Леонид Аронзон

Собрание произведений

Том II

Издание 3-е

Составители: П. А. Казарновский, И. С. Кукуй, В. И. Эрль

Рецензенты:

Доктор филологических наук, проф. Л. В. Зубова

Доктор филологических наук С. И. Николаев

В оформлении издания использованы рисунки Леонида Аронзона

© Л. Л. Аронзон (наследники), 2018

© П. А. Казарновский, И. С. Кукуй, статья, 2006

© А. И. Степанов, статья, 2006

© П. А. Казарновский, И. С. Кукуй, В. И. Эрль, составление, подготовка текста и примечания, 2006

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2006

© Издательство Ивана Лимбаха, 2024

* * *

Поэмы

268. Демон

Большой культурой обладая,

на фоне призрачной горы

мчался во весь дух над льдами

красив лицом, ширококрыл.

Безумноликое дитя эфира,

вдыхал он воздух ледника,

и речь его была дика

для уха нежной дщери мира:

— Аз есмь гонимый без погони!

Люблю сидеть я в кресле дельты.

Но лишь с тобою мне спокойно,

и потому моя свирель ты.

С людьми не знаю я контакта,

через стекло общаюсь с миром,

и если что скажу не так я,

поправь меня, дитю эфира.

Пойми, я только наблюдаю,

как люди открывают рты.

Тебя ж увидя меж садами,

постиг страданье сироты!..

И после паузы недлинной

она прервала монолог:

— Ты в душу мне слетел с вершины,

чтоб я твой слышала глагол,

и он вошёл в меня иглою

(как хорошо её бы вынуть!),

лежу перед тобою голою

и вся с тоски горю и стыну:

прошу, скорее мне открой,

зачем расстался ты с горой?..

Насупил лоб дитя эфира

и рек, крылом подняв норд-ост:

— Что мне морей большая стирка

иль разговор полночный звёзд!

Я сызмальства любил природу,

её скалѕ и огороды.

Бывало, что, схватясь за тучу,

я целый век за ней летал,

но это, как и всё, наскучило

ещё в младенческих летах.

Я думал, многое возможно,

увы, не понимал пока,

что всё, что есть здесь, в мире Божьем,

живёт как будто в зеркалах,

чей быт сближенью недоступен,

и я не мог в него вшагнуть…

Дух замолчал, чело насупив,

и взор вперил в девичью грудь.

— При чём тут я, — спросила дева,

стыдясь наивности вопроса, —

и вид у вас какой-то нервный

от дум и вечного сиротства.

Я вас хочу, я вас желаю!

Нехорошо, что так гола я.

Лежу пред вами я и зябну!..

Высокий дух подсел поближе:

— Я, к сожалению, предвижу,

что вам наскучат наши ямбы,

а я б хотел скалой замшелой

природу вечну созерцать.

Мой Бог, как ты похорошела,

хоть нету на тебе лица!..

И дух, переведя беседу

на Терек сладких междометий,

ей показал, что очень сведущ

в проблемах пола, хоть и жил не этим.

1963

269. Прогулка

Часть 1

Глава 1

Когда один я набережной узкой

тащился вдоль заборов захолустных, —

там, что ни шаг, дорога всё опасней, —

великолепные тогда мне снились казни,

подробности их. Сглоданный ветрами

сад, по стене вытягиваясь, шарил,

и, оттопырив снег, сухой репейник

казался знаком тьмы и запустенья.

То крупно, то чуть видимо дрожа,

сад расплескался, будто я разжал

кулак, его сжимавший до сих пор.

Я оглянулся — вот пейзаж: забор,

кольцо трамвая, мост через канал,

пустырь, репейник и затем стена,

стена без окон, неприглядный дом…

И понял я, что мне давно знаком

весь этот вид с безжизненной стеной.

Я в сад вошёл, и тень моя за мной.

Рывками ветер долетал с канала,

был сад проекцией, но без оригинала.

Плоски деревья были, наст был твёрд.

Я шёл дичась, как будто бы я вор.

Я проходил сквозь чёрные стволы,

сад шарил по стене, как будто плыл,

как будто бы всплывал из глубины,

неотделим от плоскости стены.

Сад выгребал, вытягиваясь вверх.

Я шёл всё дальше, вдруг наткнулся: дверь!

Я видел, как по снегу полукруг

дверь описала, выгибая сук,

распластанный по ней и по стене.

Дверь открывалась выходом ко мне.

Я осторожно сделал первый шаг.

За отвороты глубже сунул шарф.

И дверь закрылась с грохотом за мной.

Стена и сад остались за спиной.

Глава 2

Таков был этот сад — пейзаж души,

движенья сада были не слышны,

и продолжали видеться мне казни,

великолепные, похожие на праздник.

Да, в глубине тех захолустных улиц

тянулся сад, мерцая, словно угли,

и, за стволы туманные попятясь,

виднелся дуб, для будущих распятий

задуманный — был ствол его раздвоен.

Я оказался в полночь пред стеною,

на ней был сад, как бы от боли скрючен:

юродствовали веточки и сучья.

Шёл ровный снег. Кругом было темно.

На стену всю — хотя б одно окно!

И слышал я — сугробы оседают,

вот водосток отрыгивает наледь.

Снег приподняв, шевелится трава.

Неподалёку тащится трамвай,

гостей последних, бледных развозя.

И лыжники за городом скользят.

И, глядя в потолок, ещё не стар,

лежит покойник, словно Бонапарт,

сухие руки на груди сложив…

Таков был этот вид — пейзаж души:

кольцо трамвая, мост через канал,

пустырь, репейник и затем стена,

стена без окон, на которой сад

тянулся вверх. Был ровен снегопад.

Был ровен снегопад и был неслышен.

Сад, как душа, всё устремлялся выше,

и было страшно в комнате ночной

лежащему с уснувшею женой.

Казалось всё, что оборотнем вдруг

она проснётся. Ночь. Не спит супруг.

По потолку скользят лучи от фар,

ещё смотри — шевелится фонарь

над баррикадой выставленных дров,

что в переулках проходных дворов…

Я к дубу шёл, петляя меж деревьев,

и вдруг застыл пред низенькою дверью.

Я видел, как по снегу полукруг

дверь описала, выгибая сук,

распластанный по ней и по стене:

дверь открывалась выходом ко мне.

Я задержал её движенье вспять,

прислушавшись, как медленно скрипят

сырые петли. Гнусный скрип в ушах

не умолкал. Я сделал первый шаг.

То закрывая, то впуская свет,

скрипела дверь, царапаясь о снег,

и я шагнул в пустую глубину,

назад уже решась не повернуть.

Глава 3

На лестничной площадке мрак был. В дверь

врывался ветер, поднимая вверх

снежинки, освещённые извне.

Я шёл вперёд на ощупь, по стене.

Ни лестницы здесь не было, ни двери.

Но я подумал, сам себе не веря,

что дальше будет выход. Спичку сжёг.

Открылись тени. Различил комок

газеты, пол, составленный из плит,

глухую стену — и, решась ступить

ещё на шаг, я посмотрел за спину:

проход был чёрен, время было длинно.

Закрылась дверь, впустившая меня.

Вот перечень сегодняшнего дня,

тот, что запомнил. Утро. Снег чуть розов.

Кругом пейзаж февральского мороза.

Над длинным зданьем сонного дворца

явленье солнца призраком родства

с прошедшим веком, коий так развёрнут,

что нет труда представить себя мёртвым

цареубийцей. Площадь. Ангел. Крест.

Пейзаж обычный петербуржских мест.

День. Над столом моим скопленье света,

листы бумаги, «Мерседес» — приметы

моих трудов. Я занят, я пишу,

когда смотрю в окно, то слышу шум

всей улицы и знаю — рядом церковь.

Пишу — кварталом отделён от центра.

На куполах залитый солнцем снег.

Вот голуби проносятся в окне.

С визитом — гость, и с ужином — жена.

Гость тет-а-тет, гость — крыса, гость — журнал.

Вечерний бридж, и всё благопристойно,

и все сидят, скосившись на съестное,

но каждый занят высшим, каждый сам,

и длинно всё, длиннее книги Царств.

Но, ворот свой подняв, уходит сумрак

на пустыри окраин Петербурга,

идёт впотьмах по набережным сонным,

где город спит, газонами изогнут,

где тёмный сад, изглоданный ветрами,

как по стене, вытягиваясь, шарит.

Вышагивает ветер час за часом

какой-то юноша, нечёсаный, несчастный,

и тащится, вынюхивая самок,

ещё один, — возможно, тот же самый.

Я обогнал их трусовато, боком —

и оказался пред стеной без окон.

На ней был сад, и вытянут, и сплющен,

один из вариантов райской кущи.

Бесплотный, безобъёмный сад теней.

И я вошёл в него, приблизившись к стене,

нельзя сказать, чтобы совсем не струсив,

а рядом были виды захолустья:

кольцо трамвая, мост через канал,

пустырь, репейник и затем — стена,

стена без окон, безобразный сад.

Неслышно продолжался снегопад.

И, за стволы туманные попятясь,

там дуб стоял подобием распятья.

Был ствол его раздвоен широко:

игра природы, мысли — для кого?

Я двинулся к нему через деревья

и замер вдруг пред низенькою дверью.

Я оттолкнул ногой её. Черно

за дверью было. Тень моя за мной

скользнула вглубь, и, отделив от мира

меня и тень, за нами дверь закрылась.

Кругом был мрак. Я спичку сжёг и тихо

пошёл вперёд, и вот наткнулся: выход.

Глава 4

Дверные щели пропускали свет.

За спину глянул, в стороны и вверх,

чтобы запомнить переход свой, но

кругом было по-прежнему черно,

и только впереди сквозь узенькие щели

цедился свет: там фонари горели,

там, — я подумал, — я увижу двор

и с фонарём, и с выставкою дров,

и с окнами, завешанными на ночь.

Я в дверь ногой ударил… Было рано.

Часа, должно быть, два, и то от силы.

Моя жена, должно быть, погасила

двойное бра и, лёжа на спине,

тревожится, должно быть, обо мне.

На босу ногу в шлёпанцах сосед

прошёл по коридору: гасит свет,

к себе вернулся, быстро запер дверь,

должно быть, лёг сейчас и смотрит вверх.

По потолку скользят лучи от фар,

ещё смотри — шевелится фонарь

над баррикадой выставленных дров,

что в переулках проходных дворов.

Плодят ручьи разбухшие сугробы.

Под одеялом, чтобы лечь удобней,

два тела изгибаются, скользят.

Потом всё тихо — за стеною спят.

Голоса:

— Ты засыпаешь?

— Нет! Который час?

— Должно быть, три. У твоего плеча,

как в лодке.

— На стене…

И на стене —

безлистый сад.

Прогуливая тень,

идёт любовник, разветвляя куст

своих теней. Потрескиванье. Хруст.

В постели упражняется фантаст:

за чью-то жизнь всего себя отдаст.

Ночь — воскресенье мыслей и добра.

Пусты все магазины до утра.

Снег освещает церковь, тихий сквер,

его ограду…

Я ударил в дверь

и выскочил на улицу, как вор,

но увидал: не дом жилой, не двор,

не площадь и не рынок, не завод,

не пригород в лесничестве, не род

воображенья: горы ли, Эдем,

не царство теней и не летний день,

не эшафоты, даже не шабаш

весёлых ведьм — я увидал пейзаж:

кольцо трамвая, мост через канал,

пустырь, репейник, за спиной — стена,

стена без окон, на которой сад

юродствовал. Был ровен снегопад.

Ни встречного, ни окон, ни дворов.

Всё тот же снег, но без моих следов.

И фонари по-прежнему стучат.

Всё тот же сад, прижатый к кирпичам.

Всё тот же вид: булыжник и канал.

И за спиной, и по бокам — стена,

которую насквозь прошёл затем,

чтоб снова опознать себя и тень

в пустом саду, бесплотном и пустом.

Одна стена, одна стена — не дом.

И дверь в стене, ведущая в тиши

к такому же пейзажу — вид души:

кольцо трамвая, мост через канал,

пустырь, репейник и затем — стена,

стена без окон, на которой сад

всплывает вверх. Я слепо, наугад

бежать пустился, обгоняя тени,

как будто вверх по каменным ступеням.

Часть 2

Гонимый кем, почём я знаю?

Глава 1

За мной тянулся гнусный скрип дверей,

горела треть трефовых фонарей.

С Невы дул ветер и позёмку гнал.

Льдом не закрытый, морщился канал.

К лицу был небу исполин-собор,

по композиции похожий на костёр.

И я, согнувшись будто от удара,

спешил к нему по зимним тротуарам,

но, не дойдя, вдруг повернул назад:

я сызнова решил увидеть сад,

распластанный на кирпиче стены,

и тот пейзаж — создание спины,

но путь к нему был мною же запутан.

Исчезли звёзды. Начиналось утро.

В прошедшем веке задували свечи.

И, как трава, проросшая из трещин,

тянулись липы берегом канала,

и шёл вдоль них, как ночь назад, сначала,

следя щитки над арками домов.

Стонали кошки, из глубин дворов

ужасным фырканьем предупреждая встречу.

В прошедшем веке чуть дымились свечи.

Тянулись вдоль воды жилые зданья.

Я был облеплен ими сбоку, сзади,

и будто бы тащил их не спеша,

с таким трудом давался каждый шаг.

Канал петлял, и вот уже — кусты,

и где-то рядом должен быть пустырь.

Вот переулки наподобье трещин.

В прошедшем веке — всё головки женщин

вдоль длинных строф и автор с чубуком.

И вот пейзаж, почти уже знаком!

Навстречу мне прохожий, столь нечастый,

бессонный юноша, потерянный, несчастный.

Второго не было, второй нашёл ночлег.

Я шёл вперёд, продавливая снег,

всё было бело, наст ещё был твёрд.

Я оглянулся, увидал — забор,

кольцо трамвая, мост через канал,

пустырь, репейник — сразу же узнал

я этот вид, пейзаж своей души,

всё было тихо, будто оглушил

меня пустырь, — но не были видны

ни тени сада, ни простор стены…

Глава 2

С великолепных казней для зевак

мной начиналась первая глава,

но чем я дальше шёл и чем быстрей,

всё явственней был слышен скрип дверей,

оставленных, где сад всё распростёр.

За площадью увидел я собор

и, вздрогнув, повернулся, и назад

пошёл быстрей, чем прежде, — видно, сад,

как место преступления, тянул,

собой заполнив праздную стену.

Мерцал канал, вдали — тряслись огни.

Я шёл вдоль парапета, всё один,

но скрип дверей незримой паутиной

тянулся вслед, не прерываясь, длинный,

как путь обратный из любых путей.

Был нескончаем этот скрип петель!

И, оторваться от него спеша,

я вдвое, втрое — я убыстрил шаг,

просматривая бегло номера

домов мне встречных. Из глубин двора

так, словно человеческий подкидыш,

стонали кошки от любви, как видно!

И нестерпимая была во мне тоска,

как если б всадник вслед за мной скакал.

Я задыхался, я — замедлил шаг,

свернул за угол (всё ещё бежал),

но за углом, как будто поджидал,

стоял тот юноша, готовый на удар,

я отшатнулся, заслонясь рукой,

рванулся вбок, — но где-то был второй!

Всё ниже были встречные кусты,

и, наконец, я различил пустырь

и столь знакомым ставший мне пейзаж,

но вместо сада на стене — этаж

над этажом и окон пояса:

как изменилось всё за два часа!

Но, может быть, окраины меня

запутали, за вымыслом гоня, —

и я вбежал в какой-то странный двор,

затем в другой, по лестницам меж дров,

петлял и путался, как клоун и удав,

как Арлекин в предлинных рукавах,

но не было ни сада, ни стены…

Глава 3

Мои шаги мне были не слышны.

Ещё один предвижу я повтор:

я увидал за площадью собор,

его гигантский купол, облака.

Как будто всадник вслед за мной скакал,

я повернулся — и уже бегом

я от собора скрылся за углом:

казалось, сад лишь мог меня укрыть,

подробно было цоканье копыт,

и скрип дверей был неразрывно длинен,

как старца взгляд — сюжет о блудном сыне.

Я всё бежал, пытаясь оторваться

от скрипа ли дверей, от взгляда ль старца.

Моим движеньем смазанные зданья

мелькали возле, и я знал, что сзади

уже их тьма с колониями кошек.

И гнусный скрип обугливал мне кожу.

Исчезли звёзды. Было чуть светло.

Я за угол свернул, но за углом,

расставив руки, чтобы сразу взять,

стоял всё тот же юноша. Скользя

по гололедице, рванулся я. Канал

рябь фонарей, пошатываясь, гнал,

и низкие увидел я кусты:

так значит рядом, где-то здесь, пустырь!

Бежать пытаясь, то сходя на шаг,

я двигался, стараясь приглушать

дыхание, но вот почти в упор

наткнулся я на: улица, забор,

кольцо трамвая, мост через канал,

пустырь, репейник — тот пейзаж, что гнал

меня сквозь город. Не были видны

мне только тени на холсте стены.

Стена была вся в поясе окон.

Я в дверь скользнул: мне был проход знаком,

но, пробежав и выскочив за дверь,

я оказался в узеньком дворе,

его я пересёк — но и за ним

был снова двор — безвыходно гоним,

я прятался по лестницам, где вровень

сходились кошки, выгнувшись, как брови

огромных глаз, и я бежал быстрей.

За мной тянулся гнусный скрип дверей.

Была во мне открытая тоска,

не то чтоб всадник вслед за мной скакал,

не то чтобы сюжет: семит и рыцарь,

но только было некуда укрыться

и невозможно было здесь остаться!

Не с просьбой — для браслетов арестантских

я вышел сам к ним, руки протянул,

в который раз пройдя через стену,

чтоб снова опознать пейзаж души

и тем пейзажем убедиться: жив!

Так вот он снова, словно приговор,

немного краток: улица, забор,

кольцо трамвая, мост через канал,

пустырь, репейник и над всем стена,

стена без окон, на которой сад

всплывает вверх, как ночь тому назад,

и дверь в стене, ведущая в тиши

к такому же пейзажу — вид души,

где тот же сад юродствует, дрожа.

Прощай, пейзажем ставшая душа!

5 марта 1964

270. Лесное лето

I

В ручье, на рыхлом дне, жилище

пиявок, раков и мальков,

он на спине лежал их пищей,

и плыли волосы легко

вниз по теченью, что уносит

в сетях запутанную осень.

А возле, девой пламенея,

вслух бормоча молитвослов,

его семья, как будто племя,

носилась в облаке цветов.

II

Где красный конь своё лицо

пил, наклонясь к воде лесной,

буравя й его чела,

там в пряже путалась пчела,

и бор в просветах меж дерев

петлял побегом голых дев,

и там, где трав росой потея,

сон рыбака будили тени,

старик, трудом осилив ы,

рек: «Рыбы дети мне, не вы!

III

Век простоять мне на отшибе

в никчёмном поиске дробей,

когда я вижу в каждой рыбе

глаза ребёнка и добрей,

что в дыме высушенной сети

со мной беседуют о смерти!»

И в реку стряхивая рыб,

старик предался полудрёме:

«Возможно, вовсе я не был,

но, завертясь, не сразу помер!»

IV

Так, обратясь к себе лицом,

лежал он на песке речном.

Сентябрь 1965

271. Листание календаря

I

Как если б я таился мёртв

и в листопаде тело прятал,

совы и мыши разговор

петлял в природе небогатой,

и жук, виляя шлейфом гуда,

летел туда широкой грудью,

где над водою стрёкот спиц

на крыльях трепеща повис,

где голубой пилою гор

был окровавлен лик озёр,

красивых севером и ракой,

и кто-то, их узрев, заплакал

и, может, плачет до сих пор.

II

Гадюки быстрое плетенье

я созерцал как песнопенье

и видел в сумраке лесов

меж всем какое-то лицо.

Гудя вкруг собственного у,

кружил в траве тяжёлый жук,

и осы, жаля глубь цветка,

шуршали им издалека.

Стояла дева у воды,

что перелистывала лица,

и от сетей просохших дым

темнел, над берегом повиснув.

III

Зимы глубокие следы

свежи, как мокрые цветы,

и непонятно почему

на них не вижу я пчелу:

она, по-зимнему одета,

могла бы здесь остаться с лета,

тогда бы я сплетал венок

из отпечатков лап и ног,

где приближеньем высоки

ворота северной тоски

и снег в больших рогах лосей

не тронут лентами саней.

IV

И здесь красива ты была,

как стих «печаль моя светла».

1966

272. Сельская идиллия

1

Поляна пчёл и сновидений

зады качала травоядных,

ни прутьев ивовых плетенья,

ни тишина градской ограды —

ничто здесь не являло сада.

Была природа здесь на воле,

одна еда была работой,

пастух, работою доволен,

лежал в тени, большой и потный.

Скот набивал мешок желудка:

одни — сурепкой, незабудкой,

другие всем, что видит глаз,

тем и лопух был — ананас,

но всевозможный этот корм

в мир возвращался лишь дерьмом,

в котором даже зренья лев

с ромашкой спутал бы свой зев…

Корова, съев цветок и корень,

вслух промычала: «Poor Yorick!»

и, мыслью отделясь от стада,

остановилась в центре зноя

и утолила почвы жажду,

явив земле второго Ноя,

то был крылатый муравей —

себя и многих красивей —

и он летел вперёд как роза

на пик пастушечьего носа,

чтоб тварью, что призрел Господь,

обгадить дремлющую плоть…

2

Пастух быстрей одел очки:

«Откуда вы, зачем и чьи?

и что вам надо, червячки?

тревожа слизистые плёнки,

вы разорвали сон мой тонкий,

а мне во сне являлась дева,

чьи оба уха были слева,

на месте глаз сияли рты,

с груди свисали животы,

красивый нос лежал на лбу,

глаза болтались ниткой бус.

Она дала мне их потрогать,

сама ушла лежать пирогой

в осоку, камыши, тростник,

вся одинока, как лесник…

Как время обратить назад:

я не успел вернуть глаза,

она исчезла сновиденьем,

оставив зренье у меня,

теперь безумный, как маньяк,

искать пойду её везде я…

я видел дев, хоть и наивен,

но эта — всех была красивей!»

Со сна опухший, встал пастух

и обратил свой пах к кусту,

в котором жук, раздвоя панцирь,

в два пальца яростно сморкался,

и так же трепетно и гибко

играло радио на скрипке.

Деревни северной краса,

шла, персию тряся, коза,

та персь — двухпалая перчатка —

была надута в знак достатка,

но конь, сидящий на холме,

был явно не в своём уме…

3

Пока пастух живой струёй

край плоти сочетал с землёй,

корова подошла к коню,

в нём видя дум своих родню,

и, обратясь к безумцу задом,

чуть слышно позвала: «Не надо…»

Был под корову луг расстелен,

и плоть её, давя растенья,

давя букашек на цветах,

пыталась прыгать и летать.

Пастух, заметя эту схватку,

в штаны запрятал край початка.

«Зачатье у стрекоз красиво:

качанье, стрёкот, переливы,

оно красиво и у птиц,

когда летят они высоко,

но вон из кожи лезет око

при виде столь больших яиц!

и я глазами этих бус

прошу поверить мне: клянусь,

что все, от мух до жеребца,

сюда выходят из яйца,

а я б хотел своей верёвкой

пасти лишь божии коровки,

но те, увы! Пасутся сами,

тогда как мир плодится в сраме:

хоть взять корову, эту ню,

что тотчас отдалась коню:

родится плоть, не знав отца,

и будет рог у жеребца,

рогатый конь покроет птицу,

и что-то да у них родится,

иль птица — в яблоко помёт,

иль конь — не конь, а самолёт,

нет размышлениям конца,

от мамы — клюв, но зад — отца,

рога от бабушки, сей шлюхи,

летать над бэби будут мухи,

комар, под хвост попав гибрида,

покажет там своё либидо,

потом какой-то содомист,

как осень, сдует срамный лист,

и вот тогда-то вон из чрева,

быть может, выйдет эта дева…

Явись мне, дева, дочь печали,

нагими бёдрами качая,

хочу вернуть тебе глаза,

чтоб в них блеснула мне слеза.

Кровосмешенье мир объемлет,

живое всё стремится к …!»

И, щёлкнув пару раз кнутом,

пастух закончил речь на том.

Март 1966

Неоконченные поэмы

273. Пейзажи

поэма

I

В снегу Владимирская церковь.

Свод куполов её печальных

вдруг возникает над плечами,

квартал не доходя до центра,

где вот пейзаж души — лежат

деревья сквера на оградах,

их тень — в снегу, и рынок рядом,

метро, троллейбусы, театра низкого подъезд,

пейзаж зимы — душа пустует!

беги тех петербуржских мест,

где что ни век, словно преступник

всё поджидает за углом

то церквью, то размахом сада,

и снег на куполах покатых,

как зимний полдень над столом.

В окне пейзаж: чуть ниже окон

чернеет сетка проводов,

темно под арками дворов,

и лёд торчит из водостоков 〈…〉

〈1962?〉

274. Вещи

〈I〉

1

Так оборвалась осень.

Так дышал

перрон, напоминающий базары

столпотвореньем, говором,

и старый

коричневый, потрескавшийся сад,

исполненный в наброске,

лип к фасаду

вокзала,

и, казалось, нет предела

его тоске.

Потом был дом в лесу.

2

Меж домом дачным и вокзалом,

виясь, причёсанная ветром,

скользила тихо электричка

мимо лесов Финляндской ветки.

Когда распахивались двери,

врывался ветер, стук и стужа,

и всё, что делалось снаружи,

являлось громче и вернее.

Как будто смазана движеньем,

вся жизнь была неразделима,

и всем казалось, что, наверно,

не пережить им эту зиму.

3

В снегу по пояс и невесел,

в деревья спрятав этажи,

террасой к морю, дверью к лесу

дом выходил и молча жил.

Залив и лес! Иным соседством

пренебрегая, словно сноб,

был мрачен дом, но из-за леса

казался и болтлив, и добр.

4

Меня сопровождали в этот дом

на лестнице явившиеся тени,

я отряхнул ладонями пальто

и вниз взглянул на тихие ступени,

которые сейчас перешагнул,

и удивился сонному молчанью:

они спускались медленно к окну,

и каждая являлась изначальной

для двух других. По трещине юля,

глаза скользнули к узкому пролёту,

где плавная, от света отделясь,

плыла пылинка. По её коротким

толчкам я знал дыхание окна,

и ветер, отражаясь от ступеней,

раскачивал по полю потолка

внезапно возникающие тени.

Был полдень. Он заполнил из окна

всю комнату подвижными лучами,

и солнцем освещённая стена

поблёскивала старыми плащами.

В углу висел лоснящийся пиджак,

дом густо пахнул ветошью и солнцем,

и за окном открывшийся пейзаж

слепил глаза. Подрагивали сонно

карнизы. Пыль садилась на трюмо,

и зеркало почти не отражало

старинный шкаф, изогнутый комод,

тахту, изображавшую усталость,

ряд стульев запылённых, как в чехле,

амура искалеченное тело,

и тихая бумага на столе

под зимним солнцем ровно шелестела.

Валялись тельца высохшие мух,

поблескивая синим опереньем,

и кактус, не осиливший зиму,

весь сморщился. На красном воскресенье

остановился толстый календарь,

и два фотографических портрета,

изображавших женщину в летах,

чуть выгнулись. Разбросанная ветошь:

чулки, береты, туфли, всякий хлам —

забили всё, свисая отовсюду,

в заросших паутиною углах

висели пауки. Большое блюдо,

растресканное вдоль, сквозь желтизну

светилось тускло стёртыми краями.

Оплыв на солнце, будто бы уснув,

[подрагивало крылышко рояля].

Потресканное кресло у окна

сияло кожей, стёртою до блеска;

был полдень. Наступавшая весна

тянула солнцем, ливнями и лесом,

и наледь распирала водосток,

и рокот мухи превышал молчанье,

сновала пыль подвижными лучами,

и солнце освещало потолок.

5

Был дом как будто перекошен,

объят глубинной тишиной,

среди вещей сновала кошка,

должно быть, впущенная мной.

За ней крутился столбик пыли.

И вот — живое существо

напомнило, что здесь любили,

входили, отшумев, в родство

с вещами. Скученная рухлядь

казалась памятью. От стен

шёл запах улицы и кухни.

Я лёг на смятую постель,

не сняв истоптанную обувь.

И вот, когда диван затих,

извечным ужасом загробным

ожило всё. Глаза закрыв,

я комнату себе представил,

расположенье, запах, цвет.

Как кипу старых фотографий,

я каждый разобрал предмет

и в каждом отыскал приметы

особой жизни: длинный стол

казался выцветшим скелетом…

По краю скатерти прополз

паук и длинной паутиной

соединил ребро стола

с паркетом, вазою старинной

из итальянского стекла,

и ваза озером печальным

светилась тускло. Я взглянул

на непомерно вздутый чайник,

на выгнутый узорно стул,

на две пустующие рамы,

отдельно — на рулон холстов,

на гобелен: далёкий замок,

пейзаж, наездница с хлыстом,

на два изжёванных окурка

в стакане с мутною водой,

на книжку с видом Петербурга,

размером в детскую ладонь.

Затем прислушался: и угол

дышал с моим дыханьем в такт,

в потёмках ниши полукруглой

чуть слышно скрипнула тахта,

[комод] скулил тяжёлой дверцей,

вдруг гулко лопнула струна.

Я, будто медленно, разделся,

на спину лёг. Я точно знал,

что дом забыл своих хозяев:

владелец, пристрастясь к вину,

не наезжал сюда — зевая,

я потянулся и уснул…

〈II〉

Открыв глаза, я не увидел

предметов. В комнате был мрак.

Был ужас комнаты обыден.

Я вспомнил, что сегодня март,

что снег ещё сходить не думал,

хотя в холмах уже обмяк.

Пройдясь по комнате угрюмой,

я встал к окну. Ко мне, дымясь,

шёл длинный луч сквозь щель меж досок,

сколоченных одна к другой.

Луч освещал вершины сосен

и как бы наставлял: покой,

которому предел: «Мой милый,

который час?» — «Ещё темно?!»

«Тогда ложись!» — «Ты уходила?»

«Да!» Оглянулся. Предо мной

стояла женщина. — «Не стоит

казнить себя. Иди ложись».

Я не ответил. — «Ну, не то я…»

«Всему одна цена!» — «Ах, жизнь,

тебе идёт святая пошлость!»

«О, да!» — Снаружи билась дверь,

был дом как будто перекошен,

и сад теней тянулся вверх.

Рояль блестел крылом подъятым,

в луче луны сновала пыль.

Я за руку схватил: «Куда ты?»

Бесплотный сад как будто плыл

вверх по стене. — «Я буду мёртвой,

когда ты хочешь так!» — «Уйди!» —

«Ты всё не можешь без увёрток,

наверняка!» — «Так не один

я здесь!» — «Но так всё вдвое хуже.

Две смерти, одичанья два».

Был комнаты обыден ужас.

Чтоб не сорвалось: «Если б вас

я знал, как…», я сказал: «Сыграй мне!»

и сел на подоконник, свет

сверкал на глянце фотографий,

и сад теней тянулся вверх.

Она, присев к роялю, сонно

нажала клавишу, но звук

был между выдохом и стоном,

и дальше: «Как тебя зовут?

Зачем ты здесь? Всё бестолково:

разлад, развал. Полно вещей.

Мне кажется, из всех щелей

следят. Умру — мне будет вдоволь

растений, почвы. Дом мой пуст.

Всё в тишине: деревья, дом мой,

как в зеркале. Как ровен пульс!

Как снег спокоен! Как подробна

беседа!» — Я уже привык

в потёмках различать предметы,

всё то, что было незаметным,

теперь представилось: ковры,

в рулон накатанные, ваза,

нож для бумаг, будильник, дверь,

всё тот же сад тянулся вверх.

«Я виноват, но как-то сразу

мне…» — «Милый, всё ещё темно?

Там, на заливе, снег и ветер.

Мой дом не пуст, когда со мной

ты; слышишь, этот дом последний

недолог будет. Там — залив,

там — лес: опасное соседство.

Останься здесь из нелюбви

к другим местам. Из прочих бедствий

мы выбрали…» Был ровен свет,

просторна ночь и так подробна,

что сад теней, всплывая вверх,

казался бытием загробным,

ещё был шкаф, трюмо и стол.

«Смотри, как мы лежим под снегом,

и я покорна. Снег тяжёл.

Итак, мы выбрали ночлегом

забытый ненадолго дом.

Лежим в снегу. Тепло, блаженно.

Вот сад юродивый на стенах.

Пред нами поле и холмы.

Всё пусто. Для глухонемых

открыта истина; повсюду

безгласность, словно в зеркалах,

должно быть, на таких холмах

душа равна пространству. Буду

покорна. Повернись ко мне.

У твоего плеча, как в лодке.

И плотный снег, и сад бесплотный,

смотри, как освещает снег!

Смотри, в лесничестве итог

всей нашей жизни: холм и поле,

ты думал, что ещё темно,

ты всё откладывал на после,

теперь нас укрывает флаг

равнин, и я с тобой покорна,

но ты любовник, ты не ворон,

не уходи, останься, ляг

ближе…» — Я смотрел во тьму,

где сад, распластанный по стенам,

метался. — «Ладно, я оденусь,

уйдём отсюда. [Я

приму]

тебя, и сразу же уйдём.

Там, на заливе, снег и ветер.

Смотри, как он вершины вертит,

ещё смотри — забытый дом,

похожий на пейзаж души,

вглядись в него: ты как-то жил

до этой ночи». — Я поднялся,

зажёг свечу. — «Вот я. Прости».

«Я знала это. Ты был тих,

ты не похож. Вон там твой галстук.

Кинь мои вещи. Славный дом.

И ты не оборотень. Свечи

задуй. Мы, может быть, придём.

Там на заливе снег и ветер.

И холодно. Но я встаю».

Итак, утоптанной тропой

идём всё дальше. Лес редеет.

Затем вопрос: «Тебе тепло?»

Впотьмах юродствуют деревья.

Всё ниже дряхлые кусты,

на снег поставленные сосны

недвижны, близится пустырь.

Так вот что: сборища несносны

и даже так, вдвоём нельзя

подняться на высоты Бога,

когда по лесу сзади, сбоку

ночные лыжники скользят,

и, возникая (полночь, бор),

лицо вдруг к дому обращают,

полночный снег их освещает.

И за спиной угрюм, но добр,

луной и снегом освещённый,

чернеет дом. Полно вещей.

Вот просека узка, как щель.

Суки шевелятся со звоном.

Тропа окончилась. В снегу

купались лисы. Меж стволами

белело взморье. Мерный гул

от моря шёл. Чернели камни.

Был белый флаг равнин, пейзаж

души, уставшей быть гонимой,

и разговор: «Всё не одни мы,

и этот дом, как всё — не наш.

Он просто перенаселён,

как пустота. Прожить бы зиму.

Как в зеркалах, здесь воздух мнимый,

так, не дыша, взойдём (вот склон)

на этот холм. Он нас поднимет

над всем лесничеством. Пошли!»

Скользили лыжники, за ними

взрывался снег. Белел залив.

[Она вдруг крикнула: «Смотри!»

Я оглянулся. За спиною

был виден лес, один, два, три]

〈1962–1963?〉

275. Зеркала

По кругу зеркала, пустынный сад (длиннеющая тень из-за угла) и полудужье солнца за рекой, всё неподвижно, сонно, всё — покой. Не шевелятся листья (всё молчит), как будто время больше не стучит, как будто совершился Божий суд (и мир — фотографический этюд). Но вот метнулась тень из-за угла и полукругом встали зеркала. Осело солнце, перевесив ночь, и тут же представленье НАЧАЛОСЬ.

Зазывалы

〈1963–1964?〉

276. Vis-à-vis

Глава Кавголово

На вершине холма всё лесничество как на ладони.

Лес спускается вниз по камнями запруженным склонам.

На лесистых холмах вьются лисы, подобные дыму,

возле плоских озёр тебя, словно умершего душу, поднимут

молодые холмы, в молодую одетые зелень.

На вершине холма опускаешься вдруг на колени!

О пространство зеркал!

Я стою, отделённый, я вижу,

в лес впадает река,

о река!

Бор у озера выжжен.

У открытых озёр,

обращённых лицом своим к Богу,

я лежу, распростёрт,

я лежу, и шевелится сбоку

молодая трава, молодое ещё мелколесье,

и просветы его, как пролёты зауженных лестниц.

Всё пытаюсь я вспомнить лицо своё (вижу озёра), —

чтоб представить себя на вершине холмов этим мёртвым.

[Предо мною леса,

ледниковые глыбы Суоми,

я не помню лица

своего, но твоё мне знакомо.

Мнимый воздух зеркал

окружает тебя, ты кричишь мне:

я не слышу тебя, я зову тебя — рядом Всевышний!

Одинокий хозяин, родитель натуры, в сиротстве

пребывающий здесь и от века.

О ангельский отсвет

облаков, что спешат над глубокой лощиной лесничеств!

Ты встаёшь на колени, как я, — перед нами учитель!]

Не пройти в зеркала!

Но мы разом сбегаем по склонам,

мы спускаемся вниз по холмам молодым и зелёным!

Да, я помню тебя!

Ещё не наступившее утро,

сад теней на стене проступает, как тайнопись,

будто

я разжал его — сад расплескался по стенам до двери.

Всю бессонную ночь я петлял между плоских деревьев.

Но, к окну подойдя, отодвинув тяжёлую штору,

я увидел тебя,

да, тебя, как я вижу озёра!

Ты стоял за окном всю бессонную ночь, чтоб под утро

вдруг увидеть меня

vis-à-vis

перед комнатой утлой.

Ты стоял за окном, я увидел тебя в негативе.

О, ты не был мертвец, но смотрел, словно мёртвый противник!

Я отпрянул назад, за стволы отбежал я и вспомнил,

что не стоит бежать, что спасение — солнечный полдень.

〈1964?〉

277. Валаам

Повесть

1

пейзаж где времени нескор

на свеях Вытегры и Ладог

где шведов бледная ватага

в урусах каменных озёр

не задержала трепет стяга

2

ход лодок сдерживала брага

и бледный кружева узор

преследовал восторга взор

так зрела северная сага

в урусах каменных озёр

3

и взора бледного в упор

снести сил не было и шага

пока не прострочил мотор

широкий шов под узким флагом

в урусах каменных озёр

4

на листьях выступила влага

тумана высунув из нор

совы и мыши разговор

и кто-то сны узрев заплакал

в урусах каменных озёр

5

и в пень зарубленный топор

росой поблёскивал из мрака

и смелой птицей здешних гор

согбенный лось ступая мягко

дышал урусами озёр

6

и в чешуе плотвы русалка

стряхнула на берег убор

и убежав в прибрежный бор

пугала сон ночных рыбалок

в урусах каменных озёр

7

и затухающий костёр

я шевельнул высокой палкой

и после — руки распростёр,

и повернувшись тихо, встал так

чтоб видеть скопище озёр

〈1964〉

278. Суд

〈Картина первая〉

По стенам узкой комнаты, от двери: стол письменный, тахта, широкий шкаф, окно во двор и от него на шаг — стена другая, вся в тенях деревьев, два полотна, модерну дань — ташизм, в полметра стол, два стула, стеллажи, почти пустые, вот и всё, пожалуй. В окне пейзаж: деревья, двор, июнь, и снова комната: довольно-таки юн, её владелец спит, во сне прижал он к своей груди какой-то старый том, лежит, укрывшись сношенным пальто. В запущенных углах скребутся мыши, но вот проснулся юноша и слышит, как из окна, как будто бы из ямы, бренчит рояль — разучивают гаммы, и там же за окном, но чуть повыше — шум дерева, и шире — шум лесничеств.

Юноша

В соседней комнате всегда лежит мертвец,

обняв себя за худенькие плечи.

Блаженный

Не беспокойся, я принёс и крест.

Куда поставить?

(ставит крест на стул)

Так как будто легче!

А я-то думал, что тащил зазря,

и всё мечтал в дороге потерять.

Красивый крест?

Юноша

Куда там! — Летний сад!

Блаженный

Не издевайся, сам, наверно, рад,

я шёл по Конной — запахов полно,

час собирал, а чуть заполнил дно.

Показывает полиэтиленовый мешочек. Быстро зажимает в кулак.

Кругом галдёж, движенье, толкотня.

Хотели было — я не вру — отнять

мой колокольчик. Чтоб чего не вышло,

я проглотил его — теперь его не слышно!

Юноша

Блестящий финт! А если б вёл слона?

Блаженный

Хватали всё: друг друга, имена,

хлеб, алкоголь, газеты — нарасхват.

Расхватаны слова, визиты, сад,

всё забрано: и женщины, и сны,

и даже тень сорвали со стены.

Вот и поддался я всеобщему хаосу.

Хватали всё, не брезгуя. К отбросам

я подскочил, смотрю — хороший крест.

Я взял его, а у тебя мертвец!

Юноша

Всегда ты кстати. Мёртвый будет рад,

скрестивши руки, словно Бонапарт.

Блаженный

Отдай ему мой крест, поставь свечу и…

Юноша

Не беспокойся. У меня ночует

он года два, достойный человек:

я не один, а у него ночлег.

Так где ты был?

Блаженный

В лесу. Глубокий бор.

Там я сидел в тени от двух озёр.

Всё пытался я вспомнить лицо своё — видел озёра,

а потом отвернулся от них…

Ты задёрнул бы штору?

Юноша

задёргивает штору, в комнате становится светлее, уютнее.

Так хорошо. Потом пришёл лесник,

и я сидел в тени, болтая с ним.

Юноша

О чём?

Блаженный

Его спросил я, зная сам,

с чего в бору воздушных столько ям?

И что там в сумраке лесном

петляет сорванным листом?

Картина вторая

Большая осень. Тень. Древесный сор. Водой озёрной просветлённый бор. Рой бабочек и длинная вода.

Лесник

Должно быть, осень.

Блаженный

Ну а ты куда?

Лесник

Сетей мне высушенных дым

разъел глаза — я путаю следы.

Шёл по следам рогов, дивился, что тропой,

а оказалось, шёл я за тобой.

Блаженный

поднимает ботинок, разглядывает подошву.

Блаженный

Смотри сюда! Вот штука! На штиблет

и на второй — прилип лосиный след.

Я чувствовал, что что-то мне мешает,

иду я как всегда, а ходь чужая!

Лесник

Дай соскребу! А то ты наследишь!

Достаёт нож, обтирает о брюки.

Блаженный

А хорошо — не привязалась мышь:

привадила б ко мне кошачью свору!

Лесник

соскребает ножом лосиный след.

Тебе, наверно, что ни ночь

озёра

вот эти снятся. Череп — невелик,

озёра же обширны как! — Взгляни!

А помещаются!

Да ты, лесник, — в крови!

Лесник

И в самом деле! В самом деле кровь!

Должно быть, когда прыгал через ров,

нож полоснул, а я не уследил…

Блаженный

Должно быть, так.

Как просека гудит!

Таких шумов не слышал я нигде.

Как отраженье плещется в воде!

Лесник

Да, отраженье странно. Каждый день

оно стоит, не исчезая, здесь,

ходил смотреть я, от кого оно,

искал до вечера, пока не сбился с ног.

Блаженный

Его, должно быть, кто-нибудь забыл.

Похоже, что стоял здесь дикий бык.

Лесник

Но в каждом озере для дум моих мишенью

чуть свет уж плещутся такие отраженья.

Блаженный

Забавно! Но чем жить среди камней,

как не загадками? Зашёл бы ты ко мне.

Живу я тоже одиноко, как лесник,

зашёл бы — посидели бы одни,

или сходили к юноше, он добр,

ну что ты видишь здесь: то озеро, то бор?

Картина третья

Вот снова комната с окном в пейзаж двора, и над диваном ввинченное бра, как будто с реостатом, постепенно, теперь всё ярче освещает сцену, и слышно, как в квартирный коридор, из комнаты, о коей до сих пор не говорилось, медленно, без света, прошла, поправив волосы, соседка. Дошла до двери, повернула ключ, дверь приоткрыла, расширяя луч от лампочки на лестничной площадке, чуть постояла — и пошла обратно.

Юноша

Так он придёт?

Блаженный

Мы быстро утечём,

не беспокойся. Пахнет он ручьём.

Вот посмотри, его обычный запах.

Не морщись так, ведь он живёт монахом.

Юноша

Да, очевидно, что с душком мужчина.

Блаженный

В нём сходство нахожу с озёрной тиной,

по вечерам и утром особливо,

когда в нём тут и там шныряют рыбы.

Юноша

Так снасти доставать — и порыбачим!

Не выезжая, поживём на даче.

Я всё гадал — решиться не могу,

куда на лето вывезти тоску.

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

〈Осень 1965〉

279. Качели

поэма

Утратив задушевность слога,

я отношусь к писанью строго

и Бога светлые слова

связую, дабы тронуть Вас

не созерцаньем вечной пытки

иль тяжбы с властью и людьми:

примите си труды мои

как стародавную попытку

витыми тропами стиха,

приняв личину пастуха,

идти туда, где нет погоды,

где только Я передо мной,

внутри поэзии самой

открыть гармонию природы…

1

Было целый день сегодня,

перейти желая в завтра,

в завтра — утро, в завтра — пищу.

Был пейзаж какой-то нищий

старым дождиком приподнят

над пустым своим ландшафтом.

Не любя ни сна, ни бденья,

проклинал столь тусклый день я,

и тоска моя, как Дафна,

всё не снашивала зелень.

До того, не знаю, впрочем,

кем, но знаю, что гонимый

по ступеням дня и ночи,

что и названная нимфа,

я петлял внутри природы,

в глубь её свой щит забросив;

вдруг вошёл туда, где осень

не сменяют вехи года:

окружённый чьей-то волей,

парк был вытянут до боли,

в нём стоял высокий полдень,

наподобье старой оды,

и незримым крестным ходом

парк, казалось мне, заполнен.

Там, внутри, несли икону,

мне не видную отсюда;

и широкий свет оконный

создавал большое блюдо,

будто там, укрыв попоной,

поцелуй несли Иуды…

За спиной другая осень

из сетей ещё зелёных,

перепутывая кроны,

рвалась раненым лососем

〈Весна 1967〉

280. 〈Моцарт и Сальери〉

〈1〉

Сидит Сальери со свечами

и сквозь тяжёлые очки,

неслышно двигая очами,

читает нотные значки:

Сальери

Он узнал трубу небес,

стаи ангелов дыханье

и в зловонными мехами

озвучаемой трубе

старца нищего, скопца!

Я рыдал, увидев слёзы,

что текли с его лица.

Он нежнее Чимарозы.

〈2〉

〈Сальери〉

О, столь ты, Моцарт, голубой,

что слился с небом за трубой!

С тобою рядом даже ангел —

〈извозчик〉 грубый, лесоруб!

Моцарт 〈 ………〉

〈3〉

〈Моцарт〉

Всему, что вижу я, двойник,

сижу и знаю, что погибну.

Ведь между Сциллой и Харибдой

кто угадает добрый миг.

Харибда — жизнь, музы́ка — Сцилла

〈….〉 то Моцарт 〈…〉иисс

〈4〉

〈Моцарт?〉

Мне вся вселенная — альков.

Трепещет стая мотыльков,

цветов летающих,

〈5〉

Сальери

От смерти я отсчитываю возраст.

Тот старше, кто скорее умер.

Сегодня ты моложе, Моцарт,

и гений, ибо ты безумен.

Оооо, Моцарт! Нет страшней проклятья

для нас, творцов, чем небезумье.

Я весь прикован к этой думе,

все остальные — свита знати,

и от кого-то жду прощенья,

ещё не зная преступленья!

Вот ты. Набрасывая звуки,

что ухо мира восхитят,

как ты красив! Но час разлуки

с музы́кой, Моцарт, ждёт тебя,

но тот же самый час вдвойне

с тобой разлукой страшен мне.

Моцарт, прекрасным вдохновеньем

я награжу тебя сейчас,

но, к сожалению, заказ

мой будет для тебя последним! —

сказал Сальери постепенно

и, чёрным заслонив лицо,

взошёл сначала на крыльцо

и через дверь прошёл сквозь стену

в то помещение, где Моцарт

сидел, используя свой дар:

〈Моцарт〉

Вот вся печаль — два-три листа

моих помарок

〈Август — сентябрь? 1968〉

Пьесы

281. Пьеса

К. я обронил ли, вы не

Е. у меня й, у меня й (хлопает в ладоши)

К. внесите музыку чтоб это когда-нибудь не кончилось

Е. нас всех перекрасили, я узнаю́ вас только там где бледны

мальчик бледен был и наг

я при нём была одна

К. музыка застряла её вывернули как веко: смотрите вниз, так вы

очаровательны хоть я вас не помню

Е. я хочу сказать тра тра тра

К. кто перекрасил струны так что и ля жёлтая как язык клоуна?

разве что вы

Е. тра. не отдам, не отдам (накрывает ладонями)

К. вот вам горсть нот — ешьте, что за повара сегодня

Е. утрачено, утрачено тра тра восемь я знаю вам-то они ни

к чему

К. Боже мой, расчешите струны, если уж и девы берут не те пальцы

начали резвокак

играет музыка входит комический персонаж спотыкается падает

Т. чорт! по всему дому разбросаны ваши ли я вбегаю спотыкаюсь

об них и падаю

Е. я хочу сказать ны, ны

К. если нашлось ли я чувствую что сижу в кресле приготовьте мне

трубку а вам она ни к чему я живу поневоле как рыба в тазу

Т. рыба — это язь, и я говорю язь ряпушка, язь щука так же

свободно, как дон, пан, сэр

Е. я хочу говорить ый, ый

Т. а теперь легко сказать язь К или язь Т у вас круги под глазами

жонглируйте! так и пойдём на площадь

Е. разрешите я соберу ли оно мне понравилось вот вот и вот

всего девять а сколько у вас было

у нас их было дополна

а я при нём была одна

К. нечего тереться друг об друга — огня не будет я ухожу на площадь

Е. почему вы стоите так как будто вы лежите в гробу? у меня так

не получается как ни бьюсь. вы красивы так где бледны

Т. она всё собрала если я перестану спотыкаться я стану

как они (вслух):

язь язь, язь, где ваши ли я бы хотел споткнуться

К. это от стекла такой холод. велите разбить да не забудьте

поставить новое, чтоб не дуло. тем лучше! а это что?

Е. я хочу прошептать ук, ук

К. если хотите зацепиться, чего проще! сплюньте мне в глаза, вот

так, не больно ведь? и потом вы весь в запятых, на вас щеки нет!

