Луч солнца

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Главное в жизни рыбака — сеть да Иравади — река-кормилица! На ней рождаются дети рыбаков, кровью рыбаков окрашиваются ее воды, воды великой священной Иравади! Но что бы ни случилось, никогда не покинут рыбаки берегов своей кормилицы! Рыбаки — ее дети, преданные сыновья и дочери».

Так заканчивает свой рассказ «Борьба за жизнь» известный прозаик Линйоун Ти Лвин. Эти слова можно взять эпиграфом к новеллам многих бирманских писателей.

Об Иравади и о народе, живущем на ее берегах, в России знали с давних пор. В Бирме (ее именовали также «Пегу», «Ава» — по названиям самых крупных городов) в XIX — начале XX века побывали путешественники Рафаил Данибегашвили, Петр Пашино, Константин Вяземский, дипломат Григорий де-Воллан, ученый-востоковед Иван Минаев, геолог Александр Жирмунский, литератор и педагог Василий Ерошенко и другие. Они оставили записи, статьи, путевые очерки об этой удивительной стране.

С классической и современной литературой Бирмы, с ее поэзией и прозой советские читатели начали знакомиться с середины пятидесятых годов, вначале в переводах с английского, позднее — с бирманского.

Наибольшее представление имеем мы в настоящее время о быстро развивающемся в последние десятилетия и весьма перспективном жанре бирманского рассказа. Он зародился в двадцатые годы нашего века, вобрав в себя традиции устного повествования, фольклора, национальных фацеций. История его развития как жанра отражена до известной степени в истории возникновения самого бирманского слова со значением «рассказ» — «вутху тоу».

Вутху, первоначально означавшее прозаическое повествование из буддийских джатак, постепенно меняло свое значение, наполнялось новым смыслом. В конце XIX века, например, этим словом называли переводы произведений прозы с других языков. В начале нашего столетия оно стало означать всякую прозу вообще, а затем, в тридцатые годы, вместе со словом «тоу» («короткий») обрело значение «рассказ», «новелла». Для романов же и повестей образовался термин «вутху шей» («длинное вутху»).

Становление рассказа связано с именами родоначальника современной прозы Пи Моу Нина (1883—1940), плодовитого новеллиста тридцатых годов Тейпан Маун Ва (1898—1942), романиста и рассказчика социально-критического направления Маха Свея (1900—1953), первой женщины — автора современной прозы Дагон Кхин Кхин Лей (род. в 1904 г.). Дальнейшим развитием жанр обязан творчеству «певца Мандалая», писателя Мья Мьоу Лвина (1902—1970), мастера детектива Швей Удауна (1899—1973), старейшины нынешнего поколения бирманских новеллистов У Ян Ауна (род. в 1904 г.), писателей и переводчиков европейской, а также русской и советской литератур Зоджи (род. в 1908 г.), Маун Тхина (род. в 1909 г.), Дагон Тайи (род. в 1919 г.).

Проникновение в Бирму в тридцатые годы западноевропейской новеллы (Мопассан, Конан Дойль), а с пятидесятых годов — широкое знакомство читателей с русской и советской литературой (Л. Толстой, А. Чехов, М. Горький) способствовали тому, что рассказ в бирманской литературе завоевывал все более прочные позиции.

В наше время его расцвету содействует и неуклонное развитие в стране искусства очерка. Издавна нато — восьмой месяц бирманского календаря, приблизительно соответствующий декабрю, был месяцем литературных состязаний. И ныне проводятся в этот сезон года «Сасхоудо ней» («Дни литературы»). Писатели, журналисты разъезжают по стране, встречаются с тружениками городов и деревень, студентами, учащимися. Потом в газетах и журналах появляются их художественно-публицистические очерки с новыми фактами и наблюдениями, с богатым материалом для художественного обобщения. Зачастую такие очерки превращаются в рассказы на острую современную тему. Среди очеркистов, ставших авторами волнующих современника рассказов, выделяются У Тейн Пхей Мьин, Линйоун Ти Лвин, Мин Джо, представленные в настоящем сборнике, цель которого — расширить и продолжить знакомство с бирманской новеллой (шестидесятые — восьмидесятые годы), начатое книгой «Раздумья» (ИХЛ, 1974 г.), где собраны рассказы тридцатых — шестидесятых годов.