разве можно так из пустой комнаты выбираешься как через толпу

Е. я хочу вам рассказать про что-то только вы не подслушивайте

ни-ни я забыла сказать ок не торопитесь я скажу ок и тотчас же

расскажу

пауза

нет не буду вас мучить каждая буква — это камера пыток а самая

мерзкая из них — ф иногда её хочется шепнуть себе на ухо

слушайте, не подглядывая, куда я их прячу

Т. вы играете в прятки, спрятались, а о вас забыли моё дело

спотыкаться я не хочу, чтоб

Е. вы обманщик я только начала рассказывать, а вы уже

подслушиваете хотите я подарю вам ра?

К. внесите площадь или я никогда на неё не выберусь кругом

альбиносы пододвиньте мне окно да закройте его поплотнее

шторой, вот так дайте мне умереть нигде

Е. он умер теперь я расскажу

〈1966〉

282. Действующие лица

Пьеса

Пушкин Александр — стихотворец

Татьяна Татьяновна

Татьяна Гоголевна

Татьяна Петербурговна

— двоюродные сёстры-близнецы

Инвалид в мешке

Инвалид в мешке

Инвалид в мешке

Инвалид в мешке

— лётчики-кавалеристы

Попугай — человек с такой фамилией

Попугай — попугай

Японец — тоже японец

Женщина — это будет видно (или: это ещё посмотрим!)

Бог, ангелы, люди, да, чуть было не упустил, —

Портрет царя Михаила, старый, как я.

Пушкин. Здравствуй, Миша!

Михаил-портрет. Здравствуй, здравствуй.

Пушкин. А где попугай?

Попугай. Вот я.

Попугай. Врёшь, дурак. Я вот.

Пушкин. Лётчиков не вижу.

Попугай. Вон они.

С потолка на канатах опускаются пониже инвалиды в мешках.

Инвалид. Здравствуй, Пушкин.

Михаил-портрет. Здравствуй, здравствуй.

Пушкин. А, Миша! Ну, здравствуй, Миша, здравствуй.

Михаил-портрет. Здравствуй, здравствуй.

Попугай. Ну вот, заздоровались — принёс?

Пушкин. Ладно, ребята, я кое-что принёс!

Михаил-портрет. Сам принёс — сам и уноси!

Инвалид. И правда, зачем мусорить?

Инвалид. Спятил ты, Пушкин, что ли? На кой нам это нужно! Катись-ка ты отсюда с тем, что есть.

Попугай. На самом деле, что ты припёрся? И без тебя дерьма хватает!

Попугай. Вон, полные мешки.

Пушкин. Молодцы, мальчики: пароль не забыли. Пароль не забыли — чужих нет.

Инвалид. Чужих нет, но и своими не пахнет.

Инвалид. Все мы друзья не от весёлой жизни.

Пушкин. Некогда, друзья, веселиться — нужно дело делать. Начнём с летчиков. Только без драки, кто из вас старший?

Инвалид. В тот раз был я.

Инвалид. Муууудак!! Я, Пушкин, старший.

Пушкин. Пушкин-старший давно умер. Давайте без путаницы, просто.

Попугай. Оставь их, Александр, и начни с меня. Да и зачем тебе такая капелла — мы и вдвоём бы устроили дело!

Попугай. Что верно, то верно. К тому же в стихах. В них всё и дело, Пушкин, они нас-то и подкузьмили. Когда Гамлет один раз ошибся и вместо: «К чему тебе плодить грешников? Ступай в монастырь, говорю тебе!», сказал: «К чему тебе плодить счастливых? Ступай в монастырь, говорю тебе!», скажи мне, Пушкин, кто его понял?

Всё это время лётчики, которые поссорились, пытаются раскачаться, чтобы сшибиться грудью друг с другом.

Пушкин. Да остановите вы их! Болконский, что же это, Болконский? Остановите их!

Михаил-портрет. Тыссс! Сюда идут!

Все прячутся за декорации, лётчики подтягиваются к потолку. Входит японец.

Японец. Ааааууууу! Ааааауууу, сикунаху ю, сикунаху ю! Омнетенчутванекун!

Бух — к его ногам шлёпается с потолка лётчик.

Японец. О!

Инвалид. Оооо! О, сука! Извините, но меня сбили!

Подпрыгнув, повернулся к японцу спиной и, подпрыгивая, стал улепётывать к кустам.

Инвалид. Пушкин, где ты? Ау! Пушкин, где ты?

Пушкин, появляясь перед той декорацией, за которой прятался, злобно и ехидно — руки в боки — говорит:

Пушкин. Во мху я по колено!

Инвалид. Извини, Пушкин, но эта сука меня сбила.

Японец, догнав инвалида, бьёт его ладонью по спине, обворожительно улыбаясь.

Японец. Асаромиочунди лестаукил ноханьду

Инвалид отпрыгивает от него в сторону Пушкина, а на японца и не смотрит: мол, отстань! Но японец снова догоняет его.

Японец. Омистуарченухитин Аааау! одгнитуандо Аууу

Японец показывает, что и он, и лётчик, оба кого-то зовут: Аууу!

Инвалид. Отстань!

Попугай. Что он говорит, Пушкин?

Пушкин. Он заблудился и потерял Японию: аууу, Япония!

Японец. Акундирабл Аууу, Япония!

Попугай. Пушкин, можно нам выйти: он всё равно по-нашему не понимает.

Пушкин. Выходите только те, кто не знает японского, и помните мою строгость: болтунов не потерплю.

Лётчики спускаются ниже, все выходят на сцену.

Пушкин. Здравствуй, чужеземец!

Михаил-портрет. Здравствуй, здравствуй.

Пушкин. А, Миша! Ну, здравствуй, Миша, здравствуй.

Михаил-портрет. Здравствуй, здравствуй.

Японец. Шусенчи манцоуцу?

Пушкин жестами показывает, чтобы японец сел и молчал.

Пушкин. Я думаю, что он нам пригодится. Среди ангелов наверняка есть и японцы. К тому же не исключено, что и сам Господь японец.

Михаил-портрет. Тыссс! Кто-то идёт сюда!

〈1967?〉

283. Эготомия

Пьеса

На сцене тьма-тьмущая. Только та часть сцены освещена, где стена с приколотыми к её обоям большими бумажными бабочками, одна из которых отваливается и падает. Тогда и стена погружается во мрак.

I-ый МУЖСКОЙ Голос. Мария, где ты?

II-ой МУЖСКОЙ Голос. Я сама не знаю, где я. Только помню, что мы любим друг друга. Только помню, что мы любим друг друга.

I-ый МУЖСКОЙ Голос. Мария, так мы любим друг друга?

Мария (II-ой МУЖСКОЙ Голос). Да, мы любим друг друга. Да, мы любим друг друга. Только по очереди. Только по очереди. Сейчас люблю я. Сейчас люблю я. Сейчас моя очередь. Сейчас моя очередь. Вверх-вниз, вверх-вниз, качели любви, качели любви.

Кто-то быстрыми шагами проходит сцену.

Кто-то. Бабочка слетела, однако я не вижу, чтобы кто-нибудь, кроме меня, сошёл с ума из-за этого. Надо посадить её на место. Вот так.

Жуткий крик оттуда и падает чьё-то тело.

Мария. О; о; о; прямо в сердце! О Боже, я умираю!.. Умираю. Целую. Люблю. Мария.

Первый голос. Нет, Мария, нет. Сейчас моя очередь — это я люблю тебя!

Мария. Ты бы мог уступить мне — ведь я умираю.

Первый голос. Только не теперь, Мария. Мне нравится любить тебя умирающей. Пусть это безнравственно, но я всё время ждал, когда выпадет счастье любить тебя умирающей. Не вершина ли любви — быть при агонии возлюбленной? Только подумай, сколько чувств я испытываю сейчас! Вот нежность. Вот страх. Вот боль — она не любит меня! Вот боль — и теперь уже не успеет полюбить. Вот сострадание. Вот половое влечение, которое не удовлетворится. Вот надежда — может быть, она бы полюбила меня. Вот злорадство. Вот ненаречённое. Нет, нет, Мария, с вершины я не сойду.

Кто-то. Бабочка на месте. Безумие кончилось. Как коротко моё безумие!

Мария. О, как коротка смерть!

Голоса (шаги, шаги). Что здесь произошло? Что здесь произошло? Что здесь произошло?

Мария. Меня убили.

Голоса (разочарованно). А, убили.

(Расходятся)

Первый голос. Мария, как это случилось?

Мария. Сначала ты спросил меня: Мария, где ты? Я ответила, что сама не знаю, где я, и после добавила, что помню только, что мы любим друг друга. «Мария, так мы любим друг друга?» — спросил ты. — «Да, — ответила я, — мы любим друг друга, — и немного погодя уточнила: — Только по очереди. Сейчас люблю я. Сейчас моя очередь, — и ещё я сказала: — Вверх-вниз, качели любви!» В это время Кто-то быстрыми шагами прошёл ко мне в спальню и сказал: «Бабочка слетела, однако я не вижу, чтобы кто-нибудь, кроме меня, сошёл с ума из-за этого. Надо посадить её на место. Вот так». Только он сказал это, как что-то острое воткнулось в меня. Я рухнула, закричав. Остальное ты знаешь.

Убийца. Боже, что я наделал! Боже, что я наделал! Надо бежать, надо скрыться!

(Бежит).

Первый голос. Мария, лежи спокойно. Я сам догоню его.

(Бежит) (Бегут)

На сцене скрежеты, шумы, какие бывают при смене декораций. (М. б., голоса рабочих сцены.) Преследуемый и преследующий долго бегут, м. б., целый акт бегут.

Ещё голос. Думаю, чем занять вас, пока они бегут и пока неизвестно, кто кого догонит. Кто кого — потому что оба они бегут по кругу. Почему они так бегут, я не знаю. Видно, иначе нельзя. Но пока они бегут, я должен чем-то развлечь вас. Есть несколько вариантов: показать вам другой спектакль или просто всем вместе посидеть в темноте, поёрзать, пошуршать или дать вам самим волю развлекать себя. Я избираю первое.

Зажигается свет. В позе бегунов, накрытые с головы до ног чёрными материями, стоят те двое. На сцене альков и ванная. Два стула. Рядом или между ними сидит японец в европейском костюме, но по-японски.

Японец. Хозяин этой комнаты — рабочий Кировского завода. Сейчас его нет дома. Сейчас он на улице, чтобы найти себе партнёршу на вечер. Вот он возвращается, и не один.

Входит японец и японка. Японка оглядывается и садится по-японски. Первый японец уходит к ванне и приседает на край её. Японец Кировского з-да разливает саке. (Японец и японка либо говорят по-японски, либо молчат вовсе.)

Японец. После недлинной беседы мужчина встаёт, роется в кармане и достаёт из него крепкую леску.

Всё, что рассказывается, происходит.

Японец. Этой леской он и душит свою собеседницу. Теперь мужчина изнасилует её. Вот он берёт её на руки и уносит в альков.

Тягостное ожидание. Японец-рассказчик время от времени заглядывает в альков. (М. б., несколько раз гасится свет, чтобы бегущие передвинулись). Наконец, из алькова выходит насильник и начинает наполнять ванну какой-то жидкостью, стоящей в вёдрах.

Японец. Изнасиловав жертву, преступник налил в ванну специально принесённую им заранее сильную кислоту — царскую водку.

Преступник идёт в альков и выносит из него обнажённый труп и помещает его в ванну.

Японец. Труп молодой жертвы должен раствориться. К сожалению, мы не можем показать вам, как это происходит. Преступник же это видит и, очевидно, наслаждается зрелищем.

Преступник стоит у ванны и смотрит в неё.

Японец. Наконец, от тела женщины не остаётся ничего достойного внимания. Женщина растворилась. На самом деле всё это происходит много дольше… Но преступнику этого мало. Он раздевается и ложится в ванну. Затем выходит из неё и вынимает пробку.

Из-за кулис выходит японка, и все кланяются зрителям: японцы и японка.

Объявляется антракт.

Гасится свет и на сцене, и в зале.

Другое действие

В зале ярчайший свет, такой, что ничего не видно, кроме него. На сцене света нет.

Бегут те двое.

Преследователь. Ты скоро выдохнешься?

Убийца. Не думаю: ведь ты собираешься прикончить меня… Хорошо бы нам достать хотя бы велосипеды.

Преследователь. У меня кружится голова от бега в одну сторону. Я развернусь.

Убийца. Хорошо. Я развернусь тоже. Или ещё лучше, сядем.

Садятся vis-à-vis.

〈Конец 1969 или начало 1970〉

Проза

284. Made In Night

Город — пожелтевший от времени унитаз, лицо подонка отпечаталось на всех фасадах, вентилируемый телами воздух, небесное зарево, отражённое в тротуарах, орган водосточных труб, невыносимый фальцет паровозов на товарных станциях, пропахших прелью и осенью, гибкое тело улиц и жёлтые зубы подонка, — весь город будто на тормозах, скрежеща и повизгивая, замирает на ночь.

Красный, синий, зелёный и жёлтый — смешиваются в дожде, размазываются и ползут. Быстрыми шагами опаздывающего стучит одиночество, и на секунды город отражён в его каблуках. Текут трамваи, карнизы и рельсы, шевелится река, где гудят буксиры, спешат изгои, неотличимые ото всех, будто это не город, а подземка, будто это тёмные воды Стикса наводнили улицы и площади.

Американские стихи, склоки, клоаки, моментальные маски смерти и страшный мир разобщённых суков на набережных возле дворцов стекаются ко мне из улиц, закоулков и арок. Будто по пустым комнатам шлёпают кистью, — так я узнаю́ в себе певца осени.

Тюрьмы, сады, пустыри окраин, разноцветная татуировка стен и окон, невнятный арго заводов, будто открытая затхлость роялей, будто однообразная трещотка кинокамер. Крутятся колёса автомашин, шестерни станков, кассеты магнитофонов, киноленты и летающие акробаты. Накручиваются мостовые, голоса людей и окраин, тела и лица, словно сжимается единая пружина, на единую ось.

Город как свободный стих, опрокинутый за каретку машинки. Веди меня, мой голос, по тишине улиц, по неосиленному молчанию мира, по неподвижности всего сущего. Вот река, вот улица, вот я, певец осени.

〈Начало 1962 или 1963〉

285. В кресле

В конце концов двор или дежурство в такой поспешности, что даже не смочь, оглянувшись при мысли: доберусь ли прямо с бессонницы в спешку, к дому всего в квартале от центра, выведать быстрыми переносами (перебежками?) речь, но не у Вас, повернувшись спиной к миру и тем самым приказывая им: пли, пли, когда как не мог в припадке косноязычия выразиться длиннее и скоро.

Укладываясь в диалогах между двумя, тремя и дробями настольного света, чтобы как бы язвя, нырком, паузой, шекспировским вопросом:

«Что вы делаете, принц?

— Складываю паузы дорогой к дому», изловчиться настолько, что и скорописью здесь не угнаться, тасуя ты и вы, и как угодно: хоть на руках ходи, осведомиться о времени у 6 прохожих кряду и под конец измотанным уснуть у кинотеатра «Д».

Спохватившись вдруг, впопыхах, настежь, как бы на́рочно, отшатываясь от пустых квадратов рам, бросился к телефонной будке и в отверстиях диска увидел нужный мне номер.

«Я был непростительно развязен. Это угнетает меня, и, Бог мой, разве вас подобностью проведёшь?»

Я сразу же заметил, что в лицах была оглядка, набросок каких-то поз, и в итоге нет, нет, когда и вещи разбросаны как попало, сбился на вопрос: «Как же так?» И в исходе я был не уверен, так что, то и дело, посматривая в глаза, ещё не понимая, ждут ли чего? Это ли казалось мне мучительным.

«Садитесь сюда и не стесняйте себя визитом», — услышал я, выбирая место.

«У вас всегда выпадает не?» — спросил я эту пожилую женщину.

«Нет, я только хотела обогнуть ваши ли».

Я смутился и, как обычно со мной случалось в подобных вариантах, вспомнил красных муравьёв из рассказа Д. Муравьи в этом рассказе были громадны и не брезговали людоедством. Моё смущение соединялось с ними, наверное, из-за цвета, т. к. я тотчас же покраснел. Меня усадили в жёсткое кресло, и пожилая женщина вышла из комнаты.

В кресле я сразу же ощутил позу подсудимого, приобретённую напрокат: худой, небритый молодой человек в кресле лечебницы, где и мысль «задних коридоров, палат, тумб, кафеля», скорее истощённое тело хроника на узкой полосе госпитальной койки, чем застеклённый холл, промежуток (простенок?) между душой и плотью. Это мой способ перенимания внутреннего мира, состояния других.

— Вы, д. б., супруг Марины? — начал я, привыкая к высокому трюмо и журнальному столику.

— В какой-то мере.

— В немалой. Она вас любила.

Я заметил его желание сесть как-нибудь иначе: раньше он свободно полулежал в своём кресле, теперь же подался вперёд, обхватив ладонями углы ручек кресла. Я понял его попытку и начал загонять его ещё глубже в принимаемую им позу.

— Вы уроженец г. Бенуа?

— Нет, я только потомок Бенуа.

Итак, первая оплошность. Я допустил усмешку с его стороны.

— Я и хотел сказать, что ваша фамилия знаменита.

Но эта фраза смахивала на отступление. Ему было явно не уместиться в моей позе. Он ёрзал, доставал сигареты, и я не мог воспрепятствовать этому. Затея была мне не под силу.

— А! — а вы тот самый поклонник…

— Я был и тем, — сказал я.

— …Надо же, из ничто. (Может быть, короткий анекдот.)

Наконец-то я понял, что суть не в том, кто кому задаёт вопросы. Мои ладони по-прежнему сжимали углы ручек кресла, я уже более получаса сидел так, как будто был готов вскочить. (Страх и желание быть судимым. Врождённая поза, положение тела.)

— Вы, кажется, пишете?

— Да.

— Если вы не возражаете (если у вас нет возражений), я бы просил вас ознакомить…

— Хорошо.

— Раньше ты был самоуверенней, — сказала М.

(Смолчал: «Возможно. Это с годами проходит».)

Когда, и верх всего,

пейзаж твой — кустарник низкостелет птиц,

но ты спиной [ко всем маршрутам],

как я, покойность низачто!

Могла бы выстроить из пауз

огромный, словно взморье, холл.

Тогда бы я, любимый вами,

не оступясь в какой-то век,

скорописал бы ваше имя

ручьём, разбросанным в траве.

— Вы хотите огласки? — не унимался он.

— Да, как объявления об розыске двойника.

Муравьи снова всплыли в моей памяти. Я их видел и никак сначала не мог понять, как такие громадины помещаются в моём черепе. Они были громадны, их почти метровую величину я представлял ясно, без всяких сомнений, и тем не менее все они, а их было несметное множество, шевелились, двигались, тёрлись друг об друга, волочили мёртвых и не исчезали. Д., как и я, воссоздал их по подобию обычных наших лесных муравьёв (я знал наверное, что тех гигантов он никогда не видел), но тем не менее они существовали, были частью моего бытия и не были мертвы, потому что, я видел, они беспрерывно двигались, суетились, перебирались один через другого. Я никак не мог отделаться от мысли, что мой мозг пожирается заживо этими мнимыми существами. Я попробовал изгнать их каким-нибудь более сильным воспоминанием и начал дословно читать свои записки по памяти.

И по насту не угнаться именем, когда мучительно приближаться.

Почему бред?

Искусство составляется из ассоциаций, от близких к более широким. Наиболее дальние ассоциации — в области случайного. Безумие чаще всего пользуется случайным (см. книги по психиатрии, опросы больных), поэтому творцы к нему апеллируют, имитируют сумасшествие (мой метод перенимания внутреннего мира — подражание внешним манерам), вживаются в него. Ассоциации требуют связи. Взаимосвязь любых проявлений, даже ничтожных, очевидна. Бред, например, связывает паузы.

Прочерки времени, начерно набросанные на пыльной поверхности опечатки, когда бы не желание выведать блаженное деление вихрем, паузой, вывертом или итогом, выскользнули и, значит, было куда. Зеркала стояли vis-à-vis, и этого казалось достаточно, чтобы увидеть прекращение времени.

1964

286. Кабак

— Не успеете, и я уж решился не отпускать Вас на вопрос: сколько ещё? Нет, нет, когда и вещи разбросаны как попало, впопыхах, настежь, как бы на́рочно.

И в исходе гость был не уверен, на лице его была оглядка, набросок каких-то поз, и, озираясь вокруг, он сбился всё-таки на вопрос:

— Как же так?

Официант смутился.

— Извините, я, может быть, и не вправе, но вы, я ещё раз извиняюсь, должно быть, следует накрыть и на остальные персоны.

— А это не предосудительно здесь, я, видите ли, — гость откусил ноготь с большого пальца, — вся эта перестановка, благозвучие й, каллиграфия, и, вероятно, старое семейство ра не как фамильная редкость на натёртых полах выбросилась прямо с бала на тротуар, как вы сами понимаете, в другое время и обязательное обаяние, я-то сам не видел, где-то за Рощино, так что местный блюститель хотел её изнасиловать и такой…

В пустыре, именуя линии, женщина за книгой или вариант адресата, на которого было записано несколько эпизодов, боком как-то, что ли по-польски, разбрелись, и, казалось, в центре их не поднялось и куста рек.

— И, уже случилось, я тяготился этим.

— Но мне следует и другие столики обслуживать, а ваш заказ совсем не на одного. Я хотел бы извиниться.

За соседним столиком играли в шмен. Оглянувшись, официант для себя заказал первую и две предпоследних. Партнёр и официант выиграли.

— Я тоже выиграл, — сказал официант, подойдя к их столику.

Те улыбнулись.

— Я рад за вас, — сказал партнёр, деля выигрыш. — А вы всегда расплачиваетесь, — улыбнулся он, — или только приходите за выигрышем?

— Я списываю со счёта, — ответил официант, пряча деньги. — Я люблю играть, но не всегда есть время, — и он кивнул в сторону гостя.

— Да, я вас слушаю?

— Обождите, вы непростительно обидчивы. Скоро ли погасят свет, и, если погасят, успеете ли вы вернуться вовремя? Пока вы ходили к ним, — гость кивнул на столик, за которым играли, — я совершенно потерялся. Я в некоторых ситуациях провинциал…

— Да, но меня ждут. Видите, они смотрят сюда.

— Ах, так. Ну, конечно, они всё время смотрят. Им удивительно видеть освежёванное одиночество. Это я понимаю. Не могли бы вы — простите нелепость — снять всё это, ну, фрак, фрак ваш, манишку вашу, и сесть подле. Не беспокойтесь, я закажу и оплачу. Или если нет, если вы нет, не хотите, то, может быть, мы сможем переодеться, тотчас, как погасят свет. Вы в моё, я в ваше. Только успеем ли мы?

— Что я смогу заказать? — скромно спросил официант.

— Пока запишите. Я продиктую, я буду диктовать до тех пор, пока не погасят свет. У вас прекрасная профессия, дорогой. Столько общения. Салат, пожалуйста, какой? — ну, скажем, крабы, вас устроят крабы? Ну и прекрасно, дорогой. Вот холодные закуски. Что же?

— Я бы попросил диктовать быстрее, — скромно сказал официант, — свет погасят вот-вот.

— А не хотите ли вы, — усмехнулся гость, — ну, как бы это сказать… Надеюсь, вы понимаете…

— Как вам будет угодно.

— Что же вы раньше молчали? Это не предосудительно здесь? Нет? И вас не будет донимать этот случай, ну, помните, в Рощино, этот блюститель, при всех, знаете ли, эти прочерки времени, [начерно набросанные на пыльной поверхности опечатки… Это я кого-то цитирую… так что же мы? Крабы, дорогой, будьте добры… А вот и свет, оп!]

〈1964〉

287. Появление двойника

Поза, взятая напрокат возле больничной койки, на которой было всё снято, кроме пружинного прямоугольника и трёх неструганных досок, чтобы и впредь, прямодушествуя, не выдать себя, где бы ни останавливался потом, упираясь лбом в натянутый канат.

Когда общение — служба официанта — при светлых окнах, начинающихся прямо с пола, невмоготу настолько, что и сопение другого легче выдать за свою дурную манеру, хоть этим отличившуюся от того, что пишешь. Имя остаётся поодаль на всякий случай, где-нибудь в четвёртой комнате.

Кроме этого, вариант подчинения плотного, как перчатка на вспухшей руке, уже отказ по крупной, отдающий отчаяньем и патологией. Ну, и естественная перетасовка, сличение, некоторого рода конюшенное линчевание прямо пред монашескими глазами лошадей.

Так что Вельский, усевшись прямо на паркет клумбы, дёргался головой и двигал пальцами, как некое подводное растение, не осматриваясь, как принято среди такой патологии, — всё это выглядело отвратно. Что-то он всё-таки нарушал, и, видимо, угловые потолки через цветок в глиняном сосуде выпадали, докатясь: кто до центра, кто до края решётки, уложенной сверху деревянной ямы. Восков держался безжалостно. Кресло, подменившее ему дельту, облегло его, и было бы резонно прекратить истязание. Так нет же! Он продлил его до самого ужина, и всё-таки Вельский не удержался: прощался он и отходил от всех, не поворачиваясь спиной, медленно, посматривая из-под низу, в чём-то, в самой мизерной пропорции, утрируя традиционную униженную манеру откланиваться, но больше имитируя ненормальность — мол, вот так, вот так — и ещё тая в этой позе возможность выброситься вперёд и, схватив за руку, пригнуть к ногам, а потом, отойдя, вдруг поворачивался и уже быстро шёл, не оглядываясь, — боялся чего-то. С этим потом случилось несчастье: в тридцати километрах от вокзала он убил свою сожительницу, так что Восков не успел усомниться: выигрышно ли всё это?

〈1965 или 1966〉

288–289. 〈Ассигнация. Повесть〉

〈I〉. Происшествие

Всё, что создал я — вдохновением, трагедиями, одиночеством — всё украли.

1

Со мной случился «Бобок»[1]

За соседним столиком играли в «шмен»[2]. «Разрешите и мне», — сказал Велецкий, присев на край свободного кресла. «Мы играем по крупной, — недовольно ответил сидевший справа. — Тут нужны гарантии!», но, посмотрев на лицо Велецкого, махнул рукой: «Ладно!» Другой не возражал вовсе.

Вскоре без объявления заиграл оркестр. Официант, обслуживавший столик, как бы мимоходом, исподтишка, поставил против Велецкого и проиграл счёт. В нише напротив сидели три дамы, ожидая исхода.

Когда начали гасить свет, в кармане Велецкого скопились десятки скомканных ассигнаций. «Что ж, вам повезло, — уныло сказал партнёр, сидевший справа. — Я надеюсь, что завтра вы не откажетесь от реванша». «Может быть», — надменно кивнул Велецкий и, кивнув дамам напротив, вышел.

Все, шумно отодвинув стулья, последовали за ним и, сойдя с лестницы, разошлись.

Возвратившись домой, Велецкий подумал то же, о чём думал всё время возвращения домой: «Если они не заманивают меня, то случившееся неожиданно». Он выкинул на стол комки ассигнаций, вывернул карманы и ладонями отряхнул их от мусора.

Большой свет люстры раздражал его, но настольный был ещё хуже. Выигрыш казался крупным. Зная, какое впечатление производят на него чрезвычайные события, Велецкий подошёл к шкафу, взял там таблетку снотворного и, не спуская глаз со стола, проглотил её, передёрнулся от горечи и закурил.

Сначала он выбирал рубли, складывая их в стопки. Потом стал разглаживать другие купюры и подвёл итог. Одиночество несколько смазывало восторг: «Но это пройдёт», — подумал Велецкий, ложась на диван.

Потом начались некоторые подозрения, и он встал: «Кто же может столько проигрывать, даже если и на двоих?» Если бы в это время забили часы или произошла бы какая-нибудь другая неожиданность, — всё было бы кстати. Зажгя настольный свет, Велецкий вынул из шкафа ассигнации и, рассматривая их над лампой, вдруг скомкал одну. На ней вместо обычного портрета водяным знаком было отпечатано его лицо. Этого он понять не мог.

На других купюрах не было ни одной помарки.

«Завтра же заявить!» — лихорадочно думал Велецкий, продолжая рассматривать свой портрет.

〈II〉. Ассигнация

Тот, чьё лицо было совершенной копией умершего, а не живого Кауфмана, скончавшегося прямо на уроке и так тихо, что его ещё пытались вызвать, наконец-то поклонился и вместо того, чтобы свернуть, исчез под аркой.

Каждый раз в его выражении что-то было утраченным, и это давало повод подозревать, что лицо продолжает замедленно разлагаться.

Велецкий свернул в кабак и подошёл к зеркалу вестибюля. Прохлада, испаряемая зеркалом, и ещё ветер из часто вращаемых дверей наполняли вестибюль светом и свежестью.

Ещё в малолетстве Велецкий заметил, что ему никогда не удаётся воспроизвести в памяти своё лицо, те же муки сопровождали его попытку вспомнить лицо умершего Кауфмана. И то, что тот, который пользовался им, сегодня раскланялся, казалось знbком узнавания, а не знакомства. Пошёл шестой месяц с тех пор, как Велецкий и днём не выключал лампы, боясь вдруг оказаться в темноте.

Зеркало отвечало как всегда. Сначала было обычное отражение, то, что и шесть месяцев назад, но только Велецкий собирался отойти, как что-то его останавливало: он оглядывался — и уже ничего не понимал. И по-прежнему не мог воспроизвести в памяти ни своего лица, ни лица Кауфмана.

За соседним столиком — Велецкий сидел в неглубокой нише и видел весь зал — играли в шмен.

— Извините, — сказал официант и подошёл к соседнему столику.

Там он тоже извинился и подождал, пока на него обратят внимание.

— Я выиграл, — скромно сказал официант. — Я заказал все последние.

— Что ж, — усмехнулся один из игравших. — Вот получите, раз вам повезло. Но как вы расплачиваетесь, если проигрываете? Или тогда вы не объявляетесь?

— Я списываю со счёта. Вы бы могли заметить. Все шесть месяцев, что вы посещаете нас, были для меня крайне неудачны. Сегодня, очевидно, начался перелом.

«Вот как», — подумал Велецкий, тотчас решивший сыграть.

— Разрешите и мне, — сказал он, присев на край свободного кресла.

— Мы играем по крупной, — недовольно ответил сидевший справа, — и потому нам нужны гарантии.

— Вот они, — сказал Велецкий, показывая деньги, — кажется, этого будет достаточно?

Велецкий по губам догадался, что правый сказал:

— Вдруг это стукач?

Другой надменно усмехнулся и ответил вслух:

— Разве у стукачей такие лица? Ты спятил! И потом, если я правильно помню, — обратился он к Велецкому, — мы когда-то вместе учились.

Велецкий быстро поднял голову.

— Да, мы — одноклассники, — утвердительно продолжал игрок, — мы учились в одном классе, — обернулся он ко второму, поясняя.

Теперь соученик сидел, откинувшись, и зорко разглядывал Велецкого. Вдруг он бросил тело вперёд, резко встал и, не стесняясь громкого голоса, выкрикнул:

— Вы — Велецкий. Вы — Велецкий, умерший на уроке географии, ну да, в 1952 году. — И он торжественно оглянулся. — Я вас сразу же узнал, — заметил он садясь.

— Я вас не помню, — отвечал Велецкий, поставив локти на стол и вцепившись пальцами в волосы.

— Как же? Я — Жогов. Сидел на второй парте от учительского стола, вспоминаете?

Велецкий накрыл ладонью глаза и на самом деле увидел среди портретов своих учеников мальчика по фамилии Жогов. В классе отсутствовали двое: он и Кауфман.

— Кауфмана нет, — сказал Велецкий, отнимая от глаз ладонь.

— Где же он? — строго спросил учитель, роясь в классном алфавите.

— Кауфман умер, — сказал Велецкий, и все на него зашикали. Учитель приподнёс указательный палец к губам и, растянув губы, процедил: — Тысс!

Велецкий сел. Сразу же поднялось несколько рук.

— Ну, скажите вы, — кивнул учитель.

Жогов встал и, глядя прямо в глаза учителю, сказал:

— Кауфман устроился на службу.

— Куда? — спросил Велецкий.

— Этого я не знаю, — ответил Жогов и, обернувшись к сидевшему справа, пояснил: — Кауфман, помнишь, мы его не так давно встретили, еврей, с толстыми губами. В классе мы ещё шутили, что его губы занимают полпомещения. Он был развитой и умел влиять. Я никогда не дружил с ним. Но те, что дружили, перенимали от него всё, что были в силах перенять, вплоть до цвета глаз. Да, у двоих глаза стали такими же чёрными, как у этого еврея. Не удивляйся: недавно я встретил одноклассника, у которого губы — раньше вполне заурядные — стали толстыми, как личинки бабочек. Оказывается, он два года служил вместе с этим Кауфманом. Я говорю о Сверлине, помните такого?

Велецкий кивнул.

— У тебя завидная память, — сказал правый, — я так никого из одноклассников не помню. Но пора и за дело.

Он зажал в кулак трёхрублёвый билет, и Велецкий проиграл. Потом всё пошло в обратном порядке и, когда начали гасить огни, в кармане Велецкого шуршали скомканные ассигнации.

— Что ж, вам повезло, — уныло сказал правый. — Я надеюсь, что завтра вы не откажетесь от реванша.

Все шумно отодвинули стулья и, молча сойдя с лестницы, разошлись.

2

Велецкий дошёл до комнаты матери и, убедившись, что та спит, прошёл к себе. Машинально потрогав хорошо нагретую кафельную печь, он сел в кресло и закурил. Любой путь его к дому был ожиданием встречи, которая случалась только в семь часов вечера и никогда в иное время, но тем не менее ожидал он её всегда, и путь к дому требовал напряжения. Первую папиросу в кресле он постоянно обдумывал своё ожидание, а потом уже начинал чем-либо заниматься или ложился спать.

— Ах да, деньги, — вспомнил он и, сунув в карман руку, пошуршал бумажками. — Если они не заманивают меня, то приработок недурен.

Он выкинул на стол все комки, вывернул карманы и ладонями отряхнул их от мусора.

— Так, — сказал он, уставясь на кучу денег, — должно быть, рублей 50–60 — не меньше.

И он начал выбирать сначала рубли, потом трёхрублёвые и т. д., разглаживая их и складывая в отделения. Насчиталось 67 рублей.

— Да, играли по крупной, — подумал Велецкий, довольно потирая ладонь об ладонь. — Теперь можно и уснуть.

Он залез в постель и закурил.

Потом начались некоторые подозрения. Велецкий встал.

— Деньги, должно быть, фальшивые, — решил он, подходя к столику. — Кто ж может столько проигрывать, даже если и на двоих?

Он взял рубль и посмотрел на свет. Потом открыл шкаф, достал оттуда весь ассортимент бумажных денег и начал сличать.

Все сошлись, кроме одной десятирублёвки, на которой вместо обычного портрета водяным знаком было отпечатано его лицо или Кауфмана — этого он не мог понять.

Он быстро зажёг настольную лампу и прямо над ней поднял десятирублёвку. На него смотрело лицо, которое он начинал видеть в зеркале вестибюля, когда уже собирался отойти.

— Боже, — тихо сказал Велецкий и болезненно скомкал ассигнацию. — Как же так?

Потом он бросился к столу, где лежали остальные деньги, и снова начал их тщательно разглядывать. Ни на одной помарок не было.

— Завтра же с утра заявить! — лихорадочно думал Велецкий, продолжая рассматривать свой портрет.

〈1965–1966〉

290. Этюд

Когда Ева, не прекращая игры, оглянулась, она увидела большой красивый парк, на главной, из красного песка, дорожке которого стоял профессор Л-ский, опираясь на указательный палец, и рассматривал террасу, где сидела Ева, ещё не успевшая оглянуться и увидеть его.

Еве шёл семнадцатый год, молодость, не проигрывая, опережала красоту, так что профессор, свободной рукой подёргивая ещё ни разу не бритую бородку, умилялся, глядя на Еву и своё отражение в окне террасы.

Девушка была польщена визитом и вниманием, особенно потому, что профессор слыл мизантропом и вызывал в ней желание играть в четыре руки и увлекаться. Ей было приятно общение с этим низкорослым юношей, который был на два лета старше её, но уже имел лицо учёного, и оно не собиралось меняться.

Продолжая музицировать, Ева через дверь протянулась к юноше, и он поцеловал её руку, в это время не занятую игрой. Ева кивнула, и профессор направился к террасе, всё время оглядываясь назад и вздрагивая, как будто раскланивался с кем-то стоявшим в глубине дорожки.

— Этот белый остров, на котором мы живём, — сказал профессор, — изрядно загажен прошлой войной.

Ева прекратила играть и несколько раз провернулась на прирояльном стуле.

— Я нашёл захламленный дзот, — продолжал юноша, — и предлагаю прогуляться до него.

— Мы там были позапрошлым летом, — сказала Ева, — и собирали малину. Там хорошо.

Образовался банальный треугольник, и Ева не знала, что делать.

〈Осень 1966〉

291

〈I〉

Беспомощные птенчики и червячки, яростные и бессловесные, взяв под уздцы пациента, положили его на жёсткую тростниковую циновку, укрыли панцирем и на цыпочках спустились в долину, расстилавшуюся возле замирающего и раскалённого от зноя пловца, чья загорелая нога так подросла, что всё замерло, отложив горелки, и полянка озарилась, сбившись в кучу, здешних сторожих и старожилов не стало видно, пастухи примирились беззвучно, даже чересчур испорченные цыплята съёжились и теперь вьют необъятные гнёзда своими предлинными клювами, беспрестаныно доставая запертую мелочь и щёлкая со сверхъестественными присвистами; я жду, когда они построятся и растают, и грудь задышит, лёжа на постели в утреннем инее, чтобы исчезнуть при первом прикосновении солнечных туч к небольшой лодке.

〈II〉

Куда ни взглянешь, всюду видишь: надо иметь в виду то, что в комнате неряхи всегда неуютно и постель сверху донизу не прибрана, и это производит незабываемое на нас впечатление, и нам чудится, что ввиду, или, лучше сказать, вследствие морозов туман стелется, пробираясь к ледяным, будто стеклянным, светящимся изнутри кают-компаниям, но это не зависело от нас, ибо каждый ненавидел сю прелестную дочь, что непрочь была выйти замуж, одевшись заново в прозрачно-голубо-ватые платья, но туман рассеял их сомнения, что ещё до сих пор слышатся в двух шагах от улицы, не задевающей нас.

〈III〉

Я не знал, ни где он, ни что с ним, но от меня ничего не зависело, исправить что-либо было поздно, тем более что наросла стеклянная полоска льда в течение года, и было слышно, как дремлет, чтобы сберечь силы, иней чудесного серебряного необъятного утра, в котором колышутся и хотят забыться сверхъёмкие шоколадно-чёрного вечера звуки, и никто не мешает.

〈1966?〉

292. Происшествие

Эрль поругался с Горбуновым,

взаимно обозвав: «Говно вы!»

Когда Горбунов пил чай с блюдечка, вошёл Эрль и пожелал приятного аппетита.

— Я по делу, — сказал гость, вытаскивая из коробочки муху, и, держа её за ленивое крылышко, сосредоточился на лапках. — Не могли бы вы одолжить мне, впрочем, совсем ненадолго, — Эрль взглянул на часы, — ваши ноги. Сегодня у меня свадьба, и невеста решила, что ваши ноги будут мне к лицу.

— Что ж, — ответил Горбунов, помешивая варенье, — в какой-то мере это мне даже льстит. Если ненадолго, думаю, что причин для отказа нет. Пододвиньте моё кресло к окну. Вот так, хорошо.

Когда гость ушёл, Горбунов стал ждать.

Первое время улица была разнообразной, но ближе к вечеру опустела, чтобы к одиннадцати стать совсем безлюдной.

Правда, остался гражданин, который, несмотря на дождь, прогуливался медленно и бесцельно. Но в какую бы сторону он ни шёл, через каждых пару шагов оглядывался и, очевидно, тоже ждал.

Потом он исчез, и улица стала совсем пустой, но это длилось миг, потому что почти тотчас же на середину улицы выскочил Эрль и, спасаясь от грабителя, на бегу отбросил свёрток с ногами. Горбунов подпрыгнул в кресле и громко выкрикнул:

— Гад!

Удар молотком повалил Эрля на мостовую. Профессиональным движением грабитель похитил фамилию несчастного и, более ничего не взяв, свободной рукой поволок безымянное тело во двор.

Горбунов тупо смотрел в окно. Дождь продолжал ударять по газетному свёртку, который начал расползаться, оголяя ноги. Алым ручейком потёк педикюрный лак.

От непогоды начали ныть обе культи.

〈26〉 декабря 1966

293. На лыжах

«Твой верный хозяин тебя пережил…»

Летопись

О смерти своего псевдонима Горбунов узнал из объявления литфонда. На панихиде была вся поэтическая элита. Через каждые три минуты стрелялся Дм. Макринов.

Псевдоним лежал в гробу как живой. Пахло хвоей. Мёртвый был близорук и даже на одре не снял пенсне.

В кулуарах говорили [о бальзамировании].

Протиснувшись сквозь эти разговоры, Горбунов подошёл к гробу. Его высокое, худое и рыжее тело подрагивало, как молодой конь.

Горбунов наклонился к потному, мясистому лицу покойного и поцеловал в губу. И тут их глаза встретились.

27 декабря 1966

294. Отдельная книга

В осенний час, внутри простого лета,

где бабочки — цитаты из балета,

стоите вы, от счастья хорошея,

и этот лес вам служит отраженьем,

раскроется бутон, а в нём — пчела…

Я не перечитывал написанного, потому что новое утро не обозначило следующего дня, но, помня, что в конце записей я размышлял о своей семейной картине, сразу же соединю паузу со второй, которая когда-нибудь да последует, любимым занятьем моей жены. Несмотря на то, что мы уже много лет прожили вместе, я только недавно узнал, что самое приятное занятье для неё — дарение подарков. Когда она мне сказала об этом, я не только восхитился ею, но и воспринял такую прихоть как самое верное и моё желание, скорее даже как самое счастливое желание, осуществить которое сам я был неспособен. В этой прихоти сказалась не столько доброта, сколько мудрость и опять же умение осязать радость. Получался некоторый театр, спровоцированный подношением, изысканность которого зависела от участников, но простор уже был дан. Но это, кроме всех других вариантов, один из них, и сетовала на бесталантность она зря, потому что такие переживания всегда только переживания, и даже в воспоминаниях.

Меня часто огорчало, что телесную красоту моей жены вижу я и никто из тех, кто мог бы отдать ей должное во всей полноте, о чём пишу я не смущаясь, хотя и сам могу довольно иронизировать над таким огорчением, но, чтоб наслаждаться до конца, с кем-то обсудить надо, но жена меня любила, да если б и случился адюльтер, то был бы для меня несчастьем, а не диалогом. Моя жена напоминала античные идеалы, но её красота была деформирована удобно для общения, что и отличало красоту эту от демонстрации совершенства. Изо дня в день моя жена переступала с одинаковым лицом и телом, которые варьировались от её отношения к зеркалу: «Я сегодня плохо выгляжу» или: «Мне это идёт». Но бывали дни, когда она была так прекрасна, что меня тянуло встать на колени и умолять её, о чём — безразлично. Даже если бы она становилась такой изумительной только однажды и на предельную краткость, и тогда бы я считал её прекрасной, ибо возможность являться совершенной присутствовала в ней. Она была так прекрасна, что я заочно любил её старость, которая превратится в умирание прекрасного, а значит, не нарушит его.

Забавно, что когда нас всех допрашивали по поводу несчастного убийства, все в один голос показывали, что жена моя не только что без упрёков, но и вообще изумительная.

Следствию знать это было нужно для того, чтобы выявить причастность каждого и всех разом.

〈…Они были〉 беспомощны, и мы ушли, оставив их на ночь, причём та цинковая ванна, которую мы открыли, стояла на другой и, очевидно, тоже полной. Я не хотел туда идти и до сих пор жалею, потому что об этом думать нечего, здесь уже всё решено, а теперь приходится об этом много думать и иногда бесконечно, как видеть одни и те же сны из-за нежелания проснуться окончательно и встать, когда на целый день какое-либо одно занятие, да и то к вечеру, а может быть, и его нет.

Гоголя я люблю, даже не столько как писателя — как личность. Если бы мы с ним совпали веком и были б знакомы, то ни за что бы не сошлись близко и скорее всего — враждебно, но и не так, чтобы враждовать: неприятны были бы, и лучше вовсе не знакомиться, ибо художник В-кий всем на него похож, кроме, кажется, таланта. Я давно заметил, что внешние совпадения обязывают и к духовным, но иногда в человеке бывает целая коллекция лиц, хотя это и не опровергает ничего. Мало того, один день можно быть деликатным, а следующий провести идиотом или без определений. У меня есть такая манера перенимать внешние дефекты людей или жесты их, мимику, и тогда нет ничего проще, чем почувствовать себя тем человеком и заставлять его разговаривать с самим собой. Это тоже целый театр. Но я себе не разрешаю слишком приближаться, а вот Ильин, убийца, теперь его можно так именовать, тот перенял человека и уже до самого инцидента не мог освободиться, хотя сам же мне говорил и написал в одном эссе значительную фразу, которая довольно глубока, если перестать быть снобом и отрешиться от претенциозности: «Мучительно приближаться». Суд не был в замешательстве — кого судить? потому что у суда мало времени и совсем нет его на решение литературно-психологических проблем. Убил Ильин, но ведь перед тем была длинная предыстория, в которой с ним произошла метаморфоза, и он уже от себя отделился и вряд ли, может быть, помнил, что он — Ильин, а не ***, потому что все его жесты, манеры были теперь точь-в-точь как у того, не говоря уже о мыслях и помыслах, так что судить, возможно, следовало и не этого, а если и этого, то перед тем задуматься. Да и как можно судить, когда всё рассматривается с точки зрения. А точек можно наставить сколько угодно. Точка — это концентрация тьмы. Мелочь.

Паркет в моей комнате рассыхается, и каждый такой маленький взрыв напрягает меня, потому что в последнее время я непрерывно жду безумия и боюсь его. Пока моя психика здорова, я знаю, что галлюцинации не превратятся в плоть и реальным будет только мой страх перед их появлением, когда же придёт безумие, сумасшествие мнимое обретёт плоть и я увижу это. Ещё по дороге домой меня пугало отсутствие снотворного и одиночество, к тому же ещё привязалась фраза, которой я собирался начать какую-то прозу, фраза неудачная, дурно-вкусная: «В комнате пахло идиотом». На самом деле такой запах существует, ибо мне иногда приходилось посещать дом, где в квартире живёт двадцатисемилетний блаженный, у которого разум остановился на совершенно детском возрасте, но это не оправдание фразе, да я б её и не написал.

Когда я подошёл к парадной двери, то я надеялся, что домой не пойду, а устроюсь на ночлег к кому-либо из знакомых, чтобы избежать бессонницы и одиночества. Но писательский инстинкт заставил меня сохранить настроение, а не убирать его, так что, войдя в комнату, я тотчас сел за стол и начал записывать, привыкая к старости, потому что понимал, что начатое продлится до конца и я не изменюсь с годами. Изменения никакого предположить я не мог и любил свою жену как снотворное, как свет, которым избавляют себя от боязни. Но это полправды. Я вообще любил свою жену, с которой меня ждало бы счастье, если бы мы не были так одиноки. Я любил её, вероятно, не столько за умение понимать всевозможные варианты страдания, проще сказать — за сострадание, сколько за верное понимание счастья, умение представлять его и замечать тут же, как оно являлось. Она могла быть участницей радости, и с ней у меня связано много воспоминаний, которые бы при записи их воспроизводили этюды сельского лета с красными ягодами у железной дороги, с женщиной, счастливой от сбора, и от того, что всё это есть и совсем не так, как бывает: есть то, чего нету. Но извечные трагедии духа, которые и давали нам возможность так много любить друг друга и ценить это, тут же и разрушали всё. Мы были настолько одиноки, что иногда её близость не только не отделяла от одиночества и страха, но ещё более усугубляла и то, и другое. Иногда я ждал, что она окажется оборотнем, и прижимался к её телу, чтобы быстрее совершилось страшное. Одинокими нас сделало счастье, потому что кто же нам был нужен? И кому мы со своей радостью? Так наша жизнь превратилась в фотографию, которая никогда не станет достоянием семейного альбома. Возможно, мы бы и завели, затеяли семейное счастье с качелями, детской и с теми ночами, когда дети просятся поспать рядом. Но я не мог осмелиться на деторождение из альтруистических соображений, понимая, что сотворение — акт насильственный, и никто не имеет на него права, ибо воля новорожденного не участвует в процессе. Сам я прожил сносную жизнь, но и она чаще всего была мне в тягость, а предположить ещё более худший вариант труда не представляет. Я бы не осмелился создать существо, хотя бы только потому, что зачатьем обрёк бы его на страх перед смертью, не говоря уже о попутных несчастьях его быта.

Я бы, может быть, согласился и стал бы, если бы видел достойного партнёра, но ни одного не видел, а лишь бы как — не хочу.

〈1966; март? 1967〉

295. Мой дневник

28 марта

Спасся!

(— ситуация —)

Всё давно утонуло. Я спасся: я достал дно и стою. А кругом океан. Океан по подбородок. Всё вокруг красиво, особенно океан и небо. И я стою, на отмели. Спасся!

I

Как стихотворец я неплох.

Всё оттого, что, слава Богу,

хоть мало я пишу стихов,

но среди них прекрасных много!

II

Фотопанорама, составленная из не соответствующих истинной географии замечательных мест.

Фотошутка (вертикально длинная): человек с зонтиком, над зонтиком зонтик, над зонтиком зонтик, над…

Ни одного желания. Нет стимула для желаний. Не знаю, что бы с собой придумать. Одновременно соскучился по себе.

Из монолога: человек подох, не один — двое. Это грустно, но… и радостно.

Я прожил удивительно счастливую жизнь. Я был очень счастлив. С начала детства. Мне крупно повезло. Но когда я вижу ребёнка, то с ужасом думаю, что ему придётся ещё столько жить до моего возраста. Думаю, какая ничем не оправданная скука. Не дай Бог мне воскреснуть!

Труп-с.

Михнов говорит сегодня: я так обрадовался, что встретил тебя, а ты — покойник. Сам он матёрый труп-с.

Одиночество стало отрадно. Стихи ушли. Стихи надо писать только для своего удовольствия, ни для чего другого. А если они доставляют неприятности, то ушли и ладно. Михнов тоскует по зрителю, а мне уже и не надо. Среди мёртвых у меня есть друзья. Михнов выжил, не вымер. Я тоже ещё не вымер. Прежде чем с кем-нибудь поговорить, я заставляю себя поглупеть. Поглупев, могу беседовать. Женька — исключение.

Внутреннее небо.

Недавно я написал очень хорошие стихи:

Что явит лот, который брошен в небо?

Я плачу, думая об этом… и т. д., но не т. п.

29–30 марта

Как люди могут заниматься деятельностью, не имеющей никакой духовной цели, никакого духовного смысла?

Какой живой человек умер! (Умерла Э. А.)

Донашивает красоту. Дневники Кафки надо держать подле себя, чтобы в случае чего знать, что есть человек, которому хуже, как если двое умирают: один от простуды, другой — от рака, то первый спокоен, рад даже.

Первый, или оттого, что другие забыл, первый раз выехал весной из города. Когда-то это уже было, на Ладоге. Хлебников меня было расшевелил «Внучкой Малуши»: — о, дочка Владимира, внучка рыбы! Юноша, читавший мне в Тосно стихи, зря это делал. Я ему тоже зря читал.

У меня небольшое несчастье. — А что такое? — Я умер.

У Романа хорошее стихотворение.

Говорю Rite, что она очень несчастна, потому что мы (я, Женька и т. д.) ограничены определённым даром и несчастья, связанные с ним, компенсируются. А её гений — больше нашего — не имеет итогов, которые можно обсуждать, а несчастья — те же. Ей бы надо храм возвести.

В углу нашей комнаты сад.

Что будет с Михновскими картинами после?

Юноша в г. Тосно заговорил со мной о делении искусства на формальное и общественное, на что я спросил: а Леонардо? Бах? Гёте? И т. п. Сказал, что это выдумка черни.

Надо составить переписку мою с Альтшулером и пр.

Они явились, смерды сами,

красивы белыми конями,

и пищей яростных слепней

стояли, спешившись с коней!

Роман называл дневник — дняк.

31 марта

Я с ночи до сих пор болен. Спасаюсь пантопоном и морфином. Кайфа нет из-за самочувствия.

Рембо и Верлен — сюжет.

Если бы мои авангардные варианты нашли в Rite сочувствие, я бы их делал с удовольствием. Надо писать не хорошо, а плохо.

Вспомнил, что Евг. Григ. сказал, что я нынешний Фет.

Я взял Фета читать — и правда, есть подобие, так что даже удивительно:

Тяжело в ночной тиши

выносить тоску души.

У Байрона тоже хорошее двустишье:

и пала на цветы роса,

и звёзды всходят в небеса.

[Но собирать надо] стихи «графомана» XIX века (фамилию не помню):

Полетела роза на зердутовых крылах

взявши виртуоза с ним летит в его руках.

Предвосхищение Шагала, Хлебникова.

Болезнь нехороша тем, что ненужно, без какой-либо духовной пользы отвлекает от деяний. Хочется хоть что-ни〈будь〉 написать, хотя бы потому, что ничего писать не 〈хочется,〉 и ничего не получилось бы, если бы начал. За〈чем〉 и по каким поводам пишут стихи. Аномальны〈е?〉 〈 ……….〉

около 20 числа апреля 68 г.

Первое, то, что дало мне стимул быть дальше: фильм, где героиня (фальшива, истерична! похотлива, расторможена, но понимает свою тоску и заурядна, дурновкусна только для известного не очень уж многим варианта, она на уровне Антониони и со знанием его, что не делает её выше) в разных, иногда оконченных, иногда нет, ситуациях, от пустырей, ресторана до фешенебельных декораций, всё время с кем-то в диалоге (это и один партнёр, и разные), но речь партнёра ампутирована, так что говорит только героиня, хотя говорит в диалоге, что ведёт к длинным паузам, провалам в тексте, абсурду. Я бы все ситуации с ней создавал бы сам. Чтобы всё было естественно и для многого другого, я бы дал ей гашиш и вино или другое растормаживающее и, если бы была возможность, спрятав на ней незаметно для неё микрофон, снимал бы скрытой камерой, так, чтобы она не ведала, что я снимаю, а не живу с ней. Обязательно был бы пустырь с большими лужами, мягкой грязью и сараем с маленькими решётками. Это единственное сооружение на пустыре, за которым стройки. В сарае зачем-то запертые собаки. Одну видно, когда она тычется в решётку, что у самой земли. Второе окошко наверху. Сарай небольшой. Она идёт к сараю и кормит ветчиной собак. Пьёт прямо из бутылки шампанское. Шампанское льётся из бутылки на землю, когда она что-то, заводясь, говорит. Ветер откидывает пену на куртку-шубу, вызывая веселье. Она говорит с собаками, кормя их. Говорит со спутником. Потом они (его не видно) идут по дороге, и она снова пьёт из бутылки и много проливает на землю. Всё это весело. Редкие прохожие и окна транспорта. Предположим, это один эпизод, от которого можно тут же уйти в совершенно или несовершенно другой вариант. Здесь же можно, в другом эпизоде, снимать её голую в движении. (Как я хотел, чтобы в любом фильме, где одежда не несёт особых ударений, герои были бы наги. И для пародии хорошо, и так.) Я бы её провоцировал на самые ценные диалоги.

Водоём постоянно общается с небом.

Альтшулер сказал, что великий обман в том, что мы видим счастье, и оно заставляет нас продолжаться, т. е. продолжать несчастья. Потом мы говорили, что он в любом другом быте создал бы себе тот, который есть, даже при любом максимуме свободы, потому что ничего не зависит ни от обстоятельств, ни от, казалось бы, желаний: каждый создаёт ему предназначенный быт.

29 апр.

Человек строит только леса, но никогда не достроит даже их. Вера в Бога — радость, дар, данный избранным как гений. Вера — не только просьба.

Карлик играет на саксофоне — фильм, живопись, стихи, тема.

Всадники. Всадники на девушках. Всадники…

Провалился на стул.

Контрабасист самовлюблён: слушает только свой инструмент, а рука на грифе выше головы, сюрреально высовывается из-за неё. У трубача вместо лица — труба, а в голову воткнута рукоять контрабаса. Хлебников лишил меня возможности о многом говорить, потому что сказал так, что об этих вещах можно сказать только так же.

Игры на лыжах.

Сам шумит, создавая общую тишину. Кунстман пересвистал всех певчих тварей. Он держал флейту, как принято — скрипку.

Кадр — шторка, тот же или его продолжение (основа та же), кадр — шторка, кадр — шторка, только несколько кадров, а не один щелчок и — шторка. Раз, два, четыре, восемь — шторка. Вот так. Не мельтешение.

Кунстман пил из саксофона, поэтому была музыка.

Если мне удастся снять фильм, как играет Кунстман, то в этом фильме может быть и вариант с Львом Григорьевичем Левиным, парализованным толстым евреем-профессором, сидящим на уличной табуретке. И могут быть шеи сидящих в зале, шеи и затылки.

У Моцарта был комплекс неполноценности — из-за своей музыки.

〈1968〉

296

Не пустой, не совсем пустой магазин цветов, стены которого — длинные зеркала. Одинокая пара, одинокая пара, одинокая пара, одинокая пара выбирает цветы: цикламены, гвоздики (я не помню, какие вы любите, но и те) — где розы мои? Где фиалки мои? Где светлоокий месяц мой? — вот розы твои. Фиалки твои. Вот светлоокий месяц твой… где розы мои? Где фиалки мои? Где светлоокий месяц мой? — вот розы твои. Вот фиалки твои. Вот светлоокий месяц твой.

Из дверей магазина цветов выходят люди с гвоздиками, цикламенами (я не помню, какие вы любите, но и с теми). (Можно для верности заглянуть через стекло витрины вглубь помещения, где всё ещё бродит одна-единственная пара, выбирая цветы.) Люди выходят из дверей магазина и смешиваются с общей толпой: где розы мои? Где фиалки мои? Где светлоокий месяц мой? — вот розы твои. Фиалки твои. Вот светлоокий месяц твой.

Идут люди. Приближаются, размываются внефокусом, проходят. Идут люди. Приближаются, размываются внефокусом, проходят. Стоп. Один из них. Улица снялась со стоп-кадра, но внимание не на всей толпе, а только на том человеке, который был замечен. Следим, следим и… отпускаем. Новый заход с прежней точки — провожается другой человек. Затем ещё один. Ещё один. Звуковой фон — гомон многолюдного места: шарканье, шуршание, обрывки речи. (Можно быстро приблизиться к какой-либо беседующей паре или группе, услышать, о чём они говорят, и — забыть о них. Можно услышать диалог в том виде, в каком он происходит, а можно и пустить его на большой скорости, чтобы люди заговорили по-птичьи. Можно всем говорящим вместо их внешнего диалога подложить истинный: где розы мои? где фиалки мои? где светлоокий месяц мой? — вот розы твои. Фиалки твои. Вот светлоокий месяц твой, — так что все будут произносить только эти стихи.)

Жуткий звук. Он — и всё замерло. Медленно, рывками (через частые стоп-кадры) поворачиваются лица: на тротуаре человек лежит. (Это может быть истинный случай, но и не исключена провокация.) Суета вокруг лежащего, данная синхронно, как и всё, что будет происходить в фильме.

〈Лето 1969〉

297. Испытание Мамоной

полусовременная повесть № 1

Ночью казалось заманчивым написать её, хотя писать романы всё равно что служить в офисе, а тем паче зарубежные романы — что может быть глупее (и заготовленного синтаксиса). Но если бы кто-нибудь записал как монтажные листы фильма подробное бытие моё, то могла бы получиться литература. Однако жизнь скорее её фиксации: «за мёртвыми не угонишься». Кроме того, всё написанное не сейчас уже ложь: завтра я бы такого и так не написал, но мне нравится подчиняться дереву, поэтической строке, настроению жены, желанию спать и пр. А писатель — нет: он должен блюсти героя, впрочем, сейчас всё позволено, но в том-то и дело, что я хочу записать традиционную повесть, какую часто публикуют писатели мало сказать средней руки. Жалко, что я забыл, с чего я хотел начать, хотя начать можно с чего угодно, только чтоб осталось место для письма. Но писать мне совершенно нет охоты: я графоман, который не любит долго писать, а роман требует подробностей, длины, там всё дело в распространённости, в затягивании.

〈Вторая половина 1969?〉

298. Прямая речь

«На острие копья замешан мой хлеб», — сказал Архилох.

«Скучно на этом свете, господа», — сказал Гоголь.

«Дико хочу что-нибудь в желудок», — сказал Мельц.

«Я жить хочу», — сказал Пушкин.

«Со мной случился „Бобок“», — сказал Михнов-Войтенко.

«Творчество или торчество», — сказал Галецкий.

«Хорошо, что мы видимся только для любви», — сказал дядя.

«Блаженны нищие духом», — сказал Иисус Христос.

«Видишь, каким стилистическим оборотам научила меня жизнь

моя», — сказал Швейгольц.

«Бог весь во всём», — сказал П. Тейяр де Шарден.

«Как безобразна молодость», — сказал Михнов-Войтенко.

«Что толку в том, что мы любим нас?» — сказал дядя.

«Эфирные насекомые», — сказал Гоголь.

«Пью, опершись на копьё», — сказал Архилох.

«Отцы ваши — где они? да и пророки, будут ли они вечно жить?» —

сказано в Библии.

«О стыд, ты в тягость мне», — сказал Пастернак.

«Здесь всё меня переживёт», — сказала Ахматова.

«Любовь», — сказал Галецкий.

Альтшулер сказал глупость.

«Где хоть что-нибудь?» — сказал дядя.

«Nevermore», — сказал Эдгар По.

«Ничто», — сказал Галецкий.

〈Вторая половина 1969〉

299

Ночью пришло письмо от дяди: «Каждый день приходится заставлять себя жить, засеивать своё небо остроумием, творчеством, подневольным весельем. Пытаться забором из каких-то встреч отгораживаться от одиночества, но увы, небо не засеивается, забор разваливается. Так-с и сидеть-с в одиночестве-с что ли-с?»

* * *

— Качели, — сказал дядя, — возносили меня и до высочайшей радости и роняли до предельного отчаяния. Иногда каждый такой мах растягивался на месяцы, иногда хватало и секунды, но всякий раз крайнее состояние казалось мне окончательным.

— Жизнь, — сказал дядя, — представляется мне болезнью небытия… О, если бы Господь Бог изобразил на крыльях бабочек жанровые сцены из нашей жизни! — воскликнул дядя.

— Одиночество моё, — сказал дядя.

— Обладание мудростью, — сказал дядя, — выглядит теперь постыдным, хотя ещё вчера я счастлив был возможностью учить.

— Я изрядно рассчитывал на наслаждение, которое получу от смерти, — сказал дядя, — но теперь не рассчитываю и на неё. Природа и искусства мне остопиздели.

— Нет ничего, но и ничего тоже нет, — сказал дядя, — есть только то, чего нет, но и то только часть того. Я пристально присмотрелся к тому, что, казалось мне, есть наверняка — нет того. И нет нет, — сказал дядя.

— Зачем я себе? — воскликнул дядя.

— Однако, — сказал дядя, — если Бог явит себя, то я не знал большего счастья, чем любить Его, потому что здесь не угадаешь, что реальность, что фантазия.

— Вот, — сказал дядя, — любая участь не интересует меня, ибо ни в памяти, ни в воображении не найти сносного состояния, а бульварный вопрос, что мне приятнее, тишина или музыка, решился в пользу тишины.

* * *

Стирательная резинка вечности, слепой дозор, наделённый густоглазием, а также карманный зверинец: слоники, жирафчики, носороги-лилипуты, верблюдики — все до одного карликовые карлики, или пейзаж с грудной луной, так что в конце концов я принял (поймал) себя за летучую мышь: красавица, богиня, ангел мой, я и устье и исток, я и устье и исток!

Чем дольше я смотрел на это что, тем тише мне становилось.

Передо мной столько интонаций того, что я хочу сказать, что я, не зная, какую из них выбрать, — молчу.

Дядя был хронически несчастным человеком.

Мёд человечества: кувшин со множеством не нужных ему ручек, океан старцев в утробе времени, скачки ночных чудовищ.

Мы шли Невой мимо очаровательного (несмотря на мороз) её пейзажа.

Смерть самое лучшее.

* * *

— Наконец-то конец, — буркнул дядя, — снег-с идёт.

Шёл снег-с.

Дядя попросил меня — я не отказался.

Одно — довольно продолжительное время — я был так счастлив, что прямо-таки чувствовал, что мы уже прошли через Страшный Суд и теперь живём по его решениям: одним — рай, другим — не рай, каждому дана жизнь такая, какую он заслужил предыдущей. Потому как я тогда был удачлив во всём (потом эти удачи выглядели уже не ими) и вокруг был Гурзуф с гранатами, персиками и морем, то я предполагал, что предыдущая жизнь моя была (хоть временами) угодной Богу.

Если бы и сам я, и люди показывали на меня: Орфей! я бы пошёл в жаркие страны есть их плоды, их мясо, курить траву и цветы (моя невеста Rita мне бы их собирала). Но я не люблю таких людей, как я.

— Где же хоть что-нибудь? — сказал дядя.

Знаете ли вы последнее, что сказал дядя: «Качели оборвались: — перетёрлись верёвки».

Ещё не август. Но уже.

〈Конец 1969 или начало 1970〉

300. Размышления от десятой ночи сентября

Посвящаются размышления многим немногим,

но и до них мне нет дела: с качелями всё, —

сказал дядя, — верёвки перетёрлись…

«Стрелявший сам в себя,

ты близок мне, мой друг», —

написал Красовицкий

Неодиночество много мучительнее одиночества.

Не написать ли мне кипу предсмертных записок — такой жанр?

Творчество было бы неплохим времяпрепровождением (как и секс-любовь), если бы не метафизическое, бытовое и социальное отчаяние.

Имеют место такие удачные по связям рифмы:

блаженная вселенная, беспечность вечности,

прозрачная новобрачная, народ урод,

шуты красоты, пряха страха…

Тут же:

Шуточка ведьмы из одного из вариантов пушкинских «сцен из Фауста».

Не напомнить ли моему шефу для его душеспасения, что Герман сошёл с ума, лежит в Обуховской больнице и до сих пор бормочет необыкновенно скоро:

Ну его на хуй, моего шефа!

Пошли вы в жопу все и вся:

живые, мёртвые, любые —

сперва набились мне в друзья,

а после и в ковчег набились.

Нет, не для вас моя земля:

сойдите в жопу с корабля!

Так и не предпочесть мне: творчество или нетворчество, трезвость или нетрезвость, мудрость или не она.

Всё на фоне скуки. Как я сказал когда-то: но подо всё подстелена тоска, а Тютчев сказал: «День прожит, ну и слава Богу».

А если вспомнить, что говорил Гоголь? А Пушкин?

А какие прекрасные стихи писал Анакреонт, вернее, какие прекрасные стихи Анакреонта я читал.

«Пью, опершись на копьё»,

— написал Антиох.

Ты глуп, дурак, хотя бы потому, что не прожил жизнь такую же, как я (или подле).

«Неправый суд, а более всего насмешки недостойных над достойными» — Гамлет.

«Есть многое на свете, друг Гораций, что не понятно даже мудрецам».

Нет воды, но и нет жажды.

Жить всё стыдней и стыдней.

Жить всё скушней и скушней.

Жить всё страшней и страшней.

Жить всё смешней и смешней.

Жить всё тошней и тошней.

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

〈1970〉

Приложения

1. Шуточные стихотворения; Стихотворения «В альбом» и «На случай»

301. Кран

Внизу земля весенняя нежнеет,

внизу народ внимательный толпится —

подъёмный кран вытягивает шею,

подъёмный кран напоминает птицу.

Мы, запрокинув головы, глядим

на чёткое спокойствие конструкций,

и облака, плывущие над ним,

ещё немного, и его коснутся.

И кран несёт, стремительный и длинный,

несёт свой груз, слегка его качая,

возводит город, роет котлованы

и буйство рек плотинами смиряет.

И, покоряя нужный нам простор,

он, как боец, не покидает вахту,

он мне напоминает семафор,

нам открывающий дорогу в завтра.

〈1961?〉

302

Я весь не более, чем знак

каких-то дел и состояний.

Я много жил, я много знал,

я молод был, я был из ранних.

Я много в жизни потерял —

всё оттого, что ростом мал.

〈5? мая 1963〉

303

Олень, рога закинув за спину,

бросился опрометью с глаз долой.

Охотник понёс напраслину

по следу оленя злой

и, патронташ опустошив,

был недоволен тем, что олень остался жив.

Олень бежал по снегу,

живот царапая о наст,

и думал: «Господь за меня воздаст,

пока я предаюсь бессмысленному бегу

в поисках вечного ночлега».

В снегу мелькали белки

крупные и мелкие,

оленю хихикая вслед.

Королю было восемнадцать лет

три четверти века назад,

с тех пор король состарился

и был тому не рад.

Но по-прежнему любил охоту,

предпочитая ей любую другую работу.

Королю турецкий султан

подарил ятаган.

Королю понравился подарок,

и он воспылал желанием даром

заполучить много подобных ятаганов.

Королю посоветовали начать войну.

Король, чувствуя в душе вину

и не желая прослыть хулиганом,

всё-таки поддался уговорам

и затеял с турецким султаном ссору.

А пока он воевал,

его бесценная решила,

что она вдова.

У неё завязались романы

с простыми крестьянами,

которые были вхожи во дворец,

потому что король всем крестьянам отец.

И от одного крестьянина королева зачала.

Видно, этого хотел турецкий аллах.

И родился у королевы сын,

один,

хоть королевских кровей, а всё-таки простолюдин.

Король вернулся с войны,

развесил ятаганы вдоль всей стены.

А королева кормит грудью…

«Откуда взялся этот ублюдик, —

спросил король, схватясь за эфес. —

Нельзя на секунду уйти на войну,

как ты уже отец!»

«Да, я родила», — скромно ответила королева,

пересаживая младенца с правой груди на левую.

«Как же так, моя бесценная,

сейчас тебе устрою сцену я.

Я воевал восемь лет без двух месяцев

(не лгу, готов повеситься),

откуда же взялся этот хам?»

Королева: «Что за трам-тарарам!?

Всё это время я носила его в животе

и родила к твоему приезду.

Теперь я в полной красоте

и отдаюсь тебе безвозмездно!»

«Это хорошо, — сказал король. —

Но на мой остаток жизни видеть мне тебя уволь!»

Браконьера схватили у оленьего следа.

Браконьер остался без обеда:

его посадили в тюрьму,

чтобы поучился уму-разуму.

Король пошёл на охоту,

забыть заботу.

Вдруг видит оленя,

вставшего перед ним на колени.

Трах-тарах, бух-бух,

у-у-ух.

Олень лежит бездыханный

посреди поляны.

Король, Богом хранимый,

сделал на память фотоснимок.

Браконьер написал прошенье.

«Его величество, моя шея

находится под угрозой.

В такие минуты трудно писать прозой.

Поэтому излагаю мысль стихами.

Поймите сами,

если бы я тогда убил оленя,

он бы не был ваш пленник.

Я спас вам оленя,

спасите мне жизнь».

Король прочитал,

решил простить.

«Так, — говорит, — тому и быть».

А здесь королева решила покаяться,

видно, чувствуя приближенье кончины.

И говорит: «Мой гусударь[3],

вы мужчина,

и я вам решаюсь открыться!»

Государь попросил выйти все лица.

Королева рассказала, что браконьер — её муж

от другого мужчины.

Король истошно закричал:

«Повесить

объявление:

всех браконьеров предать удавлению!»

В сказке конец ясен всем детям:

порок наказан, восторжествовала добродетель.

1963

304. Описание лета

〈1〉

Понур, как глыба ледника,

бык молча в данное вникал.

Кончалось лето. Знойный день,

устало плюхнувшись на пень,

пот утирал сырым тряпьём.

Плескался сонный водоём.

Слетал на воду пух лесной.

Валялись шишки под сосной.

Истошно выбивали вещи

хозяйки в пропастях дворов,

вскочил на коже тихий прыщик —

след беспрестанных комаров.

Блаженно возлежала Ева,

над головой возвысив зад.

Адама распирала ревность.

В сачке томилась стрекоза —

ждала, когда её отпустят,

чтоб сесть на придорожный кустик.

В трусах трудящийся народ

кирял среди консервных банок.

Еврейский мальчик-обормот

носился, созревая рано.

Фотограф щёлкал, пляж гудел,

дышало скопище грудей,

качали пиво. В центре пляжа

лежал утопленник отважный.

Плелась Офелия вдоль вод,

сама не зная, что плетёт.

2

Перрон качало. В страшной давке

кого-то обожгли булавкой.

Народ на струнных инструментах

играл свежо и вдохновенно.

В толпе порыгивали пивом,

но, в общем, всё было красиво:

море голов, пестрящих платьев,

тоска, любовь, цветы, объятья,

плясала русская красавица.

Интеллигенция из зависти

брюзжала об извечном хамстве.

Носились голуби над станцией.

В кружки сбивалась молодёжь.

Вор спёр у хулигана нож,

тут хулиган затеял драку,

вор влип с ножом как хулиган,

чей-то младший брат заплакал,

папа старшего ругал.

Шныряли грязные цыгане,

гадая и крадя коней,

какой-то маленький поганец

пустил струю. И по спине

тяжеловесного мужчины

ладонью хлопал каждый третий,

но, заглянув в лицо, с повинной

вдруг отходил, обмякнув плетью.

Увы, брюхатый сей кретин

подобен ряду был мужчин.

Смотрели все за край платформы,

дул бриз со стороны уборной.

Вдруг кто-то крикнул: «Электричка!»

На рельсы выпал старый мичман.

Открылись раздвижные двери,

никто не обсуждал потери,

все лезли в щель, сновали руки,

у двух-троих опали брюки, —

один из них не по сезону

ещё с зимы носил кальсоны.

Кто влез вовнутрь, страдая потом,

стоял с улыбкой идиота.

Мужчины тискали втихую

соседок, не жалея сил.

В дороге кто-то подхватил,

кого-то за окно смахнули,

но утром следущим* народ

в контору шёл и на завод.

〈1964〉

305. Графический романс

Вл. Эрлю

БДТ

УР

ГБ                 НКВД

КПЗ

ЗК

〈Лето 1966〉

306

В спальне детсада плакат: «В НАШЕМ ДЕТСКОМ САДЕ ВСЕ ДЕВЧОНКИ — БЛЯДИ!». Мёртвый час. Бэби в постелях, няня у окна — вяжет.

Бэби Ц.

А у меня ассоциация!

Бэби К.

А у меня была поллюция!

Воспитательница.

Звуки, те, что с крыши льются,

разливаю я по блюдцам,

ибо сладок и целебен

мёртвый час для всяких бэби.

Бэби К.

У меня несчастья роста:

пусть мне няня сменит простынь!

Няня.

Ишь, сморкнул какую гадость!

Бэби Д.

Няня, ляг со мною рядом!

Бэби Ц.

Не ложись к нему, бабуся:

он от немощи укусит.

Воспитательница.

Дети, что за диалоги?

Няни тоже педагоги.

Только ходят широко,

потому что без трико.

Няня.

Без штанов я, но не блядь!

Бэби Д.

Няня, друг, поближе сядь:

я хочу читать стихи!

Воспитательница.

Бэби Д., у вас рахит:

вам сейчас не до пера,

няня ж дура и стара.

Бэби П.

У меня пробился ус,

значит, я созрел для чувств.

Бэби Д.

Я хочу, чтоб няня села.

Воспитательница.

Бэби, что вы, я не стерва,

ради вас я хоть на плаху,

только знайте: няни пахнут,

а от этой вашей няни

не только пахнет, но воняет.

Бэби Ц.

Здесь не место для дискуссий:

не ложись к нему, бабуся:

он хоть выглядит героем,

но страдает геморроем.

Воспитательница.

Бэби Д., спусти штанишки:

я хочу взглянуть на шишку.

Если это геморрой,

я пошлю за медсестрой.

Если это почечуй,

вставить следует свечу.

Бэби Д.

Прекратите эти речи:

зад мой зад, а не подсвечник …….

〈Лето — осень 1966〉

307

А. А. Ахматовой

Читая Вас, как будто в реку

смотрю, жалея всякий раз,

что как-то разминулись веком

и мне не полежать на Вас.

〈Вторая половина〉 1966

308

Пленной осени пленэр:

улетает птица Эрль.

Улетает без конца,

но не скинуть вниз кольца.

Лета кончился эклер:

улетает птица — Эрль.

6 ноября 1966

309. Приглашение великому поэту от более великого

Поедем в Царское Село,

где для Ахматовой всё жило и цвело,

где каждый куст, иль пруд, иль речка —

цитаты из российской речи,

туда, где алчущий орёл

привязан рифмой к лету сада…

на всём свой отпечаток зада

оставив, освежим глагол.

12 ноября 1966

310

Творю ли, мучаюсь ли, сру ли,

о вас я думаю, Альтшулер.

Что Галя резвая твоя?

Княгине росской уподобясь,

она к тебе в воздушном гробе

умчала, всех нас удивя.

И опустел без вас Петрополь,

гнездо поэтов и цирцей.

(Ты ждёшь, наверно, рифмы «жопа» —

так на, хватай её скорей!)

Окончилось, Альтшулер, время,

напоминавшее тебя.

Я слышал, ты уж стал беремен,

супругу верную щадя.

Всё просишь кислого, тошнота

тебя измучила вконец,

скажи, ты мать или отец

в минуты сладостного пота?

〈1966〉

311

Видел кто-либо когда-то

жопу бородатую?

Отвечают дети глупо:

«То не жопа — рожа Юппа!»

〈1966?〉

312

Когда б я был Гаврилой зван,

а папа был бы мой Роман,

то я в сердцах подумав: Хер с ним!

Альтшулеру отдал бы перстень!

—

Разночтение:

То я б в сердцах подумал — Хер с ним!

И Аронзону б отдал перстень.

〈Декабрь? 1966〉

313. Подношение супруге

Вам в праздник навсегда даря

не шубу, не блокнот, не люстру,

не утварь пышную дворян,

нет, и не розу января, —

глядя на Вас с тем самым чувством,

когда всё, что без Вас, то зря, —

шедевр михновского искусства

преподношу, рублём соря…

31–1 1966–1967

314. Ёж № 1

«А у Ежа-то хуй моржа!» —

сказала Мышка, вся дрожа.

Мораль последует такая:

находят то же, что теряют.

А может быть ещё мораль:

и Ёж — хорош, и Мышку жаль.

Ещё мораль, уже стихами:

знай, с кем меняешься хуями.

Мораль: хоть с кем пари держу,

Ежу дала, но не дала Моржу.

Ежу-то что? А Мышке бы — хана!

когда б тот Ёж обворовал Слона.

и т. д.

〈Начало 1967〉

315. Басня

Ёж трусоват был, с заячьей душой.

Ежу приснился сон,

и до того большой,

что в сон вместился Слон,

и Ёж нечаянно, со сна

кольнул Слона.

Кольнул и осмелел —

все в сновиденьях смелы! —

де Слон тот крупнотел,

но в деле — мелок,

мол, стоило б Слону, не заносился чтобы,

укоротить до носа хобот…

Наутро был уволен Ёж

по сокращенью штатов.

Что, совпаденье? — Нет. — Так что ж?

А очень просто:

Слон был телепатом.

.

Спор длится до сих пор:

что телепатия — явленье или вздор?

Те, у кого к ней не лежит душа,

сходите в лес, спросите у Ежа.

〈Начало 1967〉

316

〈1〉

Какие чудные цветы,

почти тюльпаны!

какие зрелые мечты

почти что без обману.

Играй, плешивый музыкант,

пляши, цыганка,

я пропиваю свой талант,

ещё полбанки, официант,

ещё полбанки!

Как пахнут розы на ветру? —

всегда цветами,

как будто завтра я умру,

но как-то очень тайно,

как будто здесь из-за угла

в себя я целю выстрел,

и Моцарт реквием спешит

закончить быстро…

Играй, плешивый музыкант,

пляши, цыганка,

я пропиваю свой талант,

ещё полбанки, официант,

ещё полбанки.

〈2〉

Увяли длинные цветы

там, на верху блаженства,

увяли дети красоты

светло, по-женски.

И потому всю ночь в груди

тоски печаль гнездится,

открою клетку я, лети,

печали птица.

Я от любви к цветам дебил,

я к ним привязан очень,

я всех на свете разлюбил

за вас, цветочки.

Измучен Пруст был, как Тантал,

от астмы духа,

он прожил в славе и цветах,

но их не нюхал.

И потому всю ночь в груди

тоски печаль гнездится,

открою клетку я, лети,

печали птица!

〈Февраль 1967〉

317

Бонжур, мосье. Мерси, мосье. Вино,

что пили мы, всю ночь я ссал в окно.

После беседы вы, подопьянев,

вдруг возжелали мяса местных дев.

Пока я был фонтаном «Мальчик пис…»[4],

вы девушку ласкали сверху вниз.

Вы изливались так, я — по-иному,

прекрасно то, что выпили вино мы.

Мерси, мосье, за «Мерседес», на которой я сумел написать

На небе молодые небеса,

и небом полон пруд, и куст склонился к небу,

как счастливо опять спуститься в сад,

доселе никогда в котором не был,

напротив звёзд, лицом к небытию,

обняв себя, я медленно стою.

Л. А.

〈Июль 1967〉

318

Невысокое солнце над Биржей

о парадности северной лжёт.

Лошадь шла, видя только булыжник

и подруги прошедшей помёт.

Подчинясь петербуржской привычке,

вся бледна, одинока лицом,

и как лошадь была неприлична,

а не то чтобы зваться конём.

Катафалк ехал следом за нею,

на резиновых шинах катясь,

а я рядом шагал по панели,

оступаясь в дорожную грязь.

Однобокая двигалась лошадь,

на телеге стоял катафалк,

растянув бесконечные вожжи,

с двух сторон её кучер шагал.

Что везла эта бедная кляча?

Я, догнав её, в гроб заглянул:

и, от ужаса медленно плача,

перед всем ощутил я вину:

там лежала такая же лошадь,

только больше, чем эта, мертва,

и я, видом её огорошась,

на ногах удержался едва.

Бедной гнить на забытом погосте,

не вертеть за собой колесо.

Лошадь, если б когда-нибудь в гости

вам свернуть бы ко мне на часок,

я позвал бы Альтшулера к чаю

повальсировать с вами танго,

и Альтшулер бы, глуп и печален,

спел бы хором для нас «Иго-го!»

〈1967〉

319

Стоит мне увидеть кошку,

как хочу я птичкой стать,

с переломанною ножкой,

не способную летать.

Раз измучили мигрени

мою мудрую башку,

я продам её за деньги

Мише Юппу — дураку.

Стоит мне увидеть кошку,

как хочу я мышкой стать,

с переломанною ножкой,

чтобы мне не убежать.

〈1967?〉

320

Я сам горбат,

стихи мои горбаты,

а чем я виноват?

— евреи виноваты!

Собачью их тоску

в глазах их бесконечных,

ещё припав к соску,

я пил, себя калеча.

Давида знак ко лбу

прибила мне Расея —

что ни еврей — горбун,

все горбуны — евреи:

конёк ли горбунок,

что дурня приготовил,

иль мёртвый педагог —

одной со мною крови!

Случись вдруг выбирать

себя мне как творенье,

не отдал бы горба,

не стал бы не евреем,

всю жизнь бы жил горбат,

стихи б писал горбаты,

но чем я виноват?

— евреи виноваты!

〈1967?〉

321

Поле снега. Солнцеснег.

Бесконечный след телеги.

Пушкин скачет на коне

на пленэр своих элегий.

Ай да Пушкин! Ну и плут!

Что за чудные пленэры!

Артемиду браконьеры

ловят в сети и …!

〈20? января 1968〉

322. 2×4

В. А. Суслову

Мой сир, нам дружба не грозит:

на что нам не свои печали?

Кто одиночеством красив,

иного жребия не чает.

Но в храм входя или в кабак,

но размышляя над судьбою,

я счастлив вспомнить, что тобою

не обошла меня судьба.

〈Январь или февраль 1968〉

323

Как часто, Боже, ученик

бесстыдно ментора чернит,

когда его высокий труд,

переписав со тьмой ошибок,

своей фамилией паршивой

итожит низкий словоблуд!

Не так ли Эрль нечистоплотный,

у червяка украв лицо,

похожий на своё яйцо,

на спьяну вылитую рвоту,

вонюч, как хвост у ишака,

истошней драного шакала,

похожий на анализ кала,

на дрявый ковшик дуршлака,

не рыж, а ржав! с кого супруга

ножом срезает по ночам

пуд шампиньонов, вкусных нам,

и нет ей до утра досуга,

зато у Эрлев есть всегда

из шампиньонов все блюда!

Не так ли, Эрль нечистоплотный,

подобьем гущицы компотной,

где гениальный Велимир

весь высох, будто он инжир,

где Аронзон свалялся в грушу,

а Хармс в изюминку засушен,

где Волохонский стал дурак,

Галецкий от себя, как рак,

уполз, напуганный подобьем,

ты пичкал целый вечер зал,

духовной пищею рыгал,

но видишь, мной ты не обойден:

говно мешаю я с говном,

кончая весело на том!

〈Февраль〉 1968

324

Прут сифилитики на гору.

Ищу меж них, который я?

Сифилитиков Суворов

сидит, красиво цезаря.

Его высокие носилки

несут, идя парадным шагом,

все пустоносы, как затылки,

два Сирано де Бержерака.

Суворов плачет, чуть не гадя,

кричит: «Не уроните, бляди!»

〈22 марта 1968〉

325. Сонет Роману Белоусову

Отчество Адама. Гаврила оказывается Державиным. Имя плотское и духовное. Всё фуфло. Легенда о завещанном перстне переосмысливается.

Адама отчество? Но отчество Роман

тем знаменито, тем причастно к славе,

что слилось с тем, кто был Гаврилой зван,

а тот Гаврила был великим равен.

И ты роди такого сына нам,

чтоб будущие мы себя считали вправе

назвать его Гаврилой, как бы там

его, крестя, красиво ни назвали.

Но всё фуфло. Не в этом, Рома, кайф.

Гаврилой будь. Купи, Гаврила, перстень.

Укрась свой палец купленным отверстьем

и спрячь его (других не покупай!).

Но, завещая драгоценность ону,

отметь, что приобрёл у Аронзона.

Май, ночь 〈1968〉

326. В семейный альбум

«Приземистых толстушек не терплю я»

Д. Байрон (Татьяна Гнедич)

Наш бард великий Александр Пушкин

лорд-Байрону чрезмерно подражал,

а знатный лорд лишь тощих обольщал

и не терпел приземистых толстушек.

Поэтому и Пушкин, наш пиндар,

не предпочёл высокой рюмке кружку.

Но если б знал он Риту Аронзон,

то ни за что бы не был эпигон…

Июнь, вечер 〈1968〉

327

Я…. Люблю твой, Рита, внешний вид,

его движенья, тени, груди!

Однако вид твой лишь прелюдье

к тому, что в нём душа таит.

〈1968〉

328

За всё, за всё благодарю планиду,

хотя, увы, ко мне строга она,

но thing you very — говорю со сна,

в нагих руках сжимая Маргариту.

〈1968〉

329

Развратом развращён, кишечником страдая,

страдая почками, одышками, костьми,

дожив с лихвой до двадцати восьми,

смущён как мальчик я, увидевший Данаю,

твоим присутствием, явлением твоим:

порежусь ли — кровь хлещет молодая,

спешу напиться — думаю, куда я?

и счастлив так, как будто не любим.

И целомудренный, как первая вода,

боюсь за лоб, чтоб не зацвёл девичьи.

С до ломоты набухнувших яичек

перевожу я Данта без труда

и часа жду ломать твои запястья

в припадке нежности, в избытке сладострастья.

〈1968〉

330

Абрамыч мой, мой Мельц, мой Изя,

сосед мой близкий по кресту,

я недоволен был бы жизнью,

твою не встретив красоту!

Я тридцать робберов в ремизе,

и время подводить черту…

Ахилл мой, хочешь — будь капризен,

вели — я почешу пяту,

но заклинаю: как умру я,

всю пышность похорон моих

возьми на счёт свой, чтоб Альтшулер

смог сочинить на камне стих:

«Могильный холмик сей души

Мельц навалил из анаши»!

〈1968〉

331

Я душу чувствовал как плоть,

как вросший внутрь чирей.

О, я хотел себя вспороть

садистским ха — ра — ки — ри!

Но вот явился ты — и вдруг

я ожил за беседою.

Дай Бог тебе, о мой хирург:

ты спас меня не ведая.

〈1968〉

332

Тебя я к дружбе принудил,

но всё равно сижу один,

однако мне и мил, и дорог

и твой привет, и твой сонет —

хоть ты меня покинешь скоро,

но тем не менее и нет.

〈Конец 1968〉

333

Я весь налился тишиной.

Теперь боюсь её нарушить.

Грудь тоже сделалась спиной.

Нет ничего передо мной,

я весь внутри, а что снаружи?

Снаружи, видимо, смешно:

две жопы брызгают говно.

〈1968 или 1969〉

334. Экспромт Михнову

Даст Бог, удастся восхитить

твой ум, как ты мой восхищаешь:

я те счастливые стихи

тебе небрежно посвящаю…

〈1968 или 1969〉

335

Вдруг

31-ого

утром

пришёл

(явился)

Галецкий

с

пустым мешком,

аккуратно сложенным много раз,

совсем пустым:

Санта Клаус,

уже раздавший дары: а тебе, мол, вот! — ничего,

не ничего не принёс, а принёс ничего.

Так я прочитал сначала, много раз.

Если даже он не хотел этого эффекта

и вообще забыл (как потом выяснилось), что сегодня канун:

ситуация решила за него.

Но после я сказал ему, что он пришёл как

Санта Клаус

с обилием даров: прощаясь, обнял меня прекрасно,

как брат, обнявший брата.

Я давно ждал,

когда он прозреет,

кто я есмь.

〈2 января 1969〉

336

Зачем они? — ведь только я и нужен!

Поэтом всех стихов,

всех жён достойных мужем

я быть тебе готов!

〈Начало лета 1969〉

337. Сонет ко дню воскрешения Михнова Евгения

Да будет празднеством отмечен

из века в век твой день рожденья!

мой друг, твоё мгновенье — вечность,

но что успеешь за мгновенье?

Но и за светопреставленьем

найдём ковчег исполнить встречу,

зажжём торжественные свечи,

чтоб наших душ увидеть тени!

Вперёд меня не умирай:

к Всевышнему найду я руку,

и будет ждать тебя не мука,

всё тот же ад, но только рай.

Всё той же влаги изобилье,

всё тот же я,

но только в крыльях.

5 июля 1969 года

338

Вот новая моя печаль:

она наречена Марией.

Ей столь пристало это имя,

что, будь я Богом, я б зачал

в ней брата младшего Мессии.

Мария, как тебя зовут?

Твой светлый облик, тени, крылья —

всё явствует, что ты Мария,

а то, что ты — Наташа, лгут.

〈1969 или 1970〉

2. Стихотворения, написанные совместно с другими авторами

339

речь бьётся в паузах силка

и рыбака будили тени

сдавило буфером стрелка

и на прогулку шли постели

где утро вымытой тарелкой

как будто было сонным голо

мой бог, лицом ты постарел как

и был портрет к реке приколот

1964

340

конь сидящий на кургане

курган сидящий на могиле

все сидящие курили

сидеть сидящего ругали

из астмы выросший цветок

и пеньюар чтеца из Рима

был ваших мыслей фотоснимок

текущий зовом в водосток

и голубой иглы глоток

и голубиной голи грани

как конь сидящий на стакане

кормился воздухом у ног

1964

341

Лицо шуршало по обоям,

когда двух всадников малютка

заметив обронил: «Обоих

не видел я в преддверьях шутки.

Мне объяснить их нету сил —

недаром боров голосил,

наевшись сытых много трав…

Скажи мне, всадник, — кто неправ?»

И, обратясь к озёрам взором,

он продолжал, гордясь позором:

«О невесомости гнедых

прекрасно знают только гниды,

и даже тётка Степанида

мне объяснить не может их!

При чём тут тощие зады

мне из ушей твоих видны?

И славы блеск, и ада пламя

я показал меж ляжек даме.

Она, предлогом возгордясь,

мне говорила о природе,

когда, к борзым оборотясь,

рек освежёванный карась,

что во саду и в огороде

мелькало много ручек медных:

„Когда ты станешь другом бедных,

тогда узнаешь о народе!“».

17 октября 1965

342–346. Зоосад

1

Вот лежит большой живот,

не живот, —

а бегемот.

2

Вот подушка для иголок,

хоть подушка — не возьмёшь,

потому что не подушка,

потому что это ёж.

3

Вот матрац пасётся в дебрях,

не матрац пасётся —

зебра.

4

За решёткой — не на воле —

ходит дерево живое!

Тоже скажешь! Сам ты пень,

то не дерево — олень!

5

На песке, грозя потопом,

волны лижут чью-то жопу.

Не клади в штаны со страха, —

то ж не жопа — черепаха!

〈Ноябрь 1965〉

347. Колечко

1

Тётя Нюра пила политуру,

а на дне бутылки,

не достать и вилкой,

лежала тётя Маша,

кушая кашу

и запивая её политурой,

потому что она была дурой,

а вовсе не тётей Глашей.

2

Однажды в тёплой ванне

нашли мы тётю Аню,

а рядом с тётей Аней

резвился дядя Ваня

на розовом диване,

а рядом с дядей Ваней

валялись тёти Тани,

а на тётях Танях

стояли финские сани,

на которых сидел Миша.

3

Рядом с магазином

стояла тётя Зина,

у тёти Зины

была в руках корзина,

а в корзине

тёти Зины

лежали апельсины,

завёрнутые в резину,

а рядом на дрезине

каталися грузины,

у каждого грузина

в руке была корзина,

а в каждой корзине

стояла тётя Зина

рядом с магазином

и лузгала семечки.

28 января 1966

3. Из писем

348. А. Б. Альтшулеру. 〈3 ноября 1966〉

Альтшулер, подари мне ключ от песнопений, песнопений, в которых ты — осёл и гений, и даже Аронзон чуть-чуть, ты запер рифмами на ключ полублистательные строфы, где всё, как после катастрофы, красиво, если внесть свечу, но, видно, перетасовал Господь-Творец, тебя лепивший, в главе твоей ветвятся кишки, а мозги производят кал, как чудоумно ты сказал, что ждёшь меня «в гостИ» — не в гости, моей души холодный зал желает слышать постук трости, которой удлинишь ты длань, ту, что «в гостИ» мне написала, твои стихи, Альтшулер, — лань после желудка каннибала. Явись, Альтшулер, в соболях, с Галиной вечно моложавой, где ждёт тебя чужая слава, но твой законный особняк. Я рад, что время нас свело, что мы не разминулись веком, и наше общее стило по каплям выкапало реку. Альтшулер, как тебе в снегу, в мелу, в селу, в полу, в полку вольнонаёмным лейтенантом с таким изогнутым талантом? Надеюсь скоро прочитать рыданья около плеча. Прощай, Альтшулер, моя свеча.

Лы. Аронзон

349. А. Б. Альтшулеру. 〈6 декабря 1966〉

Альтшулер, как быстроглазая твоя? шалунья, ветреница, дуня, Альт-шулер, как твоя семья: колдун и юная колдунья? Как обольстительно мила, как в сердце входит, как игла! Альтшулер, ты зачем не умер, зачем обрёк ты на оброк своё столь милое безумье? Альтшулер — дьявол и игрок! Там ночи длинны, многодетством украшено лицо якутки, ты плечи ласточки укутай: она была твоей невестой. Не перепутайте друг друга: супруг — есть ты, она ж — супруга, и потому её живот отяготить обязан плод, но ни за что — наоборот (в том смысле, что не твой живот). Пока писал, звонил мне Гриша, у них теперь есть телефон, что от тебя, — спросил он, — слышно? Что слышно в мире, Агафон? Когда приедешь, чтобы двойней утешить оба наши глаза, и даже если ты покойник, вернуться всё равно обязан. Откликнись на моё Ау! письмом красивым, как аул. Не слушай страшных ты наветов и ухо обрати вовнутрь: не будет места там говну, внутри тебя сплошное лето; нет, ты нам должен возвратить свою унылость, речь, улыбки, исправь скорей свою ошибку!

Как будто ухо простудилось, заткни его огромной ваткой: исправь скорее опечатку!

Вот первый из венка сонетов, что я на холмик твой накину, храни его от папы к сыну, хоть не блистательны куплеты.

Увы, скончавшись, сразу умер,

его на кладбище свезли

и, чтоб не вылез из земли,

на камне выбили: «Альтшулер».

Тот день уныл был и слезлив,

покойник вовсе обезумел:

в соседний гроб, где был уж студень,

он перебрался, щель пробив.

Сняв с тела бренного костюм,

могильны черви не алкали

пожрать сей искажённый ум.

Вдова усопнувшего, Галя,

не зная, что проделал милый,

рыдала над пустой могилой.

Заткни уши, говорю тебе. Костёр, летящий вдоль Аляски, как некий

P. S. Гале.

Хочу я пить нектар твоей улыбки,

хочу пчелою быть над чашечкою рта,

хочу обнять твой стан, твой почерк гибкий,

зачем от нас умчалась красота?

К красотам севера явилось пополненье,

удвоила ты севера красу.

Трещат огнём высокие поленья.

А где костёр? — В душе или в лесу?

Й. Ы. Аронзон

350. А. Б. Альтшулеру. 〈Лето 1967〉

Писать ты должен мне теперь на адрес:

Ленинград, ул. Воинова, д. 22/2, кв. 12.

Эпоха дружеских посланий в столетье нашем не модна, но воскресает старина, когда, Альтшулер, ты не с нами. Всё старый дождик здесь идёт и молодого света мало, ах, без тебя, как перед балом, весенних дней пустые залы пусты, как утренний живот. Лежу я задом наперёд внутри красивых непогод и всё шучу, смущая горе, о том, что нет тебя со мной: Альтшулер, Саша, Шура, Боря, ты и небесный и земной, и дождевой ты и навозный, я без тебя как не живу, перстами обрывая розу надежд на вечный рандеву… Когда я медленно стою, топча угрюмые пейзажи, — о чём ты с Галей, Верой, Машей ночное делаешь тю-тю? Что яйца резвые твои? Что твой мизинец в стойке «смирно!»?

Твоё письмо ко мне, как ширма, на коей змей и соловьи, и до беременности сытый сидит японец на ногах и, свой почёсывая пах, гадает, что за ширмой скрыто. Так что же скрыто там, Борис? Ответь, мой милый, без утайки.

Отвесь мои поклоны Гале, как будто вызванный на «бис!»

Гриша звонит,

полон обид.

Гнедич мудра,

сказав мне «ура!»,

Рита красива,

как кленовая ива.

Швейгольц-бандит

в тюрьме сидит.

Мельц шабит.

Эрля и Ко

я выгнал далеко.

Остальные Хвостенко

сидят на стенках.

Служу в кино,

где платят за говно.

Если читать мало,

читай сначала.

Скажи, зовут как

твоего ублюдка?

Читать мало,

читай сначала.

351. В. А. Суслову. 〈Лето 1969. Гурзуф〉

My dear, мы так давно не виделись, что я решаюсь на эпистолярный вариант нашего приятельства: ибо когда я пьян — мне жаль, что ты трезв, когда я здесь, что ты — там. Здесь сейчас всё в тени, кроме куста жасмина, но и куст жасмина на ¾ в своей тени, хотя жасмином тут и не пахнет. Зато есть предположение, что через Страшный Суд мы уже прошли и каждый получил за свою предыдущую жизнь по заслугам: очевидно, я жил добродетельно, на что указывают висящие надо мной винограды, персики, яблоки и гранаты — фрукты рая, а пленэр столь хорош, что требует за моей спиной палаццо. Вряд ли моё перо будет столь резво, чтобы заманить тебя сюда. Чтобы заманить тебя ходить по жарким странам, пожирать плоды их и неподвижно достигать состояния, которое дервиши именуют халь. Если бы иметь благовония, любимые бабочками, — то в каком окружении можно было бы совершать такое хождение! Я понимаю, что наши мысли не сплести в одну косичку: у тебя, наверно, местные недомогания, у меня «тёмный сад над морем», но всё равно все мы — сиамские близнецы, зачем-то разлучённые. Есть притча о кривом дереве: когда все порядочные были срублены и спилены, учитель сказал: «А не пора ли задуматься о пользе бесполезного?» Возьми в руки нож и вырежь им реальное или нереальное письмо к нам. Ева моя кланяется тебе.