Когда-то В. Г. Белинский сказал: «Если есть идеи времени, то есть и формы времени». Эти слова верны и для литературы Бирмы шестидесятых — восьмидесятых годов, когда очерк и рассказ заняли в ней ведущее положение. Появились новые имена писателей, творческие индивидуальности, обогатившие жанр многообразием тематики и стилей. Жизнь города и деревни, труд рабочих и артельщиков, мир бирманского интеллигента, психологические этюды и даже наблюдения и зарисовки фенологического плана — все это, увиденное глазами художника, осмысленное им, так или иначе рассказывает о человеке, служит ему, воспитывает его. Отчетливо слышна, как и в послевоенный период, историческая тема — борьба народа против японского милитаризма и английских колонизаторов. Драматические конфликты лежат, как правило, в основе рассказов, посвященных острой проблеме сегодняшней Бирмы, — повстанческому движению, не утихающему в стране три с половиной десятилетия (рассказ «У Йин Ба» писателя Аун Мьина, 1955 г.). Во многих произведениях энергично и убедительно звучит тема любви к родине, тема честного труда на благо народа («Прекрасное утро» Маун Ситу, «Патриот и враги», «Луч солнца» Пхьяпоун Хла Моу Нве и другие).

Рассказы последних пятнадцати лет изобилуют яркими приметами времени, отражают новые социальные явления в жизни Бирмы, демократизацию общественного уклада в стране. Мы читаем о возможности для детей трудящихся получить в свободной, независимой стране высшее образование; о сыне плотника, ставшем студентом (Тин Схан, «Мудрость отца»); об учителе, полюбившем простую работницу (Ман Мьин, «Девушка из табачной артели», 1977); о том, как деревенская девушка становится знаменитой танцовщицей и на государственные средства направляется на учебу за границу — в Ленинградское хореографическое училище (До Кхин Мьоу Чхи, «Мудрый учитель»). Молодые работники здравоохранения организовывают продуманную медицинскую помощь населению в отдаленных сельских районах. Врачебную практику они успешно совмещают с активной пропагандой санитарии и гигиены (рассказы Сейн Сейн «По велению сердца» и Мин Джо «Средство от недуга»).

Нравственное воспитание человека-созидателя — одна из важнейших задач современной бирманской литературы. Посвященные этой неисчерпаемой теме рассказы читаются с неизменным интересом.

В рассказе «Отверженные дети» писатель Мин Шин создает сложный образ учителя новой формации У Тхун Хана, директора начальной школы. Опекая племянника, обеспечив ему будущее медика с высшим образованием и «разумный» брак, учитель настоятельно советует ему легче смотреть на собственные «грешки», забыть девушку, судьбу которой легкомысленный юнец исковеркал, не оказывать помощи ни ей, ни ее будущему ребенку, выкинуть банальное «приключение» из памяти. Племянник усваивает ортодоксальные рекомендации, а учитель видит благополучие своего подопечного и… теряет покой. Преподав юнцу «вековую мудрость», он сознает вдруг, что сам повинен в несчастье молодой матери и ее ребенка-безотцовщины, который, возможно, погиб или погибнет, когда подрастет. В старое время человека не мучила бы совесть за судьбу той, которая «знала, на что шла», но У Тхун Хану суждено, видимо, казниться до конца своих дней. Автор как бы задается вопросом: что ныне в человеке сильней — его освященное вековой моралью ханжество или пробудившаяся совесть?

Герой рассказа Мин Ту Йейна «В поезде» обеспокоен душевной черствостью, бездушием молодых людей, не замечающих, не желающих замечать страданий и горя бедной женщины, пытающейся покормить ребенка. Молока нет, ребенок кричит, женщина беззвучно плачет. Беспечная компания слушает музыку, веселится, курит, с аппетитом и неряшливо ест… «Убитая горем женщина и веселые молодые люди. Их разделяла лишь спинка дивана в вагоне. Поистине, тот, кто не замечает страданий ближнего, всегда спокоен и счастлив!»

Любовь — великая нравственная сила, она способна подвигнуть человека на благородный поступок, пробудить в нем великодушие. Но нельзя во имя любви поступать безнравственно — это может перечеркнуть, убить чувство. Такие мысли внушает читателю Пхьяпоун Хла Моу Нве своим рассказом «Луч солнца».

Иногда дети бездумно тратят отцовские деньги, не отдавая себе отчета, каким трудом они достаются. В рассказе Тин Схана «Мудрость отца» описан именно такой случай. Не отказывая сыну-студенту в средствах, родители тактично побуждают его понять цену деньгам.

Непросто справиться со всеми бедами стране, разоренной многолетним владычеством англичан, японской оккупацией, стране, где есть еще крупные землевладельцы и безземельные крестьяне, богатые и бедные, неимущие рыбаки, перекупщики и ростовщики…

Бирманские прозаики пишут об этом открыто и честно, с болью в сердце. Зажиточный хозяин земельного участка (в рассказе Пхоун Мьина «Батист и нейлон»), найдя выгодного покупателя на землю, выгоняет из приютившегося на ней домика бедняков — старую женщину и ее внучку. Другой такой же землевладелец требует в аналогичном случае «либо перенести дом, либо уплатить за землю пять тысяч джа» (Тоу Тоу, «Старайся стать лучше»). Третий не довольствуется тем, что грабит многочисленных арендаторов, что четыре крепких амбара позади его дома набиты рисом, собранным с крестьян-рисоводов в качестве арендной платы за землю. Он не останавливается и перед низким мошенничеством, чтобы выманивать из месяца в месяц семьдесят джа из зарплаты учительницы-односельчанки (Тэккадоу Маун Маун Кхин, «Похищение»).

Жизнь рыбака зависит от улова, а улов — от лодки да от сети. Рыбаку, не имеющему собственной сети, ростовщик ни за что не откроет кредита. Перекупщик рыбы, которого рыбаку тоже не избежать, даст сеть и лодку в долг, но зато сам установит цены на рыбу, сам станет их занижать, обвешивать. По своему произволу он будет отбирать у рыбака весь улов, не оставит на еду ни рыбешки… Измотанный многосуточным бденьем, выйдет снова рыбак на ночной лов при луне, задремлет перед рассветом, а воры не упустят мига, уведут сеть… Очнется бедняга, поплывет в погоню. Скорее жизнь отдаст, чем с сетью расстанется. Хорошо знают жизнь рыбаков писатели Линйоун Ти Лвин, Тэккадоу Маун Маун Кхин. В их рассказах покоряет читателя суровая правда жизни, волнующая напряженность сюжета.

А город? У города свои проблемы, свой уклад жизни. И здесь людям приходится трудиться за гроши, здесь живут они в тесноте, но разобщенно. Бедняки Рангуна, например, обитают в домах, «мало похожих на настоящие. Скорее их можно назвать собачьими конурами. Комнатки маленькие, тесные — дышать нечем. Тут спят, тут же едят, тут и гостей принимают, становятся на утреннюю и вечернюю молитву, здесь же зачастую и детей рожают» — так описывает городскую жизнь герой рассказа Со У «Кукареку…». Его, деревенского жителя, больше всего удивляет страшная разобщенность людей в большом городе. «Странный город Рангун… Судите сами. Живут рядом, в соседних квартирах, а в гости друг к другу не ходят, даже почти не разговаривают. Словно чужие. Что бы ни случилось с соседом, никому до этого нет дела. Только из окна посматривают, во что сегодня одета соседка, кто каких гостей принимает. В одном доме умер человек, траур, а в то же время рядом на всю мощь включена музыка, царит веселье. Хороший город Рангун. Веселый и странный, совсем лишенный, в отличие от деревни, человечности и сострадания».

Познакомившись с книгой, читатель без труда припомнит, что жители бирманской деревни, напротив, часто подают пример взаимопомощи. Люди там выручают друг друга всякий раз, когда нужно выстоять в борьбе с перекупщиком, ростовщиком, помещиком; нередко всей деревней участвуют в обрядах, сопряженных для них с расходами. А как дружно и бескорыстно отдают они свои сбережения и драгоценности, чтобы выкупить у бандитов односельчанку! Описавший эту последнюю сцену писатель Тэккадоу Маун Маун Кхин приводит воспоминания дочери пострадавшей: «Никто из односельчан, которые помогли мне, отдавая свои ценности, чтобы выручить из беды мою маму, не потребовал возмещения убытков. Вот что значит солидарность бедняков. «О, милая! И не вздумай отдавать, — говорили они. — Всю жизнь будешь расплачиваться. Нас же много, а ты одна» (рассказ «Похищение»).

Проза последних пятнадцати лет отражает новую тенденцию в бирманской действительности — возвращение в деревню уходивших в город на заработки крестьян. В самом деле: если герои произведений тридцатых — шестидесятых годов, уйдя в города, оставались там навсегда, то герои семидесятых — восьмидесятых годов возвращаются, как правило, в родные края.

Типичная сцена такого возвращения описана в упомянутом уже рассказе Со У «Кукареку…». Старый, уважаемый в деревне человек приветствует героя, вернувшегося из Рангуна, и предупреждает тех, кто, может быть, еще собирается в город, словами, которых не нашел бы, скажем, два десятилетия назад: «А кто на земле останется? Кто рис выращивать будет?.. Я никуда из деревни уезжать не собираюсь… Главное, по-моему, надо сделать так, чтобы крестьянину здесь, в деревне, жилось получше… Если у него есть земля, если он и его дети не голодают и не ходят голые и оборванные, разве он бросит землю и родное гнездо? Никогда!»