L. A.

352. В. Н. Швейгольцу. 〈1969〉

Сколько бы лет заняло моё письмо тебе — годы? жизнь? её же вечную? Позволь, напишу тебе письмо на страницах ста. СТА. Мельц (сейчас сидит здесь, у Альтшулера, который переехал и живёт на Чайковского, рядом с нами, сидит, играя с Альтшулером в шахматы): «Ну, что там Швейк пишет?» (Это мне, в сторону… видно, ход Альтшулера.) Я: «Есть и о тебе слово». Мельц (ворча): «Вот затеяли переписку… (бормоча) непонимание… непонимание…»

Позволь, напишу тебе письмо на страницах, имя которых — уйма.

УЙМА О, сколько в моём писании тебе нежности (родительской, что ли?) к нам — обоим и к нам — всем, и о, сколько прочего (перечисли сам). Ведь если вдруг внезапно признаться, то с тех (эпитет) событий (следовало бы «с тех» написать иначе: с тех) имею патологическое, искреннее, страстное, лучшее, писательское, или точнее, чтоб не быть не так понятым, вдохновенное — [нужное подчеркнуть] желание, которому бы я предпочёл все письменные занятия мои, — это письма тебе («Года к суровой прозе клонят»), и я исполняю его с присущим мне усердием и многочувствием, до последнего твое〈го〉 письма не решаясь исполнять вслух. (Не беспокойся, будут и слова по сути, доберёмся до них, что там впереди: кустарник букв? одиночество разлучённых сиамских близнецов? дуэль сохатых?) Так о моём писании тебе. Трактовать это можно всяко, и каждое всяко, очевидно, будет достойным внимания. Социальное: года к суровой прозе клонят, а писать её в виде неизданных книг — лень, ни к чему: проза хлопотна, а потому глупо писать её, поэтому не лучше ли исполнить её в реальном (не художественном) варианте. Литературное: моё наглое стремление втиснуться в твой сюжет, бескровно приобщиться. Одно из близких к истине: став неинтересным собеседником, вернее, заметно для себя-партнёра утратив интерес к беседе (это касается последнего времени, когда могу (тьфу! тьфу! тьфу!) похвастать взаимной любовью к Богу и к нам), избираю тебя, собеседника-невидимку, видение (я и всегда не мог в стихах пользоваться бытовыми понятиями, не мог написать, предположим, о реальном лыжнике — только о видении его, и как-то случайно попавшее в мою утрамбованную лексику слово «самолёт» всем контекстом вокруг иррационализируется, превращаясь в слова типа «дерево», «озеро»: «мой мир точь-в-точь такой, как ваш, но только мир души»). (Смолчу, чтоб не быть бульварным: не ради ли того, чтобы я имел нужного мне адресата, вся эта история?: «Чтоб вы стояли в них, сады стоят!» Эгогигантомания.) Или случай: быв в Москве, я оказался в до омерзения ординарном доме, а сам находился в столь возвышенном состоянии, что, когда хозяев не было в комнате (она мыла пол, а он мылся в ванной — ситуация для низкопробных каламбуров), я с непередаваемо-неповторяемой искренностью высунулся в окно с мыслью: «Господи, возьми меня скорей к себе!» и захотел срочно написать тебе то письмо, которое, может быть, пишу сейчас. Ни бумаги, ни пера к ней у меня в кармане не нашлось, чтобы тотчас сесть, и на столах тоже не было. Я подумал открыть какой-нибудь ящик и там найти. Но спохватился: вдруг во время открывания ящика войдут хозяева — какой шок смущения! Провоцировать их на него я не захотел, и вот только сейчас пишу, вернее, проявляю давно написанное. Как бы там ни трактуй, мне крайне легко писать тебе. Ты. Ты за всё это быстротечное время не выскальзывал из моей памяти и, мало того, был одним из центров её, равноправным в числе таких, как детство, первая любовь, игры (стараюсь не ошибаться в точности слов) и жизнь с Ритой, открытия для себя неба Болконского и живописи Леонардо, диалоги с Михновым и, очевидно, недавняя дружба, недавнее братание с Юркой Галецким, когда мы обняли друг друга, как брат, обнявший брата перед изгнанием его. Об этом чуть подробней, потому что ты представил нас друг другу. Он пришёл ко мне под Новый год с пустым, с несколько раз сложенным мешком, этакий Санта Клаус, уже раздавший подарки, пришёл, чтобы узнать твой адрес, и вдруг наткнулся на меня и остался почти на год, почти на год. Это были светлые дни, которых я ждал: я ждал, что случится время, когда меня увидят — оно случилось, и мне не обидно, что я ждал, что ждал я, а не те, кого ждал я. Мы оба поймали ту крупную, не хемингуэевскую, а мелвилловскую рыбу, которую необходимо было показать кому-либо, была необходима ещё соборность. Не берусь рядить, чей улов был крупнее и кто поймал первым, потому что рыба была одна и время было всегда одно и то же. Правда, Михнов как-то сказал Рите про какую-то уличную сцену: «Как безобразна молодость». Но разве можно кичиться тем, что ты родился прежде. Боюсь, что Юрку (какие не эпистолярные русские разговорные имена) ещё ждут мытарства, конец которых изрядно неопределёнен и, по-моему, скорее всего, сведётся к мраку. Но это не очень страшно, ибо он знал то, что знал, предположим, Колтрейн, когда отбрасывал саксофон и начинал выкрикивать: «Высшая любовь!», «Высшая любовь!». Много раз ты упомянут в моих стихах. Я бы переслал тебе их в числе прочих, но не знаю, разрешено ли? Так как и по сей день я не отказываюсь от того, что ты был грудью, меня вскормившей, хочу похвастать тебе, но сейчас жара и хвастать утомительно. Если бы я имел энергию рассмотреть нашу общую жизнь нагло, как рассматривают слепого, и записать её монтажным листом, секунда за секунду, и так записывать её по смерть свою: интересно, были бы сюжетные коллизии? Сомневаться не приходится, конечно, при наличии тебя. Кто-то из них, то ли Пушкин, то ли Хлебников, просили людей вести регулярно дневники духа. Веди их. Твоё письмо, в целой кипе писем, мне нравится, с удовольствием читаю и повторяю фразы твои, и Бог с тем, что и жизнь твоя, и фразы твои литературны — такова c’est la vie твоя. Если бы нашлась энергия, я бы создал роман из всех наших (не только твоих и моих) писем. Если бы нашлась энергия, я бы издал всё твоё дело № в том виде, в каком оно хранится в архиве, pop-art’но. Или не только дело, но и все бумаги, фотографии, справки и т. п., что фиксировало житие твоё. Я счастлив в Боге своём, в жене, в друзьях, в семье, в стихах, в деньгах, и хотел бы, чтобы и ты понял, что ты счастлив в том же самом. Всё, что ты прожил — это прекрасная жизнь твоя, и не ты ответчик за совершённое тобой. Вот наказание, которое я придумал преступникам: привязывать их спиной к земле и пусть смотрят в небо месяц, год, жизнь. До тех пор, пока им всё не станет ясным. Смотри и ты, смотри до тех пор, пока не придёт не мнимое всепонимание, а истинное. Думаю, что тогда ты не сумеешь изменить своей позы. Эготомия. (Иссечение эго.) Не жди от меня бытового добра. Вечного.

Ещё несколько фраз о быте — думаю, что в твоей ситуации (проецирую себя на твоё место) всё становится забавным и значительным: новость последних дней — Ёхим, собравшийся в недалёком времени совершить паломничество в твои места, и если будет ему то назначено и разрешено, то вы увидитесь. Собрался, дурак, укрепить своё невежество и пошлость рубкой леса или чем вы там занимаетесь! Я служу и пишу, служу и пишу. Возьми, если у вас есть библиотека, автобиографию Салтыкова-Щедрина — это как моя автобиография, только не так мрачно, а совсем даже светло. Делаю научно-популярные фильмы. Притянул к этому занятию Альтшулера (болван, к сожалению, хотя пускал мне всё наше общее время пыль в глаза, что болван-то болван, но попробуй будь таким! Оказалось, просто болван) и Понизовского. Оба кланяются тебе, но тебе это должно быть безразличным. Для кого ты дорог, так это для меня, бабы Будды моей, Юрки Галецкого и, наверно, Зайки, которая нехотя, а может быть, только на словах нехотя, вышла замуж за юношу — почитателя моего, очень уж похожего на тебя, и так и сяк похожего, так что, пока я не привык, то всё время чуть ли не вздрагивал: похож вплоть до только тебе присущих манер, — видишь, мы не вымираем. Только не думай, что этих лиц тебе мало. Не знаю, смог бы ли я рассчитывать на такую многолюдную процессию. Мельц любит пляж и неожиданно ведёт себя как поэт, а не как гриф, с Мельцем сплошной парадокс: никакого быта, никакого благоустройства, хотя — это не менее роман, чем твоя судьба, — не выносит всякую художественную аномалию и испытывает по этому поводу какие-то эмоции, ибо вынужден по инерции — это ты его так толкнул — общаться с нами. Правда, однажды я ему предложил проклясть небо, и он не осмелился, ограничившись только поношением наших диалогов, в которых он присутствует из-за какой-то невозможности сменить этот вариант на близкий ему. Ритка моя — это Ритка моя, и первое, что я сделаю, став фараоном, возведу храм ей. Тебе советую, если хватит у тебя на то мудрости, сделать то же самое. Шмерлинг при ней, хотя имеет провинциальную девочку из какого-то Бердичева на положении невесты, на которой отказывается жениться. Девочка хорошенькая очень, но это ни его, ни её не выручает. Ведёт тараканий образ жизни, и это тебе, наверно, вовсе не интересно. Лариска выходила замуж, но недавно замужество прекратилось, и у неё уже не хватает мужества даже на бабью жизнь. Она изрядно несчастна, но, конечно, выскочить из своей мизерности не в состоянии, да и не предполагает такого варианта, да и данных нет. Ритке моей она хорошая компаньонка. О Галецком было. О Михнове — ты его не знаешь, но это достойный муж. Сорокин получил наследство, но тут же пропил его: сгубила привязанность к нищете. Пребывает в том же варианте, что и в твоё время: мастерит подсвечники для салона на Герцена, говорит, что испытывает постоянное религиозное чувство, но Бога не признает за него, говорит, что его устраивает логика математики, и любит метафизику. Хвостенко женился, живёт в Москве сейчас. Ентин заболел психической болезнью и лечится. Его я видел по выходе его из заключения, где он пробыл полтора года, один раз. Болову совсем не видел, но она родила одного сына Ивана и теперь мать-одиночка. Кто ещё из тех, кого ты знаешь и кого знаю я? С нежностью вспоминаю Люси, но только вспоминаю: она вышла замуж за Лобанова и стесняется по каким-то своим аномальным причинам к нам заходить. Шпага, о которой ты упомянул, на днях выплыла на поверхность в связи с какими-то Риткиными делами: при случае покланяюсь ей от тебя. Да, у нас стоит Смирнов для тебя; его перешлёт тебе Ритка. Кланяюсь тебе. Сейчас позвоню Юрке Галецкому — прочту письмо твоё. Он всё собирается написать тебе. Но это ему не так легко, как мне: ещё, наверно, не знает, как ему писать. С Эллкой он разошёлся. Сошёлся с прочим. Эллка говорит, что они Бога не поделили. Осталось место для какого-нибудь стиха, но трудно выбирать для какого. Может быть, в каждом письме по одному? Если решусь так, то сейчас напишу одно из давних. Хотя и без стиха не так уж плохо. Лучше ты мне напиши, посылать мне их тебе, или умолчи, если не посылать.

353. Леонид Львов. Литературный сценарий «Так какого же цвета этот цвет?»

Консультант: кандидат тех. наук Е. Н. Юстова

Леннаучфильм, 1970 г.

Я не знаю, возможно ли воспользоваться фильмотекой, но если это исключено, то есть фотографии, которые смонтируются с натурой — быком. От живого быка нам нужны макропланы его разъярённой морды, его тяжёлый, вечно налившийся глаз. Фотографии сначала цветные, потом чёрно-белые, тонированные серым. Звуковой фон — рёв публики и рёв быков, одним словом, коррида[5].

— Если вы думаете, что бык впадает в ярость оттого, что не выносит красного цвета, то вы сами впадаете в ошибку: красного для быка не существует. Там, где мы видим красное, бык — серое. Впрочем, он далеко не единственный, кто видит красное не красным.

Три одинаковых красных образца. Как по команде, за каждым возникает свой фон: белый, оранжевый, синий. Площадь фона много больше площади образца. Теперь образцы стали восприниматься как разноцветные, отличные от исходного варианта.

— Вот три одинаковых красных образца. Но одинаковых ли? Но красных ли? Этот, по-моему, бордовый, этот вишнёвый, этот ярко-алый. Как же так? — ведь все они — три одинаковых красных образца!

Ещё не наступившее утро, или так: ночь, из которой улетучивается темнота. Полурастворённый пейзаж. Тут много цветов, силуэты их различимы. К ним, как для поцелуя в лоб, наклоняются морды стреноженных лошадей. Механически голосят лягушки и ночные птицы, например, есть такая ночная птичка, которая беспрестанно кричит в Крыму о том, что она уже спит.

— А как здесь роскошно днём: бесконечное красное поле! Маки с бабочками, стрекозами, шмелями! Сейчас всё это так, тень одна. Бесцветные цветы! Как ни присматривайся, всё красное — чёрное.

Идёт название фильма и титры к нему, фоном которых могут быть макропланы шкур и других покровов всяких животных, рыб, насекомых, но только макропланы, самого зверя не надо.

Мажорная, хорошо бы с хоровым пением, музыка, в ритме которой трепещут несметные числом тряпичные обрывки радуги и неба — крохотные и крупные бабочки, забившие собой всё. Мазок к мазку. Никакого просвета. Ничего другого, кроме кишмя кишащих бабочек. Обёрнутые в свои ковры, змеятся по всем горизонталям экрана толстотелые змеи, фрагменты их, может быть, только фрагменты. Стада божьих коровок, снятые чуть издалека, пасутся по всему полю зрения, или вместо божьих коровок золотая орда майских жуков — всё равно, главное, чтобы по всему полю и мазок к мазку. Вот пёстрое облако колибри. Вот плотный — одна к другой — косяк радужных рыб.

— Что там даже самые изощрённые модницы! Какая из них не спасует перед тем обилием грима, какое тратит на себя природа! Посмотрите, ни одной промашки в живописной гармонии и при этом ни одного неокрашенного пятна!

Камера запрокидывает голову в небо и видит его: за пеленой небесного тумана пылает мутное, но непереносимо яркое неувядаемое солнце. Или иначе: оно скрыто от нас массивным облаком, почти тучей, но широкие мощные лучи с головой выдают его. Камера приближается к лучу, входит в него, ослепляя нас.

— Но ведь, как известно, мы живём на белом свете. Таким мы видим дневной свет солнца, исконное косметическое средство, которым пользуется земля.

Вспомнить бы, кто и что отличается белизной. Облака, раз мы уже на небе, две белых птицы, летящие рядом, из птиц ещё альбатросы, из копытных — парадные лошади, вон их белоснежный табун, вершины гор и айсберги, одеяния индусов, церковников и невест. Лотос. Церкви и горностай. Полярные медведи и привидения. На негативе белым оказывается всё тёмное: белые деревья, белые многомашинные улицы, белая осень, белая клубничина сердца, белый негритянский джаз или белый африканский балет, молочные реки.

— О да, с древних времён белое почитается как символ благородства, духовности, целомудренности. Но окажись наш мир только таким, только белым — по силам ли была бы нам такая пытка? Всё живое тянется к свету, — написал Гёте.

Радуга, или сквозь трёхгранную призму пропускается пучок солнечного света. На экране опыта — разноцветная полоса, спектр, который приближается к нам сначала весь, затем одним красным участком, который и заполняет собой экран. В спектральном порядке проходят чистые цвета.

— И, слава Природе, белый свет как бы сложенный веер: распахните его, и он окажется всецветным, именно всецветным, хотя мы увидим всего лишь: Каждый Охотник Желает Знать Где Сидят Фазаны — так мы запоминали цвета солнечного спектра, азбуку цвета, нашу первую живописную гамму.

Диск Максвелла, три разноцветных сектора. Диск начинает медленно вращаться, но всё быстрее, но всё быстрее, пока не становится одноцветным. Затем торможение диска, цветовая смена секторов, новое вращение, иной цвет, опять торможение, другой цветовой набор секторов. Ещё раз и ещё раз.

— Но и семи много, достаточно трёх цветов спектра, взятых в определённых пропорциях, чтобы создавать ощущение любого на выбор цвета, любого оттенка: смесь будет не отличимой от монолитного цвета. Да, трёх основных цветов достаточно, чтобы создавать всё красочное разнообразие мира!

Холст экрана внезапно, как гениально внезапно появлялись красные кони Параджанова, заливается краской, с той, другой, третьей стороны. Тут должен работать очень талантливый художник, иначе получится грязь. Разливы замещаются разливами, демонстрируя безграничность изменчивости.

— Однако под рукой природы и художников всё семицветье с его бесчисленными оттенками. Представляете, какой простор для вдохновения! Мало того, комбинирование красок на палитре не единственный способ смешивать их.

Тургеневский, барский луг, сначала издалека, потом так, чтобы можно было называть: вот ромашка, вот мальва, вот незабудка, вот анютины глазки. А потом точки, много разноцветных точек — это фрагмент какой-либо из картин Сёра, например, картины «Натурщицы» или «Воскресная прогулка на острове Гранд-Жатт», впрочем, вместо Сёра можно взять живопись Писсаро или Синьяка. Фрагмент разрастается в картину, которая отдаляется, а затем снова — точечный фрагмент.

— Издалека цветы на лугу принимают один тон, хотя стоит только подойти ближе, и вы убедитесь в пестроте луга. Масса мазков на картине, если смотреть на неё с почтительного расстояния или — сощурьте глаза! как и цветы на лугу, воспринимаются тоже как один тон. Заметьте, воспринимаются нами! Глаз обладает способностью создавать оптические смеси цветов.

Макроплан закрытого веком глаза. Веко подымается — макроплан глаза. Может быть, если хватит времени, погрузиться в него, увидеть отражённый сетчаткой, перевёрнутый пейзаж, палочки и колбочки, нервные волокна, ведущие к зрительному нерву.

— Значит, цветовое разнообразие мира зависит не только от красок мира, но и от нашего виденья их, от возможностей нашего цветового зрения. Значит, созерцая, мы создаём, хотим мы того или не хотим.

Три одинаковых красных образца. За каждым возникает фон: белый, оранжевый, синий. Фон исчезает — три одинаковых красных образца. Снова фон, иные цвета, фон исчезает.

— Вот три одинаковых красных образца. Но одинаковых ли? Но красных ли? Да, одинаковых. Да, красных. Уберите фон — и к ним вернется их изначальный цвет. Но он и не становился другим: игра цветов здесь — игра только нашего ощущения. Соседство одного цвета с другим по закону цветового контраста сказывается на нашем восприятии этих цветов.

Счастливый пейзаж Моне: с холмов стекает нескончаемая лава цветов, дети в цветах, цветы в цветах, люди, теневой зонтик. Из картины выхватываются только фрагменты, где много красного, всей картины не надо. Фрагменты перемежаются с живой натурой такого же поля, снятого, как написанного Моне[6].

— Помните этот пейзаж? это царство маков? Тогда, ночью, я говорил вам, что днём здесь будет роскошно, и разве не роскошно! Сколько цветов, сколько красного! Цветы сейчас вполне достойны так называться. Но где их краски были ночью? Нет, они никуда не исчезали, но исчезала наша способность видеть их, в темноте мы все — цветослепые; чтобы видеть цвета, нам нужен свет.

Лучи зенитного солнца пронизывают бор, красивыми пятнами пачкают платье ренуаровской дамы на качелях, отражённые от ряби, играют на арках мостов, расплавляют стрекоз, устраивают праздник натюрмортов Сарьяна, ослепляют куполами, дрожат быстрыми радугами водопадов, темнеют красотой гогеновских таитянок и т. д., и т. п.

В солнечные лучи врисовываются мульти — электромагнитные волны различной длины.

— Солнечный свет — это солнечный свет, но можно определить его и иначе, например, как поток электромагнитных волн разной длины. У каждого вида излучения, у каждой длины волны есть свои свойства. Так вот одно из них мы воспринимаем как цвет.

Спектральная полоса, которую атакуют мульти-электромагнитные волны.

— Длинноволновые излучения — красный и оранжевый цвет, средние волны — зелёный и жёлтый, короткие — голубой, синий, фиолетовый. Волны от 670 до 380 миллимикрон — наш видимый спектр. За его пределами мы все — цветослепые. Все.

На экране спектральная полоса, за кадром мощное гудение. Миллионноголовый рой пчёл, мазок к мазку. Макроплан пчелиного глаза. Что же этот глаз видит? Снятые в ультрафиолетовом свете крылья бабочки лимонницы или боярышницы, цветы гусиная лапка. Там, где для нас красное, для пчелы — чёрное. Значит, вот розы алые, но вот они же — чёрные, блоковские: «Я послал тебе чёрную розу в бокале золотого, как небо, Аи».

— Но случись вам увидеть мир глазами пчелы, и вам бы открылась недоступная для людей ультрафиолетовая часть спектра. Но зато многие оттенки жёлтого и всё красное стало бы для вас чёрным. Нет, пчела не видит мир только в чёрном цвете: зелёное для нее зелёное, голубое — голубое, но длинноволнового участка спектра она не воспринимает.

Экспериментальная лаборатория, в которой проводятся электрофизиологические опыты по исследованию цветового зрения. Препарат глаза рыбы. Электроды. На экране опыта сменяются цвета, и реакция рыбы на смену цветов регистрируется осциллограммой.

— А большинство рыб видят невидимую для нас часть спектра с другой его стороны — инфракрасную, однако коротковолновые излучения — синие и фиолетовые тона — для них, увы, чёрные.

Поле аномалоскопа — круг, одна половина которого красная, другая — зелёная. Цвета взяты в таком варианте, что для дихроматов круг выглядит одноцветным… Море разноцветных кружков, кружков, кружков, из которых набраны цифры или геометрические фигуры. На таблице, где дан треугольник, внимание зрителей задерживается. Вообще хотелось бы, где возможно, построить эпизоды по принципу хэппенинга: с участием зрителей в происходящем.

— Можно поручиться, что некоторым из вас этот круг представляется одноцветным, а это море кружков просто море кружков. Но фигуру на этой таблице заметят все. Только какую?.. Треугольник или… круг? Увидевшие круг — дихроматы, или дальтоники. Отдельные разные цвета, чаще всего красный и зелёный, воспринимаются ими как одинаковые. Вот посмотрите таблицы и сравните, то ли вы видите, что и ваши соседи.

Одна таблица Рабкина замещается другой таблицей Рабкина, и всякий зритель имеет возможность проверить себя, разумеется, поверхностно, но всё равно ему это будет интересно. Кружки превращаются в точки пуантилистической живописи. Калейдоскоп живописи перемежается с городскими и сельскими пейзажами или с макропланами различных глаз, или с киноколлажем: весь экран заполнен крупными планами глаз, может быть, только людей, может быть, и людей, и животных.

— Значит, и среди людей существуют разные системы цветовиденья. Значит, определение цвета зависит от того, какая система его оценивает. Нет видящих неправильно: каждый видит то, что он видит. В быту мы пользуемся системой цветового зрения трихромата, системой, видящей все цвета спектра как различные цвета. Но и эта система не всегда однозначна.

Круг, один спектр которого синий, другой — красный. Три или пять секунд, что выяснится во время рабочих просмотров фильма, — и круг на мгновение закрывается чёрным. Чёрное исчезло — на экране всё то же изображение: круг, один спектр которого синий, другой — красный. Но в зале эффект: цвета круга воспринимаются теперь как не эти цвета.

— Не отрывая взгляда, смотрите на этот круг. Считаю. Двадцать один. Двадцать один. Двадцать один. Двадцать один. Двадцать один. Никакого кинотрюка, конечно, не было. Сейчас красный опять станет красным, синий — синим. Но какое-то время вы видели эти цвета иными, значит, ваша оценка цвета может быть неточной.

Киноглаз погружается в красный сектор круга. Весь экран — ярко-красный экран, и он пребывает в таком варианте несколько секунд. Затем молниеносно красное замещается белым.

— Вот ещё пример. Если долго смотреть на красное, а потом увидеть белое, то оно покажется вам зелёным. Всё зависит от того, как настроена в данный момент ваша оптическая система — глаз.

Волны всевозможной расцветки тканей, ибо мы на текстильной фабрике. Крупным планом одна репродукция накладывается на другую, как у Хуциева, — печатный станок штампует репродукции, ибо мы на полиграфической фабрике.

— Как же тогда разобраться в том, какой цвет какой? В быту неточности простительны, но они недопустимы на производстве, где цвет подчас основной материал, где без точного знания, какой это цвет, обойтись нельзя.

В этой лаборатории довольно тесно, много приборов. Коридор между приборами завершается письменным столом у окна. За этим столом работает Елизавета Николаевна Юстова. Другие узкие проходы между приборами, другие письменные столы, за которыми сотрудницы лаборатории — а здесь только сотрудницы — разбираются с «Атласом цветов». Стрекочет один из приборов.

Е. Н. Юстова: Мы получаем сотни писем, нас буквально осаждают ими и организации, и частные лица. Ботаники, текстильщики, криминалисты, химики, врачи — словом, все, кто так или иначе заинтересован в цвете. Это, конечно, понятно. Но сейчас завершена только часть работы, которой уже пользовались даже в космосе, часть работы практически бесконечной…

Камера осматривается в лаборатории, осваивается.

— Для сотрудников этой лаборатории цвет — это не просто цвет, но и физическая величина, которую можно измерить.

Визуальный колориметр отделён от мира чёрным пологом, раздвигаем полог, и окуляр прибора подаётся на крупный план. На экране прибора круг, состоящий из двух разноцветных половин, одна из которых занята заданным образцом, на другую половину направлены цветные лучи, соотношения между которыми варьируются.

— Вот заданный образец. Изменяя соотношения трёх основных цветов, пропорции которых учитываются прибором, вы сможете составить смесь, не отличимую от цвета образца, и таким образом узнать его состав, сколько в нём красных, зелёных и синих лучей. Но визуальное наблюдение связано с нашим восприятием.

Развёрнутая спектральная полоса, которая атакуется мульти-электромагнитными волнами разной длины. Затем прибор, устанавливающий длину волны излучения или отражённого света. Прибор в работе.

— Есть ли у цвета характеристики, не зависимые от того, кто его оценивает? Да, есть. Во-первых, длина волны излучения, которая определяет тон цвета. Трихромат или дихромат воспринимают данный цвет, длина волны не изменяется и может быть измерена прибором.

Весь эпизод в лаборатории, может, следует построить на чередовании планов, снятых здесь, в лаборатории, с планами, снятыми вне её стен, всякий раз чередование отбивая, как в художественном кино отбивают переход к снам, воспоминаниям, видениям, каким-нибудь киноэффектам. Над длинным, до боли вытянутым песчаным пляжем возникает рука с апельсином в ней[7].

— Но вот цвет песка и цвет апельсина. Оба цвета имеют один тон, а значит, определяются одной длиной волны. Однако, они друг другу — рознь. Здесь дело в насыщенности цвета, а она тем меньше, чем больше цвет разбавлен белым[8].

В красную воду добавляется просто вода — наглядная иллюстрация, но можно обойтись и без неё. Сотрудница лаборатории закладывает в прибор образец оттенка, следит за шкалой, определяя тем самым процент разбавленности белым данного образца. Для сравнения сходный образец — и стрелка прибора отклоняется на иной угол. Очевидно, следует использовать один-два постоянных для нас образца: зритель присутствует при расчёте эталона определённого цвета.

— Но насыщенность цвета безразлична к тому, кто её наблюдает, и может быть измерена прибором.

Несколько круглых одноцветных пятен. Три источника излучения, каждому своё пятно. Варьируется интенсивность световых пучков и тем самым изменяется яркость пятен. Или это продемонстрировать на одном пятне и одном источнике излучения. Или сравнить рубин и розу… В прибор закладываются уже знакомые нам образцы.

— У цвета есть ещё одна характеристика, не зависимая от нашего восприятия, но зависимая от мощности излучения, от количества света, отражаемого цветной поверхностью, — яркость. Чем сильнее источник излучения, тем ярче цвет, но мощность излучения может быть измерена прибором.

Самописец прибора начинает выписывать кривую. Слышно, как работает прибор, слышны обрывки фраз, слышно всё, что слышно. Камера наезжает на красную кривую, выводимую самописцем, углубляется в неё — и мы оказываемся перед живописью Моне. Безразлично, будет ли это серия «Стогов», «Тополей», фасадов Руанского собора, видов Лондона или водяных лилий, растущих в пруду сада в Живерни, главное, чтобы была представлена серия[9].

— На основании этих трёх характеристик учёные-колориметристы определяют любой на выбор цвет, любой оттенок. Но здесь есть ещё одно «но». Французский художник Моне с научной точностью наблюдал непрерывные изменения света, он писал один и тот же пейзаж в разное время дня, и всякое время дня, всякий час имел свой цвет пейзажа. Другое освещение — другой цвет. Для Моне это наблюдение стало поводом для создания длинных пейзажных серий, для колориметристов этот закон — необходимое условие для создания эталона цвета.

Лаборатория, на одном из столов которой стоит небольшой деревянный ящик. В нём размещены тонкие пластинки. Так как одна из сотрудниц лаборатории работает с ними, мы увидим их. Это образцы, эталоны различных цветов и оттенков.

— В этой лаборатории, лаборатории Ленинградского института метрологии заняты многотрудным делом — приведением в порядок несметного обилия цветов, созданием эталонов цветов. Уже рассчитаны и изготовлены эталоны тысячи оттенков, которые заключены в этом «Атласе цветов».

Е. Н. Юстова закладывает в прибор эталон и исследуемый образец. Стрелка шкалы прибора отклоняется на какой-то угол. Другой образец — и другое отклонение стрелки. Альбом «Атласа цветов», перелистываются его страницы.

— Наличие эталона даёт возможность определить цвет любого цвета, любого оттенка, рассчитать отклонение его характеристик от характеристик эталона. Для широкого пользования эталонами в лаборатории изготовлен альбом на основании «Атласа цветов». Он ещё недостаточно тиражирован, но один из его вариантов уже побывал в космосе.

Небо космонавта, затем всё ещё с высоты — земля, радужная и радужная[10]. Сквозь облака. Сквозь листву деревьев. Залитая солнцем, расписанная всевозможными красками. Круговорот красок, пейзажи, размазанные скоростью. Многомиллионный рой бабочек, из которого выхватывается одна, самая маленькая, и приближением увеличивается до гигантских размеров.

— Лётчик-космонавт пользовался им для наблюдений за окраской облаков, цветом неба и цветом земли.

〈1970〉

Другие редакции и варианты

(278). Суд

Вступление

По стенам узкой комнаты, от двери:

стол письменный, тахта, широкий шкаф,

окно во двор, и от него на шаг

стена другая, вся в тенях деревьев,

два полотна, модерну дань — ташизм,

в полметра стол, два стула, стеллажи,

почти пустые — вот и всё, пожалуй.

В окне пейзаж: деревья, двор, июнь,

и снова комната — довольно-таки юн

её владелец спит. Во сне прижал он

к своей груди какой-то старый том.

Лежит, укрывшись сношенным пальто.

В запущенных углах скребутся мыши.

Спит юноша — и вот, что он не слышит:

По лестницам, столь долгим и чужим,

шаги гостей, которых я прижил,

и среди них же под надзором тени

шаги блаженного, прибитые к ступеням,

и кроме — из окна, как бы из ямы,

бренчит рояль — разучивают гаммы,

в пустых квартирах, узких коридорах

трясутся телефоны, треск которых

не то чтоб юноша, любой из нас не слышит,

хотя мы здесь, за дверью, не в Париже,

и астму загнанных, гонителей одышку,

двор голосов и около, но выше,

шум дерева и шире — шум лесничеств,

все ноты трав, которых не исчислить,

соборный гул и музыки конкретной

холодных и блестящих турникетов,

представленной как: звяканье монет,

и после — их вибрация на дне

копилки;

перестрелка, чистый треск[11]

всех механизмов — повернулся крест,

за ним ещё — и восемь: вразнобой,

отдельный звук, как холод, голубой,

и каждый звук, как утро, строг и чист,

но весь оркестр щёлкает, стучит,

за полчаса нехитрая игра —

прислушайся: торжественный хорал,

звучанье громче — им заполнен свод,

так вот оно, очищенное от:

скрипения издёрганных дверей,

от шарканья подошв, от всё быстрей

вращаемых холодных перекладин,

от разговоров спереди и сзади,

от одичанья улицы вечерней,

от наставлений нетерпимой черни,

и от шагов — особо отличаю,

шагов блаженного, замеченных в начале

поэмы, когда он идёт с визитом

в квартиру, где герой лежит укрытый

поношенным пальто, дичась событий,

и крепко спит — и потому не видит:

как тянется по лестницам чужим

толпа гостей, петляют этажи,

и, пропуская чрез одну ступени,

идёт блаженный под надзором тени

и тащит на себе какой-то крест,

оконным светом освещён оркестр,

которого герой, уснув, не слышит,

в запущенных углах ютятся мыши,

и над диваном ввинченное бра,

из-за халатности зажжённое с утра,

как будто с реостатом, постепенно

теперь всё ярче освещает стены.

Всё тихо… и в квартирный коридор

из комнаты, о коей до сих пор

не говорилось, медленно, без света

прошла, поправив волосы, соседка,

дошла до двери, повернула ключ,

дверь приоткрыла, расширяя луч

от лампочки на лестничной площадке…

(но затянул период я порядком[12],

всё излагая медленно, подробно,

и потому — спасительная скобка!

я отступаю к брошенному «от»,

иду назад, чтоб двинуться вперёд,

чтоб вновь услышать звяканье монет,

вращающих блестящий турникет,

и ноты их, чем дольше, тем звучней,

очищенные от:

в моём окне

подрагиванья стёкол по ночам,

от голубей, что крыльями стучат,

от скоростной вибрации стрекоз,

от стука на пол падающих слёз,

от трущихся во тьме о бок каналов,

так вот оно, звучание металла:

в огромном зале щёлкают кресты,

отрывисто звенят на дне пустых

цилиндров длиннотелых пятаки,

и, расцепляясь, лязгают замки,

все вместе и синхронно — вразнобой,

то зажигается, то гасится табло,

всё громче дребезжание окон,

стаканы — столкновение — под звон,

знакомый хруст и шарканье тазов,

угрозы и потёмки пред грозой,

азартное трясение цепей,

и копья размножаются в копье,

вибрация двух букв П и С,

и подчинён случайности оркестр,

единственный она здесь дирижёр

(прислушайтесь к позвякиванью шпор,

к дрожанию натянутой струны,

к простукиванью в камере стены,

к скрипению железного пера,

к разрядам грозовым et cetera,

теперь всё вместе следует собрать,

оставив дрязги ада и добра,

а темы и движение и такт

случайность продиктует иль задаст

и вовремя прервёт, сведёт на тише…)

вот то примерное, что юноша не слышал,

уснув при свете матового бра

в той комнате с окном в пейзаж двора,

где мыши суетились по углам,

но, видно, пауза в разучиванье гамм

или просветы в судоргах звонка

прервали сон хозяина, пока

я упражнялся в долгих переходах,

чтоб затянуть почти Господний отдых,

владельца комнаты томительную леность.

Вот юноша, а рядом с ним блаженный,

который еле ноги доволок,

сюда пробившись через сотню строк,

ну а в строке не меньше двадцати

обычных букв — подумают, садист

я, ожививший эти сотни слов,

защита только в том, что я не нов,

что все творцы здесь на руку нечисты,

все, начиная с Господа, — садисты,

но приближенье, видимо, всегда

мучительно, особенно когда

идёт суженье жизни до петли,

что ближе к потолку, чем до земли,

когда живёшь им, раздувая вены.

И наконец, вот юноша с блаженным.

〈1963〉

(282)

О речь Альтшулера бессмысленна без драги

венец — венок

трофеи спора — пушкинские бы бы баки

за спором я проспал брега Итаки

высокий день, высокий спор

ты ранил в грудь меня, но то удар был в спину

Я попрошайничал у Господа, и всё, что просил — вот оно! Всё получил. Но беда в том, что, когда я просил, я не знал, насколько можно было быть нахальным — и просил только необходимое. Снова просить я не могу, это уже будет неискренне.

На сцену выбегает Пушкин, спотыкается, падает. Публика хохочет, но занавес опускается. Перед ним через некоторое время — за занавес〈ом?〉 〈 ……….〉[13]

(285). Редакция

Двор ли в конце концов или дежурство в такой поспешности, что даже не смочь, оглянувшись при мысли: доберусь ли прямо с бессонницы в спешку к дому всего в квартале от центра, выведать быстрыми переносами (перебежками?) речь, но не у Вас, повернувшись спиной к миру и тем самым приказывая им: пли! пли! когда не мог в припадке косноязычия выразиться длиннее и скоро.

Укладываясь в диалогах между двумя, тремя и дробями настольного света, чтобы за бутылкой пива как бы язвя, нырком, паузой, шекспировским вопросом

— Что вы делаете, принц?

— Складываю паузы дорогой к дому…

изловчиться настолько, что и скорописью здесь не угнаться, тасуя ты и вы, и как угодно, хоть на руках ходи, осведомиться о времени у шести прохожих кряду, чтобы вконец измотанным уснуть у кинотеатра «Д».

— Вот ведь вы как. Не стоило суетиться, — сказал Гид.

— А! — махнул было на всё рукой, но спохватился:

— Извините, у вас не всегда выпадает?

— Что? — Гид оглянулся.

Автор повторил, изловчившись уже намертво, вроде бы и незаметно.

— Нет, — упрямо поворачивая лицо, сказал Гид. — Просто случай: надо было избежать столкновение с «Д». Я обогнул его. Вот и всё.

— Вот как? — удивился автор. — Значит и вы видите в зачёркнутом слове более смысла, чем ваш гид.

— Тысс! — гид приложил палец к губам и уже наклонился так, чтобы шептать на ухо.

Тогда автор совсем успокоился.

— В таком разе, — сказал он, — когда захотите уйти, — погасите свет в прихожей. Вы, наверно, догадались, что я люблю сидеть так, как вы меня застали. И я знал, что вы сумеете произвести впечатление.

Гид покраснел и благодарно наклонил голову.

— Надеюсь, вы сумеете выбраться отсюда. И ещё: я заметил в вас склонность заимствовать манеры. Так вот: не стоит пользоваться моей привычкой — не менять позы. Она уж слишком моя.

Комната: высокое трюмо с чердачной лестницей, ведущей опрометью чуть ли не бегом к часам, поставленным на пол.

〈1964〉

(294)

Сегодня был такой день, что к концу его, возвращаясь домой, я не смог пересилить страх и не пошёл через двор, а обогнул угол дома для того, чтобы войти по парадной лестнице, хотя уже последнее время наверняка разочаровался в тайных встречах с галлюцинациями. Меня пугало отсутствие снотворного и одиночество, особенно потому, что по дороге домой мне пришёл в голову вставной сюжет: человек, смотрящий в зеркало, вместо своего отражения видит нечто совсем другое, что другое, я не додумал из страха и пытался не продолжать, только зафиксировал саму мысль для развития поэмы, которую начал, и для картины, которую попытаюсь написать. Но цепь ассоциаций уже разматывалась сама по себе, и я вспомнил о том, что лицо отдельного человека — это коллекция всевозможных уже известных из опыта лиц, и фразу, которой хотел начать какой-нибудь вариант записей: «В комнате (в квартире) пахло идиотом». Более всего я боялся вспомнить лицо (умершее) А. А-вой. Но тут же и воспроизвёл его, т. к. когда я утром и днём стоял подле её гроба, то хотел запомнить его, чтобы писать на картине. У меня уже выработался рефлекс художника: запоминать предметы по линиям и краскам. Так, глядя на руку (случайную), я тут же в уме смешивал в определённых пропорциях масло, которое должно было воспроизвести эту руку.

Подойдя к парадной двери, я остановился, надеясь не идти домой, а устроиться на ночлег у какого-нибудь из знакомых, чтобы избежать бессонницы, страха и одиночества. Но инстинкт творца заставил меня сохранить это настроение, а не рассыпать его. Я посмотрел через стекла двери на лестницу и испугался её, но всё-таки поднялся наверх и прошёл в квартиру. То ли я принёс с собой запах морга, или моя комната, давно непроветренная, настояла такой запах, что он проассоциировался с запахом мертвецкой. Я сел к столу и начал записывать сегодняшний день, и это меня успокаивало. Я начинал привыкать к одиночеству и старости, потому что понимал, что моё одиночество уже продлится до моих последних лет, и я, как пробальзамированное тело, не изменюсь с годами. Продолжение жизни было бесцельно не в юношески-высоком понимании цели, а совершенно низменно и конкретно. Я уже не ожидал никаких изменений и любил свою жену, которая сейчас находилась в больнице, как снотворное, как свет, которыми избавляют себя от присутствия видений. Но это было полправды, потому что я любил свою жену, мою прекрасную женщину, с которой меня ждало бы счастье, если бы мы были не так одиноки. Мы были только двое участниками нашей любви, и всё открытое пространство вокруг мешало нам быть счастливыми. Я хотел любить свою жену, и то, что её сейчас со мной не было, пугало меня. Я любил её, вероятно, не столько за умение понимать всевозможные варианты страдания, сколько за верное понимание счастья, умение представлять его и замечать тут же, как оно являлось. Она могла быть участницей радости, и с ней у меня связано много воспоминаний, которые бы при записи их воспроизводили бы этюды сельского лета с красными ягодами у железной дороги, с женщиной юной и счастливой от сбора этих красных ягод. Но извечные трагедии духа, которые и давали нам возможность так много любить друг друга и ценить своё счастье, делали его кратким и невозможным. Мы были настолько одиноки, что иногда её близость не только не отделяла от одиночества и страха, но ещё более усугубляла и то, и другое. Иногда я ждал, что она окажется оборотнем, и прижимался к её телу, чтобы быстрее свершилось страшное. Мы были настолько счастливы друг с другом, что нам не нужно было вмешательство извне, и счастье сделало нас одинокими, и это одиночество вытесняло наше счастье. Круг наших общений со временем сужался, потому что нам незачем было интересоваться внешней жизнью, которая всегда сводилась к выяснению каких бы то ни было взаимоотношений. Некоторое время с людьми нас связывали (и это сохранилось до сих пор) утилитарные запросы нашего интеллекта и культуры, но жена моя была больна, и здоровье её ухудшалось, так что мы приучались удовлетворять свою духовную цивилизацию только теми вариантами, которыми общая цивилизация обставляла одинокое существование современного человека. Для бытового контакта с другими людьми этого становилось недостаточно, и наша жизнь превратилась в фотографию, которая никогда не станет достоянием семейного альбома. Возможно, мы бы и затеяли семейное счастье с качелями, детской и с теми ночами, когда дети просятся поспать рядом сначала из страха, который потом материализуется в страх взрослого человека, а уже потом лежат в воспоминаниях тех блаженств, когда они были ещё более детьми, чем сейчас, и мать кормила их грудью. Возможно, мы бы включили в круг своей любви и детей, но это не могло стать реальностью из-за болезни жены и ещё более из-за быта, в котором меня вынудили жить мои занятья. Условия страны лишали меня оплаты за то, чем я удовлетворял свою потребность трудиться, и вынуждали заниматься промыслом, который был мне отвратителен. Кроме того, я мог и не осмелиться на деторождение из альтруистических соображений, т. к. понимал, что сотворение человека — акт насильственный, и никто не имеет на него права, ибо воля новорожденного безучастна в процессе. Сам я прожил сносную жизнь, но и она чаще всего была мне в тягость, а предположить ещё более худший вариант не представляло труда. Я бы не осмелился создать живое существо хотя бы только потому, что зачатием обрёк бы его на страх перед смертью, не говоря уже о тех попутных несчастьях, которые бы сопровождали его быт. От семейных наших веток мы были отделены порядком своего дня и мышления, хотя только эта отделённость и сохраняла волос привязанности между ними и нами, ибо если бы отдельные наши мировоззрения совпали, общность нарушилась бы по тем же причинам, что и с другими людьми.

2

Я не перечитывал написанного, потому что новое утро не обозначило следующего дня, но помня, что в конце записей я размышлял о своей семейной картине, сразу же соединю паузу со второй, которая обязательно когда-нибудь да последует, любимым занятьем моей жены. Мы прожили с ней длинный перечень всевозможных вариантов, и тем не менее только совсем недавно я узнал, что самым приятным проявлением жизни она считает дарение подарков. Когда она мне сказала об этом, я не только восхитился ею, но и воспринял такую прихоть как самое верное и моё желание, скорее даже как самое счастливое желание, осуществлять которое сам я был неспособен. В этой прихоти сказалась не столько доброта, сколько мудрость и опять же умение осязать радость. Многие, возможно, приписали бы моей жене оправдание её достоинств постоянным общением с недалёкой и близкой ей смертью. Но, по-моему, в этой приписке проявилась бы ограниченность, а не понимание. Болезнь открыла ей какие-то отдельные (изолированные) процессы познания и их объекты, но не она (болезнь) была центральным окном в быт мира. Моя жена была прекрасна телом как один из вариантов античного представления о женщине, изменённый только тем, что в скульптуре вся мысль автора сосредотачивалась на воспроизведении этого представления, т. е. была выражена в приближенном к идеалу варианте, тогда как моя жена была задумана не только как воплощение красоты. И в определённом смысле это более устраивало меня, потому что смягчало и деформировало красоту удобно для общения. Красивая женщина, одетая в платье быта, казалась мне приятнее, чем только демонстрация совершенства. В этом легко усмотреть фрейдистский взгляд на взаимоотношения, но я с ним и не спорю. Сюда можно привести поверхностное сравнение из ситуации художник и натурщица и нанизать бесконечное количество подобных параллелей. Изо дня в день моя жена переходила (переступала) с одинаковым лицом и телом, которые варьировались в зависимости от самочувствия то как: «Я сегодня плохо выгляжу», то как: «Мне это идёт!». Но бывали дни, когда она была так прекрасна, что меня тянуло встать на колени и умолять её, безразлично о чём. Даже если бы она становилась такой изумительной только однажды и на предельную краткость, и тогда бы я считал её прекрасной, ибо возможность быть совершенной присутствовала в ней. Она была так хороша, что я заочно любил её старость, которая должна была превратиться в умирание прекрасного и поэтому не могла его нарушить.

Моё письмо прервали визитом два молодых поэта, две икринки, из которых что выпестуется, неизвестно. В конце концов, разговор свёлся уже на лестничной площадке к тому, что заданность не даётся отдельным личностям, а представляется всем, и беседа должна идти не о том, кому эта заданность дана, а о том, насколько отдельная личность её постигает. У одного из этих поэтов совершенно ампутировано ощущение страдания, и я за довольно долгий срок общения с ним не разглядел в нём ни разу двух отличающихся настроений. Он писал хорошие стихи совершенно по тому же принципу, по которому евнух имеет хороший голос. Оба они насторожены и нервны. Мы говорили о том, что человек постоянно защищается, и эта защита — единственная его активная деятельность. Страх перед бесконечным естественным отбором, который, как и любая проблема, может свестись к А и Б, к вопросу жизни и смерти, естественно приводит человека к окопному состоянию. В интеллектуальном мире естественный отбор переключился в сферу сознания и поэтому стал ещё более жестоким. Паркет в моей комнате рассыхается и треском всё время пугает меня, а всё связанное с испугом сразу же ассоциируется с недавним судом над В-ским. И хотя я знаю, что это всего лишь треск дерева, каждый такой маленький взрыв напрягает меня и страшит. Мне всё равно когда-нибудь придётся описать всё связанное с судом и убийством, но это я сделаю только когда вернётся моя жена, потому что в последнее время я беспрерывно жду безумия и боюсь его. Пока моя психика здорова, я знаю, что галлюцинации не превратятся в плоть и реальным будет только страх перед их появлением, когда же придёт сумасшествие, мнимое обретёт тело, и я увижу это.

〈Июль 1966〉

(316)

У женщин розы есть в груди,

в плечах, в улыбке,

к ним ночи бабочка летит,

прельстясь ошибкой.

Увяли длинные цветы

там, на верху блаженства,

увяли дети красоты

светло, по-женски.

Играй, плешивый музыкант,

пляши, цыганка,

я пропиваю свой талант,

ещё полбанки, официант,

ещё полбанки.

Какие чудные цветы,

почти тюльпаны,

какие зрелые мечты

почти что без обмана,

какие чудные на вас

слова, улыбки,

как я хочу закрыть глаза

и слышать скрипки.

Играй, плешивый музыкант,

пляши, цыганка,

я пропиваю свой талант,

ещё полбанки, официант,

ещё полбанки.

Как пахнут розы на ветру! —

всегда цветами,

как будто завтра я умру,

но как-то очень тайно,

как будто здесь из-за угла

в себя я целю выстрел,

и Моцарт реквием спешит

закончить быстро.

Играй, плешивый музыкант,

пляши, цыганка,

я пропиваю свой талант,

ещё полбанки, официант,

ещё полбанки.

〈Февраль 1967〉

Примечания

Список сокращений

АА

Александр Борисович Альтшулер (р. 1938) — поэт, один из ближайших друзей ЛА.

авт. маш.

авторизованная (правленая) машинопись

АГ

Антология Гнозиса: Современная русская и американская проза, поэзия, живопись, графика и фотография. В 2 т. — Т. 2. Нью-Йорк, 1982.

Ап-77

Аполлонъ-77. Париж, 1977. — Historisches Archiv der Forschungsstelle Osteuropa (Bremen, Deutschland).

Б-92

Архив М. С. Сергиенко (фонд 92), — машинописи (авт. копии) ст-ний ЛА. Минна Стефановна Сергиенко (Попенкова, р. 1937) — библиограф, активная участница неофициальной московской литературной жизни 1950–1960-х гг. ЛА познакомился с М. С. Сергиенко летом 1961 г., а свои ст-ния, вероятно, подарил или оставил ей, будучи в Москве в 1968 г.

ВА

Виталий Львович Аронзон (р. 1935), старший брат ЛА.

вар.

вариант

ВЕК

ВЕК (Вестник еврейской культуры). Рига, 1991, № 5(8).

ВИ

Виктория Леонидовна Иерихонова (1934–1988), подруга РП, профессиональная машинистка; в 1960-е годы жена театрального режиссера Б. Ю. Понизовского, с 1973 г. жила в Иерусалиме.

ВиМ

Время и мы: Журнал литературы и общественных проблем. № 5. Иерусалим, 1976 (март).