В городе трудно найти работу, особенно человеку с образованием. Впрочем, и девушки из табачной артели, как ни хорохорятся, а держатся за место, получая нищенские пятьдесят пья за сотню свернутых сигар. Бледные, без солнца, в духоте и табачной пыли, за день напряженного труда вырабатывают они от двух до трех джа (кьят). Толстая хозяйка артели, нещадно эксплуатируя работниц, наживается и процветает, «выстроила себе… каменные хоромы, золота да серебра понакупала, — замечает давно работающая здесь Ма Чжи Ма. — До нас ей дела нет. Помните, когда в прошлом году табачного листа не было, сколько мы без работы сидели. Сделала она для нас хоть что-нибудь?». В рассказе писателя Ман Мьина «Девушка из табачной артели» все зримо, все убедительно — и процесс изготовления сигар, и образы работниц. Естественны и их разговоры. А чего стоят слова вплывающей к ним в конце трудового дня хозяйки: «Было бы очень кстати, если бы вы остались поработать вечером. Сейчас на наши сигары хороший спрос».

Драмы многих человеческих судеб, описанных в рассказах как на городскую, так и на сельскую тематику, основаны на социальном неравенстве героев. Состоятельные родители не хотят, чтобы их дети связывали свои судьбы с бедными или малоимущими семьями. Богач дядя Дун противился дружбе сына с беднячкой Ма Лей. Но вот девушка поступила учиться, собирается стать учительницей. Скупец и выжига тут же поменял свою тактику. «Почему?» — годы спустя задает вопрос учительница и сама отвечает: «Да потому, что ему нужна была моя зарплата! И любовь и счастье — все он на деньги перекладывал» (Тэккадоу Маун Маун Кхин, «Похищение»).

Богатые родители насильно разлучили дочь с ее избранником, сиротой, довели до болезни. Приглашенный в дом знахарь пытается побоями выбить из нее хворь. От неизбежной гибели спасает девушку неравнодушие и находчивость молодого врача, сумевшего воссоединить любящую пару (Мин Джо, «Средство от недуга»).

Следует отметить, что молодые врачи и учителя, энтузиасты-интеллигенты последних десятилетий, стали как в жизни, так и в литературе Бирмы носителями всего нового, прогрессивного, активными борцами против невежества, против коренящихся еще в сознании людей пережитков и суеверий.

Новое и передовое в жизни утверждается, преодолевая неизбежные трудности. Старый обычай вносить за невесту разорительный выкуп толкнул на преступление юношу, героя упоминавшегося рассказа Пхьяпоун Хла Моу Нве «Луч солнца», что едва не поломало всю его дальнейшую жизнь. Герой и его подруга находят в себе силы стать выше устаревших обычаев.

Но и в новой реальности не все положительно и бесспорно. Об этом задумывается писатель То Та Схвей, описывая один скоротечный брак и быстро последовавший за ним развод. Родители, ставшие в свое время мужем и женой в результате долгих поисков, хлопот и родственных переговоров, по исполнении всяческих ритуалов и обрядов, с ужасом и горечью узнают о браке своего сына и тут же о его разводе — из газет… Автор осуждает и косную традиционность, уходящую в прошлое, и циничное легкомыслие, которому, к сожалению, есть примеры в настоящем.

Большинство рассказов в сборнике объединены одним замечательным качеством: они создают значительный и прекрасный образ бирманской женщины-труженицы. Рисовод или рыбачка, работница табачной артели или учительница, она терпелива и мудра, сердце ее исполнено любви и великодушия. Ее отличает высокое чувство собственного достоинства, мужества, умение переносить трудности, но не унижение (Даун Нве Схвей, «Позор»). Одна, без мужа, она будет растить троих детей и не жаловаться на судьбу; лишенная личного счастья, всю душу отдаст не своим детям и не будет для нее чужих; силою обстоятельств попав на дно жизни, отряхнет грязь и воспрянет для жизни светлой и созидательной. О независимом положении бирманок с восхищением писали русские путешественники. Современные же писатели Бирмы признают великое, иногда решающее значение женщины в строительстве домашнего очага.

Показательны в этом смысле наблюдения писателя Маун Тхун Ту. В каждой из трех включенных в сборник новелл прослеживает он истории семей, где женщины по разным причинам не выполнили высокой своей миссии. В первом случае женщина погибла во время налета вражеской авиации. Ее муж, оставшись вдовцом, завел новую семью, не сохранив ни малейшей привязанности к сыну («Без матери»). Во втором — от ленивой, безалаберной женщины уходит муж, затем сын. Оставшись с дочерью, женщина запутывается в долгах, попадает в зависимость к ростовщику. Беды наваливаются и на девочку-подростка («Непутевая»). В третьем — порочное воспитание в колледже на западный манер лишило женщину важных человеческих и женских достоинств. Не умеет и не хочет она принадлежать своей семье, жизнь проводит в ресторанах, в сомнительных развлечениях. И ей нечего противопоставить развратному и вечно пьяному своему мужу. Едва подросшие дети торопятся покинуть родителей. Все три случая воспринимаются как исключения, но каждый чреват неизбежными и неисчислимыми бедами.

Удивительными рассказчиками-новаторами предстают перед читателем Маун Тая и писательница Тэккадоу Мья Сейн. Характеры их героев — главных и второстепенных — созданы рукой подлинных мастеров слова («Назови его имя!», «Дождливые ночи»).

Бродяга Ба Маун из рассказа «Дождливые ночи» вырос в деревне, пахал землю, сажал рис. Там и женился, нажил двоих детей, да пришлось бежать из родных мест от бандитов, главарю которых приглянулась его жена. Одиноко и неуютно Ба Мауну в огромном, равнодушном городе, где так трудно заработать на пропитание. Сначала от недоедания умерла дочка, потом заболела жена, и он не смог достать денег на лекарства. Когда не стало жены, а сына забрали родственники, одинокий Ба Маун вспоминает о прошлом, к которому нет возврата. Он опускается, начинает пить… Кто виноват в его потерях? Почему так часто не складывается у людей судьба?

Впервые знакомимся мы в переводе на русский с произведениями писателя Ман Мьина. Его проникновенный и точный во всех деталях рассказ «Девушка из табачной артели» уже был предметом нашего разговора. Твердая рука художника-реалиста чувствуется также при чтении рассказов «Одеяло», «Москитная сетка» и «Монета». Герои Ман Мьина — люди труда, в поте лица добывающие хлеб свой. С трудом сводят они концы с концами, но жизнь не ожесточает их, не делает бездушными эгоистами. Живя, как правило, духовными интересами, они не склонны заострять, драматизировать выпавшие на их долю испытания и беды. Напротив, они способны посмотреть на себя со стороны, и при любых столкновениях не теряют ни такта, ни дружелюбия. Доброта и порядочность как свойства характера всегда одерживают верх, руководят их поступками. И еще: Ман Мьин, как, может быть, никто другой, заставляет верить в своих персонажей, достигая этого особенным, спокойным ритмом повествования, доверительностью интонации, мягкой иронией.

Бирманские художники слова, создатели современной прозы малого жанра, пишут много и разнообразно. Расширяется тематика их творчества, богаче становится палитра изобразительных средств. Нельзя, впрочем, не увидеть у них и некоторых слабостей: иные произведения отмечены простодушной бесконфликтностью, схематизмом, стремлением «в лоб» внушать читателю ту или иную идею, продиктованную временем. Вместе с тем, при всей художественной неравноценности современных новелл, они привлекательны и близки нам своей гуманистической направленностью, реализмом. Религиозные мотивы, столь заметные в них в недавнем прошлом, звучат ныне значительно глуше, хотя нельзя ожидать, что эта их особенность скоро сойдет на нет.

Итак, сборник, все рассказы в котором впервые публикуются на русском языке, представляет современное творчество бирманских писателей — от маститых до начинающих, главных представителей жанра, занявшего ведущее положение в последние годы. Многие из них — лауреаты Национальной литературной премии, лауреаты премий различных журналов. На сюжеты ряда рассказов (У Тукхи, Тэккадоу Мья Сейн) сняты фильмы, завоевавшие признательность бирманских зрителей семидесятых годов, а также многочисленные призы. Важно и другое: писатели ищут и находят в слове, в особенностях стиля собственные, индивидуальные средства выразительности.

На смысловом и грамматическом параллелизме строит свой тонкий этюд-зарисовку «Любовь на закате солнца» У Тейн Пхей Мьин, подлинный мастер слова, добиваясь особой гармонии звучания, элегичности настроения, отвечающих его замыслу.

Как стихотворение в прозе воспринимается наполненный философским смыслом рассказ «Когда земля покрывается цветами падау». Цветение этого дерева предвещает наступление сезона дождей. Земля, люди, природа устали от многомесячной жары и ждут перемен. Как-то неожиданно, в одно мгновение, распускаются набухшие почки на ветвях падау, и желтые, блестящие в лучах ослепительно яркого солнца цветы словно устремляются в небо, требуя долгожданной влаги. В прическах женщин, в руках людей, идущих в пагоду или к друзьям янтарные цветы. Нога ступает словно по мягкому желтому ковру. Ветки с распустившимися цветами ставят в вазы. Художники рисуют падау, поэты слагают о нем стихи, и слышатся песни о прекрасном цветке.

Недолгое цветение падау — всего один апрельский день — говорит о скорых переменах, напоминает о краткости жизни… Наступает Новый год[1]. Вот почему с такой радостью и трепетом встречает бирманец падау, берет в руки распустившуюся ветку, вдыхает аромат цветов, с которыми связаны у него лучшие чувства, светлые надежды.

А может быть, «людям… свойственно ценить все редкое», оттого и полны они восхищения в этот апрельский новогодний день?