вм.

вместо

ВЭ

Владимир Эрль (р. 1947) — поэт, текстолог; в 1965–1967 гг. друг и постоянный посетитель ЛА.

Главы

Степанов А. Леонид Аронзон: Главы о поэтике // *Митин журнал. № 4. Л., 1985, июль — авг. С. 110–200. Уточненный вариант см.: http://www.alestep.narod.ru/critique/index.htm

Гн-79

Gnosis/Гнозис. № V/VI. NY, 1979.

Гн-96

Gnosis/Гнозис. № XI. NY; M.,1996.

Голос

Голос. Л., 1978, вып. 1 (январь). — Здесь и далее машинописные издания отмечены звездочкой.

ДиМ

*ДиМ: Девочкам и мальчикам. № 4. [Л., 1986].

Евр.

*Евреи в СССР: Сборник материалов по истории, культуре и проблемам евреев Советского Союза. № 16. М., 1977 (декабрь).

загл.

заглавие

Избр-79

*Аронзон Л. Избранное / [Сост. Е. Шварц]. Л., 1979. (Лит. приложение к журн. «Часы»). 58 + 3 с.

Избр-85

Аронзон Л. Избранное / [Сост. Е. Шварц и И. Орловой]. Иерусалим: Малер, 1985. 67 с.

Избр-94

Аронзон Л. Избранное. [Изд. 3-е, расширенное и пересмотренное] / Сост. и послесл. Е. Шварц. СПб.; Франкфурт-наМайне: Камера хранения, MCMXCIV. 105 с.

ИЛЧ

*Историко-литературные чтения на 1980–1981 годы: Н. С. Гумилев. [Л., 1982].

Л

— *Лепта: [Антология. Л., 1975].

л.

лист (листы)

ЛА

Л. Аронзон

Лепрозорий

*Кузьминский К. [сост.]. Лепрозорий-23: Опыт современной прозы. СПб., 197[5].

Литератор

Литератор: Газета писателей СанктПетербурга. 1991. № 40(94), октябрь.

маг.

магнитофонная запись чтения произведений, сделанная самим ЛА.

маш.

машинопись (машинописный)

маш. авт.

«машинописный автограф»

маш. АД

машинописи и автографы, подаренные автором Анатолию Давыдову, с которым ЛА познакомился в 1968 г. Позже А. Давыдов эмигрировал (оставшись в Японии, где попросил политическое убежище), возвратив перед отъездом рукописи РП.

назв.

название

недат.

недатированный

НС

Эрль Вл. Несколько слов о Леониде Аронзоне // *ИЛЧ. С. 304–317. То же: Вестник новой литературы. № 3. Л., 1991. С. 214–226.

ОК

*Обводный канал: Литературнокритический журнал. № 3. Л., 1982.

Острова

*Острова: Антология ленинградской неофициальной поэзии. Л., 1982.

печ.

печатается

ПЛА

*Памяти Леонида Аронзона: 1939–1970–1985. Л., 1985, октябрь. (Лит. приложение к журн. «Часы»).

посв.

посвящение

публ.

публикация (публикуется)

ред.

редакция

РП

Рита Моисеевна Пуришинская (26.XI.1935–20.VII.1983).

СБ

Аронзон Л. Смерть бабочки. С параллельными переводами на английский язык Ричарда МакКейна / [Сост. В. Андреева и А. Ровнер]. [М.]: Gnosis Press & Diamond Press, [1998]. 172 с.

Сирена

*Сирена. № 2. Москва; Рига; Одесса; Питер; Таллин, 1962 (июль). — Без пагинации.

СМ

Студенческий меридиан. М., 1976. № 4.

Смена

Смена. Л., 1991. № 125, 1 июня. — Машинописная брошюра (двенадцать сложенных вдвое листов, т. е. 24 листа; обороты пустые). Заглавие (л. 1): «Сонеты» (1969).

Сонеты

Машинописная брошюра (двенадцать сложенных вдвое листов, т. е. 24 листа; обороты пустые). Заглавие (л. 1): «Сонеты» (1969).

Ст-90

Аронзон Л. Стихотворения / Сост. и подг. текста Вл. Эрля. Л.: Ленинградский комитет литераторов, 1990. 80 с.

ст.

стих (строка ст-ния)

ст-ние

стихотворение

Топос

Аронзон Л. Стихи / Сост. и подг. текста И. Кукуя // Топос: Литературнофилософский журнал. 11.03.2004. — http://www.topos.ru/cgi-bin/article.pl?id=2132

Транс.

— *Транспонанс. [Ейск], № 21 (1984. № 2, февраль — март).

«37»

*Тридцать семь. № 12. 1977, осень.

«1958–1968»

Машинописная книжка в матерчатом переплете (на листах половинного формата); 36 ненумерованных листов. Изготовлена РП в качестве подарка к десятилетию со дня свадьбы. Несколько текстов правлены автором. Титул (л. 1): «Леонид Аронзон. 1958–1968. Ленинград, ноябрь 1968». В наст. время местонахождение неизвестно.

«1961»

Сброшюрованные (сшитые скрепками по левому полю) авторские машинописи; несколько ст-ний с рукописной правкой. 35 ненумерованных листов на разной бумаге. Рукописная обложка: «Аронзон Л. 1961 г.».

«1961» (АЗ)

Машинописи — чистовые копии (не авторская перепечатка, не первый экземпляр). 32 нумерованных листа; страницы 24 и 29 отсутствуют. Титул (на машинке автора): «Л. Аронзон. 1961 год». Сборник, очевидно, составлен автором: по составу практически идентичен «1961», хотя ст-ния расположены в ином порядке. Сборник был подарен А. С. Заблоцкой; в наст. время находится в ее собрании (Санкт-Петербург). На обороте титула дарственная надпись: «Милой, премилой девочке. Л. Аронзон март 1962 г.».

«1963» (АЗ)

Машинописи — чистовые копии. 44 ненумерованных листа на плотной бумаге половинного формата. Принадлежат& А. С. Заблоцкой. Порядок ст-ний, вероятно, был перепутан владелицей; например, ст-ние «Лесничество» («Июль, воздухоплаванье, объём…») разделено на два: начало ст-ния (две первые строфы) находится на л. 1, а окончание — на л. 33.

УГЛ

Кузьминский К. К. и Ковалев Г. Л. [сост.]. У Голубой Лагуны: Антология новейшей русской поэзии. Т. 4А. Ньютонвилл, Мэсс., 1983.

ФЯ

Феликс Израилевич Якубсон (р. 1941) — кинорежиссер, второй муж РП.

Ч-77

— *Часы. № 7. Л., 1977.

Ч-85

*То же. № 56. 1985 (июль-август).

Chemiakin

M. Chemiakin. St. Petersbourg. Paris, 1976. — Каталог выставки (февр. — апр.).

Fioretti

*Fioretti: Литературный альманах. СПб.: Народное просвещение, 1965. — Без пагинации.

R

Reflect… Куадусешщт [Reflection], № 17 (24). Chicago, 2004.

Комментарии

Поэмы

268. Демон

Печ. впервые. — Позднейшая маш. (два идентичных экз.).

Ранняя маш.:

16: вдыхало воздух ледника,

18: для уха жертвы умной кира.

16: исправь меня, дитю эфира.

19: тебя ж увидя меж блюдами,

24: чтоб я твой слушала глагол.

34: иль разговор полночных звёзд.

38: я целый день за ней летал,

45: чей мир сближенью недоступен,

46: и я не смел в него вшагнуть…

После 55 нет пробела.

В поэме пародируется один из наиболее распространенных сюжетов романтической поэзии от Лермонтова до Пастернака.

269. Прогулка

Печ. впервые. — Авт. маш. с ошибочной датой «5 апреля 1964 г.» и отмеченными рукой ВЭ вар. на полях.

I. Неоконч. маш. авт. копия (ст. 1–179).

20: был сад с проекцией, но без оригинала.

101: Закрылась дверь, впустившая меня…

144: пустырь, репейник, а затем стена,

160: За спину глянул, в сторону и вверх,

167: и с окнами, завешенными на ночь.

II. Фрагмент (окончание: ст. 336–381) ранней маш. (собр. А. В. Гайворонского, Санкт-Петербург) с датой «5 марта 1964 года».

15: стена без окон, [невысокий] дом…

19: Рывками ветер [налетал] с канала,

161: кольцо трамвая, морщится канал,

186: скрипела дверь, царапая о снег,

132: какой-то юноша, потерянный, несчастный,

142: а рядом были видны захолустья:

169: Часа, должно быть, три, и то от силы.

210: кольцо трамвая, морщится канал,

239: спешил к нему по скользким тротуарам,

256: и будто вытащил их не спеша,

270: кольцо трамвая, морщится канал,

292: И, отрываясь от него спеша,

321: Слова собора не были видны,

348: кольцо трамвая, морщится канал,

374: кольцо трамвая, морщится канал,

III. Маг. (полустертая запись). Текст совпадает с первонач. ред.

Поэма с ее реминисценциями из Пушкина, Достоевского, Блока продолжает традиции «петербургского текста». В ее хронотопе присутствуют как детали быта самого ЛА (подъезд дома на Владимирском пр., коммунальная квартира, вид из окна), так и отсылки к «Медному Всаднику», «Преступлению и наказанию» и др. Несмотря на очевидные аллюзии в тексте на «петербургские поэмы» Бродского, хорошо знакомые ЛА, в назв. поэмы выражена демонстративная антитеза пафосу Бродского («Прогулка» vs. «Шествие»).

В работе над поэмой ЛА использовал начатую ранее поэму «Пейзажи» (№ 273).

«Мерседес» — марка пишущей машинки. Кварталом отделён от центра… — См. № 273 и примеч. Имеется в виду дом ЛА на Владимирском пр. 11/20. Вечерний бридж. — В квартире ЛА на Владимирском пр. гости и хозяева часто играли в бридж. Сад юродствовал… — Ср.: «Там, где юродствуя, корни щупальцы пыжат в узлах» (№ 217); «юродством сада» (№ 267); «Вот сад юродивый на стенах» (№ 274). Всё головки женщин ~ автор с чубуком. — Отсылка к рисункам Пушкина. Семит и рыцарь. — Скорее всего, имеется в виду «Скупой рыцарь» Пушкина.

270. Лесное лето

Евр., с. 141. — Поздняя маш. с датой: 1965 и опечаткой (?) в ст. 7: «А возле девы пламенея».

Четыре маш. 1965 г.

I. Б-92 с датой: 1965 и расхождениями в пунктуации.

17: А рядом девой пламенея

20: рёк: «Рыбы дети мне, не вы»

21: «Век простоять мне на отшибе

22: в высоком поиске дробей,

32: стоял он на песке лесном.

II. Недат. авт. маш.:

7 — как в I

20–21 — как в I

22: в [высоком] поиске дробей,

32 — как в I

III. Беловая маш. с датой от руки „1965 г.“:

7: А возле девой пламенея,

20: рёк: „Рыбы дети мне, — не вы!“

32 — как в I

IV. Маш. с посв. и датой „сентябрь 1965 г.“:

перед 1: посв. Вл. Эрлю

7: А возле — девой пламенея,

перед 11: посв. Альтшулеру

20 — как в II

перед 21: посв. Швейгольцу

30: [а], завертясь, не сразу помер!»

перед 31: [посв. Л. Аронзону]

32: стоял он на песке лесном…

Две более поздние авт. маш.

V.

7: А возле, девой пламенея,

20: рёк: «Рыбы дети мне — не вы…»

29: «Возможно, вовсе я не [жил]»,

30 — как в IV

32 — как в IV

VI.

7 — как в V

32: [стоял] он на песке речном…

Во всех маш. ошибка (?) в ст. 10: «носилось в облаке цветов».

VII. Маг. (весна 1967).

VIII. Наброски второй части (маш. и автограф; на этом же листе ст-ние № 29).

и там на гривах свейных рек

буравя зной цветов тяжёлых

из пряжи крыл вязали пчёлы

цветные сны лесных Онег

и там на гривах свейных

и там на гривах светлых рек

и там на гривах тёмных рек

буравя зной

и там на гривах тёмных рек

жару буравя дровокола

из пряжи крыл

и там на гривах тёмных рек

жару буравя дровокола

цветные сны лесных Онег

из пряжи крыл вязали пчёлы[14]

На гривах рек, буравя зной

Пчела

И там, где конь своё лицо

Пил, наклонившись над бочонком[15]

Где конь, к ручью склоняясь,

Лицо своё цедил из толстой кадки

И вдруг увидел, как конь пьет

Своё лицо из толстой кадки.

Когда своё конь пил лицо

Где красный конь своё лицо

Пил, наклонясь к воде лесной

Под мехом северных болот

Явилась по нему тоска моя

Буравя полдень ложа стад,

Пчела летала

В ручье, на рыхлом дне… и т. д. — ЛА полушутя рассказывал, что так он представляет смерть утонувшего ВЭ. Его семья, как будто племя, носилась в облаке цветов. — Парафраз строк АА: «Была семья как будто племя, носимое среди цветов» (ПЛА, с. 274). Сон рыбака будили тени… — Цитата из совместного с АА ст-ния (см. № 339). Рыбы дети мне, не вы! — Видоизмененная цитата из ст-ния ВЭ «И продолжением полночного размера…» (ПЛА, с. 316). Интересно, что в главке, посвященной ВЭ, цитируется ст-ние АА, а АА посвящена главка, где цитируется ВЭ. Век простоять мне на отшибе в никчёмном поиске дробей… — См. также ранее написанное произведение[16]:

стою на отшибе

8 — зеркало, из которого я пью окунёвую воду

и вижу стеклянный глаз надежды и смеха

век мне стоять на отшибе в поисках дробей![17]

конь, обдирающий поле похож на скрипача,

когда тот закидывает волосы

конь, сидящий на берегу озера,

когда-нибудь укажет на захоронения всадника

65 г.

Когда я вижу в каждой рыбе глаза ребёнка и добрей… — См. ценимый ЛА рассказ Сергея Вольфа «Жизнь и служба Каретникова»: «…если присмотреться и не потому, что это вообще необходимо, а только потому, что на рыбу мы никогда так не смотрим, то у нее есть прекрасные глаза (не у всех, правда), не менее красивые, чем у оленя 〈…〉 возможно, потому, что чаще мы видим глаза умирающей рыбы» (Вольф С. Двое в плавнях. Рассказы. М., 1971. С. 13, 17). Возможно, вовсе я не был, но, завертясь, не сразу помер! — Ср.: «Если б не был он, то где бы был его счастливый разум?» (№ 171).

271. Листание календаря

Избр-79, с. 7. — Позднейшая авт. маш. (два экз. одной закладки) с датой: 1965. Ст. 1–2 в первом экземпляре перечеркнуты.

I–II. Авт. маш. с датой: 1966. Маг. (весна 1967)[18].

1*: Как будто я таился мёртв

4*: петлял в за выступами сада,

12*: и кто-то, сны узрев, заплакал

13*: в тени от утренних озёр…

21*: шуршали им как девы ткань.

24 а): и [от] сетей просохших дым

б): и двух сетей просохших дым

25: темнел над берегом повиснув…

33*: из отпечатков синих ног,

38–39:

И [ты красивее была

строки: ] «Печаль моя светла».

III. Авт. маш. с набросками продолжения[19]:

4

там где красива ты была

как стих: «печаль моя — светла»

я был похож на глаз коня

[напуганный] движеньем стека

4

там, где красива ты была,

как стих: печаль моя — светла

ночными тропами удвоен

на дереве лежал я стоя

и был похож на глаз коня

в росе увидевшего стадо,

когда рукой махнув: догнать!

ты в тень вбежала листопада

и реки гривами погони

змеились на моей ладони

как колокольчики, холмы

звенели вестниками тьмы

5

они открыты были настежь

когда выведывая: где я?

увидел лыжников виденья

вдали петляющих по насту

в морозном воздухе луны

сплетая длинные следы

5

где осень в сумраке лесном

петляла сорванным листом

и в глубине воздушных ям

перегнивал древесный хлам

там бор глубокий

〈?〉[20]

И нету силы отворит〈ь〉

ворота северной тоски

Где голубой пилою гор был окровавлен лик озёр. — В памяти ВЭ сохранилось авторское объяснение строк: «рисунок» горной цепи с зубцами (голубой — потому что высокой), отражающейся в озере на закате; окровавлен, потому что отражающаяся горная цепь распиливает тело озера… Красивых севером и ракой… — Возможно, имеется в виду знаменитая рака Сергия и Германа Валаамских. В 1940 году во время советско-финской войны она была эвакуирована из Спасо-Преображенского собора Валаамского монастыря в Финляндию и установлена в Новом Валааме (Хяйнавеси). Ныне подлинник находится в музее православной церкви в Куопио (Финляндия). О судьбе раки ЛА мог узнать во время поездки на Валаам и Онегу весной 1965 года.

272. Сельская идиллия

СБ, с. 100–102. — Авт. маш.

посв.: [Д. Макринову]

8 а): пастух, [страдая головою],

б): пастух, [от дел мирских уволен]

39–40: [три глаза плавали во лбу,

а остальные ниткой бус][21]

70: чуть слышно [изрекла]: «Не надо…»

114: замененное многоточием слово вписано, но помечено

на полях вопросом.

I. Авт. маш. ранней ред. (собр. Д. Б. Макринова)

посв.: Д. Макринову

91–92: хоть взять корову, эту [нью],

что тотчас отдалась [конью]:

105: потом какой-[нибудь садист]

II. Маш. копия ВЭ (отдельное издание: Л.: Изд. «Польза», 1966. 8 с.).

посв.: Д. Макринову

8: пастух, страдая головою,

17: с ромашкой путал был свой зев…

37: на месте глаз зияли рты,

70: чуть слышно изрекла: «Не надо…»

75: Пастух, заметив эту схватку,

105: потом какой-нибудь содомист, 〈опечатка?〉

112: чтоб в них сверкнула мне слеза.

114: замененное многоточием слово полностью.

Дмитрий Борисович Макринов (род. 1946) — поэт, прозаик и драматург, друг и литературный соратник ВЭ, частый посетитель ЛА в 1965–1967 гг. См. № 293, 341 и примеч. Poor Yorick [Бедный Йорик] — слова Гамлета из трагедии Шекспира (V, 1). Деревни северной краса… и т. д. — Автореминисценция шуточного ст-ния:

деревни северной краса,

шла, персями тряся, коза

и персий вздутая перчатка

крепила походя початки

быков, сидевших у забора;

оргазма не сдержавший боров

сумбурно дергался, пока

коза не стала далека

65 г. (Маш., дата от руки)

Конь, сидящий на холме… — См. № 340 и примеч. Комар, под хвост попав гибрида… — Автореминисценция шуточного ст-ния «Быль» (1964?):

Комар, под хвост влетев кобыле,

вдруг разозлясь, кобылу выеб.

А после хвастал до утра:

«Родит кобыла комара!»

Но та и третий раз не охнув

с избытку, видимо, подохла.

У были есть своя мораль:

Ну и комар! Кобылу — жаль.

Неоконченные поэмы

273. Пейзажи

Печ. впервые. — Маш.; лист разорван. Рукой ВЭ дата со слов автора: 〈19〉62.

Внизу листа позднейшая приписка автора синим карандашом: «В отдалённом парке разучивают гаммы. В высоком шаге коня — безумие».

Текст впоследствии был использован в поэме «Прогулка» (№ 269; см. примеч.).

274. Вещи

〈I〉

ПЛА, с. 187–190 и 376–377 (фрагмент: ст. 33–140); полностью печ. впервые. — Авт. маш. с датой от руки: 1960. Над текстом помета: «В черновики».

Вар.

после 16: [мимо построек деревянных,

и за небыстрым поворотом

был виден длинный ряд вагонов,

сомкнувшихся и полупьяных.]

31: [дом был как дом] и из-за леса

после 32: [Я в нем провёл четыре ночи,

четыре краткие главы,

потом и это, как нарочно,

дом выбил из числа живых.][22]

59: старинный шкаф, [уверенный] комод,

76: [сновали] пауки. Большое блюдо,

после 140 заголовок: [Глава первая]

I. Беловая маш. (текст совпадает с источником без учета правки и расхождений в пунктуации) с датой рукой ВЭ со слов автора:? 1962–1963.

II. Маш. ранней ред. с датой: «1962?–1963», без деления на главы.

1–32 отсутствуют

59: старинный шкаф, уверенный комод,

76: сновали пауки; большое блюдо,

после 82 пробел

83: Был полдень. Наступившая весна

93: за ней вздымался столбик пыли,

100: Я лёг на грязную постель,

106: расположенье, запах, свет,

108: я каждый перебрал предмет,

после 111 пробела нет

118: слегка дрожала. Я взглянул

127: на книги с видом Петербурга

после 128 пробела нет

вм. 129–140:

И дом, оставленный в наследство

столь раздобревшим паукам,

казался выкидышем бедствий

и каждым шорохом пугал.

Шныряла кошка. Дальний угол

дышал с моим дыханьем в такт,

в тоннеле ниши полукруглой

чуть слышно скрипнула тахта.

Потом — сплетённая качалка

шатнулась в выцветшей стене,

как если б кто-то бывший в ней

по-старчески однообразно,

для взгляда отыскав мишень,

качался в такт часам, не бившим,

должно быть, издавна. Рояль

вдруг вздрогнул. Рухнувшая крышка

стряхнула стрелки. И на край

стола скатясь, стакан подпрыгнул

и вниз упал. Передо мной

лежала маленькая книга.

Я сильно сжал её. Ладонь

налилась кровью. Стук стакана

тянулся, как больная мысль.

Лекарство в пузырьке стеклянном

плеснулось. Пауков немых

движение казалось слышно.

Вдруг гулко лопнула струна.

Невесть откуда появившись,

метнулась тень. Затем с окна

слетела старая газета

и, прошуршав, умолкла. Кот,

прогнувшись, будто незаметно,

скользнул к окну. Большой комод,

как мышь, попискивая дверцей,

дрожаньем провожал трамвай.

Гудел кувшин, и над отверстьем

металась пыль. Моя кровать

пружинила. Я чётко слышал,

как щёлкнули обои, как

слетала известь. В тёмной нише

трещал паркет. Дом, как чердак,

сживался с давним запустеньем.

Из века выпав, нищий дом

казался собственною тенью.

Я вытер о матрац ладонь

и лёг лицом к стене, как если б

здесь спал всегда. Через плечо

взглянул на время. В чёрном кресле

уснула кошка…

III. Авт. маш. продолжения ранней ред. (ст. 〈141–295〉).

〈II〉

ПЛА, с. 377–381. — Авт. маш. с пометой рукой ВЭ: «Продолжение (чернов.) „Вещи“. 〈19〉62».

146: хотя в [полях] уже обмяк.

149: шёл [луч луны] сквозь щель меж досок,

224–225 и 239 подчеркнуты синим карандашом

234: [нас] укрывает [белый] флаг

258: [они идут. Вот] лес редеет.

261–268 выделены (взяты в рамку)

273–274: «луной и снегом освещённый чернеет дом». —

Подчеркнуто синим карандашом

277–279: «В снегу ~ белело взморье». — То же

281–284 выделены (взяты в рамку)

288: «не дыша, взойдём (вот склон)». —

Подчеркнуто синим карандашом

291–292: «лыжники, за ними взрывался снег». —

Текст подчеркнут и помечен знаком вопроса на полях.

Неоконч. машинопись с пометой рукой ВЭ «Вариант начала „Вещи“ (см. черн. 1–2 листа)».

145–147: что снег сходить ещё не думал,

хотя в полях уже обмяк.

Пройдясь по комнате, угрюмо

149: шёл луч луны сквозь щель меж досок,

159: Я усмехнулся. — «Ну, не то я…»

после 159:

Какая-то вторая жизнь

воронкой втягивала дальше

в беседу, в давнюю вражду.

— «Пусти меня, и я уйду:

как есть, не отогревшись даже.

Мой милый, всё ещё темно.

Там, на заливе снег и ветер,

смотри, как он вершины вертит.

Стучат? Наверное, за мной».

И быстро выхватив из шкафа

охапкой несколько одежд,

вдруг стала рыться в них: «О как вы

стоите долго! Ты одет?»

Я подчинился. Так же быстро[23]

180: И сад теней тянулся вверх. — См. № 276 и примеч.

264: Так вот что: сборища несносны… — Ср. набросок:

Несносны сны, и сборища несносны,

кругом шумят декабрьские сосны,

сырое небо рушится к земле,

и с древних тех времён, о умиранье[24]

275. Зеркала

Печ. впервые. — Маш. с датой от руки: 〈19〉59. Написано не ранее поэмы И. Бродского «Шествие» (конец 1961) и не позже № 1.

Осело солнце, перевесив ночь; пустые зеркала… — Ст. подчеркнуты. Когда вам докучают двойники ~ камнями разбивайте зеркала. — Строфа помечена на полях скобкой.

276. Vis-à-vis

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой от руки: 〈19〉62 и пометой над текстом: «в дрянь». К зачеркнутым ст. 20–31 на полях помета: «печатать».

14: [как и он], распростёрт

18: Всё пытаюсь я вспомнить лицо своё —

Текст послужил одним из источников ст-ния «Утро» (№ 46).

Кавголово — холмистый пригород Ленинграда, где проводились соревнования по зимним видам спорта.

277. Валаам. Повесть

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой от руки: 〈19〉64 и пометами: над текстом «В черновики», на полях (к зачеркнутому продолжению) «Не надо».

32: [Д.] шевельнул высокой палкой[25]

после 35:

[8

соты

г

р как же так

и

? в ВЕГА РЕК

а

″-″-″-″-″-

/ / / / медуница

/ / / /

9]

На свеях — См. примеч. к № 26. Также свеи — предки шведов, давшие стране назв. Свериге (см. ст. 3). Вытегда — город в Вологодской обл., центр Вытегорского р-на. Возможно, опечатка и, соотв., надо «Вытегра» — река в Вологодской области, впадающая в Онежское озеро (см. № 26).

*278. Суд

Печ. впервые. — Беловая маш. Над текстом дата рукой ВЭ со слов автора «Осень 〈19〉65 (? октябрь)».

Четыре авт. маш.:

I. Фрагмент черн. ред. (соответствующий ст. 71–96).

вм. 72: а оказалось, шёл я за тобой,

[рой бабочек дорогой привязался].

80–81: Тебе, наверно, каждый день озёра

вм. 83: [озёра же… озёра же — взгляни]

85: Глянь, брючина в крови!

вм. 89: Случается.

вм. 91: Я собираю всевозможный шум

[и запахи, которыми дышу].

Зайдёшь ко мне — тебе я покажу.

Правда, ещё коллекция мала,

но есть и скрип, и шлёпанье весла,

шипенья разные, и каждому — отдел[26].

после 93–96

а): Да, это отраженье необычно:

его течением не сносит,

когда стоит большая осень,

то это отраженье — бычье

б): Да, это редкое ты знаешь отраженье

оно всегда ума мишенью

стоит, когда — большая осень:

его течением не сносит.

Оно является само

в): Для мыслей всяческих мишенью

всегда стоит здесь отраженье.

Оно является само,

когда в сетях — большая осень,

и полднем солнечным зимой.

Смотри, как ток воды уносит

куда-то ветреную зыбь,

в глубины загоняя рыб,

но с вод не сходит отраженье

II. Неоконч. черн. ред.

13: В запущенных углах [ютятся] мыши,

вм. 18: шум дерева, и шире — шум лесничеств,

[все ноты трав которых — не исчислить.]

после 20: [входит Блаженный.]

27: Куда там! — [зимний] сад!

после 58

а): [Рой пчел над нами высился столбом]

б): [Рой бабочек построился столбом]

70: разъел глаза — [и] путаю следы.

71: Шёл по следам, дивился, что тропой,

85: [Глянь, брючина — в] крови!

после 93: [оно подолгу плещется в воде,]

после 96: [само является, когда большая осень,

ветряная рябь его не сносит.]

вм. 120:

а): [Наверное, а что? Когда мы подождём]

б): [Юноша: Он славно пахнет тиной и ручьём]

вм. 122–131:

Немного одичал от карантина.

Я сходство в нём нашел с озёрной тиной

По вечерам и утром особливо,

Когда в нём тут и там шныряют рыбы.

III. Первый вар. Картины третьей[27].

после 131: [Наш Петербург засмертною атакой

уже не так пугает, как когда-то,

подстерегая за углом

то церквью, то размахом сада,

тоска вошла в меня иглой,

как рек вода, светла и гладка.

Хотел бы я висеть картиной

в пустой какой-нибудь гостиной,

где дева голая, как зеркало,

меня, тоскуя, не отвергла бы][28]

IV. «Суд. Вступление» (см. ДРиВ).

Ташизм (от фр. Tache — пятно) — течение в западноевропейском беспредметном изобразительном исскусстве 1950–1960-х гг., последователи которого писали картины импровизационно, методом «случайных мазков». Одним из предтеч ташизма был американский художник Джексон Поллок, значительно повлиявший на художественное развитие Е. Михнова-Войтенко. В соседней комнате всегда лежит мертвец… — По сообщению ВА, «квартира на 2-й Советской была большая. Кроме нас было еще пять семей. В одной из комнат жил фотограф-ретушер Тикстинский. Жил один, так как его жена умерла незадолго до смерти его самого. Его смерть пришлась на время переезда[29]». См. также примеч. к № 258. Конная — улица между Полтавской и Исполкомской ул. Неподалеку от нее, на 2-й Советской ул., жил ЛА до переселения в квартиру на Владимирском пр. У меня ночует он года два, достойный человек. — О дате смерти Тикстинского см. выше. По сообщению ВА, «Тикстинский однажды зашел к нам в комнату, когда все были дома, включая домработницу, и пригрозил папе, не помню по какому случаю, что он знает, что папа слушает Би-би-си, и расскажет кому-то. Отец его выгнал. На меня и, думаю, на Лёню это произвело жуткое впечатление. Это были школьные годы, наверное, мой 7–8-й класс. Я долго дрожал от страха, что папу и маму посадят, и еще узнают, что Миша[30] в лагере».

279. Качели

Л, с. 22; Ч-77, с. 122. (Вступ., ст. 1–14, под загл. «Вступление к поэме „Качели“». — R, с. 26 и 28 (полностью). Маш. на сдвоенном листе увеличенного формата.

Недат. авт. маш. на таком же сдвоенном листе. Текст предваряют наброски ст-ний «Я хочу тебе сказать…» и «При диафрагме три и восемь…» и загл.:

Качели

поэма

Посвящение

5: не созерцаньем вечных пыток

12: где только Я передо мной:

14: создать гармонию природы…

16–17

а): [перейти желая в завтра,

в завтра — утро, в завтра — пищу.]

б): скука, холод и грязище.

24–27: всё росла, одета в зелень.

До того — не знаю, впрочем,

кем — но знаю, что гонимый

по ступеням той же ночи,

32: не сменяли вехи года:

36: [но такой, как бы поодаль,]

38: сад, казалось мне, заполнен.

40: мне не видную отсюда,

43: будто там, прикрыв попоной,

45–48 отсутствуют.

Дафна — в греч. миф. гонимая влюбленным Аполлоном нимфа. Чтобы избежать преследователя, она была обращена своим отцом, речным богом Пенеем, в лавровое дерево. Не знаю, впрочем, кем, но знаю, что гонимый… — См. примеч. к № 15. Я петлял внутри природы, в глубь её свой щит забросив… — См. № 63 и примеч. Там, внутри, несли икону ~ За спиной другая осень ~ рвалась раненым лососем. — Ср.: «где осень таит внутри себя икону, туда, где раненым лососем дождь рвётся из сетей зелёных» (№ 58); «Мы стоим, разинув рты, и идём иконы свитой» (№ 78).

280. 〈Моцарт и Сальери〉

Печ. впервые. — Три листа авт. маш. Датируется по записи от 16 июня 1968 года в дневнике РП[31] и указанием АА, что ст-ние № 101 было написано позже.

〈1〉. Л. 1. Выше — два первонач. наброска (две и одиннадцать строк).

а) Сальери утром со свечами

через тяжёлые очки

б) 2: через тяжёлые очки

5: Ты узнал трубу небес,

11: что с великого лица

〈2〉. Л. 1 об. Нижняя часть листа оторвана. Выше — три первонач. наброска. Между вторым и третьим:

Больше всего на свете,

больше всего, всего

люблю я варенье из бегемота

с тобой иначе как стихами

вести беседу не могу[32]

дети ловят друг друга сачками

4 а): кузнец, извозчик, лесоруб

б): увы, извозчик, лесоруб

〈3〉. Л. 2. Верх и низ листа оторваны. Над текстом фрагмент двух строк:

〈 ………〉

смерда)

〈4〉. Л. 3. Ниже — фрагмент 〈5〉.

〈5〉. Л. 3. На об. первонач. вар.

1–2: Считаю я от смерти возраст.

И старше тот, кто прежде умер.

5: Оооооооооо, Моцарт! Нет страшней проклятья

9: Я от кого-то жду прощенья,

〈1〉. Он нежнее Чимарозы. — Доменико Чимароза (1749–1801) — итальянский композитор, клавесинист и скрипач; в 1787–1791 гг. работал в Санкт-Петербурге.

〈2〉. О, столь ты, Моцарт, голубой, что слился с небом за трубой! — См. № 101 и примеч.

〈3〉. Всему, что вижу я, двойник… — См. № 122 и примеч.

〈5〉. Я весь прикован к этой думе, все остальные — свита знати… — См. № 139 и примеч.

〈5〉. И от кого-то жду прощенья, ещё не зная преступленья! — Ср. маш. набросок (март 1968):

Всё время от кого-то жду прощенья

заморского, какого вовсе нет.

Увидел врач внутри меня скелет:

— Ходячий гроб! Сказал мне вслед.

Я до сих пор живу в пещере.

〈5〉. Вот вся печаль… — Ср.: «Вот новая моя печаль…» (№ 338).

Пьесы

281. Пьеса

Печ. впервые. — Авт. маш. Изредка встречающиеся заглавные буквы в начале реплик заменяем на строчные.

Боже мой, [причешите струны] ~

вы красивы так где бледны [и иногда во втором зеркале это ваш инструмент?]

да не забудьте поставить новое, чтоб не дуло. [в зеркале лицо Колтрейна!] ~

иногда её хочется шепнуть себе на ухо [она похожа на гильотину так вы] ~

пододвиньте мне окно да закройте его поплотнее [чтоб я их не видел] шторой, [а выше нельзя заперто] ~

*282. Действующие лица

Печ. впервые. — Маш. и автограф (список действующих лиц).

Первонач. набросок — «О речь Альтшулера бессмысленна без драги…» (ДРиВ).

283. Эготомия. Пьеса

ПЛА, с. 383–386. — Автограф (перв. ред.). Обозначения «Акт первый» и «сцена первая» отсутствуют.

Маш. (ПЛА, с. 193–196). Возможно, продолжение утрачено: последняя реплика (см. ниже) в самом низу страницы. Поэтому в основном корпусе печ. полный (более ранний) текст по автографу.

План пьесы (ПЛА, с. 386; блокнот № 6) — См. с. 243 наст. изд.

Первонач. набросок (ПЛА, с. 387; вырванный лист из того же блокнота?):

Эготомия

(Пьеса)

1. Бабочка слетела, а никто не сошёл с ума

За окном, ни на секунду не исчезая, лежит лужа. Река сидит на вершине. Не приближаясь, отдайся мне! Я испугался своего колена, своего ногтя, своего фаллоса, своего глаза. Я испугался.

Мы сидим в такой трубе,

Что, когда в неё глядим,

Видим только метр неба

С веткой дерева пред ним.

Вар. маш.

Только та часть сцены ~ отваливается и падает. // Освещена только боковая стена, к которой приколоты длинными булавками большие бумажные бабочки, одна из которых вдруг падает вниз.

I-ый МУЖСКОЙ Голос. Мария, где ты? // Голос Мужа. Мария, где ты?

II-ой МУЖСКОЙ Голос. Я сама не знаю, где я. ~ // Мария. Я сама не знаю, где я. ~

I-ый МУЖСКОЙ Голос. Мария, так ~ // Голос Мужа. Так ~

Мария (II-ой МУЖСКОЙ Голос). Да, мы любим друг друга. Да, мы любим друг друга. Только по очереди. Только по очереди. Сейчас ~ // Мария. Да, милый, да, милый. Но по очереди. 〈Но по очереди〉. Сейчас ~

После качели любви, качели любви:

Голос Мужа. Мария, я начисто забыл, как тебя зовут. Как тебя зовут, Мария? Я бы обязательно хотел знать это: ведь когда придёт моя очередь любить, как я обойдусь без обращения? Впрочем, мне больше не захочется любить тебя.

Мария. Это не так, дорогой, потому что мои колени, моя шея, мои груди — стоит мне дотронуться до них или даже вспомнить, как я сама исхожу любовью, как я сама исхожу любовью, как я сама исхожу любовью, как я сама исхожу любовью, как я сама исхожу любовью.

Голос Мужа. Всё это так, Мария. Мне ли не знать, что любовь — это та тьма, которую видят и слепые, и та тишина, которая внятна и глухим. Но, увы, я мертвецки мёртв, и ничего не могу с собой поделать: мне больше не захочется любить тебя.

Кто-то быстрыми шагами проходит сцену. // Быстрыми шагами кто-то пересекает сцену.

Кто-то. Бабочка слетела, однако я не вижу, чтобы кто-нибудь, кроме меня, сошёл с ума из-за этого. ~ Вот так. // Новый голос. Бабочка слетела. Однако никто, кроме меня, никто не сошёл с ума из-за этого. ~ Вот так!

Жуткий крик оттуда. Падает тело. // Жуткий крик оттуда и падает чьё-то тело.

Мария. О; о; о; прямо в сердце! О Боже, я умираю!.. Умираю. Целую. Люблю. Мария. // Мария. Боже, я умираю. О самый милый, я умираю. Я умираю и я же люблю. О, как я умираю и о, как я люблю!

Первый голос. Нет, Мария, нет. Сейчас моя очередь — это я люблю тебя! // Голос Мужа. Нет, нет, Мария. Сейчас моя очередь: это я люблю тебя. Ты так хороша, тебе так пристало твоё святое имя, что будь я Богом, я бы зачал в тебе младшего брата Иисуса! Ты — моя новая печаль, а моя новая печаль наречена Марией.

Мария. Ты бы мог уступить мне — ведь я умираю[33]. // Мария. Но ведь я умираю. Но ведь я умираю. Ты бы мог уступить умирающей!

Первый голос. Только не теперь, ~ когда выпадет счастье ~ сколько чувств я испытываю ~ Вот боль — и теперь уже не успеет полюбить. ~ Вот половое влечение, которое не удовлетворится. Вот надежда — может быть, она бы полюбила меня. Вот злорадство. ~ // Голос Мужа. Только не теперь, ~ когда мне выпадет счастье ~ сколько чувств я испытаю ~ Вот боль — и уже не успеет полюбить. ~ Вот влечение, которое не удовлетворится. Вот злорадство. ~

Кто-то. ~ моё безумие! // (реплика отсутствует)

Голоса (шаги, шаги). Что здесь произошло? Что здесь произошло? Что здесь произошло? // Голоса. Что здесь произошло?

Голоса (разочарованно). А, убили[34]. (Расходятся) // Голоса. Её убили… А, убили…

Первый голос. Мария, как это случилось? // Голос Мужа. Мария, ~

Мария. Сначала ~ Остальное ты знаешь. // ~ ты спросил, где я, и я ответила, что не знаю, а помню только, что мы любим друг друга. «Мария, так мы любим друг друга?» — спросил ты. — «Да, — ответила я, — да, но по очереди: сейчас люблю я, сейчас моя очередь. Вверх-вниз, качели любви!» В это время кто-то подошёл ко мне и сказал: «Бабочка слетела, однако никто не сошёл с ума из-за этого. Надо посадить её на место. Вот так!» И тут же что-то острое воткнулось мне в сердце. Я упала.

Убийца. Боже, что я наделал! Боже, что я наделал! Надо бежать, надо скрыться! (Бежит). // Убийца. Господи, что же я наделал! Надо бежать, надо скрыться! (Убегает).

Первый голос. Мария, лежи спокойно. Я сам догоню его. (Бежит) (Бегут) // Голос Мужа. Лежи спокойно, Мария, я сам догоню его. Только не позволяй хоронить себя до моего возвращения.[35]

Рабочий Кировского завода… — Ср. запись в зап. книжке № 12, л. 29 (ПЛА, с. 216):

Случай, рассказанный Ю. Г〈алецким〉.

Слесарь Кировского завода приводил к себе даму, душил её леской (после изнасилования), затем клал в ванну с кислотой и растворял. Раствор спускал вниз. Работал на заводе, чтобы доставать кислоту.

Ты — моя новая печаль, а моя новая печаль наречена Марией. — См. № 338.

Проза

284. Made In Night

Печ. впервые. — Недат. маш.

*285. В кресле

Лепрозорий, с. 52–56. — Правленая авт. маш. с датой от руки: 〈19〉64.

Первоначальные варианты:

и в отверстиях диска увидел нужный мне номер. // и в отверстиях диска [отыскал] нужный мне номер.

ещё не понимая, ждут ли чего? // ещё не понимая [то или лицо только «Ты сегодня, как 〈вообще ЛИ?〉» всегда, опрятен,] ждут ли чего?

вспомнил красных муравьёв из рассказа Д. // [вспомнил огромных] красных муравьёв из рассказа Д.

обхватив ладонями углы ручек кресла. // обхватив ладонями углы ручек кресла [(так держали ладонь эфес)][36].

— Хорошо. // — Хорошо. [Всё написанное так дурно, что я могу читать.]

обычных наших лесных муравьёв ~ // обычных наших [мелких] муравьёв ~

тех гигантов он никогда не видел) ~ // [этих] гигантов он никогда не видел) ~

Взаимосвязь любых проявлений, даже ничтожных, очевидна. // Взаимосвязь люб[ого] проявлени[я], даже ничтожн[ого], очевидна.

Две ред. рассказа — см. ДРиВ.

В рассказе описывается посещение автором редакции (редактора) «по знакомству».

О кресле см. примеч. к № 19. Повернувшись спиной к миру. — См. также примеч. к № 350. «Что вы делаете, принц? — Складываю паузы дорогой к дому». — Ср.: «Чем заняты, милорд? ~ Сгребаю паузы…» (№ 10). И скорописью здесь не угнаться. — Автоцитата, см. № 263, а также примеч. к № 3. Тасуя ты и вы… — Возможная аллюзия на ст-ния Пушкина «Ты и вы» и письмо Татьяны Онегину; ср. также у ЛА: «им лестно общенье на „ты“» (№ 197). У кинотеатра «Д». — Характерные в прозе В. Швейгольца и ЛА замены имен и названий (анонимными) буквами. См. № 277 и примеч. Ср. также короткий текст (автограф, октябрь 1965), предложенный ЛА для начатой в это время повести ВЭ «В поисках за утраченным Хейфом»:

Прошу Вас в «Д». Раньше это была камера пыток, но с тех пор как появилась «К», — я обычно обедаю в «Д» или в худшем случае забираюсь в инициалы Шабояна.

«У вас всегда выпадает не?» ~ «Нет, я только хотела обогнуть ваши ли». — В предыдущих фразах («Это ли казалось мне мучительным» и «Садитесь сюда и не стесняйте себя визитом») «ли» и «не» напечатаны на полстроки ниже остального текста; оба выпадающих слова в оригинале стоят друг над другом.

Мой способ перенимания внутреннего мира, состояния других. — Ср.: «У меня есть такая манера перенимать внешние дефекты людей или жесты их, мимику, и тогда нет ничего проще, чем почувствовать себя тем человеком и заставлять его разговаривать с самим собой. Это тоже целый театр. Но я себе не разрешаю слишком приближаться» (№ 294). — Вы хотите огласки? — Т. е. «Вы действительно хотите опубликовать (у нас) свои произведения?» Д., как и я. — См. выше. Здесь Д. — В. Н. Швейгольц. Мучительно приближаться. — Ср.: «Но я себе не разрешаю слишком приближаться, а вот Ильин, убийца, теперь его можно так именовать, тот перенял человека и уже до самого инцидента не мог освободиться, хотя сам же мне говорил и написал в одном эссе значительную фразу, которая довольно глубока, если перестать быть снобом и отрешиться от претенциозности: „Мучительно приближаться“» (№ 294). См. также ДРиВ к № 266 и 278.

286. Кабак

Печ. впервые. — Авт. маш., с рассказом «Редакция» (см. ДРиВ, № 285).

На об. первого л. запись:

«Иудеи бракосочетались внутрисемейно, отсюда у теперешних семитов так развита привязанность к семье».

Им удивительно видеть освежёванное одиночество. — Исправлено из: «Им удивительно видеть одиночество (с которого содрали кожу)». Слово «освежёванное» вписано на полях.

[начерно набросанные ~ А вот и свет, оп!] — Забито машинкой и зачеркнуто карандашом. Ниже — неоконч. вар.:

Стирая пыль с поверхности опечатки, когда бы не желание выведать блаженное деление

Сокращенная версия рассказа — маш. копия ВЭ; дата отсутствует.

Варианты.

— Не успеете, и я уж решился не отпускать Вас ~ Официант смутился. // 〈Текст отсутствует〉

— А это не предосудительно здесь ~ старое семейство РА // — А это не предосудительно здесь, я, видите ли. ЛИ? — перестановки, благозвучие Й, каллиграфия, и, вероятно, старое семейство ЛИ

местный блюститель ~ изнасиловать и такой… // местный ~ изнасиловать мёртвой.

в центре их не поднялось и куста рек. // в центре их не поднялось и куста скв.

я тяготился этим. // я тяготился всем этим.

За соседним столиком играли в шмен. ~ Да, я вас слушаю? // 〈Текст отсутствует〉

Пока вы ходили к ним ~ Я в некоторых ситуациях провинциал… // Я вам оплачу.

— Ах, так. Ну, конечно, они всё время смотрят. ~ А вот и свет, оп! // — Ах, так. Я не подумал. Не могли бы вы снять всё это, форму вашу, и сесть подле. Давайте сделаем это, как только погасят свет. Я даже согласен поменяться с вами гардеробами. Только успеем ли мы. Да, может быть, вы устали от моего «ЛИ». Оно не утомляет так, как Й, но с непривычки кто знает.

Рощино — поселок на северо-западе Ленинградской обл. За соседним столиком играли в шмен. — Шмен («железка») — азартная игра. Игроки называют номера (или их части) денежных купюр друг друга. Тот, у кого сумма заказанных цифр оказывается больше, выигрывает и забирает купюру партнера. См. также № 288–289.

287. Появление двойника

R, с. 87. — Недат. автограф с мелкой стилистической правкой.

Когда общение — служба официанта… — Возможно, отзвук сюжета № 286. Вельский. — Здесь это В. Н. Швейгольц. См. также № 288–289.

288–289. Ассигнация: Повесть

Всё, что создал я ~ всё украли. — Источник цитаты не установлен.

〈I〉. Происшествие

ПЛА, с. 203–207. — Недат. маш.

Со мной случился «Бобок». — Фраза Е. Г. Михнова. См. № 298 и 352. В зап. книжке № 6, л. 20 эта фраза ошибочно приписана Мельцу.

Велецкий (вариант Вельского[37]). — По наблюдению М. Б. Мейлаха, фамилия вписывается «в традицию номинации в русской литературе картежников и шулеров с их именами на — ский, — ицкий, — ецкий» (Введенский А. Пол. собр. произведений в двух томах. М., 1993. Т. 1. С. 275).

〈II〉. Ассигнация

ПЛА, с. 202–203. — Маш. с датой рукой ВЭ со слов автора 〈19〉65.

290. Этюд

Печ. впервые. — Недат. маш.

Датируется по наброску в зап. книжке № 3, л. 39:

она оглянулась от рояля — и увидела большой садовый парк на главной, с красным песком дорожке которого стоял профессор К., опираясь на свой указательный палец имел физиономи〈ю〉 неудачника и мизантропа, хотя всё в его системе было налажено. Но пока ему было около 19 лет, и рыльце покрывалось пушком.

Так что она любила своё гимназически

Профессор Л-ский (профессор К. наброска). — Очень точный портрет Александра Александровича Прокофьева (р. 1946), прозаика, завсегдатая Малой Садовой до 1967 г., знакомого ЛА и близкого друга поэта А. Миронова. ЛА написаны также сатирические «Биографические справки о Прокофьеве» (зап. книжка № 3, л. 31 об. — 37 об.). К упомянутому в рассказе «захламленному дзоту» летом 1966 г. ездили Прокофьев с Мироновым. Не исключено, что Евой ЛА называет в шутку известного своей манерностью Миронова.

291. «Беспомощные птенчики и червячки…»

Печ. впервые. — Недат. маш., три отдельных листа.

Тексты представляют собой составленные ЛА диктанты и/или упражнения в правописании.

〈I〉. На этом листе еще один неоконченный набросок:

После дождя все кусты ягодного сада, особенно полузасохший кустик смородины, ожили и зазеленели, и легавая собака, по кличке Сбогар,

Ниже карандашом отдельные слова:

Стабб Фласк Ахав Сноупс Билл Уоркер Джоди Стеньга Клотик

〈III〉. Над текстом первоначальный вар.:

Я не знал ни где он, ни что с ним и нигде и никогда не видел, но знал, что ни одна мать так не ухаживала за ним, хотя не одна мать заменила своего сына за станком

На обороте записаны предполагаемые псевдонимы: Верт, Арзин, Леонид Арзин, Марамзин[38], Леонид Дей, Леонид Дэй, Арзен, Арсен, Нарзин, Аронзон, Арзян, Арзан, Арзун. Необходимость псевдонима была вызвана началом работы на киностудии «Леннаучфильм» в качестве сценариста. В качестве псевдонима ЛА пользовался именем «Л. Львов» (см. № 353).

292. Происшествие

R, с. 88. — Маш. с датой: 27. XII. 〈19〉66.

Зачеркнута подпись к эпиграфу: [Добиньи[39] и Э. Золя].

Уточняем дату по записи в дневнике РП (26 декабря):

«Л. написал рассказ „Происшествие“, про Эрля и Горбунова, как у Горбунова пропали ноги. Л. рассказом доволен, я возражаю».

293. На лыжах

Печ. впервые. — Авт. маш.

Черновые вар.

вся поэтическая элита. [Аронзон плакал.]

Псевдоним лежал в гробу как живой. [Чтобы хоть немного спал живот, который мешал закрыть гроб, усопшему сделали кишечную ванну. Воняло.]

подрагивало, как молодой конь. [Кто-то собирал на поминки.]