Приятно надеяться, что ожидания читателя, который возьмет в руки эту книжку, как берут цветок падау, будут оправданы. Встречи с бирманскими прозаиками подарят ему новую радость познания дум и надежд наших современников из далекой дружественной страны, где несет свои воды могучая, величественная Иравади.

Е. Западова

НОВЕЛЛЫ

У ТЕЙН ПХЕЙ МЬИН

У Тейн Пхей Мьин (настоящее имя — У Тейн Пхей) родился в 1914 г. в г. Будалин, скончался в 1978 г. в Рангуне.

Учился в университетах Рангуна и Калькутты. В 1936 г. выпустил нашумевший в стране роман «Современный монах», злую сатиру на монахов, погрязших в мирских делах. Вслед за ним — роман «Бич современности», осуждавший проституцию как социальное зло. Автор первой биографии классика современной бирманской литературы Такин Кодо Хмайна (1938), нескольких автобиографических очерков — «Путешествие военной поры» (1953), «Морское путешествие и красавица» (1971), романов «Зов любви» (1963), «Моя первая любовь» (1974) и других. Ряд рассказов писателя вошел в золотой фонд бирманской прозы.

Видный общественный деятель, известный журналист, У Тейн Пхей Мьин — лауреат нескольких литературных премий (1958, 1967, 1968 гг. и др.).

На русском языке изданы роман «Солнце взойдет…» (М., 1975), посвященный истории борьбы бирманского народа против английских колонизаторов, а также рассказы в сборнике «Раздумья» (М., 1974).

КОГДА ЗЕМЛЯ ПОКРЫВАЕТСЯ ЦВЕТАМИ ПАДАУ

В популярной песне поется:

«Золотые цветы падау покрыли землю. Они маленькие и круглые, как жемчужинки. Эти цветы предвещают смену времени года, для меня они особенно дороги — ведь я дарю их любимой».

В пору цветения дерева падау все распевают песни об этом цветке. А какие красивые в этих песнях слова! Даже знаменитому писателю лучше не сочинить. В эту пору все состязаются, кто лучше прославит Новый год. Когда зной сменяют дожди и прохлада, кто сможет лучше воспеть прекрасный цветок падау!

Одна песня красивее другой:

Все ждут, с нетерпением ждут,

Когда с неба на землю посыплется дождь золотой.

Цветут, благоухают цветы. Золотые, будто янтарь.

Они тянутся к небу, в ожидании живительной влаги.

А вот другая песня:

Пору жары сменил сезон дождей.

Набухли почки на дереве падау.

Воздух напоен благоуханьем,

После дождей придет прохлада, зелень заблестит, подобно

Изумруду, прекрасно дерево падау в эту пору.

Все приходит в движение, когда распускается дерево падау. Его цветение волнует сердца писателей и поэтов, волнует сердца всех людей.

На рассвете вдруг раздается чей-то голос: «О, смотрите, распустился падау!» Новость передается из уст в уста. Неизвестно, кто первый произнес эти слова, кто проснулся в такую рань и первым увидел цветы падау, да и вряд ли в сумерках раннего утра можно рассмотреть мелкие цветочки, но их удивительный аромат заставляет вскочить с постели и радостно воскликнуть: «Дерево падау зацвело, цветет дерево падау!» Один за другим смельчаки взбираются на высокое дерево — кто рвет цветы для себя, кто на продажу. Услышав радостную весть, вскочили с постели даже любители поспать, распахивают окна и с наслаждением вдыхают чудесный аромат. Светает. Цветов еще не видно. Не видно их золотого блеска. Лишь контуры деревьев выделяются на фоне неба.

Люди забыли обо всем на свете — они стоят у окон и каждой клеточкой своего тела вдыхают волшебный аромат, — где уж тут думать о домашних, семейных и прочих скучных делах.

Но вот предрассветные сумерки сменяются утром. Аромат становится еще сильней. Теперь уже видны сами цветы с их ярким золотым блеском.

У окна появляется мужчина. Он хоть и вдовец, а не остается равнодушным к этим дивным цветам. Он торопливо приводит себя в порядок, выходит на улицу. Солнце успело позолотить своими лучами лишь остроконечные вершины пагод и верхушки башен. А падау расцветают…

Дерево падау — густое, раскидистое, с ярко-зелеными листьями, среди листьев сверкают золотом цветы. Их становится все больше и больше, и вот уже все дерево в цвету! Вдовец идет по улице, он ни о чем не может думать, кроме этих прекрасных цветов.

Несколько парней залезли на дерево и рвут цветы, они терзают дерево, и вскоре оно остается почти голым, с обломанными ветками. «Какое варварство!» — негодует вдовец. Ему жаль того, кто это дерево посадил. Будь сам он владельцем дерева, не позволил бы его уродовать и срывать цветы.

А вот другая картина: пожилой человек подходит к своему дому с веткой падау. Его встречают все чада и домочадцы, и старые и малые. Они срывают с ветки цветы, женщины украшают ими волосы. Самая старшая, видимо мать семейства, ставит цветок на домашнем алтаре у статуэтки Будды.

И вот на ветке не остается ни единого цветка, только листья, они медленно падают на землю. Человек не бросает ветку, он втыкает ее в землю — в конце дождливого сезона появится еще одно дерево падау. Глядя на него, вдовец вспоминает покойную жену и детей, которые сейчас далеко от него.

Он идет дальше. Почему прежде он не замечал, как много в Рангуне деревьев падау? Везде, куда ни посмотришь, золотые цветы. Одни украшают ими волосы, другие дарят их своим близким, третьи подносят их пагодам, четвертые ставят их в изящные вазы. Есть еще те, кто продает эти цветы всем желающим.

Во время цветения падау в Рангуне нет ни одной женщины, которая не украсила бы волосы этими цветами. Вот идет женщина с красивой, очень сложной прической, но посмотрите — и у нее в волосах красуется маленький цветочек падау! Сейчас в моде распущенные волосы, но и их украшают цветком падау.

Перед глазами нашего наблюдательного путника развертывались все новые и новые сценки. На автобусной станции собралась целая толпа торговок. Одеты они кое-как, не подкрашены, им не до этого, но у каждой в волосах цветок падау. И у миловидной торговки овощами, и у некрасивой торговки рыбой, и у продавщицы мохинги[2], темнокожей, тощей женщины средних лет. От цветов падау сразу изменился неприглядный облик уличных торговок. Аромат цветов заглушил запахи, доносившиеся из помоек, куч мусора и отбросов.

Мужчина долго бродит среди лотков и тележек, но ничего не покупает. Затем он поворачивает к дому. У входа сталкивается с прачкой, пожилой индуской невысокого роста, в сари не первой свежести с сумкой через плечо. И у нее в волосах цветы падау.

Говорят: «Гребенка монаху ни к чему». Пожалуй, и цветы ему не нужны. Но представьте, идет монах за подаянием, и в руках у него несколько веток падау! И у бритоголовой монашенки в оранжевом одеянии — тоже цветы падау. Она улыбается мужчине. Она улыбается всем, потому что не может сдержать радости, которую ей приносят цветы падау!

Вдовец вернулся домой усталый, весь в поту, но усталости он не чувствует, потому что в доме пахнет падау. Эти удивительные цветы стоят и в нише с изображением Будды. Украшены цветами и женщина, которая убирает у него в доме, и племянница.

Он выходит на балкон, садится в кресло и устремляет взгляд во двор, где гордо стоит во всей своей красе дерево падау. Никто не сорвал с него ни единого цветочка.

Но красота падау, увы, недолговечна. К вечеру она блекнет, а на другой день исчезает. Всего одно утро дерево падау по-настоящему прекрасно!

Мужчина смотрит на дерево и думает: чем же оно так привлекает людей? Почему приводит их в трепет?

Не потому ли, что все вокруг становится золотым? Но ведь цветы дерева нгу — тоже золотистого цвета, к тому же они долговечнее. Цветы загава тоже обладают великолепным запахом, причем более стойким, но их аромат не волнует так, как аромат падау. Падау цветет один день в году, аромат его держится всего одно утро. Людям же свойственно ценить все редкое.

Мужчина смотрел на цветы, размышлял, а в ушах звучала популярная песня: «В апреле распускается падау, новогодний цветок».

«Наверное, не случайно люди любят этот цветок, не только потому, что он редкий, есть, очевидно, и другие причины», — сказал он себе.

У бирманцев этот цветок ассоциируется с Новым годом, с переходом от жары к дождям, к переменам, они приветствуют этот цветок как олицетворение Нового года, как знак того, что изнуряющая жара вот-вот кончится. Люди измучились от жары, им хочется прохлады. Они жаждут, чтобы скорее настал сезон дождя. Цветок падау предвещает скорое облегчение, начало дождей.

Первый дождь называют благословенным дождем падау. Падау несет с собой радость, вдохновение поэтов.

Мужчина сидит на балконе — он не поэт, не писатель, он не сочиняет ни стихов, ни рассказов, ему не с кем поделиться своими мыслями. Он вспомнил жену, вспомнил детей, улетевших из родного гнезда, и ему стало грустно.

Наступил Новый год. Зацвело дерево падау. К счастью это для него или к несчастью? Может быть, у него будет новая семья и будущее его не так мрачно? Или жизненный путь его на исходе?

Он не знал, радоваться ему или печалиться, глядя на цветы падау. Чтобы избавиться от этих мыслей, он попытался вздремнуть, но и во сне увидел все те же прекрасные золотые цветы.

Перевод Г. Мининой.