Рассказ также отмечен в дневнике РП (27 декабря):

«Л. написал рассказ „На лыжах“, про Эрля и Горбунова».

Эпиграф — неточная цитата из «Песни о вещем Олеге» А. С. Пушкина, правильно: «Твой старый хозяин тебя пережил». Сюжет пушкинской баллады — эпизод из Львовской летописи, чем и объясняется указание источника.

О смерти своего псевдонима ~ Псевдоним… — ВЭ — псевдоним В. И. Гор-бунова. Ср. № 292.

*294. Отдельная книга

Лепрозорий, с. 46–51. — Недат. маш.

Первый вар., «Сегодня был такой день…», см. в ДРиВ.

Датируется по первому вар. и упоминанию эпизода, произошедшего в февр. 1967 г. (см. ниже).

Когда нас всех допрашивали по поводу несчастного убийства. — Имеется в виду убийство В. Швейгольцем своей подруги (см. «Вместо предисловия»). Во время суда (с 14 по 20 октября 1966 г.) допрашивалось множество его знакомых (в частности, ЛА, Л. Л. Богданов, Ю. И. Галецкий, Э. Н. Липпа и мн. др.); вероятно, судьи намеревались, по возможности, перевести их из разряда свидетелей в разряд подозреваемых. Отчасти судей провоцировал Швейгольц, сказавший «что ревности не было, что это была игра, что она сама его просила убить ее и дала нож. Что в это время они были Богданов и Галецкий. Отказывался объяснить, как это может быть» (дневник РП, 14 октября). Впрочем, всё кончилось только частным определением. Причастность каждого и всех разом. — После этих слов окончание листа (три строки) оторвано. Часть оторванного текста всё же сохранилась: «……… ь[40], после того, как я побывал в медицинском … ……. 〈инст〉итуте, в котором … ……

… ……». Имеется в виду совместное выступление ЛА, А. Хвостенко и ВЭ в педиатрическом институте (февраль 1967), где после выступления поэтов «развлекали» демонстрацией человеческих органов. В коридоре морга, проходя мимо цинковых ящиков, Хвостенко приподнял крышку одного из них и с содроганием увидел лежащий в нем лицом вниз обнаженный труп стриженного под ноль мужчины с пулевым отверстием в затылке. Но я себе не разрешаю слишком приближаться ~ «Мучительно приближаться». — См. № 285 и примеч. Художник В-кий — вероятно, Велецкий (фамилия героя «Ассигнации»). Имеется в виду художник и (в 1960-е гг.) литератор Юрий Иосифович Галецкий (род. 1944). Ильин — т. е. Швейгольц. Ильин, а не ***. — В машинописи вычеркнуто имя — шесть букв, не поддающиеся прочтению. Возможно, В-ский? (см. выше). Мне иногда приходилось посещать дом, где в квартире живёт двадцатисемилетний блаженный. — ВА вспоминает, что в доме на 2-й Советской «на пятом этаже жил со своей мамой мужчина примерно 40 лет (возраст по моему тогдашнему восприятию, конец 1940-х гг.) с болезнью Дауна. Бабушка их очень жалела, и мы с Лёней по ее поручению носили им еду. Страшно боялся туда ходить, и однажды из страха, увидев больного, уронил принесенную еду. Он остался один после смерти матери и вскоре умер». Есть то, чего нету. — Ср.: «Нет ничего, но и ничего тоже нет, — сказал дядя, — есть только то, чего нет, но и то только часть того. Я пристально присмотрелся к тому, что, казалось мне, есть наверняка — нет того. И нет нет» (№ 299).

295. Мой дневник

ПЛА, с. 214–215 [фрагменты]; R, с. 89–92 [полностью]. — Авт. маш.

28 марта

Михнов говорит сегодня ~ Сам он матёрый труп-с. — Ср. набросок (автограф):

Матёрый труп Михнов.

Жена — прекрасный труп

(Труп этот нездоров)

Поглупев, могу беседовать. Женька — исключение. — Ср.: «Ночь 〈с〉 14 на 15 II 67. Изумит〈ельный〉 разговор с Михновым, за кот〈орым〉 следует записывать» (зап. книжка № 4, л. 3). Недавно я написал очень хорошие стихи… — См. № 89.

29–30 марта

Умерла Э〈сфирь〉 А〈брамовна〉. — Знакомая РП. Дневники Кафки. — Фрагменты дневников Ф. Кафки в переводах Е. Кацевой были опубл. в журнале «Вопросы литературы» (1968, № 2). Юноша, читавший мне в Тосно стихи. — Установить, о ком идет речь, не удалось. Тосно — город на р. Тосна в Ленинградской области, юго-восточнее Ленинграда. У Романа хорошее стихотворение. — О каком ст-нии Романа Белоусова говорится — не известно. В углу нашей комнаты сад. — Ср.: «в углу виднеется забытый кем-то сад» (№ 90 и примеч.). Они явились, смерды сами. — См. № 29 (ДРиВ). Роман называл дневник — дняк. — Слово «Дняк» записано на обложке папки для бумаг.

31 марта

Евг. Григ. — Михнов. Тяжело в ночной тиши выносить тоску души. — Первые два ст. ст-ния без назв. (1892). И пала на цветы роса, и звёзды всходят в небеса. — Строки из начала поэмы «Паризина» (пер. В. Левика). Стихи «графомана» XIX века. — А. Е. Анаевского (см. примеч. к № 39). Болезнь нехороша тем… — Нижняя часть листа оторвана; пострадало и правое поле абзаца.

около 20 числа апреля 68 г.

Фильм, где героиня… — Ср. запись (зап. книжка № 6, л. 2): «Кроме сценария с куклой, где некая дама ведёт с ней диалоги, навязывая всякие ситуации, бьёт её, трясёт, обвиняет, изводит, есть другой, где всё действие проходит в густом тумане с первого кадра по финал. Пленэры городские и местные. Иногда туман прорывается: герои заходят в пустой цветочный магазин, обставленный зеркалами. Пока они выбирают цветы, кто-то входит, ещё, ещё кто-то. Полный покупателями магазин, когда героев уже в магазине нет. В туманном холмистом месте, внизу которого озеро, прямо на пленэре расставлены кресла и прочая утварь из не нашего времени. Есть замок, в котором нет ни одной стены, и поэтому видно всё, что происходит сразу по всему замку. Но туман 〈…〉»

29 апр〈еля〉.

Всадники. Всадники на девушках. Всадники… — Ср.: «ВСАДНИКИ. Всадники на девушках. Всадники на жуках…» (Запись бесед, 4; ДРиВ). Кунстман пил из саксофона. — Ср.: «Кунстман ~ И пил из саксофона. И пил из саксофона, поддерживая флейту» (там же). Лев Григорьевич Левин (наст. фамилия Лейвиков) — профессор, известный в Ленинграде детский врач. По сообщению ВА, «в нашей семье ему очень доверяли, а мы, дети, любили и по всем детским болезням обращались к нему. Он был толстый, добрый и очень милый человек». В 1960-е гг. Лейвиков с женой жил на одной лестнице с родителями ЛА на Якорной улице, д. 2. После инсульта был парализован. У Моцарта ~ из-за своей музыки. — Приписка на полях.

296. «Не пустой, не совсем пустой магазин цветов…»

ПЛА, с. 208–209. — Маш. (собр. ФЯ).

Датировка АА.

Магазин цветов. — Ср.: «Рядом была мастерская по ремонту цветов» («Запись бесед», 7, — ДРиВ); ср. также набросок в зап. книжке № 6, л. 2 (примеч. к № 295).

297. Испытание Мамоной

Печ. впервые. — Недат. авт. маш.

Вар.

в том-то и дело, что я хочу [сочинить, вернее,] записать традиционную повесть ~

в распространённости, в затягивании. — Дальше нижняя часть листа аккуратно оторвана.

На полях слева запись карандашом (см. примеч. к № 39):

Благословен ночей исход

в тоску тоски, в стихи стихов

298. Прямая речь

Лепрозорий, с. 57–58. — Недат. автограф тушью, правка зеленым карандашом. На об. (тоже зеленым карандашом) № 137.

«На острие копья ~ Архилох. — Перенесено; первоначально было после: „Творчество или ~ Галецкий“».

Перед «Скучно ~ Гоголь»:

[ «Кира Матвеевна, мы — в клиентах», — сказал Мельц.]

После «Скучно ~ Гоголь»:

[ «Карты стёртые: ликов не видно», — сказал Мельц.

«Христианство — это первая атомная бомба», — сказала Кира Матвеевна.

«Как бы я хотел посидеть вон той бабуськой», — сказал Мельц.]

После «Хорошо ~ сказал дядя»:

[ «До слёз жаль папá, — сказала Рита, — прежде он был таким деспотичным, а теперь с ним никто не считается», — сказала Рита.]

После «Что толку ~ сказал дядя»:

[ «Это такая масть», — сказал Мельц.]

«Отцы ваши» ~ сказано в Библии. // [ «Бойся Бога своего и заповеди Его соблюдай», — сказано в Библии. В ней же сказано: ] «Отцы ваши ~ будут ли они вечно жить?»

После «О стыд ~ Пастернак»:

[ «Мосты повисли над водами», — сказал Пушкин.]

«Никогда», — сказал Эдгар По[41].

После «Ничто ~ Галецкий»:

[ «За что ты меня так не любишь?» — сказал Михнов-Войтенко.]

«На острие копья замешан мой хлеб». — Видоизмененное начало фрагмента Архилоха:

В остром копье у меня замешен мой хлеб. И в копье же

Из-под Исмара вино. Пью, опершись на копье!

(Эллинские поэты в пер. В. В. Вересаева. М., 1963. С. 205)

Этот фрагмент, также с изменениями, выписан в зап. кн. № 9, л. 35.

«Скучно на этом свете, господа». — Финальная фраза «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». «Дико хочу что-нибудь в желудок»; «Кира Матвеевна, мы — в клиентах»; «Карты стёртые: ликов не видно»; «Как бы я хотел посидеть вон той бабуськой». — Зап. книжка № 9, л. 47. Ср.: «Кира Матвеевна, мы — в клиентах, — сказал М., подсчитывая итоги. 〈…〉 Я бы хотел посидеть той бабуськой. Карты стёртые: ликов не видно. Я дико хочу что-нибудь в желудок». Кира Матвеевна — Бартошевич; супруги Бартошевичи — знакомые ЛА и РП. О И. А. Мельце см. примеч. к № 87. «Я жить хочу». — Цитата из элегии 1830 г. «Безумных лет угасшее веселье…». «Со мной случился „Бобок“». — Эпиграф к первой главе повести «Ассигнация» (см. примеч. к № 288). Торчество. — От «торчать» (сленг). О Ю. И. Галецком см. примеч. к № 294. «Хорошо, что мы видимся только для любви»; «Что толку в том, что мы любим нас?» — См. № 299 и примеч. «Блаженны нищие духом». — Нагорная проповедь (Мф. 5, 3; Лк. 6, 20). «Видишь, каким стилистическим оборотам научила меня жизнь моя». — Источник не известен. «Бог весь во всём». — Пьер Тейяр де Шарден. Феномен человека / Пер. Н. А. Садовского. М.: Прогресс, 1965. С. 295. Фраза из «Резюме, или Послесловия» («Сущность феномена человека»), последнего абзаца всей книги. «Как безобразна молодость»; «За что ты меня так не любишь?». — О первой фразе см. № 352; источник второй не обнаружен. «Эфирные насекомые». — «Сорочинская ярмарка», ср.: «Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых сыплются над пестрыми огородами…» «Пью, опершись на копьё». — Заключительная фраза цитировавшегося выше фрагмента Архилоха. «Отцы ваши — где они? да и пророки, будут ли они вечно жить?». — Зах. 1, 5. «О стыд, ты в тягость мне». — Начало второго ст-ния цикла «Разрыв» («Темы и вариации»). «Здесь всё меня переживёт». — Первая ст. «Приморского сонета», 1958. «Любовь»; «Ничто». — Образцы «минималистского» творчества Ю. И. Галецкого. Альтшулер сказал глупость. — Ср. № 282 (ДРиВ). «Nevermore». — Рефрен баллады «The Raven» («Ворон»).

«Христианство — это первая атомная бомба». — Ср.: «Я рассматриваю христианство как первую атомную бомбу» (зап. книжка № 3, л. 25). «До слёз жаль папá ~ никто не считается». — Ср.: «Рит.: Жаль до слёз папá: он был таким деспотичным, а теперь его никто не замечает, никто не слышит» (зап. книжка № 9, л. 21). «Это такая масть». — В зап. книжках источник отсутствует. «Бойся Бога своего и заповеди Его соблюдай». — Ек. 12, 13; см. № 168. «Мосты повисли над водами». — Поэма «Медный Всадник», вступление.

299. «Ночью пришло письмо от дяди…»

Лепрозорий, с. 42–45. — Недат. правленый автограф (блокнот 7, лл. 19–24).

Отмеченное звездочками — своеобразные виньетки (возможно, образованные из-за случайных клякс).

Черновые варианты:

одним — рай, другим — не рай [такая жизнь 〈?〉]

такая, какую он заслужил [предыдущим бытием.]

(хоть временами) угодной Богу. [Даже если бы унижения в этой жизни наверняка гарантировали рай в следующей, это было бы для меня малоутешительным: я хотел бы быть беспрестанно удачливым во всём, что меня трогает.]

не люблю таких людей, как я. [〈2 нрзб.〉 написал стихотворение]

— Где же хоть что-нибудь? — [съязвил] дядя.

После Ещё не август. Но уже позднее приписано:

Я хотел бы отвернуться

катастрофа — закрытые глаза[42]

Маг. (не полностью: текст кончается словами «довольно продолжительное время»).

После ~ решился в пользу тишины:

〈пауза〉 Вот так. 〈пауза〉

— слепой дозор, наделённый густоглазием, а также карманный зверинец // ~ слепой дозор, а также карманный зверинец

— я принял (поймал) себя за летучую мышь: // ~ я поймал себя за летучую мышь:

— красавица, богиня, ангел мой, // ~ красавица, богиня, ангел мой, красавица, богиня, ангел мой,

— тем тише мне становилось. // ~ тем тише мне становилось. Тем тише мне становилось…

Передо мной столько интонаций ~ молчу. // Текст отсутствует

Мёд человечества: кувшин ~ // Вот мёд человечества: кувшин ~

Мы шли Невой ~ самое лучшее. // Текст отсутствует

Дядя попросил меня — я не отказался. // Текст отсутствует

Первоначальные наброски.

I. Автограф (блокнот 4, л. 73 об.)

— Нет ничего и «ничего» тоже нет, — сказал дядя. — Есть только то, чего нет, но и то только часть того. И нет нет, — сказал дядя.

Я пристально присмотрелся к тому, что, казалось мне, есть — нет того!

В другой раз дядя воскликнул:

— Зачем мне я? Вам я нужен, но себе-то я зачем?

II. Маш. авт.

〈1〉

Должно быть, это звучит неприятно, — сказал дядя, — но больше всего я благодарю Бога за то, что Он сделал и оставил меня мною.

А по поводу одного из последних абзацев «Экклезиаста» дядя сказал:

– [Совершенно справедливо] Конечно, изящные изречения: иные не были понятны бы

〈2〉

Больше всего я благодарю Бога за то, что Он создал меня мною, — сказал дядя, отойдя от своего собеседника, — и оставил в таком варианте

〈3〉

Более всего, — сказал дядя, отходя от своих собеседников, — я благодарю Бога за то, что Он создал меня мною и дал мне прожить в таком варианте, — сказал дядя.

А по поводу того абзаца «Экклезиаста», где написано: «старался Экклезиаст приискивать изящные изречения», дядя сказал:

— Конечно, изящные: иначе было бы непонятно.

— Я сейчас, — сказал дядя [, — как безоблачное небо].

— Единственное моё увы, — сказал он, — это сожаление о том, что я всё-таки так и ничего не сделал достойного себя, — сказал дядя, — хотя и достиг изрядного. Впрочем, я уже давно не утруждаю себя творчеством[43], — сказал дядя.

III. Автограф; два сложенных вдвое листа.

〈1〉

Вот образец дядиной школы, его забав по вечерам: он сочиняет стихотворную фразу, абзац, произведение и комментирует тут же, находит преимущества и дефекты.

Крылу от бабочки ночной

подобен был пейзаж с луной.

(Какое неплохое сравнение! Однако оно составлено из явно и заранее красивых компонентов, уже скомпрометированных самих по себе, и пересыщено ими. Отсюда чувство стыда, — явная отместка за то, что это написано. Если цепляться за иронию[44] — так будет ещё стыдней. Но остроумие, по-моему, хорошее, не бьющее, чуть скрытое, а ведь «чуть скрытое» и есть самый a cake [ж keik]: получилось сравнение, работающее в обе стороны, так упоминание о луне даёт представление о внешности бабочки, и о том, что это ночной пейзаж, сказано всё-таки не прямо, хоть с какой-то, но игрой.) (Однако сочетание «с луной» — дурно.)

〈2〉

Впервые в жизни дяде приснился запомнившийся ему сон, который объяснил ему любовь Кафки к записыванию сновидений: раньше это было понятно, но не пережито. Сон был такой: вагон поезда, но не нынешних поездов, а тех, послевоенных; товарный вагон, в котором теперь возят скот, просторный и полутёмный; в одном углу его на полу, но на каких-то одеялах, сидела мать дяди, принимавшая то свой молодой вид, то теперешний, старческий, и кормила грудью (но это было неразборчиво видно) дядину старшую сестру, которую дядя никогда не видел, потому что она умерла через две недели после рождения и тем самым «спасла» дяде жизнь, дав ему возможность появиться на свет, а то, что он выжил — это уже не её заслуга[45]. Уже в солидном возрасте дядя вспомнил о ней, о том, что она была (в семье этого никогда не вспоминали, кто-то один раз обмолвился), и, вспомнив, начал томиться её отсутствием. Ему казалось, что будь у него сестра, притом старшая, жизнь его была бы почти, а может быть и абсолютно полноценной и наполненной смысла. О еврейские внутрисемейные браки! Но дядя отмечал и парадокс невозможности такой ситуации: выживи сестра — он наверняка бы не родился не только потому, что время бы сместилось, но и потому, что родители наверняка не захотели бы третьего ребёнка. Так что он видел в этом ехидство Парок.

IV. Автограф; лист из ученической тетради.

С жизнью у меня покончено, — сказал Дядя, — со смертью — ещё нет.

О чём бишь мы грустим?

V. Автографы; блокнот 7. Л. 14, 15 и 16 вырваны.

〈1〉 (л. 13–14)

— Это к перемене Бога, — сказал дядя, увидев грех вещи.

— Мысль о вечном конце пугала его. Иногда. Иногда свойство развлекать утрачивалось, и дядя говорил:

— Мне хорошо: я умею. Мне хорошо: я не умею. Но и в том, и в другом случае мне тяжело.

Его чопорное мудрствование, которое ловкостью меньшинства объявлено красотой, на деле было жертв〈ой〉 грациям легковесной плоти. Облик, манера, уровни настроений, сюжеты воображения и другая всякая всячина умели обсуждаться им до непотребного тона.

— Я это Оно, — любил сказать дядя. Или, думая о себе, прошептать игриво:

— Надежды уже не блюдут этого мужа, но попробуй пощекочи пятки его честолюбия! — Однако его любовь к детям не была неустанной. Дядя умел одновременно видеть и 〈земл〉ю: города, поля, насекомых, воды, людей, 〈…〉 — и небо: облака, галактики, ту пустоту, где на миллионы световых лет есть одна-две молекулы. Дядя утаил свою непокладистость в «чудесном» отчаянии и считал своё тело корнем головы, голову же называл бутоном[46], распускающимся во сне.

— Своей судьбой я обнаруживаю, что ревностные занятия размышлениями, — сказал дядя, — неизменно требуют лжи и словесных бурь, а исступлённая страсть молодых людей к опьянению слепа, но у неё есть верный поводырь — [скука, — однажды проронил дядя.]

Страх перед одиночеством будил его честолюбие, честолюбие будило разум, разум — душу, душа — безумие, а безумие будило отчаяние.

〈2〉 (л. 15)

вый глаз дяди был меньше друго〈го.〉

лоская луна, исцарапанная чьим-то ногтем, превращалась то в животное, то в ребёнка. Палец торчал из травы, 〈2 или 3 нрзб.〉 которая распухла до такой степени, что

〈3〉 (л. 16)

〈П〉ейзаж:

Словно исцарапанная чьим-то ногтем, плоская луна [превращалась то в]

〈4〉 (л. 17)

Пейзаж.

Заполненная до краёв; словно исцарапанная чьим-то ногтем, совершенно плоская луна. Трава здесь — торчащие из земли мужские и дамские пальцы, натыканные без разбору. Противный ветер. Живые фигуры греков, тех из них, что застыли в твёрдость деревьев, склонившись в одну сторону. На спине и на боках лося вытатуирована цветными красками сцена спора об исходе события: войско, палач, рабы.

〈5〉 (л. 18)

— Сравнительно недавно всем остальным наркозам я предпочитал закись азота: она дала мне возможность интервьюировать Бога, — сказал дядя, — однако в последнее время я с нежностью вспоминаю интратрахиальный наркоз или эфиро-кислородный: оба последних полностью лишают сознания. Помню, как с ночи меня укололи амнопоном, и в ночной амнопонной тишине я дожидался утра, но, не дождавшись, уснул. Утром укол повторили и украсили его голубой таблеткой пипольфена[47].

Дядя. — Отметим, что у Конст. Вагинова «прежнее „я“ лирического героя сменяется в „Звукоподобии“ тревожащим отчужденным „он“» [48], а у Алексея Хвостенко «я» в повествовании «Максим» [49] превращается в двойника и друга автора; оба произведения писались в последние годы жизни поэтов. Аналогично ЛА меняет здесь свое «я» на некоего «дядю». Дядя появляется в «Прямой речи» (№ 298). Не исключено также, что ЛА вспоминает своего реального дядю, Михаила Ефимовича Геллера (см. «Вместо предисловия»).

— Обладание мудростью ~ возможностью учить. — Ср.: «Обладание мудростью кажется мне постыдным, хотя ещё вчера я был счастлив возможностью проповедовать» («Придётся записывать за Aronsonom…», неопубл.[50]). — Я изрядно рассчитывал на наслаждение ~ остопиздели. — «Я изрядно рассчитывал на наслаждение, которое получу от своей смерти. Теперь не рассчитываю. Природа и искусство остопиздели» (Там же). — Однако ~ если Бог явит себя. — Ср.: «Однако, если Бог обнаружится, то я не знал большего счастья, чем любить Его» («Придется записывать за Aronsonom…»). Любая участь ~ не найти сносного состояния. — Ср.: «Скоро не останется ни одного угла, где было бы не тошно находиться. И так уже ни в памяти, ни в воображении не найти сносного состояния» (Там же). Бульварный вопрос, что мне приятнее… — Ср.: «Бульварный вопрос, что мне приятнее: тишина или Бах — решился в пользу тишины» (Там же). См. также примеч. к № 145. Решился в пользу тишины. — Следующая далее виньетка (***) очень напоминает букву А (ср.: «в этом месте Учитель забыл, как пишется буква А». — Блокнот 3, л. 5). В конце концов я принял (поймал) себя за летучую мышь. — Ср.: «Сегодня в темноте я принял (поймал) себя за летучую мышь» (блокнот 3, л. 4). Красавица, богиня, ангел мой… — См. № 141. Тем тише мне становилось. — Ср.: «Тебе тихо? ~ МНЕ — ТИХО» (№ 113). Передо мной столько интонаций… — Ср.: «Передо мной столько интонаций того, что я хочу сказать, что я — не зная, какую из них выбрать, — молчу» (блокнот 3, л. 14). Скачки ночных чудовищ. — Ср.: «Сегодня я победил на конкурсе ночных чудовищ» (блокнот 3, л. 4). Ещё не август. Но уже. — Автоцитата из № 144.

К наброскам.

III, 〈2〉. Старшую сестру, которую дядя никогда не видел. — Ср. четверостишие (печ. впервые; недат. авт. маш.):

Старшей сестре моей, скончавшейся в первые две недели своей жизни

Умерла ты, как бабочка, быстро,

не успев побывать наяву,

но тебе, о my beautiful sister,

столь обязан я тем, что живу.

V, 〈5〉. — Сравнительно недавно ~ голубой таблеткой пипольфена. — Ср.: «Как только проснулся после ночи, ввели морфий, дали голубую таблетку пипольфена. Я поплыл. Один за другим проходили врачи. Среди них и mother[51]. Потом положили на каталку и повезли в рай. Сделали укол в вену, стали задавать весёлые вопросы. Это был не просто рай, а райский рай, Эдем. Я понимал, какой я жалкий: в рубашке, но с голым низом, немощный, дистрофичный и бесстыдный как дитя. Наложили маску. Прекрасное дыхание» («Придётся записывать за Aronsonom…»).

V, 〈5〉. Закись азота ~ интервьюировать Бога. — Ср.: «Вот юмор Господа Бога — закись азота!» (№ 172, — «Запись бесед», IV).

300. Размышления от десятой ночи сентября

ПЛА, с. 248; ВЕК, с. 10; СБ, с. 169–172 [фрагменты]. Полностью печ. впервые. — Автограф.

Рукопись состоит из 23 ненумерованных ватманских листов. Листы разделяются на три группы — первую ред. текста (два листа), переработку первой ред. (четыре листа) и окончательный текст (семнадцать листов). Вероятно, ЛА хотел сделать произведение «кипой записок», аналогично книге «AVE». Порядок листов — наша реконструкция (по образцу первой ред., — см. ниже).

Нет воды, но и нет жажды. — Исправлено из: [Нет стакана,]нет воды, но и нет жажды.

Жить всё стыдней и др. — Приводим вар. (отдельные листы)[52]:

Жить всё стыдней

Жить всё стыдней и стыдней.

(смешней, скушней, тошней,

Жить всё стыдней и стыдней

смешней, скучней, страшней, тошней

I. Первая ред.

〈1〉. — В отличие от остальных листов текст написан скорописью.

Время дало течь.

Разделить мгновение.

Коллективное одиночество.

Культ черновика.

Отсутствие у Вселенной юмора.

Я надоел себе — пойду-ка спать.

Состоянию соответствует и погода двух-трёх дней: листья всё ещё наверху.

Я устарел и ослабел чувствами.

Оставь меня в скучной и тёплой Б. Не тревожь моей дремоты.

Былое возвратится вновь.

Священник — юродивый.

Ксендзы — гомосексуалисты.

На обороте окончательный вар. загл.:

Размышления от десятой ночи сентября

См. факсимильное воспроизведение автографа на с. 263.

На обороте вар. рисунка со спасательным кругом (см. основной текст).

II. Переработка первой ред.

〈1〉

Размышления от 10 сентября

1. Неодиночество мучительнее одиночества.

2. Не написать ли серию предсмертных записок как некий литературно-художественный опус?

3. Не посвятить ли эту страницу моему шефу, тем самым напомнив ему, как спасительна мысль о нетрезвости, как она заполняет опустошённую трезвостью душу.

〈2〉

Размышления от 10 сентября ночи

1. Как в 〈1〉

2. Не написать ли кипу предсмертных записок — может получиться некий жанр?

3. Не посвятить ли эту страницу моему шефу, тем самым сказав ему: дурак ты, ёб твою мать.

〈3〉

Размышления от 10 сентября ночи

1–2. Как в 〈2〉.

3. Переписываю сюда две строки Боратынского, думая: вот на что уходит моя жизнь:

«В тягость роскошь мне твоя,

О бессмысленная вечность!»

4. Есть такие удачные по связи рифмы:

блаженная вселенная, беспечность вечности, народ — урод, прозрачная новобрачная, пряха страха, шуты красоты, подъемлю землю, скоротечность вечности — кстати, у Пушкина в одном из вариантов «Сцен из Фауста» между Фаустом и Ведьмой происходит такой диалог, в котором В. говорит Ф-у, обвинившему её в плутовстве: Дурак, мне ли до корысти, ведь я играю, чтобы Вечность провести.

〈4〉

Размышления от 10 ночи сентября

1. Жить всё стыдней и стыдней.

2. Жить всё скушней и скушней.

С качелями всё, — сказал дядя. — См. № 299 и примеч.

«Стрелявший сам в себя ~ мой друг». — Цитата из ст-ния С. Красовицкого «Диван стоймя стоит…» (ПЛА, с. 253).

Кипу предсмертных записок — такой жанр? — См. зап. кн. 9, л. 9:

Состояние блаженной слабости. Жаль, что я не владею стихами.

Варианты предсмертных записок — жанр.

Варианты (фантазии) самоубийства.

Некоторые случаи (под закисью азота) невозможно вспомнить. Можно много раз повторять их и всякий [раз] — забывать начисто. Сейчас я бы мог писать, если бы не боялся потерять благо, если бы оно было постоянным, а не случайным.

Такие удачные по связям рифмы. — См. «AVE», № 152 и ДРиВ.

Шуточка ведьмы из ~ «сцен из Фауста». — «Ведь мы играем не из денег, А только б вечность проводить!» (А. С. Пушкин, 〈Наброски к замыслу о Фаус-те, III〉).

Моему шефу — В. А. Суслову (шефу по студии «Леннаучфильм»).

Герман сошёл с ума, лежит в Обуховской больнице. — Парафраз фразы из финала «Пиковой дамы» А. С. Пушкина: «Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: „Тройка, семёрка, туз! Тройка, семёрка, дама!..“». Обуховская больница (наб. р. Фонтанки, д. 106) была первой городской психиатрической лечебницей; открыта в 1779 г.

«День прожит, ну и слава Богу». — У Ф. И. Тютчева: «День пережит — и слава Богу» (заключительные строки ст-ния «Не рассуждай, не хлопочи!..»).

«Пью, опершись на копьё», — написал Антиох. — Ошибка: Архилох (см. примеч. к № 298).

Ты глуп, дурак, хотя бы потому… — См. № 140 и примеч.

«Неправый суд, а более всего насмешки». — Неточная цитата из знаменитого монолога Гамлета «Быть или не быть…» в пер. Б. Пастернака: «Нескорый суд и более всего Насмешки недостойных над достойным» (III, 1).

«Есть многое на свете, друг Гораций, что непонятно даже мудрецам». — «Гамлет», I, 5 (пер. М. Вронченко).

В тягость роскошь мне твоя, О бессмысленная вечность! — Заключительные строки ст-ния Е. А. Боратынского «Недоносок».

ПРИЛОЖЕНИЯ

1. Шуточные стихотворения; стихотворения «в альбом» и «на случай»

301. Кран

Печ. по тексту первой публ.: Комсомолец Узбекистана. Ташкент, 1962. № 54. 1 мая. С. 4 (под рубрикой «Стихи молодых»).

Представляется, что образцами для ЛА стали произведения Н. А. Заболоцкого 1937 и 1947 гг., в частности «Голубиная книга», «В тайге» и «Творцы дорог».

302. «Я весь не более, чем знак…» 302. «Я весь не более, чем знак…»

Печ. впервые. — Автограф.

Ст-ние (экспромт) было записано в блокнот 1, л. 2. Запись сделана до или 5 мая 1963 г.: следующие записи — Ю. Сорокина (5 мая) и В. Швейгольца (7 мая).

Над текстом: «Мы — Л. Аронзон.»

Под текстом: «Род. 24/III 39 г.»

Я много в жизни потерял — всё оттого, что ростом мал. — Цитата: слегка измененный рефрен эстрадных комических куплетов «Ростом мал», популярных в 1940–1950-е гг. Ср.:

Однажды в бане первоклассной

Устроил банщик мне скандал,

Намылил он меня прекрасно,

Но в мыльной пене потерял.

Он шарил, шарил, не нашел

И с пеной выплеснул на пол.

Я много в жизни потерял,

Лишь потому, что ростом мал.

〈и т. д.〉

303. «Олень, рога закинув за спину…»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой от руки: 〈19〉63.

30: и затеял с султаном турецким ссору.

53: я сейчас тебе устрою сцену.

69: забы[л] заботу.

97: Королева рассказала, что браконьер её [сын]

Возможно, сюжет заимствован из французского фольклора (фаблио).

Её муж от другого мужчины. — Ср.: «my wife, двоюродный супруг» (№ 87).

304. Описание лета

Евр., с. 150; ПЛА, с. 241–244. — Поздняя недат. маш.

I. Недат. маш. 1966 (?) г.; почти весь текст без знаков препинания.

II. Ранняя ред.

а) Маш. (копия?) — Только 1-я часть: ст. 1–28.

б) Недат. маш. копия Э. С. Сорокина. — Только окончание 2-й части: ст. 59–74.

в) Маг. (весна 1967 — полностью).

после 8: В конюшнях щебетали кони

красиво, как бегущий мак.

Как пауки, сжимали корни

сырую почву. Вис гамак.

21–26 отсутствуют

вм. 28:

сама не зная, что плетёт,

в округе девственных поганок.

вм. 55–56:

Сей профиль был, увы, похож

на целый ряд различных рож.

69: Мужчины тискали вти — хую

Ст-ние, как неоднократно говорил ЛА, было написано специально для «разогрева» публики на чтениях и легко сравнимо с сатирами Саши Черного.

Плелась Офелия вдоль вод, сама не зная, что плетёт. — В «Гамлете» Офелия приходит к «иве над потоком, 〈…〉 сплетя в гирлянды крапиву, лютик, ирис, орхидеи» (IV, 7, — пер. М. Л. Лозинского).

305. Графический романс

Печ. впервые. — Автограф (зап. книжка № 3, л. 7)

Два вар. с незначительными расхождениями там же, л. 6 об.

По всей видимости, это первое в русской поэзии ст-ние, целиком состоящее из аббревиатур.

ЛА толковал свой романс так: герой ст-ния (ВЭ) около БДТ (Большого драматического театра, — наб. р. Фонтанки, д. 65) был задержан милицией — УР (уголовным розыском), оттуда передан сотрудникам ГБ (〈Комитета〉 государственной безопасности, ранее НКВД — Народного комиссариата внутренних дел), посажен в КПЗ (камеру предварительного заключения) и 〈надолго〉 стал ЗК («зэком» — заключенным)!

306. «В спальне детсада…»

Печ. впервые. — Два экз. одной закладки (второй экз. в собр. ВЭ) недат. маш. с пропущенным «не» в ст. 17.

Первоначальный набросок в зап. книжке № 3, л. 15:

Пьеса

Детсад. Спальня. Воспитательница. Няня. Дети в постелях. Один из них просыпаясь:

К. А у меня ассоциация

Б. А у меня была поллюция

Няня. Звуки те, что с крыши льются,

разливаю я по блюдцам,

〈…〉

Ибо сладок и целебен

Тихий час для всяких бэби.

См. также загл. и эпиграф на обложке папки для бумаг (со ст-ниями для детей):

Дети [В нашем детском саде

Все девчонки бляди][53]

307. «Читая Вас, как будто в реку…»

ПЛА, с. 348. — Авт. маш. с датой: 1966.

4 а): и [я не обнимаю Вас!]

б): и [я не прыгаю на Вас!]

Первый вар. (авт. недат. маш.):

Ахматовой

читая вас (смотрю на реку)

мне жалко, что в неровен час

мы разминулись как-то веком

и я не обнимаю вас.

[Передо мною луг печали,

на нём трава среди цветов,

мы посмотрели бы Ватто,

в руки четыре поиграли

и вдруг не погасив свечей

большие б увидали тени,

а сад в окне был полон лени

бессвязных фраз и мелочей.]

Ниже — вар. зачеркнутого продолжения:

Мимо луны летела птица,

природу вечера создав,

с деревьев лёгкая вода

чуть падала на наши лица.

И даже если был фантом

тот, что стоял, не подходя к нам,

луна и птица были знаком,

что мы тоскуем об одном.

308. «Пленной осени пленэр…»

ПЛА, с. 157. — Автограф с датой: 6.XI.〈19〉66 на об. начала сценария «Защищается диссертация» (собр. ВЭ).

309. Приглашение великому поэту от более великого

Главы, с. 170. — Маш. с датой: 12.XI.〈19〉66.

На об. первонач. маш. набросок:

Поедем в Царское Село,

где для Ахматовой всё зрело и цвело,

где

История ст-ния в дневнике РП:

«Л. и Эрль взялись на спор „у кого лучше“ писать по три, кажется, стиха. „Поедем в Царское Село“, на смерть Альтшулера[54] и еще что-то. Готово должно быть к 23 числу. Арбитры — посторонние люди. Л. Эрлю проигрывает 300 гр. шоколада, а Эрль Лёнику коньяк с шампанским[55].

Л. уже написал: Поедем в Царское Село,

Где для Ахматовой всё жило и цвело

и т. д. Очень красиво» (12 ноября);

«Утром Л. переписывал „Поедем в Царское Село“. Другой вариант» [56](3 декабря).

Ст-ние обращено к ВЭ.

Поедем в Царское Село. — Первая строка ст-ния О. Мандельштама «Царское Село».

310. «Творю ли, мучаюсь ли, сру ли…»

Печ. впервые. — Недат. маш.

Недат. автограф — прозой, поверх маш. «Сельская драма» (ДРиВ) с опиской в ст. 11: «Акончилось, Альтшулер, время».

6: умчалась, всех нас удивя.

Под текстом — постскриптум:

Пиши подробно мне подчас:

поклоны к Вам летят от нас.

Галя резвая — Галина Андреевна Артамонова (р. 1938), первая жена АА. Ты ждёшь, наверно, ~ хватай её скорей! — Парафраз строк А. С. Пушкина («Евгений Онегин», гл. 4, XLII).

311. «Видел кто-либо когда-то…»

УГЛ, с. 159; ПЛА, с. 360. — Маш.

Михаил Евсевьевич Юпп (собств. Смоткин, по жене — Таранов; род. 1938) — поэт, активный участник литературной жизни Ленинграда 1960–1970-х гг. С 1981 г. проживает в США, с конца 1990-х гг. печатается в газ. «Литературная Россия». Подробнее о нем см.: УГЛ, с. 159–160 и 164; Самиздат Ленинграда. М., 2003. С. 385–386. — См. также № 319.

312. «Когда б я был Гаврилой зван…»

Печ. впервые. — Автограф на одном листе с № 66.

Маш. вар. — на листе с различными набросками (предшествующий датируется 2 дек. 1966 г.):

Когда б я был Гаврилой зван,

а папа звался бы Роман,

тогда в сердцах подумав: хер с ним!

я б Аронзону отдал перстень.

О перстне см. примеч. к № 325.

313. Подношение супруге

Печ. впервые. — Маш.

О ст-нии см. запись в дневнике РП (30 декабря 〈1966〉): «Дарили подарки друг другу. Л. весь день пропадал. Потом выяснила, он торчал у Михнова, а к вечеру подарил мне михновскую картину. Купил.

Наряжали елку.

Стихи к картине приложены. Очень красивые».

314. Ёж № 1

Печ. впервые. — Недат. автограф.

Датируется по записи первых двух строк в зап. книжке № 4, л. 14.

РП вспоминала, что басен про Ежа было несколько, но известны только две (№ 314 и два вар. № 315).

315. Басня («Ёж трусоват был, с заячьей душой…»)

Печ. впервые. — Недат. маш.

Недат. автограф без загл.

1: Ёж лёг прилечь. Уснул как неживой.

4 — два стиха

5–6: И Ёж,

на ложе сна

ворочаясь,

кольнул Слона:

7–10 отсутствуют

11 после 12: что нечего Слону

в чужих болтаться снах…

Кольнул, ещё кольнул —

изрешетил Слона.

13–14: Наутро был острижен Ёж

от носа и до пяток…

16–17 один стих

*316. «Какие чудные цветы…»; «Увяли длинные цветы…»

Печ. впервые. — Недат. маш. (на об. №). 〈1〉 и 〈2〉 разделены отбивкой.

На полях карандашная помета РП для машинистки: «На разных листах» и (в конце листа): «См. на другой стороне».

Первонач. вар — «У женщин розы есть в груди…» (см. ДРиВ).

Датируется по записи в дневнике РП (10 февраля 〈1967〉):

«〈…〉. Слушали Вертинского, Лещенко. Л. растрогался и тоже спел[57]

„Какие чудные цветы —

почти тюльпаны…

Какие чудные мечты —

почти что без обмана

и т. д.

Играй, плешивый музыкант,

пляши, цыганка!

Я пропиваю свой талант,

еще полбанки, официант,

еще полбанки…“»

317. «Бонжур, мосье. Мерси, мосье. Вино…»

СБ, с. 116. — Недат. маш. На об. первонач. ред. № 67–68 (см. ДРиВ).

Недат. маш. Текст сноски отсутствует.

Адресат ст-ния не установлен.

«Мерседес» — марка пишущей машинки.

318. «Невысокое солнце над Биржей…»

УГЛ, с. 131. — Недат. авт. маш.

7–8: [как кобыла была неприлична,

недостойная] зваться конём.

19–20: [там лежала, свернувшись в калачик,

там лежала, прижавшись ко дну,]

28: вы б свернули ко мне на часок[58],

31 а): и Альтшулер бы, [с нами отчаясь],

б): и Альтшулер бы, [тих] и печален,

32: спел бы хором для [в]ас «Иго-го!»

Под текстом еще один вар. ст. 19–20:

взял на себя вину

вину Бога

И задумчиво медленно плача

[но] взял на душу [не] я Божью вину

Биржа — центральное здание ансамбля Стрелки Васильевского острова в Санкт-Петербурге, в виде античного храма на высоком гранитном подиуме (арх. Ж. Ф. Тома де Томон; закончено в 1816).

319. «Стоит мне увидеть кошку…»

ПЛА, с. 167. — Недат. маш.

320. «Я сам горбат…»

Печ. впервые. — Недат. маш.

Датировка предположительная. По мнению АА, ст-ние написано между 1963 и 1965 г.; однако ВЭ (до конца 1966 г. допускаемый автором практически ко всем рукописям) этого ст-ния не видел.

Я сам горбат, стихи мои горбаты… — Парафраз эпиграммы А. И. Безыменского на поэта С. В. Смирнова, имевшего соответствующий физический недостаток и известного своим антисемитизмом:

Поэт горбат, стихи его горбаты.

Кто виноват? Евреи виноваты.

(См.: Э. Кузнецов. Эпиграммные дуэли // Вопросы литературы. 2002. № 3. С. 328).

Конёк ли горбунок, что дурня приготовил. — Т. е. конёк-горбунок одноименной русской сказки в трех частях (1834) П. П. Ершова, — наставник и верный помощник Ивана («дурака»). Иль мёртвый педагог. — Имеется в виду польский писатель и педагог Януш Корчак (Генрик Гольдшмидт), в 1942 г. погибший вместе с детьми в фашистском концлагере Треблинка. Не отдал бы горба, не стал бы не евреем… — Ср. «Право-на-жительственный свой лист Но — гами топчу! Втаптываю! За Давидов щит! ~ В сем христианнейшем из миров Поэты — жиды!» (М. Цветаева. «Поэма конца»).

321. «Поле снега. Солнцеснег…»

ПЛА, с. 361. — Недат. маш. с вписанным над многоточием словом.

322. 2×4 («Мой сир, нам дружба не грозит…»)

Печ. впервые. — Недат. маш., на об. — черновик № 147.

323. «Как часто, Боже, ученик…»

Литератор, с. 4. — Маш. с датой: 1967 (два экз. одной закладки).

Ст-ние подводит итог более чем двухлетним взаимоотношениям ЛА и ВЭ. С конца 1966 г. между ними возникло некоторое расхождение, вызванное «уклонением» ВЭ в сторону А. Хвостенко и А. Волохонского. В начале лета 1967 г. между ВЭ и ЛА произошла ссора (впрочем, отчасти шуточная), после которой ВЭ у ЛА уже не бывал (ср.: «Эрля и Ко я выгнал далеко» — № 350). Тем не менее ЛА приходил на чтения ВЭ в августе 1967 и 14 февраля 1968 г. На первом похвалил за новые стихи, а о втором см. запись в дневнике РП от 12 марта[59] 1968 г.: «С Эрлем была история. Лёник сходил на Эрлево чтение в кафе. После этого было несколько мрачных дней: Эрль читал всё наворованное, посвящения Лёне не зачел[60] и т. д. Когда Л. заговорил, то сказал, что стихи ему понравились. А потом написал „Как часто, боже, ученик“. 〈…〉 Роман 〈Белоусов〉 отнес это к Эрлю, за что был выгнан из дому». К сожалению, ст-ние было доставлено в первую годовщину свадьбы ВЭ, 18 февраля (что, разумеется, автором не предусматривалось). Позже РП рассказывала ВЭ, что ст-ние ЛА писал всю ночь после злосчастного чтения. Таким образом, датировку ст-ния можно уточнить: 14 или 15 февраля 1968 г.

Как часто, Боже, ученик. — Возможная аллюзия на строку Пушкина «Как с древа сорвался предатель ученик» («Подражание итальянскому»). Низкий словоблуд! — ЛА определял бóльшую часть сочинений ВЭ и его друзей как словоблудие. Напуганный подобьем. — Ср. запись в дневнике РП (30 октября 1966 г.): «Кому я подражаю? Чем я подражаю? (это у них больное место)».

324. «Прут сифилитики на гору…»

Печ. впервые. — Маш.

На этом же листе неоконч. набросок (маш.; печ. впервые):

Люблю я небо надо мной

с его открытой тишиной,

и вижу, навсегда устав,

детей на утренних цветах:

они туда пасут цветы,

где блещет поле пустоты.

Высоким песнопеньем птиц

заткнул я уши, глядя вниз:

из дырки вылез муравей

с кусочком неба в голове

и если б он был соловей[61]

Первонач. набросок см. в зап. книжке № 5, л. 28 об.:

Сифил.〈итики〉[62] Тащатся в гору

Ищу себя среди них

Сифилитик〈ов〉 Суворов

Источник наброска — «завИршенные» выписки из Блока (см. примеч. к № 49 и 114), среди которых:

«Сифилитики тащутся в гору

И вдруг я там. Спаси меня

а?»

(ср.: «Я видел сон. Раздвинулся занавес. Тащутся сифилитики в гору. И вдруг — я там! Спаси меня» // Блок А. Сочинения. М., 1955. Том II. С. 397).

Ст-ние датируется по записи в дневнике РП от 22 марта 1968: «Вчера у Михнова 〈…〉 Л. гонял на машинке стихи про Суворова, про сифилитиков».

Сирано де Бержерак — герой одноименной героической комедии Э. Ростана. В ст-нии обыгрывается длинный нос Сирано и известный дефект внешности сифилитиков: «пустоносы, как затылки». Ср. известный рецепт А. С. Пушкина:

Лечись — иль быть тебе Панглосом,

Ты жертва вредной красоты —

И то-то, братец, будешь с носом,

Когда без носа будешь ты.

325. Сонет Роману Белоусову

СБ, с. 130. — Авт. маш.

4: [(Но рифме догадаться предоставим)]

Роман Вольфович Белоусов (род. 1947) — поэт, друг и ученик ЛА. Входил в круг поэтов Малой Садовой, опубликовал два ст-ния в альм. Fioretti (под псевдонимом Роман Разин). В середине 1970-х гг. литературную деятельность прекратил. Часто упоминается в дневнике РП. См., например, запись от 10 мая 1968 г.: «Эдик 〈Сорокин〉 рассказал, что, когда он советует скучающему Роману пойти к Аронзону — тут недалеко, — Роман говорит: „К Аронзону я иду только тогда, когда мне есть что сказать“» и др.

Отчество Адама. — Ср. запись в зап. книжке № 5, л. 16:

Какое у Адама отчество?

Легенда о завещанном перстне… — См. № 312. Ср. ст-ние О. Мандель-штама «Дайте Тютчеву стрекóзу…»:

Дайте Тютчеву стрекóзу —

Догадайтесь, почему.

Веневитинову — розу,

Ну а перстень — никому.

А. Г. Мец в примеч. к этому ст-нию указывает: «Перстень. Здесь — первый по значению „приз“; образ вызван, вероятно, ст-ниями Пушкина „Талисман“ и Веневитинова „К моему перстню“» (Мандельштам О. Полн. собр. ст-ний. СПб., 1995. С. 591).

Но отчество Роман… — Обыгрывается отчество Гаврилы Романовича Державина.

326. В семейный альбум

Печ. впервые. — Маш.

3: а знатный лорд лишь тощих обо〈ль〉щал[63]

«1958–1968», с. 25, под загл. «В семейный альбом» и делением на две строфы.

Эпиграф — последняя строка 61 октавы Первой песни поэмы Дж. Г. Байрона «Дон Жуан» в переводе Т. Г. Гнедич.

О Татьяне Григорьевне Гнедич (1907–1976) см. примеч. к № 66, УГЛ, т. 2А (1983), с. 461–480, и: Г. Усова. «И Байрона в соавторы возьму»: Книга о Татьяне Григорьевне Гнедич. СПб., 2003.

Пиндар — др. — греч. поэт (518–438 гг. до н. э.); здесь его имя употреблено как нарицательное, означающее «одический поэт».

327. «Люблю твой, Рита, внешний вид…»

Печ. впервые. — «1958–1968», с. 27.

Маш. авт. (отдельный лист с обеих сторон).

〈1〉 Князь! Князь! Лицо моё мне надоело.

Хочу носить другое тело,

купи мне другой

〈2〉 Мужчина мой, лицо

〈3〉 Мужчина мой, купи мне

〈4〉 Жена Мужчина мой, будь так богат

〈5〉 Жена Мужчина мой, лицо моё мне надоело.

Хочу иметь другое тело.

Купить мне, милый, будь богат

другой естественный наряд

〈6〉 Жена Мужчина мой, лицо моё мне надоело.

очу иметь другое тело.

Другой естественный наряд

купи, купи, будь так богат!

〈7〉 Маргарита Мужчина мой, лицо моё мне надоело.

Хочу иметь другое тело.

Другой естественный наряд

купи, купи, будь так богат!

〈8〉 Мужчина мой, как надоело

мне и лицо моё и тело!

Купить мне будешь ли богат

другой естественный наряд?

Готова с карлицей горбатой

я обменяться внешним видом

〈9〉 Мужчина Люблю, люблю твой внешний вид

с красивой родинкой под грудью,

но внешний вид твой лишь

〈10〉 Люблю, люблю твой внешний вид

с красивой родинкой под грудью,

но внешний вид твой лишь прелюдье

к тому, что дух в нём твой таит

〈11〉 Люблю, жена моя,

〈12〉 Люблю, жена, твой внешний вид,

твоё лицо! походку! груди!

〈13〉 Люблю, жена, твой внешний вид,

твои движенья, тени, груди,

но знаю, все они прелюдье

к тому,

〈14〉 Люблю, жена, твой внешний вид,

его движенья, тени, груди,

но знаю, все они — прелюдье

к тому, что в нём душа таит

Вар. ст-ния см. также в примеч. к № 99.

328. «За всё, за всё благодарю планиду…»

Печ. впервые. — «1958–1968», с. 28.

329. «Развратом развращён, кишечником страдая…»

Печ. впервые. — «1958–1968», с. 29.

330. «Абрамыч мой, мой Мельц, мой Изя…»

Печ. впервые. — Недат. маш.

Об Игоре (Изя — «поэтическая вольность») Абрамовиче Мельце см. примеч. к № 87.

В ст-нии употреблены термины игры в бридж: крест — расположение партнеров при игре; игроки обозначаются по сторонам света: Север, Юг, Запад, Восток. Кроме очевидной аллюзии на Евангельский сюжет, Мельц в данном случае — сосед ЛА за карточным столом. Роббер — премия в очках за два выигранных гейма, круг игры. Ремиз — недобор взятки. Черта в данном случае — конец игры, подсчет очков.

331. «Я душу чувствовал как плоть…»

Печ. впервые. — Автограф.

Ст-ние обращено к художнику и поэту Владимиру Евгеньевичу Лисунову (1940–2000). ЛА и Лисунов познакомились и подружились во второй половине 1960-х гг.[64]

332. «Тебя я к дружбе принудил…»

ПЛА, с. 407. — Автограф в зап. книжке АА (собр. АА).

Ст-ние (экспромт?) обращено к АА. Датируется по соседним записям.

Твой сонет — неизвестен.

333. «Я весь налился тишиной…»

Печ. впервые. — Недат. маш.

Датировка предложена АА.

Помимо устойчивого комплекса «внутри/снаружи», здесь шутливо обыгрывается миф, легший в основу речи Аристофана в диалоге Платона «Пир», в которой говорится об андрогинах, предшествовавших появлению однополых людей: «Тогда у каждого человека тело было круглое, спина не отличалась от груди, 〈…〉, срамных частей две, а прочее можно представить себе по всему, что уже сказано» (Платон. Собрание произведений в четырех томах. Т. 2. М., 1993. С. 98). Примечательно, что речь Аристофана, откуда приведена цитата, посвящена «Эроту (любви) как стремлению человека к изначальной целостности».

334. Экспромт Михнову

Печ. впервые. — Недат. маш.

335. «Вдруг / 31-ого…»

Печ. впервые. — Недат. маш.

Датируется по записи в дневнике РП от 2 января 1969 г. (записана беседа ЛА и АА): «Накануне Л. посетил Ю. Галецкий. Он пришел с пустым мешком. Дед Мороз, раздавший подарки, а мне (Л.) принес ничего. 〈…〉 Сегодня написал. Читает про Галецкого».

О Ю. Галецком см. примеч. к № 294. Не ничего не принёс, а принёс ничего. — Ср.: «Нет ничего, но и ничего тоже нет 〈…〉 есть только то, чего нет, но и то только часть того 〈…〉 Я пристально присмотрелся к тому, что, казалось мне, есть наверняка — нет того. И нет нет» (№ 299).

336. «Зачем они? — ведь только я и нужен!..»

Печ. впервые. — Недат. маш.

Экспромт обращен к Г. А. Артамоновой (см. примеч. к № 310); записан автором на пишущей машинке АА. Датировка указана АА.

337. Сонет ко дню воскрешения Михнова Евгения

ПЛА, с. 361. — Маш. без загл.

I. Недат. маш. авт. на одном листе с первонач. вар. № 120.

загл. отсутствует

1: да будет вечностью отмечен

13–15 в два стиха

II. Автограф с дарственной надписью: «My dear friend it is the present. L. Ar.». Автограф написан в одну строку, образующую рисунок (см. воспроизведение).

Сонет написан ко дню рождения (5 июля) Е. Г. Михнова-Войтенко.

Вперёд меня ~ но только рай. — Четверостишие заимствовано из № 87.

338. «Вот новая моя печаль…»

Печ. впервые. — Недат. маш.

I. Автографы (блокнот 4)

〈1〉, л. 30. Текст зачеркнут.

вм. 3–9:

Будь Богом я, я бы зачал

в ней брата младшего мессии.

Мария, как же вас зовут?

Но как бы вас ни окрестили,

мой ангел, вы моя Мария.

Вот и Иосиф тут как тут.

〈2〉, л. 63.

вм. 3–9:

Будь Богом я, 〈я〉 бы зачал

в ней брата младшего мессии.

Мария, как тебя зовут?

Но как бы там ни окрестили,

знай, о прекрасная, что тут

ты — ангел мой, моя Мария!

〈3〉, л. 67

вм. 3–9 — как в 〈1〉.

Под текстом — вар. последней строки:

(Где б ни была ты — всюду тут)

〈4〉, л. 69 об. — Первые две ст.

〈5–7〉, л. 72 об., 75 и 76. — Только первое слово ст-ния.

II. Маш. (на об. листа с окончательным текстом).

〈8〉. — Пять строк.

вм. 3–9:

Ей столь к лицу святое имя,

что будь я Господом — зачать

спешил бы младшего мессию

〈9〉.

вм. 3–9:

Ей столь к лицу святое имя,

что будь я Господом — зачать

спешил бы младшего мессию.

(В средине августа Россия

такая брачная кровать,

что духом плоти не осилить!)

Адресат ст-ния неизвестен. Возможно, ст-ние представляет собой аллюзию на пушкинские стихи «Ты Богоматерь, нет сомненья…» и/или «Мадонна».

2. Стихотворения, написанные совместно с другими авторами

Плоды совместного творчества ЛА ни в одну из подборок не включал и впоследствии к ним не возвращался, рассматривая их либо как развлечение (в случае «экспромтов» с АА, ВЭ и др.), либо как возможность заработка (в совместной прозе с В. Швейгольцем или при написании детских ст-ний вместе с АА, РП и ВЭ). Примером для последней группы текстов может служить совместное ст-ние ЛА и Романа Белоусова:

Через речку нужен мост,

у лисицы длинный хвост,

через речку по хвосту

лиса идёт как по мосту.

(ДиМ, с. 32. — Зап. книжка № 3, л. 19 об.)

Тем не менее эти тексты выявляют значимую сторону творческой индивидуальности ЛА — способность органичного и спонтанного встраивания в чужую художественную систему при сохранении узнаваемого индивидуального почерка. Игровое начало, свойственное всему творчеству ЛА, выступает здесь на первый план.

Авторство отдельных строк указано соавторами ЛА; совместные с ВЭ произведения печатаются по маш. ВЭ.

339. «речь бьётся в паузах силка…»

Печ. впервые. — Авт. маш. с датой от руки: 〈19〉64. Над текстом — обозначение авторства (от руки): «Альтшулер Аронзон». На об. № 340.

2: [и на прогулку вышли] тени

после 4

а): [и дым разбросанный затем что]

б): [тарелка]

ЛА принадлежат ст. ст. 1, 3, 5, 7, а также исправление ст. 2 и зачеркнутая строка (4 а).

После текста через отбивку еще одно совместное четверостишие (в котором авторство строк установить не удалось):

зеркал полные антенны

и собирание губами

ветвями шорохом за цены

которым на свой приют с бабами

340. «конь сидящий на кургане…»

Транс., с. 164. — Маш. с датой от руки: 〈19〉64. На об. № 339.

Над текстом — отдельная строка (по свидетельству АА, принадлежащая ЛА):

летящий в белый чист значок

Ст-ние написано совместно с АА. ЛА принадлежат ст. ст. 1, 3, 5, 7 и 11.

Конь сидящий на кургане. — Ср.: «И если был он где, то возле своего сидел кургана» («Запись бесед», III, — № 171) и «но конь сидящий на холме, был явно не в своём уме» (№ 272).

Из астмы выросший цветок… — Ср.:

дышит, где присаживаясь, поле, где?

полем дышит, присаживаясь, где поле

дышит

дышит в поле, присаживаясь где в поле

дышит полем и где

поля полдень и где поле астмою цветка

дышит

растекаясь по блюдцу где

полем дышит в поле[65]

между двумя, тремя и дробями настольного света,

когда извлекли светлую иглу из плоти

или

поле дышит

15.3.1965

(Маш. — Транс., с. 76)

341. «Лицо шуршало по обоям…»

Печ. впервые. — Маш. копия ВЭ.

Ст-ние написано совместно с ВЭ и Д. Б. Макриновым. В этот день было написано сразу пять ст-ний (первое — «Сонет к швабре» — вдвоем с ВЭ). Публикуемое ст-ние — четвертое из пяти.

Явно ЛА принадлежат ст. ст. 1, 5, 9–10, 17–18 и, вероятно, 24; ВЭ — 3–4, 7–8, 19–20, 25–26; Макринову — 6, 15–16, 21. Ст. ст. 11–14, 22–23 — совместные (ВЭ и Макринова). Ст. 2 принадлежит либо ВЭ, либо ЛА и ВЭ.

Только гниды, и даже тётка Степанида. — Отсылка к четверостишию из поэмы псевдо-Баркова (см. примеч. к № 55):

Ебется вошь, ебется гнида,

Ебется тетка Степанида,

Ебется северный олень,

Ебутся все, кому не лень!

342–346. Зоосад

Печ. впервые. — Маш. копия ВЭ.

Варианты:

2. хоть подушка — хуй возьмёшь,

4. Не пизди-ка! Сам ты пень,

I. Маш. ст-ний 1 и 2 под загл. «Бегемот» и «Ёж».

II. Автограф (вар. ст-ния 4) на обл. папки для бумаг.

[Не Толстой, 〈а только?〉 граф.

Как зовут его? —

— Жираф.]

Цикл ст-ний написан ЛА при участии ВЭ. Пятое ст-ние и варианты — дань самокритике и веселости нрава авторов.

347. Колечко

Печ. впервые. — Маш. копия ВЭ.

Ст-ние написано ЛА совместно с ВЭ. Определить авторство отдельных строк не представляется возможным.

3. Из писем

Все письма, кроме № 352, печ. по отправленным по почте оригиналам, возвращенным адресатами РП после гибели автора. Было ли отправлено письмо № 352 и было ли оно закончено — остается вопросом открытым.

348. А. Б. Альтшулеру. 〈3 ноября 1966〉

Печ. впервые. — Маш. и автограф (от слов «Я б подарил рисунок Гале…» и далее).

Черновые вар.:

— в главе твоей ветвятся кишки, // ~ в [глазу твоём] ветвятся кишки,

Альтшулер, как тебе в снегу, // Альтшулер, [посмотри на жопу]

Датируется по записям в дневнике РП 31 октября 1966 г.: «От Алика пришло прекрасное письмо. Как и Лёнино — стихами, рифмами» и 3 ноября 1966 г.: «Л. написал Альтшулеру письмо в стихах. Копии мне не оставил, а письмо прекрасное.

Альтшулер, подари мне ключ

От песнопений, песнопений,

В которых ты осёл и гений

И даже Аронзон чуть-чуть.

… ……

Должно быть, перетасовал

Господь-творец, тебя лепивший:

В твоей главе ветвятся кишки,

А мозги производят кал.

И т. д.».

Это и следующее письмо были посланы в Игарку, где АА жил с осени 1966-го по весну 1967 г.

Постук трости, которой удлинишь ты длань… — См. примеч. к № 73. С Галиной ~ Гале. — См. примеч. к № 310. Что мы не разминулись веком. — Ср.: «что как-то разминулись веком» (№ 307).

349. А. Б. Альтшулеру. 〈6 декабря 1966〉

Печ. впервые. — Автограф.

Датируется по записи в дневнике РП от 6 декабря 1966 г.:

«Л. написал Алику письмо в стихах:

„…Там ночи длинны. Многодетством

Украшено лицо якутки.

Ты плечи ласточки укутай —

Она была твоей невестой

Не перепутайте друг друга:

Супруг есть ты, она — супруга,

И потому её живот

Отяготить обязан плод…“»

Звонил мне Гриша — старший брат АА. Что слышно в мире, Агафон? — Возможно, аллюзия на строки «Смотрит он И отвечает: Агафон» (А. С. Пушкин. «Евгений Онегин», гл. 5, IX). Вот первый из венка сонетов. — См. примеч. к № 309. Сонет существует также в виде недат. маш. (отдельный лист) с вар.:

загл.: Венок сонетов от …… Альтшулеру

1: Увы, увы, скончавшись, умер,

5: Тот день был жалок и слезлив,

6: и мёртвый вовсе обезумел:

19–11: И черви, сняв с него костюм,

хлебали студень, не алкая

вкусить сей искажённый ум…

12–13: Вдова скончавшегося — Галя,

не ведая, что сделал милый,

350. А. Б. Альтшулеру. 〈Лето 1967〉

Печ. впервые. — Недат. маш.

I. Авт. черновая маш. «прозаической» части письма (без вступления «Писать ты должен мне ~ кв. 12»), написанная с традиционным делением на строки.

〈1〉. «и всё шучу, смущая горе ~ ночное делаешь тю-тю?» [66]

Я всё шучу, смущая горе

— топча следы свои в пейзаже,

〈2〉. «и всё шучу, смущая горе ~ на вечный рандеву…»

Я не шучу! Большое горе,

мой друг, что нет тебя со мной. ~

— mon cher Альтшулер, Саша, Боря[67], ~

— надежд на [скорый] рандеву.

— пустых надежд на рандеву[68].

〈3〉. «Когда я медленно стою ~ вызванный на „бис!“»

— где вышит змей и соловьи,

— Ответь, родной мой, без утаек?

— И сто поклонов шлю я Гале,

〈4〉. «Эпоха дружеских ~ как утренний живот» [69].

[Всё старый дождик ~ как утренний живот]

— весенних дней большие залы

II. Маш. с двумя разночтениями: «весенних дней большие залы», «Ответь, мой милый, без утаек» и последней строкой (после «читать мало, читай сначала») «Ответь прозой[70]».

Лежу я задом наперёд внутри красивых непогод… — Ср.: «Но окружённый чьим-то чувством, лежал я медленно и грустно, лежал я задом наперёд» (№ 62). Альтшулер, Саша, Шура, Боря. — Обыгрываются имя и отчество АА: Александр Борисович. Сидит японец на ногах ~ за ширмой скрыто. — См. № 283. О Гале см. примеч. к № 310. Гриша — см. примеч. к № 349. Гнедич мудра… — О встречах ЛА с Т. Г. Гнедич сведений нет. О Швейгольце примеч. к № 294. Эрля и Ко я выгнал далеко. Остальные Хвостенко… — См. примеч. к № 323. Служу в кино, где платят за говно. — Ср. запись в дневнике РП от 22 марта 1968: «Вчера у Михнова мы говорили о том, что этот путь — сценарно-халтурный — опасен и пагубен для Лёни-поэта. Поэт хихикает».

351. В. А. Суслову. 〈Лето 1969〉

Печ. впервые. — Автограф.

О Суслове см. «Вместо предисловия» и примеч. к № 51–54.

Всё в тени, кроме куста жасмина. — См. примеч. к № 100.

Через Страшный ~ фрукты рая. — См. № 299 и примеч.

Халь (хал) — чувственное постижение Бога в суфизме, достигаемое через экстатическое состояние, транс.

352. В. Н. Швейгольцу. 〈1969〉

Печ. впервые. — Авт. автограф. Текст написан по спирали, сходясь от левого верхнего края к центру листа. Отдельные слова взяты в «рамочки»; кроме традиционных круглых скобок периодически использованы квадратные.

О Мельце см. примеч. к № 87.

Имя которых — уйма. — Уйма — одно из излюбленных слов ЛА.

«Года к суровой прозе клонят». — Неточная цитата из «Евгения Онегина» (гл. 6, XLIII).

Проза хлопотна, а потому глупо писать её. — Ср.: «Писать мне совершенно нет охоты: я графоман, который не любит долго писать, а роман требует подробностей, длины, там всё дело в распространённости, в затягивании» (№ 297).

Я 〈…〉 не мог написать, предположим, о реальном лыжнике — только о видЕнии его… — Ср.: «Виденью лыжника сродни, петляй по ледяному насту» (№ 267); «Поле и лыжников — снег освещает — виденья» (№ 3).

Как-то случайно попавшее в мою утрамбованную лексику слово «самолёт» всем контекстом вокруг иррационализируется… — Ср.: «стрекотанье стрекоз, самолёт, тихий плёс и сплетенье цветов» (№ 6).

«Мой мир точь-в-точь такой, как ваш, но только мир души». — Цитата из № 125.

«Чтоб вы стояли в них, сады стоят!» — Цитата из № 118.

Он пришёл ко мне под Новый год. — См. № 335 и примеч.

Мы оба поймали ту крупную, не хемингуэевскую, а мелвилловскую рыбу. — Возможно, противопоставление романа Германа Мелвилла «Моби Дик» повести Э. Хемингуэя «Старик и море».

Колтрейн, когда отбрасывал саксофон и начинал выкрикивать: «Высшая любовь!», «Высшая любовь!». — Имеется в виду великий джазовый саксофонист Уильям Джон Колтрейн (1926–1967) и его альбом «A Love Supreme» (1965).

То ли Пушкин, то ли Хлебников просили людей вести регулярно дневники духа. — ЛА вспоминает «Свояси», литературную автобиографию В. В. Хлебникова: «Заклинаю художников будущего вести точные дневники своего духа: смотреть на себя как на небо и вести точные записи восхода и захода звезд своего духа».

Вот наказание, которое я придумал преступникам: привязывать их спиной к земле и пусть смотрят в небо месяц, год, жизнь. До тех пор, пока им всё не станет ясным. — Ср.: «я, пришитый к земле» (№ 6).

Эготомия. — См. № 283.

Ёхим, собравшийся в недалёком времени совершить паломничество в твои места, и если будет ему то назначено и разрешено, то вы увидитесь. — Имеется в виду состоявшийся в сентябре 1969 г. суд над филологом Ефимом Михайловичем Славинским (р. 1936), знакомым ЛА и Швейгольца.

…автобиографию Салтыкова-Щедрина — это как моя автобиография, только не так мрачно. — Имеется в виду автобиография М. Е. Салтыкова-Щедрина 1887 года, в которой говорится: «вплоть до 1868 писал и служил, служил и писал. 〈…〉 В настоящее время, одержимый жестоким недугом, ожидаю смерти».

…Зайки, которая ~ вышла замуж за юношу — почитателя моего. — Имеется в виду женитьба Романа Белоусова на Тамаре Николаевне Тарасовой (р. 1941); прозвище Зайка — от ул. Зайцева, где она жила.

О Шмерлинге см. примеч. к № 87.

Лариска — Лариса Перцевна Хайкина (р. 1939), близкая подруга РП.

Юрий Павлович Сорокин (1938–1999) — художник и поэт, друг ЛА и А. Хвостенко.

…для салона на Герцена. — Вернее, для «Лавки художника» (Невский пр., д. 8). Перед продажей работы рассматривались на худсовете при Союзе художников (ул. Герцена, ныне Большая Морская, д. 38).

Хвостенко женился, живет в Москве сейчас. — С 1968 по 1977 г. поэт, художник и музыкант Алексей Львович Хвостенко (1940–2004) жил в Москве.

Ентин ~ по выходе его из заключения. — Поэт Леонид Григорьевич Ентин (р. 1938), друг А. Хвостенко, А. Волохонского, ЛА и И. Бродского, периодически жил в Москве; в 1967 г. был арестован по «делу» А. Гинзбурга и Ю. Галанскова.

Галина Болова (Потраболова) — первая жена Е. М. Славинского.

Люси, ~ вышла замуж за Лобанова. — Художник, знакомый ЛА.

Шпага — прозвище знакомой ЛА и Швейгольца, занимавшейся фехтованием.

У нас стоит Смирнов для тебя. — О чем идет речь, установить не удалось.

С Эллкой — Эльвирой Наумовной Липпа (р. 1938), в то время бывшей замужем за Ю. И. Галецким.

353. Так какого же цвета этот цвет?

Печ. впервые. — Маш., 11 с.

Кроме значимого для любого поэта обращения к проблеме цвета и его символики (ср. трактат И. В. фон Гете «К учению о цвете»), данный текст интересен обилием автоцитат и является своего рода каталогом натурфилософских образов ЛА, иллюстрируя вместе с тем основной метод его творчества — «монтаж» ячеек поэтического словаря.

Леонид Львов был псевдонимом ЛА на киностудии «Леннаучфильм».

Маки с бабочками, стрекозами, шмелями! — Ср.: «жеманны бабочки, стрекозы грациозны, заполнен день гудением шмеля…» (№ 47).

Тряпичные обрывки ~ крохотные и крупные бабочки. — Ср.: «девичьей ленты разноцветной порхали тысячи обрезков» (№ 27).

Змеятся по всем горизонталям экрана толстотелые змеи. — Ср.: «В его костях змеятся змеи» (№ 171).

Стада божьих коровок, снятые чуть издалека. — Ср.: «Стадо божиих коровок в многи тысячи головок» (№ 75).

Косяк радужных рыб. — Ср.: «Ты идёшь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб» (№ 6).

Диск начинает медленно вращаться, но всё быстрее, но всё быстрее, пока не становится одноцветным. — Ср.: «Сады, холмы, река и луг Из края в край и сверху вниз В один зелёный круг слились» (№ 43).

Красные кони Параджанова — знаменитый образ из фильма Сергея Параджанова «Тени забытых предков» (1964). В зарубежном прокате фильм шел под названием «Wild Horses of Fire».

Разливы замещаются разливами, демонстрируя безграничность изменчивости. — Ср. технику размывок книги «AVE» (№ 151–168).

Тургеневский, барский луг. — Ср.: «Лесничество барских прудов. Две девочки школы Тургенева…» (№ 197).

Чтобы можно было называть: вот ромашка, вот мальва, вот незабудка, вот анютины глазки. — Ср.: «Собирая цветы, называй их: вот мальва! вот мак!» (№ 46).

С холмов стекает нескончаемая лава цветов. — Ср.: «благовонной вязкой лавой вниз текут цветы и травы» (№ 95); «Широкой лавою цветов, своим пахучим изверженьем холм обливается, прервать уже не в силах наслажденье» (№ 96).

Дрожат быстрыми радугами водопадов. — Ср.: «рои брызг и быстрых радуг низвергают водопады» (№ 169).

Темнеют красотой гогеновских таитянок. — Ср.: «Губ южнее таитянок…» (№ 164, ДРиВ и примеч.).

«Я послал тебе чёрную розу в бокале золотого, как небо, Аи» — строка из ст-ния А. Блока «В ресторане» (1910).

Таблица Рабкина — полихроматические таблицы, по которым определяется дальтонизм.

Пуантилистическая живопись (пуантилизм, от франц. pointiller — писать точками) — манера письма раздельными мазками правильной формы. Основоположники жанра — французские художники Жорж-Пьер Сёра (1859–1891) и Поль Синьяк (1863–1935).

Крупным планом одна репродукция накладывается на другую, как у Хуциева. — Имеется в виду сцена в типографии из фильма Марлена Хуциева «Июльский дождь» (1966).

Юстова Елизавета Николаевна — доктор технических наук, разработчик «Колориметрического атласа ВНИИМ» (1966), консультант ЛА в работе над сценарием.

Он писал один и тот же пейзаж в разное время дня. — Французский художник Клод Моне (1840–1926) осуществил ряд описанных ЛА серий — наиболее известны картины «Руанский собор в полдень» и «Руанский собор вечером» (обе — 1894), а также многочисленные циклы, написанные в окрестностях его дома в Живерни.

Другие редакции и варианты

Практически все произведения этого раздела печ. впервые, что далее не оговаривается; указываются только немногие первые публикации.

(278). Суд. Вступление

Авт. маш. с пометой над текстом «В черновики» и датой (рукой ВЭ со слов автора): 〈19〉63. — АА датирует поэму 1963–1964 гг. Однако сохраняем авторскую дату: несомненно, «Суд» писался после поэмы «Вещи» (№ 274), но до «Прогулки» (№ 269).

после 41: [все вместе и синхронно — вразнобой,

то зажигаются, то гасятся табло,]

вм. 68: [всё ниже солнце, рынок вот, толпа

такая — негде яблоку упасть,

все рвутся в центр, тянутся схватить,

перед дворцами, за реко〈ю〉 вид

заката…] и в квартирный коридор

после 106: [качаются трещотки кинокамер,

и мелочь рассыпается в кармане,]

113: вибрация двух букв [З] и С,

116–130 перечеркнуты, но отмечены пометой на полях (дважды!): «Печатать».

59–60. Идёт блаженный под надзором тени и тащит на себе какой-то крест… — Ср.: «Куда вы тащите свой крест один по страшным переулкам» (№ 230). См. также недат. и неоконч. ст-ние (возможно, 1965–1966 гг.):

В деревьях был мороз и стук.

Деревья плавали в тумане,

не в том, что у Мане, причём здесь парижанин:

то был январь, и ночь, и Петербург.

А он,

он нёс какой-то тяжкий тюк,

совсем невидимый, нематерияльный тюк

огромный, превосходный, непомерный,

его согнувший, словно в пах удар,

сгибаясь он вошёл в какой-то парк.

Я с ним вошёл. Обоим было скверно.

Я б мог не догонять его. Проклятье

его мне было близко и понятней,

чем всё иное. По пятам я шёл.

Тяжёл был груз его и шаг был так тяжёл,

что оставлял в снегу цепочку вмятин,

глубоких слишком, если бы не груз

99. От трущихся во тьме о бок каналов… — Ср.: «О, как каналы трутся вам о бок» (№ 229).

150–151. Но приближенье, видимо, всегда мучительно… — См. примеч. к № 285.

(282). «О речь Альтшулера бессмысленна без драги…»

Маш.; окончание оторвано.

(285). Редакция

Маш. с датой рукой ВЭ со слов автора «64 — всё нижеслед〈ующее〉» [71].

Сокращенная версия под тем же назв. — маш. копия ВЭ; дата отсутствует.

Сохраняем авторское написание «Вы» и «вы», «Гид» и «гид».

Варианты:

что даже не смочь, оглянувшись ~ шекспировским вопросом // что и переносами (перебежками?) с бессонницы в центр города мимо Владимирской церкви, повернувшись спиной к миру и тем самым приказывая им: пли! ПЛИ! юрком, паузой, шекспировским вопросом:

— Складываю паузы дорогой к дому… // Собираю паузы дорогой к дому,

чтобы вконец измотанным уснуть у кинотеатра «Д», // чтобы уснуть измотанным где-то поблизости от кинотеатра «Д».

вм. — Вот ведь вы как. ~ Извините, ~ Гид оглянулся. //

вымарано Т

РежГрие хххххх

ЛИ?

— Вымарано, и так всегда. Но только не думайте, что вы исключение. Даже в таком варианте это может польстить. Желаю удачи.

— А это, впрочем, — махнул было на всё, но:

Извините, у Вас «НЕ» всегда выпадает?

Гид оглянулся.

— А?

Автор повторил, изловчившись уже намертво, вроде бы и незаметно. ~ Я обогнул его. Вот и всё. // Автор повторил, изловчившись уже целиком, вроде бы и незаметно.

— Нет, — сказал, снова поворачивая лицо, гид. — Просто случай: надо было избежать столкновения с ЛИ. Я обогнул его.

вм. — Вот как? — удивился автор. ~ поставленным нá пол. //

— Значит в глубине вы на моей половине и видите в зачёркнутом слове более смысла, чем ваш гид. В таком разе, когда захотите уйти, погасите в прихожей свет, вы же знаете, я люблю сидеть так, как вы меня застали. Я был очень рад увидеть вас и познакомиться. Надеюсь, вы сумеете выбраться без провожатого. Кстати, не перенимайте у меня этой привычки не менять позы. Она слишком уж моя.

Комната: ГРИФ, посапывание, следующий бегом, опрометью, как бы и через чердачную лестницу к часам, стоящим на полу, фантики.

(294). «Сегодня был такой день…»

Недат. автограф.

Текст почти сразу по написании, а именно 26 июля был прочитан автором ВЭ, который под впечатлением от услышанного в этот же день начал писать собственное автобиографическое сочинение. Следовательно, датировку можно уточнить: или 24 и 25, или 25 и 26 июля.

На оборотах второй части две записи: «писать в разрез[72] с веком» и «Стук от 〈ног?〉».

Для развития поэмы, которую начал. — Замысел осуществлен не был и, вероятно, существовал только в виде замысла.

Лицо (умершее) А. А-вой. — Ахматова умерла 5 марта 1966 г.; гражданская панихида проходила в Ленинграде в Театре комедии.

Я начинал привыкать к одиночеству и старости… — ЛА в то время было 27 лет. О «возрасте Лермонтова» ЛА часто говорил с друзьями.

Желание, осуществлять которое сам я был неспособен. — На полях справа приписка: «Театр» (возможно, имелась в виду любовь РП к балету).

Два молодых поэта и т. д. — Имеются в виду ВЭ и, вероятно, Д. Б. Макринов. Ср. также примеч. к № 34.

(316). «У женщин розы есть в груди…»

Недат. маш.

К ст. 4 вар. на полях: «пленясь».

Материалы Архива Л. Аронзона

(по состоянию на 1978 год)

Записные книжки

№ 1. 1964 или 1965. — Карманная адресная книжка.

№ 2. 1965, до ноября. — Календарь-еженедельник на 1964–1965 гг. с нумерованными страницами. Страницы 1–14, 31–34, 37–44, 47–48, 61–62, 75–76, 95–100, 107–110, 119–122, 127–130, 143–146 и 159–160 вырваны.

№ 3. 1966, до ноября. — Записная книжка, листы в клеточку; 48 листов. Записи «вверх ногами» (от конца к началу). Лист 38 вырван. В книжке список стихотворений (вероятно, сборника стихотворений) из четырех разделов: «Август 1961», «Лесничество», «Валаам» и 〈***〉.

№ 4. С конца 1966 по февраль — март 1967 г. — Записная книжка, листы в клеточку; 48 листов. Записи «вверх ногами» (от конца к началу).

№ 5. Весна — начало осени 1967 г. — Записная книжка, листы в клеточку; 48 листов.

№ 6. Конец 1967 — начало 1968 г. — Записная книжка, листы в клеточку; 48 листов. Листы 26–45 «вверх ногами» (от конца к началу).

№ 7. 1968, с начала года до лета. — Записная книжка, листы в клеточку; 48 листов.

№ 8. Одновременно с записной книжкой № 7. — Календарь-ежедневник на 1967–1968 гг. с нумерованными страницами.

№ 9. С сентября 1968 до весны 1969 г. — Самодельная записная книжка с нелинованной бумагой; 58 листов.

№ 10. Весна 1969. — Блокнот, листы в косую линейку; 36 листов. Часть записей «вверх ногами» (от конца к началу).

№ 11. Май — лето 1969. — Записная книжка, листы в клеточку; 48 листов.

№ 12. Конец лета 1969 — начало 1970 г. — Записная книжка, листы в клеточку; 48 листов. Листы 9, 19 и 26 вырваны.

№ 13. 1970. — Карманная адресная книжка; 48 листов.

Блокноты

Все блокноты (кроме 6-го) форматом немного меньшим стандартной ученической тетради. Блокнот 6-й — форматом почти в машинописный лист. Самодельные блокноты (3, 4, 5 и 7) — плотная (ватман) бумага. Практически все записи в блокнотах 2–7 сделаны тушью.

Блокнот 1 (блокнот для гостей)

л. 2 «Я весь не более, чем знак…»

Блокнот 2, с Петропавловской крепостью на обложке

л. 1–2 об. 〈Разные записи〉

л. 7 об. — 9 〈Рисунки〉

л. 10 «Трилистник, нет дня…»

л. 10 об. «О Сапфо, жизнь проходит…»

Блокнот 3 в зеленом переплете

л. 1 «Увы, живу. Ни жив, ни мёртв…»

л. 2 〈Отдельная запись〉

л. 3 «Печально как-то в Петербурге…» 〈в рисунке жука〉

л. 3 об. — 5 〈Разные записи〉

л. 6 «Лесная тьма…»

л. 6 об. — 7 〈Рисунки〉

л. 8 «Вокруг лежащая природа…»

л. 9 «Несчастно как-то в Петербурге…»

л. 9 об. — 10 〈Разные записи〉

л. 11–11 об. 〈Рисунки〉

л. 12 «И когда ты снимаешь с себя пеньюар…»

л. 12 об. — 15 〈Разные записи〉

л. 16–18 〈Рисунки〉

л. 19 С I love you! L. Aronson 〈отдельная запись〉

л. 20 〈Рисунок〉

л. 22 〈Разные записи〉

Блокнот 4 в черном переплете

л. 2 Эпиграф

л. 3 Афтограф[73]

л. 4 «тоска / одиночество / чувство ненужности…»

л. 5–6 «Когда наступает утро — тогда наступает утро…»

л. 7–8 Два одинаковых сонета

л. 9 и 10–18 Запись бесед

л. 19 Пустой сонет

л. 20–21 Дуплеты

л. 22 «О, как осення осень! Как…»

л. 23 «Неушто кто-то смеет вас обнять…»

л. 24 «Вокруг лежащая природа…»

л. 25 «Печально как-то в Петербурге…»

л. 26–27 «глю-глю…» 〈два варианта〉

л. 28 «гли-ала, но не ала-гли…»

л. 29 «человеческий цветок — грудная лужа…»

л. 30 «Вот новая моя печаль…» 〈зачеркнутый вариант〉

л. 31–43 〈Рисунки (размывки)〉

л. 44 «Моё веселье — вдохновенье…» 〈черновик〉;

〈отдельная запись〉

л. 45 〈отдельная запись〉

л. 55, 60–61 об. «Красавица, богиня, ангел мой…»

л. 63 «Вот новая моя печаль…»

л. 64 об.

и 65 об. «Красавица, богиня, ангел мой…» 〈черновики〉

л. 67 «Вот новая моя печаль…»

л. 69 об., 72 об., 75 об., 76 «Вот новая моя печаль…» 〈черновики〉

л. 73 об. «Нет ничего и „ничего“ тоже нет…»

л. 94 и 95[74] 〈Размывки〉

Блокнот 5, переплетенный в материю с цветами

л. 1 Недвижно небо голубое 〈одна строка〉

л. 4 Эпиграф

л. 5 Автограф

л. 31 «Всё это чушь / Собачья…»

л. 34 об. «тушь / Чушь…»

л. 35 в дупле старого зуба 〈отдельная запись〉[75]

л. 52 об. Я плáчу, думая об этом. 〈однострочие〉

л. 50 об. 1970 〈«титульный лист»〉

л. 44 Это ничто надо уничтожить 〈отдельная запись〉

л. 42 об. Картинка («Из моря вырос просто так…»)

л. 41 об. «У причала пароход…»

Блокнот 6, с Адмиралтейством на обложке

л. 1 Эготомия («АКТЫ»)

л. 2–3 〈Рисунки〉

л. 4–13 и 15–32 пустые

л. 14 〈Три наброска〉

Блокнот 7, самодельный тканевый переплет

л. 1, 10–12 пустые

л. 2–8 об. «Я сказал, что делаю подчас вещи…»

л. 13–18 «Ночью пришло письмо от дяди…»

〈первонач. варианты〉

л. 19–24 «Ночью пришло письмо от дяди…»

л. 25 «Бабочка то потрепещет, то не потрепещет…»

Блокнот 8 (дневник РП). — Календарь-еженедельник на 1966 год с типографскими датами.

[3 и 4 янв.] Каббала (библиография) 〈список книг〉

[6 янв.] 〈Наброски перевертней〉

[30 марта] Сонет («Вокруг меня сидела дева…»)

[8 апр.] «Материалом моей литературы будет изображение рая…»

[25 июня] «1) Автопортрет…» 〈темы для сценариев〉

[19 июля] Я не принимаю участья 〈весь текст〉

Машинописные сборники и группы машинописей

〈I〉. — «1961»

л. 1 〈обложка〉

л. 2 «Лицо — реке, о набережных плеск…»

л. 3 ***

1. «О Господи, помилуй мя…»

2. «Качайся, слабая трава…»

3. «Вот озеро лесное…»

л. 4 Август («Всё осознай: и ночь, и смерть, и август…»)

л. 5 «Так оглянись: и ты увидишь осень…» (Возвращение)

л. 6 «Серебряный фонарик, о цветок…»

л. 7 «О не забудь налеты летние…» (Август)

л. 8 Псковское шоссе

л. 9 «Слабый голос травы…»

л. 10 Павловск

л. 11 «Когда безденежный и пеший…»

л. 12 «Клянчили платформы: оставайся!..»

л. 13 «Сохрани эту ночь у себя на груди…»

л. 14 «И кружится, и крутит у перил…»

л. 15 «По городу пойду весёлым гидом…»

л. 16 «На листьях свет, как плёнка, и зелёный…»

л. 17 Отрывок («Два месяца, как две беды…»)

л. 18 «Облака, осыпаясь, висят…»

л. 19 Пейзажи:

1. «Вот озеро лесное…»

2. «Замолкни, лес…»

л. 20 «Принимаю тебя, сиротство…»

л. 21–23 Наброски к поэме («Так оборвалась осень. Снег…»)

л. 24 «По над-берегу, по мосту, по…»

л. 25 «Стучат столбы, как спицы в колесе…»

л. 25 об. «Ну собери ушедших, ну на час…»

л. 26 Зоосад («Я сад люблю, где чёрные деревья…»)

л. 27 «Да, ночь пространна…»

л. 28 «Россия, родина, язык…»

л. 29 «Ты приняла своё распятие…»

л. 30 «Развязки нет, один конец…»

л. 31 «По взморью Рижскому, по отмелям…»

л. 32 Разъезд

л. 33 «Вся эта ночь, как водоём…»

л. 34 «Каким теперь порадуешь парадом…»

л. 35 «Вот человек, идущий на меня…»

〈II〉. — «1961» (АЗ)[76]

с. 1 Псковское шоссе

с. 1–2 «Слабый голос травы…»

с. 2 «Когда безденежный и пеший…»

с. 3 Павловск

с. 4 «Клянчили платформы: оставайся…»

с. 5 «О не забудь налёты летние…» (Август)

с. 6 «Серебряный фонарик, о цветок…»

с. 6–7 «Так оглянись: и ты увидишь осень…» (Возвращение)

с. 8 Август («Всё осознай: и ночь, и смерть, и август…»)

с. 9 ***

— 1– «О Господи, помилуй мя…»

— 2– «Качайся, слабая трава…»

— 3– «Вот озеро лесное, я стою…»

с. 10 «Лицо — реке, о набережных плеск…»

с. 11–13 Наброски к поэме (1–5: «Так оборвалась осень. Снег…»)

с. 14 «Сохрани эту ночь у себя на груди…»

с. 14–15 «И кружится и крутит у перил…»

с. 15 «По городу пойду весёлым гидом…»

с. 16 «На листьях свет, как плёнка, и зелёный…»

с. 17 Отрывок («Два месяца, как две беды…»)

с. 17–18 «Облака, осыпаясь, висят…»

с. 19 «Замолкни лес, и тишину…»

с. 19 «Принимаю тебя, сиротство…»

с. 20 «По взморью Рижскому, по отмелям…»

с. 21 Разъезд

с. 22 «По над-берегу, по мосту, по…»

с. 23 «Развязки нет, один — конец…»

с. 25 «Ты приняла своё распятие…»

с. 26 «Стучат столбы, как спицы в колесе…»

с. 27 «Россия, родина, язык…»

с. 28 Зоосад («Я сад люблю, где чёрные деревья…»)

с. 30 «Да, ночь пространна…»

с. 31 «Вот человек, идущий на меня…»

с. 32 «Каким теперь порадуешь парадом…»

〈III〉. — Сброшюрованная машинопись. 11 сшитых ненумерованных листов полупрозрачной бумаги.

л. 1 Павловск

л. 2 «Лицо — реке, о набережных плеск…»

л. 3 Псковское шоссе

л. 4 «Слабый голос травы…»

л. 5 «Когда безденежный и пеший…»

л. 6 «О не забудь налёты летние…» (Август)

л. 7 Август («Всё осознай: и ночь, и смерть, и август…»)

л. 8 Возвращение («Так оглянись: и ты увидишь осень…»)

л. 9–10[77] Пейзажи

1. «О Господи, помилуй мя…»

2. «Качайся, слабая трава…»

л. 10 «Вот озеро лесное…»

л. 11 Февраль

〈IV〉. — Сброшюрованная машинопись. 28 ненумерованных листов на разной бумаге.

л. 1 〈пустой лист (обложка)〉

л. 2 «Сохрани эту ночь у себя на груди…»

л. 3 Предутрие

л. 4 «Принимаю тебя, сиротство…»

л. 5 «Баюкайте под сердцем вашу дочь…»

л. 6 «Клянчили платформы: оставайся…»

л. 7 «За апрелем, как за разговором…»

л. 8 «По городу пойду весёлым гидом…»

л. 9 «Облака, осыпаясь, висят…»

л. 10 «По надберегу, по мосту, по…»

л. 11 К пейзажам:

1. «На листьях свет, как плёнка, и зелёный…»

2. «Замолкни, лес, и тишину…»

л. 12 «По взморью Рижскому, по отмелям…»

л. 13 «Ты приняла своё распятие…»

л. 14 «Россия, родина, язык…»

л. 15 «Да, ночь пространна…»

л. 16 Зоосад («Я сад люблю, где чёрные деревья…»)

л. 17 «Вот человек, идущий на меня…»

л. 18 «Каким теперь порадуешь парадом…»

л. 19 «Домой, а дале юг платанный…»

л. 20 «Ещё, как Гулливер, пришит я…»

л. 21 «Деревни деревянные, как шаток…»

л. 22 «Ты — всем сестра, ты — милосердья…»

л. 23 Жалоба («Когда мостами разведён…»)

л. 24 Элегия

л. 25 «Дай мне убить быка…»

л. 26 «Развязки — нет, один конец…»

л. 27 «Всё ломать о слова заострённые манией копья…»

л. 28 〈пустой лист (обложка)〉

〈V〉. — «1963» (АЗ)

л. 1 Лесничество. Глава первая («Июль, воздухоплаванье, объём…»)

〈первые две строфы〉

л. 2 «В лесничестве озёр в припадке доброты…»

л. 3 «Неизлечимо гибнут числа…»

л. 4–5 «По вертикали симметричный…»

л. 6 «Море ли за редколесьем…»

л. 7 «Развязки — нет, один конец…»

л. 8–9 «Сквозь ворох белого тумана…» (Предутрие)

л. 10 «Баюкайте под сердцем вашу дочь…»

л. 11 «Всё ломать о слова заострённые манией копья…»

л. 12 «Принимаю тебя, сиротство…»

л. 13 Литературоведческий сонет № 1

«И Мышкин по бульвару семенит…»)

л. 14 № 2 («Зима. Снежинки всё снуют…»)

л. 15–16 «Не тёмен, а сер полусумрак…»

л. 17 «Мой дом — черепашечий панцирь…»

л. 18–19 «По стенам вдоль палат…»

л. 20 Несостоявшаяся поэма. Вступление

л. 21 «Деревни деревянные, как шаток…»

л. 22 Элегия

л. 23 «Облака, осыпаясь, висят…»

л. 24 «На листьях свет, как плёнка, и зелёный…»

л. 25 «По взморью Рижскому, по отмелям…»

л. 26 «Ты приняла своё распятие…»

л. 27 «По над-берегу, по мосту, по…»

л. 28 «В пустых строениях апреля…»

л. 29 «Когда мостами разведён…»

л. 30 «Замолкни, лес, и тишину…»

л. 31 «За апрелем, как за разговором…»

л. 32 «Домой, а дале — юг платанный…»

л. 33 «В сырой избе меж столбиками свеч…»

〈Лесничество (окончание: ст. 17–36)〉

л. 34–35 Одесский рынок

л. 36 Лесничество 〈титул〉

л. 37 «О Господи, помилуй мя…»

л. 38 «Качайся, слабая трава…»

л. 39 «Вот озеро лесное, я стою…»

л. 40 «Я блаженный, я неустанно…»

л. 41 «Ты слышишь: шлёпает вода…»

л. 42 «Как бой часов, размерена жара…»

л. 43 «Всё стоять на пути одиноко, как столб…»

л. 44 «Сохрани эту ночь у себя на груди…»

〈VI〉. — «1958–1968»

л. 1 〈титул〉

л. 2 «Клянчили платформы: оставайся…»

л. 3 «По взморью Рижскому, по отмелям…»

л. 4 Синёво, 1960 («Всё стоять на пути одиноко, как столб…»)

л. 5–7 Август («Всё осознай: и ночь, и смерть, и август…»)

л. 8–9 Август («О не забудь налёты летние…»)

л. 10–11 Февраль

л. 12 «Ты приняла своё распятие…»

л. 13 «За голосом твоим, по следу твоему…»

л. 14 «Не подарок краса мне твоя, а скорей наказанье…»

л. 15 Бабочки

л. 16 Мадригал («Как летом хорошо: кругом весна…»)

л. 17 «Не только ветреным свиданьем…»

л. 18 В альбом («Хандра ли, радость — всё одно…»)

л. 19 «Я жил, пока не умер…»

л. 20 «Я в Крым хочу, к ногам хочу твоим…»

л. 21 «Вторая, третия печаль…»

л. 22–23 Начало поэмы

л. 24 пустой

л. 25 В семейный альбом

л. 26 1 × 7 («Подкравшись со спины, глаза мои печальные закрой…»)

л. 27 «Люблю твой, Рита, внешний вид…»

л. 28 «За всё, за всё благодарю планиду…»

л. 29 «Развратом развращён, кишечником страдая…»

л. 30 «Приближаются ночью друг к другу мосты…»

л. 31–36 пустые

〈VII〉. — Сонеты

л. 1 〈титул〉

л. 2 Календарь августа. Венок сонетов〈титул〉

л. 3 «С балкона я смотрел на небеса…» 〈магистрал〉

л. 4 «С балкона я смотрел на небеса…» 〈1〉

л. 5 «Во тьме неразличимые собаки…» 〈2〉

л. 6 «Небесного облаивали Пса…» 〈3〉

л. 7 Пустой сонет

л. 8 «В часы бессонницы люблю я в кресле спать…»

л. 9 Лебедь («Вокруг меня сидела дева…»)

л. 10 «Горацио, Пилад, Альтшулер, брат…»

л. 11 Сонет душе и трупу Н. Заболоцкого

л. 12–13 Два одинаковых сонета

л. 14 «Неушто кто-то смеет вас обнять…»

л. 15 «Вторая, третия печаль…»

л. 16 Сонет в Игарку

л. 17 «Есть между всем молчание. Одно…»

л. 18 Забытый сонет

л. 19–24 пустые

Список стихотворений, составленный Л. Аронзоном в сентябре 1970 года[78]

1. Что за чудные пленэры

2. Псковское шоссе

3. Хорошо гулять по небу

4. Слабый голос травы

5. Когда безденежный и пеший

6. Дуплеты

7. Всё осознай: и ночь, и смерть, и август

8. Как часто, Боже, ученик…

9. Хандра ли, радость — всё одно…

10. Я слышу ля-ля-ля-ля

11. Сонет в Игарку Альтшулеру

12. Как стихотворец я неплох

13. Там, где лицо на дне тарелки…

14. Там, где на отшибе (графика)

15. Вторая, третия печаль…

16. Забытый сонет (Весь день бессонница…)

17. Я блаженный, я неустанно

18. На небе молодые небеса…

19. В часы бессонницы (сонет) люблю я в кресле спать…

20. Хлебникову (Увеличив глазом бэби)

21. Бабочки

22. Я выгнув мысль висеть подковой…

23. Борзая продолжая зайца

24. В лесничестве озёр в припадке доброты…

25. Как бой часов размерена жара… 1962.

26. Лесничество (Июль. Воздухоплаванье. Объём)

27. Ты слышишь шлёпает вода…

28. Лесное лето.

29. Вот озеро лесное, я стою…

30. Видение Аронзона (начало поэмы)

31. Я сам горбат…

31[79]. Сельская идиллия (Поляна пчёл и сновидений)

32. Вспыхнул жук. Самосожженьем

33. Как летом хорошо — кругом весна

34. Послание в лечебницу

35. Лебедь (Вокруг меня сидела дева)

36. Я жил, пока не умер…

37. Альтшулер, мой голубчик голубой…

38. Утро (Каждый лёгок и мал)

39. О, как осення осень! Как…

40. О Господи помилуй мя

41. Качайся, слабая трава

42. Дюны в июне, в июле…

43. Прогулка (поэма)

44. Запись бесед (7 частей)

45. Лесничество барских прудов

46. Есть светлый полдень и раздолье льда

47. Полдень (Мгновенные шары скакалки)

48. Вроде игры на арфе…

49. Сонет душе и трупу Н. Заболоцкого (Есть лёгкий дар)

50. Закроете глаза — особняки

51. Напротив низкого заката

52. Листание календаря

53. Я и природу разлюбил

54. Демон

55. Холодный парк, и осень целый день…

56. Не сю, иную тишину…

57. Напротив низкого заката

58. Что явит лот, который брошен в небо?

59. Где лодка врезана в песок (Валаам 1)

60. Где бледный швед, устав от качки

61. Любовь моя, спи золотко моё

62. Когда наступает утро — тогда наступает утро.

63. Беседа

64. Гуляя в утреннем пейзаже

65. Резвится фауна во флоре

66. Теперь уже сойдёмся на погосте.

67. Треугольник

68. Венок сонетов (2 сонета)

69. О не забудь полёты летние

70. Собрание плодов (Одесский базар)

71. Пустой сонет.

72[80]. Дурна осенняя погода

71. Евгений мой голубчик голубой читая Вас

〈Читая Вас как будто в реку…〉

1 Печ. впервые. Список составлен непосредственно перед поездкой в Ташкент и, по свидетельству РП, был тщательно продуман.

Перечень иллюстраций

Л. Аронзон. Середина 1960-х годов

Л. Аронзон с автопортретом. 1966

«Творю ли, мучаюсь ли, сру ли…». Черновой автограф

«Эготомия». Титульный лист

«Размышления от десятой ночи сентября». Титульный лист

«Сонет ко дню воскрешения Михнова Евгения».

Автограф с рисунком

Л. Аронзон. Портрет Игоря Мельца. Дерево, масло. 1966

«Эготомия. Акты». Автограф (блокнот 6, л. 1)

«Размышления от 10 сентября (ночи)».

Автограф первой редакции

Вклейка

Леонид Аронзон. 1969. Фото Б. Ю. Понизовского

Отец поэта, Лев Моисеевич Аронзон. 1930-е

Мать поэта, Анна Ефимовна Аронзон. 1930-е

Леня Аронзон; Леня и Виталик Аронзоны. Середина 1940-х

Леонид Аронзон. Середина 1950-х

Леонид Аронзон. Середина 1950-х

Леонид Аронзон. Середина 1950-х

Леонид Аронзон. 1960-е; Рита Пуришинская. 1960-е

Леонид Аронзон. Гурзуф, 1969, фото Б. Ю. Понизовского; Леонид Аронзон. Середина 1960-х

Леонид Аронзон. Середина 1960-х

Леонид Аронзон. 1960-е

Леонид Аронзон. Автопортрет (фотомонтаж). 1966

Рита Пуришинская и Леонид Аронзон. Гурзуф, 1969; фото Б. Ю. Понизовского

Леонид Аронзон. 1969; Леонид Аронзон. 1969 или 1970

Леонид Аронзон. Фотография с читательского билета Публичной

библиотеки, 1970; Леонид Аронзон. 1970

Свидетельство о смерти; Надгробие Л. Аронзона работы К. Симуна

(кладбище им. Жертв 9 января)

Алфавитный указатель произведений

«Абрамыч мой, мой Мельц, мой Изя…». — II, 161[81]

Август («Всё осознай: и ночь, и смерть, и август…»). — I, 272

Август («О не забудь налёты летние…»). — I, 274

«Адама отчество? Но отчество Роман…» (Сонет Роману Белоусову). — II, 158

АЗ ЗА! — I, 115–117

«Альтшулер, как быстроглазая твоя?..» // А. Б. Альтшулеру. 〈6 декабря 1966〉. — II, 177

«Альтшулер, мой голубчик голубой…». — I, 166; I, 363

«Альтшулер, подари мне ключ…» // А. Б. Альтшулеру. 〈3 ноября 1966〉. — II, 176

А. С. Пушкин («Поле снега. Солнцеснег…»). — I, 148

Ассигнация (〈Ассигнация. Повесть, II〉). — II, 93

〈Ассигнация. Повесть〉. — II, 92

АТЕЛЬЕ БЛУЗ. — I, 91

«„А у Ежа-то хуй моржа!“…» (Ёж № 1). — II, 145

«А я становился то тем, то этим, то тем, то этим…» (Запись бесед, VI). — I, 241

«А я становился то тем, то этим, то тем, то этим…» (〈Запись бесед, [первая редакция]〉, 7). — I, 398

Бабочка. Трактат («всюду бабочка летит…». — I, Запись бесед, V). — I, 241

«Бабочка слетела, а никто не сошёл с ума…» (Эготомия). — II, 242

«Бабочка то потрепещет, то не потрепещет…». — I, 486

Бабочки («Над приусадебною веткой…»). — I, 86

Басня («Ёж трусоват был, с заячьей душой…»). — II, 146

«Баюкайте под сердцем вашу дочь…». — I, 295

«БДТ…» (Графический романс). — II, 137

Бездарные стишки, написанные от изнеможения («Свили ласточки гнездо…»). — I, 215

«Белые церкви над родиной там, где один я…» (Псковское шоссе). — I, 279

Беседа («Где кончаются заводы…»). — I, 138

«Беспомощные птенчики и червячки…». — II, 99

«Благодарю Тебя за снег…». — I, 202

«Благословен ночей исход…». — I, 430; *II, 253

«Благословен ночей исход…» (Вступление к поэме «Лебедь»). — I, 100

«Благословен сей день, твой переезд…». — I, 534

«Блеснёт ли дальняя зарница…» (Из XIX века). — I, 314

«Боже мой, как всё красиво!..». — I, 213

«Больше всего на свете…». — II, 240

«Большой культурой обладая…» (Демон). — II, 8

«Бонжур, мосье. Мерси, мосье. Вино…». — II, 149

«Боренье крылось в падежах…». — I, 74

«Борзая, продолжая зайца…». — I, 103

«Бутон тяжёлый — голова…». — I, 474

«Была за окнами весна…». — I, 127

«Был каждый день — засмертный день восьмой…». — I, 369

«Был лес весь ландышем обжит…». — I, 65

Быль («Комар, под хвост влетев кобыле…»). — II, 231

Валаам. — I, 81–82

Валаам: Повесть («пейзаж где времени нескор…»). — II, 52

«Вам в праздник навсегда даря…» (Подношение супруге). — II, 144

«В двух шагах за тобою рассвет…». — I, 216

«Вдоль ветряной воды туманной…». — I, 403

«Вдруг / 31-ого…». — II, 164

«Вега рек на гривах свей…». — I, 85

«Вега рек на гривах свей» (Подражание). — I, 347

Венок сонетов от …… Альтшулеру («Увы, увы, скончавшись, умер…»). — II, 285

«Вербую цветы…». — I, 490

«Вербую цветы — скоро праздник свободы…» (Из Бальмонта, 〈1〉. — AVE). — I, 224

«Весной я болен… Я болею тоже…». — I, 452

«Весь день бессонница. Бессонница с утра…» (Забытый сонет). — I, 162

Вещи («Так оборвалась осень…»). — II, 36

«Видел кто-либо когда-то…». — II, 143

〈Видение Аронзона〉. Начало поэмы («На небесах безлюдье и мороз…»). — I, 149

В кресле. — II, 84

«В лесничестве озёр припадком доброты…». — I, 325

«В нашем детском саде…». — II, 268

«Внизу земля весенняя нежнеет…» (Кран). — II, 128

«Во вселенной злой и страшной…». — I, 423

«Вода в садах, сады — в воде…». — I, 171

«Вода течёт, а кирха неподвижна…». — I, 194

«Вода течёт, а церковь неподвижна…» [вариант]. — I, 473

«Возвращается осень в апреле на те же мосты…» (Возвращение). — I, 291

Возвращение («Возвращается осень в апреле на те же мосты…»). — I, 291

Возвращение («Так оглянись: и ты увидишь осень…»). — I, 280

«Возле печки сядем говорить…». — I, 417

«Вокруг лежащая природа…». — I, 184

«Вокруг меня сидела дева…» (Лебедь). — I, 98

«В осенний час внутри простого лета…». — I, 124

«В осенний час, внутри простого лета…» [вариант]. — II, 104

«В осоке озера беременная жаба…» (Сонет). — I, 77

«Вот ворвань для пучин ума — вера…». — I, 497; I, 543

«Вот лежит большой живот…» (Зоосад, 1). — II, 172

«Вот матрац пасётся в дебрях…» (Зоосад, 3). — II, 172

«Вот новая моя печаль…». — II, 168

«Вот озеро лесное, я стою…» (Лесничество. Шесть стихотворений, 〈2〉). — I, 326

«Вот подушка для иголок…» (Зоосад, 2). — II, 172

«Во тьме неразличимые собаки…» (Календарь августа, 〈3〉). — I, 134

«В пасмурном парке рисуй на песке моё имя, как при свече…» (Послание в лечебницу). — I, 63

«В поле полем я дышу…». — I, 129

«В пустых домах, в которых всё тревожно…». — I, 120

«В пустых строениях апреля…». — I, 253

«Вращается Земля и так, и сяк…». — I, 336

«Время дало течь…». — II, 262

«Время любви — я слышу…» (Пантера. 〈Вторая песня〉). — I, 324

«Вроде игры на арфе чистое утро апреля…». — I, 62

«В ручье, на рыхлом дне, жилище…» (Лесное лето). — II, 26

«ВСАДНИКИ…» (〈Запись бесед, [первая редакция]〉, 4). — I, 395

«В себе — по пояс, как в снегу — по пояс…» (Февраль). — I, 288

«Всё время от кого-то жду прощенья…». — II, 241

«Всё в тени, кроме куста жасмина…». — I, 461

«Всё время от кого-то жду прощенья…». — II, 241

«Всё лицо: лицо — лицо…». — I, 201

«Всё ломать о слова заострённые манией копья…». — I, 300

В семейный альбум («Наш бард великий Александр Пушкин…»). — II, 159

«Всему, что вижу я, двойник…» (〈Моцарт и Сальери, 3〉). — II, 64

«Всё осознай: и ночь, и смерть, и август…» (Август). — I, 272

«Всё стоять на пути одиноко, как столб…». — I, 301

«В снегу Владимирская церковь…» (Пейзажи). — II, 35

«В спальне детсада…». — II, 138

«Всплыло перистое облако…» (Лебедь). — I, 101

«Вспыхнул жук, самосожженьем…». — I, 165

Вступление («По ночам, когда высока луна…». — Пантера). — I, 322

Вступление к поэме «Лебедь» («Благословен ночей исход…»). — I, 100

«всюду бабочка летит…» (Бабочка: Трактат. — I, Запись бесед, V). — I, 241

«Вся эта ночь, как водоём…». — I, 256

〈Вторая песня〉 («Время любви — я слышу…». — Пантера). — I, 324

«Вторая, третия печаль…». — I, 164

«В часы бессонницы люблю я в кресле спать…». — I, 157

«Где бледный швед, устав от качки…» (Валаам, II). — I, 82

«Где кончаются заводы…» (Беседа). — I, 138

«Где листья мертвенны и, тихо шевелясь…». — I, 109

«Где лодка врезана в песок…». — I, 346

«Где лодка врезана в песок…» (Валаам, I). — I, 81

«Где улицей прохожего — весна…». — I, 293

«Глаза твои, красавица, являли…» (Мадригал). — I, 93

«гли-ала, но не ала-гли». — I, 191

«Глупец, ты в дом мой не вошёл…». — I, 211

«Глухой тоски тяжёлый мёд…» (Слава, 〈1〉). — I, 144

«глю-глю…». — I, 368

Гобелен («Чем заняты, милорд? — Пруды. Деревья. Холм…»). — I, 68

«Горацио, Пилад, Альтшулер, брат…». — I, 159

«Гор костёр окаменевший…». — I, 80

«Город дорог…» (Художник. — АЗ ЗА! 〈3〉). — I, 116

Графический романс («БДТ…»). — II, 137

«Гром — герб, брег — морг…» (О Хлебникове. — АЗ ЗА! 〈1〉). — I, 115

«Губ южнее таитянок…». — I, 492

«Гуляя в утреннем пейзаже…». — I, 128

«Да будет празднеством отмечен…» (Сонет ко дню воскрешения Михнова Евгения). — II, 166

«Да, ночь пространна!..». — I, 254

«Давно уж никому неведом…» (Слава, 〈2〉). — I, 144

«Даст Бог, удастся восхитить…» (Экспромт Михнову). — II, 163

2 × 4 («Мой сир, нам дружба не грозит…»). — II, 155

«Два месяца, как две беды…» (Отрывок). — I, 284

Два одинаковых сонета («Любовь моя, спи, золотко моё…»). — I, 180–181

Движение («Преодолев предел паралича…»). — I, 78

988 год. — I, 90

«дед…» (AVE). — I, 223

Действующие лица. — II, 70

Демон («Большой культурой обладая…»). — II, 8

«День с короткими дождями…». — I, 112

«Деревни деревянные, как шаток…». — I, 297

«деревни северной краса…». — II, 231

«Дерево о дерево — звук. Меч о меч — звук…» (〈Запись бесед, [первая редакция]〉, 5). — I, 396

Держась за ствол фонтана («О, я смешной и странный, о, я смешной и странный, о, я смешной и странный…»). — I, 216

«Детсад. Спальня…» (Пьеса). — II, 267

«Детство, и Блок, и изглоданный…» (Невтиснутое, 〈2〉). — I, 310

«Дождь падал, отягчённый пылью…» (Невтиснутое, 〈4〉). — I, 311

«Домой, а дале — юг платанный…». — I, 298

«Друг друга чудными губами…». — I, 482

«дул ветер из морга…». — I, 466

Дуплеты («Красиво брошенным цветком…»). — I, 188

«Дурна осенняя погода…». — I, 172

«Душа не занимает места…». — I, 152

«Дщерь пауз осени, строй тела…». — I, 73

«Дыханье озвучив свирелью…». — I, 429

«дышит, где присаживаясь, поле, где?..». — II, 282

«Дюны в июне, в июле…». — I, 67

«Един над нами Бог и потолок…» (Несостоявшаяся поэма. Вступление). — I, 304

〈Екклесиаст. XII, 10 (AVE). — I, 233

«Если б не был он, то где бы…» (Запись бесед, III). — I, 239

«Есть в осени присутствие зеркал…». — I, 58

«Есть лёгкий дар, как будто во второй…» (Сонет душе и трупу Н. Заболоцкого). — I, 163

«Есть между всем молчание. Одно…». — I, 173; I, 400

«Есть светлый полдень и раздолье льда…». — I, 61

«Ещё в утренних туманах…» (AVE). — I, 230

«Ещё зима. Припомнить, так меня…» (Сонеты к несостоявшейся поэме, 〈3〉). — I, 307

«Ещё я свежею печалью…». — I, 340

«Ёж лег прилечь. Уснул как неживой…». — II, 271

Ёж № 1 («„А у Ежа-то хуй моржа!“…»). — II, 145

«Ёж трусоват был, с заячьей душой…» (Басня). — II, 146

«За апрелем, как за разговором…». — I, 294

«Заборы захолустья, замки фабрик…» (Охта). — I, 342

Забытый сонет («Весь день бессонница. Бессонница с утра…»). — I, 162

Забытый сонет («Уже второй день…»). — I, 458

«За всё, за всё благодарю планиду…». — II, 160

«За голосом твоим, по следу твоему…» (Сонеты к несостоявшейся поэме, 〈1〉). — I, 306

«За гряду гористых облаков…». — I, 247

«Закроете глаза — особняки…» (Комарово). — I, 59

«Замолкни, лес, и тишину…». — I, 278

Запись бесед. — I, 235–241

〈Запись бесед, [1–8: первая редакция]〉. — I, 391–400

«за пустотою пустота…» (AVE). — I, 231

«За решёткой — не на воле…» (Зоосад, 4). — II, 173

«Зачем они? — ведь только я и нужен!..». — II, 165

«Звонок в дверь…». — I, 244

«здания трепетания…» (AVE). — I, 222

«Здесь ли я? Но Бог мой рядом…». — I, 204

«Здесь нет тепла, в зимующем дому…» (Элегия). — I, 312

Зеркала («По кругу зеркала, пустынный сад…»). — II, 48

«зеркал полные антенны…». — II, 282

«Зима. Снежинки всё снуют…» (Сонеты к несостоявшейся поэме, 〈5〉. — Литературоведческие сонеты, 2). — I, 309

«Змей — фауна, а древо — флора…». — I, 458

«Зов быка, трубный голод гона…». — I, 290

Зоосад (1–5). — II, 172–173

Зоосад («Лев ел…»). — I, 355

Зоосад («Мясо лосям!..». — АЗ ЗА! 〈4〉). — I, 117

Зоосад («Я сад люблю, где чёрные деревья…»). — I, 267

Идиот («Тихо, тихо моргом тихо…»). — I, 246

Из Бальмонта (AVE). — I, 224–225

Из XIX века («Блеснёт ли дальняя зарница…»). — I, 314

«Из моря вырос просто так…» (Картинка). — I, 213

«Из облаков, из неба в облаках…». — I, 175

Из писем. — II, 176–186

А. Б. Альтшулеру. 〈3 ноября 1966〉. — II, 176

А. Б. Альтшулеру. 〈6 декабря 1966〉. — II, 177

А. Б. Альтшулеру. 〈Лето 1967〉. — II, 179

А. Б. Альтшулеру. 〈Москва, до 27 сентября 1968〉. — I, 363

В. А. Суслову. 〈Лето 1969〉. — II, 181

В. Н. Швейгольцу. 〈1969〉. — II, 182

«И когда ты снимаешь с себя пеньюар…». — I, 540

«И мне случалось видеть блеск…». — I, 200

«И Мышкин по бульвару семенит…» (Сонеты к несостоявшейся поэме, 〈4〉. — Литературоведческие сонеты, 1). — I, 308

«Индивидуальный язык, какой он?..» (〈Запись бесед, [первая редакция]〉, 8). — I, 399

«И скорописью не угнаться…». — I, 343

«И снова я взглянул на небеса…» («На небе молодые небеса…», II). — I, 131

Испытание Мамоной. Полусовременная повесть № 1. — II, 117

«Июль. Воздухоплаванье. Объём…» (Лесничество). — I, 330

«И я воздвиг, и я себе воздвиг…». — I, 470

«И ящерка, припав к скале…». — I, 433; I, 525

Кабак. — II, 88

Кавголово // Vis-à-vis. Глава Кавголово («На вершине холма всё лесничество как на ладони…»). — II, 50

«Каждый лёгок и мал, кто взошёл на вершину холма…» (Утро). — I, 108; I, 352

«Какая нынче белизна!..». — I, 524

«Как бой часов, размерена жара…» (Лесничество. Шесть стихотворений, 〈6〉). — I, 329

«Как бы скоро я ни умер…». — I, 210

«Как если б я таился мёртв…» (Листание календаря). — II, 28

«Какие чудные цветы…». — II, 147

«Каким теперь порадуешь парадом…». — I, 258

«Как летом хорошо — кругом весна!..» (Мадригал). — I, 106

«Как лодка, чьи устали вёсла…». — I, 84

«Какое небо! Кайф какой!..». — I, 493

«Как предлоги СКВОЗЬ и ЧЕРЕЗ…». — I, 303

«Как пушкинавы ночью вечера!..». — I, 460

«Как сочетать в себе и дьявола и Бога?..». — I, 473

«Как стихотворец я неплох…». — I, 158; II, 108

«Как тихо в амнопонной тишине». — II, 259

«Как хорошо в покинутых местах!..». — I, 217; I, 370–383

«Как хорошо в покинутых местах…» [восьмистишие]. — I, 218

«Как часто, Боже, ученик…». — II, 156

Календарь августа. — I, 132–135

«Камень скал — воля…». — I, 388

Картинка («Из моря вырос просто так…»). — I, 213

«Качайся, слабая трава!..» (Лесничество. Шесть стихотворений, 〈3〉). — I, 327

Качели («Утратив задушевность слога…»). — II, 61

«Клянчили платформы: оставайся!..». — I, 248

«Когда безденежный и пеший…». — I, 264

«Когда б я был Гаврилой зван…». — II, 144

«Когда б я был Гаврилой зван» [вариант]. — II, 270

«Когда вдруг оголятся гнёзда…» (Невтиснутое, 〈3〉). — I, 311

«Когда вдруг схлынули метели…». — I, 316

«Когда зимы морозный полдень…». — I, 316

«Когда, и верх всего…». — II, 86

«Когда мостами разведён…». — I, 265

«Когда наступает утро — тогда наступает утро…». — I, 176

«Когда один я набережной узкой…» (Прогулка). — II, 11

«Когда, соседствуя с заливом…» (Невтиснутое, 〈1〉). — I, 310

«когда ужаленный пчелою…». — I, 104

«Когда я — отразивший лица…». — I, 523

«Когда я собранное правил…». — I, 315

Колечко («Тётя Нюра пила политуру…»). — II, 174

Комарово («Закроете глаза — особняки…»). — I, 59

«Комар, под хвост влетев кобыле…» (Быль). — II, 231

«конь сидящий на кургане…». — II, 170

«К природе дачного участка…». — I, 137

Кран («Внизу земля весенняя нежнеет…»). — II, 128

«Красавица, богиня, ангел мой…». — I, 212

«Кто вас любил восторженней, чем я?..» (Пустой сонет). — I, 182

«Кто слышит ля-ля-ля-ля?..». — I, 167; I, 363

«Куда ни взглянешь, всюду видишь…». — II, 99

Лебедь («Вокруг меня сидела дева…»). — I, 98

Лебедь («Всплыло перистое облако…»). — I, 101

Лебедь («По лесной воды затонам…»). — I, 351

«Лев ел…» (Зоосад). — I, 355

Лесничество («Июль. Воздухоплаванье. Объём…»). — I, 330

«Лесничество барских прудов…». — I, 270

Лесничество. Шесть стихотворений. — I, 326–329

Лесное лето («В ручье, на рыхлом дне, жилище…»). — II, 26

«летящий в белый лист значок». — II, 282

Листание календаря («Как если б я таился мёртв…»). — II, 28

«Лист разлинованный. Покой…». — I, 337

Литературоведческие сонеты (Сонеты к несостоявшейся поэме, 〈4–5〉). — I, 308–309

«Лицо — реке, о набережных плеск!..». — I, 263

«Лицо шуршало по обоям…». — II, 171

«Люблю смотреть, когда моя тоска…». — I, 102

«Люблю твой, Рита, внешний вид…». — II, 159

«Люблю я небо надо мной…». — II, 274

«Любовь моя, спи, золотко моё…». — I, 367

«Любовь моя, спи, золотко моё…» (Два одинаковых сонета, 1). — I, 180

«Любовь моя, спи, золотко моё…» (Два одинаковых сонета, 2). — I, 181

«Ляг со мной, вдоль меня, побеседуй…» (Романс). — I, 456

Мадригал («Глаза твои, красавица, являли…»). — I, 93

Мадригал («Как летом хорошо — кругом весна!..»). — I, 106

Мадригал Rite («Нет, только ангела пером…») (AVE). — I, 229

Маленькая дань Баркову («Я бес, — …»). — I, 118

Мастер («Мастер трёт сам…»). — I, 354

«Мастер трёт сам…» (Мастер). — I, 354

«Материалом моей литературы…». — I, 2–3

«Матёрый труп Михнов…». — II, 251

«Мгновенные шары скакалки…» (Полдень). — I, 66

«Меня к тебе торопят уши…». — I, 541

«Меч о меч — звук…» (Запись бесед, IV). — I, 240

«Мне вся вселенная — альков…» (〈Моцарт и Сальери, 4〉). — II, 64

«Моё веселье — вдохновенье…». — I, 179

«Моё веселье — вдохновенье…» [восьмистишие]. — I, 365

«Моё веселье — вдохновенье…» [двенадцатистишие]. — I, 366

Мой дневник. — II, 108

«Мой дом — черепашечий панцирь…». — I, 317

«Мой мир такой же, что и ваш, не знавших анаши…». — I, 193

«Мой сир, нам дружба не грозит…» (2 × 4). — II, 155

«Море ли за редколесьем…». — I, 296

〈Моцарт и Сальери〉. — II, 63

«Мы — судари́, и, нас гоня…». — I, 88

«Мясо лосям!..» (Зоосад. — АЗ ЗА! 〈4〉). — I, 117

«На вершине холма всё лесничество как на ладони…» (Vis-à-vis. Глава Кавголово). — II, 50

«Над приусадебною веткой…» (Бабочки). — I, 86

«На листьях свет, как плёнка, и зелёный…». — I, 277

На лыжах. — II, 103

«На небе молодые небеса…». — I, 131; I, 359

«На небесах безлюдье и мороз…» (〈Видение Аронзона〉. Начало поэмы). — I, 149

«На песке, грозя потопом…» (Зоосад, 5). — II, 173

«Напротив низкого заката…». — I, 136

«На разных языках: поздно!..» (Из Бальмонта, 〈2〉. — AVE). — I, 224

«Нас всех по пальцам перечесть…». — I, 187

«На стене полно теней…». — I, 196

«Натощак курю гашиш…». — I, 154

«научи меня горьким словам…». — I, 525

Начало поэмы // 〈Видение Аронзона〉. («На небесах безлюдье и мороз…»). — I, 149

«Наш бард великий Александр Пушкин…» (В семейный альбум). — II, 159

«Небесного облаивали Пса…» (Календарь августа, 〈4〉). — I, 135

Невтиснутое. — I, 310–311

«Невысокое солнце над Биржей…». — II, 150

«Нежней иглы, прямой и голой…». — I, 83

«Неизлечимо гибнут числа…». — I, 318

«Не отводя ладоней от лица…». — I, 498

«Не отрывай руки спешащей…». — I, 128

«Не оттого столь нежен я к другим…». — I, 469

«Не подарок краса мне твоя, а скорей наказанье…». — I, 339

«Не пустой, не совсем пустой магазин цветов…». — II, 115

«Неразлучные два трупа над болотом…». — I, 387

«Несносны сны, и сборища несносны…». — II, 235

Несостоявшаяся поэма. Вступление («Един над нами Бог и потолок…»). — I, 304

«Несчастно как-то в Петербурге…». — I, 198

«Не сю, иную тишину…». — I, 119

«Не тёмен, а сер полусумрак…». — I, 334

«Не Толстой, 〈а только〉 граф…». — II, 283

«Не только ветреным свиданьем…». — I, 114

«Нет, только ангела пером…» (Мадригал). — I, 491

«Нет, только ангела пером…» (Мадригал Rite) (AVE). — I, 229

«Не ты ли, спятивший на нежном…». — I, 203

«Неушто кто-то смеет вас обнять?..». — I, 186

Ночь в Юкках («Поле и лыжников — снег освещает — виденья…»). — I, 60

«Ночью пришло письмо от дяди…». — II, 119

«О, Азии презенты — анаша…». — I, 219

«Облака, осыпаясь, висят…». — I, 285

«Обливаясь изверженьем…» (1 × 10). — I, 161

«Обмякший снег на крыше…». — I, 126

«Обратный путь лежал через поля…». — I, 362

«Обратный путь лежал через поля…» (Продолжение начала). — I, 452

«О Господи, помилуй мя…» (Лесничество. Шесть стихотворений, 〈1〉). — I, 326

Одесский базар («Собрание плодов! Вот полные корзины…»). — I, 333

1 × 10 («Обливаясь изверженьем…»). — I, 161

«один я…» (AVE). — I, 226

«одна мать меня рожала…» (AVE). — I, 228

«О, как непросто отказаться…» (Разъезд). — I, 266

«О, как осення осень! Как…». — I, 174

«Олень, рога закинув за спину…». — II, 130

«Она удалялась в сторону неба…». — I, 389

«О не забудь налёты летние…» (Август). — I, 274

«Они явились, смерды сами…». — I, 350

Описание лета («Понур, как глыба ледника…»). — II, 134

«О речь Альтшулера бессмысленна без драги…». — II, 208

«О Сапфо, жизнь проходит…» (AVE). — I, 223

Осень 1968 года («Прислонившийся к дубу дверей…»). — I, 171

«Оставил Вам. Но что?..». — I, 72

«О, столь ты, Моцарт, голубой…» (〈Моцарт и Сальери, 2〉). — II, 63

Отдельная книга. — II, 104

«от неподвижного в камнях…». — I, 358

«Отражает водоём горсти лодок…». — I, 519

«Отражая в Иордане…». — I, 206

Отbывкj. Made in небеса (AVE). — I, 233

Отрывок («Два месяца, как две беды…»). — I, 284

«От смерти я отсчитываю возраст…» (〈Моцарт и Сальери, 5〉). — II, 64

О Хлебникове («Гром — герб, брег — морг…». — АЗ ЗА! 〈1〉). — I, 115

Охта («Заборы захолустья, замки фабрик…»). — I, 342

«О чём-то, но о чём не знаю…» (Треугольник). — I, 122

«О, я смешной и странный, о, я смешной и странный, о, я смешной и странный…» (Держась за ствол фонтана). — I, 216

Павловск («Уже сумерки, как дожди…»). — I, 275

Пантера. — I, 322–324

«Парк длиною в беседу о русской поэзии…». — I, 360

«(Партита № 6…» (Запись бесед, II). — I, 237

«(партита № 6…» (〈Запись бесед, [первая редакция]〉, 2). — I, 392

Паузы. — I, 69

«пейзаж где времени нескор…» (Валаам: Повесть). — II, 52

«Пейзажем утра я любуюсь..». — I, 467

Пейзажи («В снегу Владимирская церковь…»). — II, 35

«первое небо…» (AVE). — I, 227

«первое слово…» (AVE). — I, 227

〈Песня первая〉 («Что им нужно, идущим по следам моей победы…». — Пантера). — I, 323

«Печальней нету одному на кухне…». — I, 448

«Плафон второго этажа…». — I, 249

«Пленной осени пленэр…». — II, 140

«побед нет…». — I, 384

«По вертикали симметричный…». — I, 318

«По вестибюльной скуке города…». — I, 317

«По взморью Рижскому, по отмелям…». — I, 271

«повсюду буду…». — I, 385

«Погода — дождь. Взираю на свечу…». — I, 147

«По городу пойду весёлым гидом…». — I, 259

Подношение невесте («Рек: цепенение стрекоз!..»). — I, 70

Подношение супруге («Вам в праздник навсегда даря…»). — II, 144

Подражание («Вега рек на гривах свей»). — I, 347

«Поедем в Царское Село…» (Приглашение великому поэту от более великого). — II, 141

«Пойдёмте: снег упал на землю». — I, 207

«По кругу зеркала, пустынный сад…» (Зеркала). — II, 48

Полдень («Мгновенные шары скакалки…»). — I, 66

«Поле и лыжников — снег освещает — виденья…» (Ночь в Юкках). — I, 60

«Поле снега. Солнцеснег…». — II, 154

«Поле снега. Солнцеснег…» (А. С. Пушкин). — I, 148

«По лесной воды затонам…» (Лебедь). — I, 351

«Поляна пчёл и сновидений…» (Сельская идиллия). — II, 30

«По над-берегу, по мосту, по…». — I, 260

«По ночам, когда высока луна…» (Пантера. Вступление). — I, 322

«Понур, как глыба ледника…» (Описание лета). — II, 134

Посвящение («Теперь уже сойдёмся на погосте…»). — I, 94

Послание в лечебницу («В пасмурном парке рисуй на песке моё имя, как при свече…»). — I, 63

«По стенам вдоль палат…». — I, 320

«По стенам узкой комнаты, от двери…» (Суд). — II, 54

«По стенам узкой комнаты, от двери…» (Суд. Вступление). — II, 202

«Почему сегодня пир?..». — I, 533

Появление двойника. — II, 90

«Пред веткой лиственного шума…». — I, 444

Предутрие («Сквозь ворох белого тумана…»). — I, 302

«Преодолев предел паралича…» (Движение). — I, 78

«Приближаются ночью друг к другу мосты…». — I, 172

«Приближаются ночью друг к другу мосты…» [вариант]. — I, 364

Приглашение великому поэту от более великого («Поедем в Царское Село…»). — II, 141

«Принимаю тебя, сиротство…». — I, 283

«Прислонившийся к дубу дверей…» (Осень 1968 года). — I, 171

Прогулка («Когда один я набережной узкой…»). — II, 11

Продолжение начала («Обратный путь лежал через поля…»). — I, 452

Происшествие. — II, 101

Происшествие (〈Ассигнация. Повесть, I〉). — II, 92

«Про птиц, но когда…». — I, 75

«Проснулся я: ещё не умер!..». — I, 178

«Прошу Вас в „Д“…». — II, 247

«Прут сифилитики на гору…». — II, 157

Прямая речь. — II, 118

Псковское шоссе («Белые церкви над родиной там, где один я…»). — I, 279

Пустой сонет («Кто вас любил восторженней, чем я?..»). — I, 182

Пьеса. — II, 68

Пьеса («Детсад. Спальня…»). — II, 267

Пьеса («Старик сидит на завалинке, чинит дрова…»). — I, 537

«Развратом развращён, кишечником страдая…». — II, 160

«Развязки нет, один — конец…». — I, 252

Размышления от 10 сентября (ночи). — II, 263

Размышления от десятой ночи сентября. — II, 123

Разъезд («О, как непросто отказаться…»). — I, 266

Рай («Сел. Лес…». — АЗ ЗА! 〈2〉). — I, 116

Редакция. — II, 209

«Резвится фауна во флоре…» (Стихотворение, написанное в ожидании пробуждения). — I, 160

«Рек: цепенение стрекоз!..» (Подношение невесте). — I, 70

«речь бьётся в паузах силка…». — II, 169

Романс («Ляг со мной, вдоль меня, побеседуй…»). — I, 456

«Роскошный снег и дряхлые кусты…». — I, 313

«Роскошный снег и дряхлые кусты…» [вариант]. — I, 524

«Россия, родина, язык…». — I, 281

«Русалку я ласкал…» (Из Бальмонта, 〈3〉. — AVE). — I, 225

«С балкона я смотрел на небеса…» (Календарь августа, 〈1 [магистрал]〉). — I, 132

«С балкона я смотрел на небеса…» (Календарь августа, 〈2〉). — I, 133

«Светло в Таврическом саду…». — I, 151

«Свили ласточки гнездо…» (Бездарные стишки, написанные от изнеможения). — I, 215

«Се аз на Зеях стог времён…». — I, 79

«Сегодня был такой день…». — II, 211

«Сел. Лес…» (Рай. — АЗ ЗА! 〈2〉). — I, 116

Сельская драма («Старик сидел на завалинке и чинил дрова»). — I, 356

Сельская идиллия («Поляна пчёл и сновидений…»). — II, 30

«Серебряный фонарик, о цветок…». — I, 261

«Сереет небо. Мёртвые, остыв…». — I, 245

«Сидит Сальери со свечами…» (〈Моцарт и Сальери, 1〉). — II, 63

〈Сидятламыиграютгаммы〉 (AVE). — I, 226–228

«Сквозь ворох белого тумана…» (Предутрие). — I, 302

«Сквозь форточку — мороз и ночь…». — I, 208

«Скручивались розы, вяли в вальсе…». — I, 502

«Слабый голос травы…». — I, 269

Слава. — I, 144

«С моста пленэр: заборы захолустья…». — I, 536

«СОБОР НА СОЛНЦЕ (слышишь…» (Хокку). — I, 402

«СОБОР НА СОЛНЦЕ (слышишь, в борт…» (Хокку). — I, 332

«Собрание плодов! Вот полные корзины…» (Одесский базар). — I, 333

Сонет («В осоке озера беременная жаба…»). — I, 77

Сонет («Есть между всем молчание. Одно…». — 〈Запись бесед, [первая редакция], 8〉). — I, 400

Сонет в Игарку («У вас белее наши ночи…»). — I, 130

Сонет душе и трупу Н. Заболоцкого («Есть лёгкий дар, как будто во второй…»). — I, 163

Сонет ко дню воскрешения Михнова Евгения («Да будет празднеством отмечен…»). — II, 166

Сонет Роману Белоусову («Адама отчество? Но отчество Роман…»). — II, 158

Сонеты к несостоявшейся поэме. — I, 306–309

«Сохрани эту ночь у себя на груди…». — I, 251

«Среди ночей, которым нет конца…». — I, 452

«Стали зримыми миры…». — I, 143

«Старик, прикрикнув речке: „Мга“…». — I, 537

«Старик сидел на завалинке и чинил дрова» (Сельская драма). — I, 356

«Старик сидит на завалинке, чинит дрова…» (Пьеса). — I, 537

Старшей сестре моей, скончавшейся в первые две недели своей жизни («Умерла ты, как бабочка, быстро»). — II, 261

Стихотворение, написанное в ожидании пробуждения («Резвится фауна во флоре…»). — I, 160

«Стоит мне увидеть кошку…». — II, 152

«стою на отшибе…». — II, 228

«Страх!..». — I, 207

«струй приказание…». — I, 385

Суд («По стенам узкой комнаты, от двери…»). — II, 54

Суд. Вступление («По стенам узкой комнаты, от двери…»). — II, 202

«Сумерки…». — I, 387

Так какого же цвета этот цвет? Литературный сценарий. — II, 189

«Так оборвалась осень…» (Вещи). — II, 36

«Так оглянись: и ты увидишь осень…» (Возвращение). — I, 280

«Там, где булыжник тряс повозкой…». — I, 97

«Там, где лицо на дне тарелки…». — I, 96

«там где на отшибе…». — I, 76

«там, где / тонких…». — I, 422

«Там человек телосвалился…». — I, 543

«Тапёр забыл о музыке, но продолжал качаться…». — I, 474

«Творю ли, мучаюсь ли, сру ли…». — II, 142

«Тебе любви моей мало…». — I, 244

«Тебя я к дружбе принудил…». — II, 162

«Теперь уже сойдёмся на погосте…» (Посвящение). — I, 94

«Тётя Нюра пила политуру…» (Колечко). — II, 174

«Тихо, тихо моргом тихо…» (Идиот). — I, 246

«То потрепещет, то ничуть…». — I, 214

трактат («Чья-то бабочка летит…». — 〈Запись бесед, [первая редакция]〉, 6). — I, 397

Трактат № 1 («Чья-то бабочка летит»). — I, 401

Треугольник («О чём-то, но о чём не знаю…»). — I, 122

«Три женщины: Нюра и Катя…». — I, 439

«трилистник, нет дня, чтобы я…» (AVE). — I, 222

«Троллейбусы уходят в темноту…» (Сонеты к несостоявшейся поэме, 〈2〉). — I, 306

«Ты — всем сестра, ты — милосердья…». — I, 299

«Ты лежишь под „Бадусаном“…». — I, 125

«Ты приняла своё распятие…». — I, 286

«Ты слышишь, шлёпает вода…» (Лесничество. Шесть стихотворений, 〈4〉). — I, 328

«Ты устоял. Ты больше не смешон…». — I, 467

«У вас белее наши ночи…» (Сонет в Игарку). — I, 130

«Увеличив глазом бэби…» (〈Запись бесед, [первая редакция]〉, 3). — I, 394

«Увы, живу. Мертвецки мёртв…». — I, 197

«Увы, скончавшись, сразу умер…» // А. Б. Альтшулеру. 〈6 декабря 1966〉. — II, 177

«Увы, увы, скончавшись, умер…» (Венок сонетов от …… Альтшулеру). — II, 285

«Увяли длинные цветы…». — II, 148

«Уже в спокойном умиленье…». — I, 145

«Уже второй день…» (Забытый сонет). — I, 458

«У женщин розы есть в груди…». — II, 216

«Уже сумерки, как дожди…» (Павловск). — I, 275

«Умерла ты, как бабочка, быстро» (Старшей сестре моей, скончавшейся в первые две недели своей жизни). — II, 261

«Утратив задушевность слога…» (Качели). — II, 61

Утро («Каждый лёгок и мал, кто взошёл на вершину холма…»). — I, 108; I, 352

Февраль («В себе — по пояс, как в снегу — по пояс…»). — I, 288

«Финляндия. Всё время забегают…». — I, 141

«Хандра ли, радость — всё одно…». — I, 168

Хокку («СОБОР НА СОЛНЦЕ (слышишь…»). — I, 402

Хокку («СОБОР НА СОЛНЦЕ (слышишь, в борт…»). — I, 332

«Холодный парк, и осень целый день…». — I, 111

«Хорошо гулять по небу…». — I, 158

«Хорошо на смертном ложе…». — I, 146

«Хочу я пить нектар твоей улыбки…» // А. Б. Альтшулеру. 〈6 декабря 1966〉. — II, 178

Художник («Город дорог…». — АЗ ЗА! 〈3〉). — I, 116

«царуй сияльный государь…». — I, 89

«человеческий цветок — грудная лужа…». — I, 192

«Чем заняты, милорд? — Пруды. Деревья. Холм…» (Гобелен). — I, 68

«Чем не я этот мокрый сад под фонарём…» (Запись бесед, I). — I, 236

«Чем не я этот мокрый сад под фонарём, брошенный кем-то возле чёрной ограды?..» (〈Запись бесед, [первая редакция]〉, 1). — I, 391

«Через речку нужен мост…». — II, 281

«Чёрный и белый вечерний час…». — I, 388

«Читая Вас, как будто в реку…». — II, 140

«читая вас (смотрю на реку)…» [вариант]. — II, 268

«Чтоб себя не разбудить…». — I, 142

«Что за чудные пленэры…» (AVE). — I, 225; I, 229

«Что им нужно, идущим по следам моей победы…» (Пантера. 〈Песня первая〉). — I, 323

«Что мучит: музыка ли, Углич…». — I, 338

«Что явит лот, который брошен в небо?..». — I, 156

«Чья-то бабочка летит…» (трактат. — I, 〈Запись бесед, [первая редакция]〉, 6). — I, 397

«Чья-то бабочка летит» (Трактат № 1). — I, 401

«Широкой лавою цветов, своим пахучим изверженьем…». — I, 161

«шуты красоты…». — I, 384

Эготомия. — II, 75

Эготомия («Бабочка слетела, а никто не сошёл с ума…»). — II, 242

Эготомия. Акты. — II, 243

Экспромт Михнову («Даст Бог, удастся восхитить…»). — II, 163

Элегия («Здесь нет тепла, в зимующем дому…»). — I, 312

«Эпоха дружеских посланий…» // А. Б. Альтшулеру. 〈Лето 1967〉. — II, 179

«Эрль поругался с Горбуновым…». — II, 101

Этюд. — II, 98

«Юноша — бородоносец…». — I, 493

«Я бес, — …» (Маленькая дань Баркову). — I, 118

«Я блаженный, я неустанно…» (Лесничество. Шесть стихотворений, 〈5〉). — I, 328

«Я больше, чем я был дитя…». — I, 475

«Я б подарил рисунок Гале…» // А. Б. Альтшулеру. 〈3 ноября 1966〉. — II, 176

«Я весь налился тишиной». — II, 163

«Я весь не более, чем знак…». — II, 129

«Я в Крым хочу, к ногам хочу твоим…». — I, 170

«Я, выгнув мысль висеть подковой…». — I, 97

«Я, выгнув мысль висеть подковой…» [ранняя редакция]. — I, 428

«Я душу чувствовал как плоть…». — II, 162

«я жив!..» (AVE). — I, 229; I, 230

«я жив я жив…» (AVE). — I, 226

«Я жил, пока не умер…». — I, 169

«Я и природу разлюбил…». — I, 107

«Я, как спора, просплю до весеннего дня…». — I, 341

«Я не знал ни где он, ни что с ним…». — II, 100

«Я сад люблю, где чёрные деревья…» (Зоосад). — I, 267

«Я сам горбат…». — II, 153

«Ясень высохший имён…». — I, 92

«Я с каждым могу говорить…». — I, 387

AVE. Зимний урожай 1969 года. — I, 221–233

Made In Night. — II, 82

Vis-á-vis. Глава Кавголово («На вершине холма всё лесничество как на ладони…»). — II, 50

Примечания

1

См. Ф. М. Достоевского.

2

«Шмен» — карточная игра низкого пошиба.

3

Sic! (Примеч. сост.)

4

Фонтан «мальчик пис…» — водомёт в Брюсселе.

5

Над текстом от руки: «Ковыряться в цветке, рассыпать цветок, залезть в закрытый бутон» (примеч. сост.).

6

* Далее от руки: «Пейзаж в пленэре?» (примеч. сост.).

7

Далее от руки: «Апельсин не круглый — только плоскость его» (примеч. сост.).

8

Далее от руки: «Вообще натюрморты из кожурок всяких, из коры» (примеч. сост.).

9

Далее от руки: «Самим устроить 〈?〉 Моне — проследить освещение на пленэре 〈нрзб.〉» (примеч. сост.).

10

Sic! (Примеч. сост.)

11

Возможно, опечатка (вместо «частый треск») (примеч. сост.).

12

Скобка не закрыта (примеч. сост.).

13

Маш.; окончание оторвано (примеч. сост.).

14

Далее — автограф красными чернилами.

15

Исправлено; было: «Пил, наклон[яясь] над [бадьёю]»

16

ПЛА, с. 382. Маш. копия ВЭ, позже правленная автором.

17

Далее вычеркнута строка: S, s; 0,333303

18

Варианты чтения на магнитофон, совпадающие с авт. маш., помечены звездочками.

19

На этих же листах набросок «Пред веткой лиственного шума…» (см. примеч. к № 73).

20

Последний набросок записан на полях.

21

Вариант записан на полях тушью.

22

На полях помета: «Не печатать».

23

На этом текст обрывается.

24

На обороте ст-ние РП «Стихи о любви» и первоначальный вариант:

несносны сны, и сборища несносны,

кругом шумят декабрьские сосны,

сырой песок, как снег, глубок — по горло

а там вдали

25

Т. е. первоначально героем повести был Д. (характерное посткафкианское именование в прозе В. Швейгольца и самого ЛА).

26

Далее — набросок ст-ния «от неподвижного в камнях…» (ДРиВ к № 29).

27

На обороте — набросок вступительной ремарки Картины второй: Большая осень. Тень. Древесный сор. Водой озёрной просветлённый бор. Рой бабочек и длинная вода. Большая осень — больше, чем вода. И открывая горечи воротаИдут быки и каждый царь так кротокчто нету сил сдержать своей тоскии горечи луга, где птица лет пасётся

28

Последняя ст. вписана вместо зачеркнутой «меня бы от тоски отвергла».

29

Имеется в виду переезд ЛА на Владимирский пр. в конце 1963 г.

30

М. Е. Геллер, дядя ЛА и ВА — см. т. 1, с. 9.

31

«16 июня 1968 г. воскресеньеНочью пришел Лёник и привел Сашу Нежданова и Романа. Они пришли от Саши. Л. привелтуда Романа и сказал — Это тоже я. Но потом хотел отказаться от своих слов ……….Он не успел проскочить между Сциллой и Харибдой».

32

Эти строки — возможно, набросок «〈Моцарта и Сальери〉».

33

Исправлено из: [Как! я же умираю!] Ты бы мог уступить мне [очередь] — ведь я умираю.

34

Исправлено. Было: А, убили. [А мы-то думали…]

35

На этом текст обрывается.

36

Вариант приписан, но зачеркнут.

37

В конце «Ассигнации» (II) Велецкий дважды назван Вельским.

38

С прозаиком Владимиром Марамзиным ЛА был знаком с начала 1966 г. по ЛИТО при Ленинградском отделении изд-ва «Детская литература».

39

Sic! Правильно — д’Обинье.

40

〈смерть〉?

41

«Nevermore» вписано на полях; «Никогда» не зачеркнуто.

42

По мнению РП, этими строками должен был заканчиваться текст.

43

Вариантыа) [давно не занимал себя творчеством]б) [давно не занимаю себя занятиями творчеством, и слава Богу, — сказал дядя.]в) окончательный вариант вписан под незачеркнутым: «не занимаю себя».

44

[Цепляться за иронию если — ]

45

Далее зачеркнуто: [Сам дядя тоже был в вагоне, он смотрел на мать и нервничал так, какобычно нервничала в действительных подобных ситуациях его мать и он сам, но в сновидениимать была равнодушной.]

46

Первоначально: корнем [лица, лицо] же называл [цветком] ~

47

См. неоконч. ст-ние (конец 1969 или 1970): Как тихо в амнопонной тишине! Но даже в ней, как от чертей в горячке, гоняюсь за душой от Бога к Сатане, затеявшим играть со мной в собачки. Душа имеет вес, всё остальное — нет.

48

Т. Л. Никольская и В. И. Эрль. Жизнь и поэзия Константина Вагинова // Т. Л. Никольская. Авангард и окрестности. СПб., 2002. С. 208.

49

См.: НЛО, № 72. 2005. С. 266–298.

50

Шесть листков автоцитат и набросков, условно называемых по одной из первых строк.

51

ЛА в письмах часто называет свою мать именно так.

52

Возможно, автор предполагал ввести варианты в окончательный текст (аналогично повторамв «AVE»).

53

Ниже приписка: «бабабочка».

54

См. № 349 и примеч.

55

ВЭ проиграл, ничего не написав.

56

Другой вариант неизвестен.

57

Запись пения ЛА сохранилась.

58

Вариант не зачеркнут.

59

Запись сделана после большого перерыва и описывает события с конца января по первуюполовину марта.

60

Точнее — не назвал ЛА в числе своих учителей.

61

Над текстом первоначальные вар.:3 а): где, будто навсегда устав,3 б): где вижу, навсегда устав,7: где краснопеньем быстрых птиц

62

Слово вписано позже.

63

Sic! Возможно, опечатка (вм. «обожал»).

64

Данные Лисунова записаны в зап. книжке № 9 (осень 1968 — весна 1969).

65

Эта строка обведена карандашом.

66

На полях наброски: «ворчливая походка» и «нарезанный на дольки воздух».

67

«mon cher» вписано на полях; «Шура» не зачеркнуто.

68

Далее строка отточий.

69

Фрагмент перенесен на место 〈2〉.

70

Далее оторвано.

71

Следом за «Редакцией» — № 286.

72

Sic!

73

Sic!

74

Между лл. 94 и 95 несколько листов вырвано.

75

Далее записи с конца («вверх ногами»).

76

Страницы 24 и 29 отсутствуют.

77

Вторая половина листа оторвана.

78

Печ. впервые. Список составлен непосредственно перед поездкой в Ташкент и, по свидетельству РП, был тщательно продуман.

79

Sic!

80

На об. л. 2 рукой РП.

81

Римскими цифрами обозначаются тома, арабскими цифрами — страницы.

Content

Леонид Аронзон
Собрание произведений
Том II
Издание 3-е

Поэмы

268. Демон

269. Прогулка

270. Лесное лето

271. Листание календаря

272. Сельская идиллия

Неоконченные поэмы

273. Пейзажи

274. Вещи

275. Зеркала

276. Vis-à-vis

277. Валаам

278. Суд

279. Качели

280. 〈Моцарт и Сальери〉

Пьесы

281. Пьеса

282. Действующие лица

283. Эготомия

Проза

284. Made In Night

285. В кресле

286. Кабак

287. Появление двойника

288–289. 〈Ассигнация. Повесть〉

290. Этюд

291

292. Происшествие

293. На лыжах

294. Отдельная книга

295. Мой дневник

296

297. Испытание Мамоной

298. Прямая речь

299

300. Размышления от десятой ночи сентября

Приложения

1. Шуточные стихотворения; Стихотворения «В альбом» и «На случай»

301. Кран

302

303

304. Описание лета

305. Графический романс

306

307

308

309. Приглашение великому поэту от более великого

310

311

312

313. Подношение супруге

314. Ёж № 1

315. Басня

316

317

318

319

320

321

322. 2×4

323

324

325. Сонет Роману Белоусову

326. В семейный альбум

327

328

329

330

331

332

333

334. Экспромт Михнову

335

336

337. Сонет ко дню воскрешения Михнова Евгения

338

2. Стихотворения, написанные совместно с другими авторами

339

340

341

342–346. Зоосад

347. Колечко

3. Из писем

348. А. Б. Альтшулеру. 〈3 ноября 1966〉

349. А. Б. Альтшулеру. 〈6 декабря 1966〉

350. А. Б. Альтшулеру. 〈Лето 1967〉

351. В. А. Суслову. 〈Лето 1969. Гурзуф〉

352. В. Н. Швейгольцу. 〈1969〉

353. Леонид Львов. Литературный сценарий «Так какого же цвета этот цвет?»

Другие редакции и варианты

(278). Суд

(282)

(285). Редакция

(294)

(316)

Примечания

Список сокращений

Комментарии

Поэмы

Неоконченные поэмы

Пьесы

Проза

Материалы Архива Л. Аронзона

Список стихотворений, составленный Л. Аронзоном в сентябре 1970 года

Перечень иллюстраций

Алфавитный указатель произведений

Примечания