ЛЮБОВЬ НА ЗАХОДЕ СОЛНЦА

Дожди еще не прекратились, но шли гораздо реже. Если утром теперь лило, то к вечеру было уже сухо. А если польет днем, то ночь обходилась без дождя. Небо теперь заволакивало только перед дождем, и солнце уже не надо было отыскивать среди туч окна, чтобы хоть изредка взглянуть на землю. Все чаще оно полноправным хозяином захватывало все небо и сияло во всю мощь. Да и луна уже не играла в прятки с тучами, а просто светила, то есть занималась своими непосредственными обязанностями. Ярко сияла в лучах солнца умытая дождем зелень; капли дождя на цветах и листьях при лунном свете сверкали, как бриллианты.

Повсюду только и говорили о том, что дожди кончаются. Люди заметно воспряли духом, смелее выходили на улицу поразмять ноги, не опасаясь внезапного ливня. В один из вечеров вышел прогуляться с внучкой старик У Тхун Пхей, которому уже за семьдесят. Показалась на улице и До Хла Мей с внуком. Она по возрасту немного моложе.

У Тхун Пхей, держа за руку маленькую Хла Хла Твей, направился к озеру. Внучку подарила ему младшая дочь. Пока прошлись по острову, дедушка сильно устал и присел отдохнуть на каменную ступеньку. Внучка же носилась как заводная по детской площадке, взбегала на горку и скатывалась с нее, прыгала в песок, качалась на веревочных качелях.

До Хла Мей, держа за руку маленького Тхун Мья Мауна, тоже направила шаги к озеру. Внука подарил ей младший сын. Пока прошлись по острову, бабушка сильно устала и присела отдохнуть на каменную ступеньку. Внук же носился как заводной по детской площадке, взбегал на горку и скатывался с нее, прыгал в песок и качался на деревянных качелях.

У Тхун Пхей и До Хла Мей сидели почти рядом, но каждый из них был занят своими мыслями, и они не замечали один другого.

У Тхун Пхей любил наблюдать за людьми. Впрочем, его не привлекали старики, каким был теперь он сам. С интересом провожал он глазами беседующих супругов, влюбленные парочки, ничего не замечающие вокруг себя.

У Тхун Пхей был жизнелюб и, несмотря на почтенный свой возраст, не думал о смерти. «Достаток зависит от судьбы, а здоровье от головы». Сделав эту пословицу девизом собственной жизни, он и за здоровьем своим, и за внешним видом следил очень тщательно. Редкие волосы были всегда аккуратно причесаны, рубашка хорошо выглажена и застегнута на все пуговицы. Он давно был вдов, но так больше и не женился. Не потому, что не смог бы полюбить или не встретил достойную. Встретил, конечно, и не одну, но обстоятельства сложились так, что не позволили жениться.

До Хла Мей не обращала внимания ни на кого, кроме детей. Дети для нее были как бы эликсиром жизни. Ей казалось, что они вселяют в нее здоровье и жизнелюбие.

Сначала Тхун Мья Маун играл один. Потом подошел к веревочным качелям и стал смотреть, как качалась Хла Хла Твей. Потом они заговорили, и вот уже Тхун Мья Маун раскачивал качели, на которых сидела его новая подружка. До Хла Мей не оставила этого без внимания, мысленно похвалила внука: он вел себя как положено кавалеру.

Мальчик между тем раскачивал качели все сильнее. Девочке вдруг стало страшно, и она пронзительно завизжала.

Крик внучки заставил У Тхун Пхея вздрогнуть.

— Эй! Мальчик! Разве можно так раскачивать! — крикнул он, перепугавшись за маленькую Хла Хла Твей.

— Трусиха ваша внучка, чего тут бояться? Это же детские качели, — укоризненно покачала головой До Хла Мей. Старики обменялись недовольными взглядами. Мальчик продолжал свое занятие, но уже не так сильно. Девочка, довольная, не кричала, а радостно смеялась.

Пожилые люди снова обменялись взглядами.

— О! Это ты, У Тхун Пхей!

— О! До Хла Мей! А я тебя сразу и не узнал.

Неожиданная встреча озарила улыбками их старые лица, словно вернула молодость, убрала морщины. Они как бы вернулись в дни своей юности, от которой их отделяли теперь добрые полвека. Но, конечно, их сердца не могли вновь наполниться теми чистыми, светлыми чувствами, которые эти люди некогда питали друг к другу.

До Хла Мей подошла к У Тхун Пхею и села рядом. Старик подвинулся, давая ей место.

— Как здоровье, До Хла Мей?

— Понемногу… А ты как?

— Вот и я так же. Однако беспокоился я, как услыхал, что муж-то твой умер. Все думал, переживешь ли?

— Глупости у тебя в голове. Ничего другого не придумал?

— А что? Так часто бывает: муж умрет, а у жены уж и сил нет одной век доживать… Ну, я рад, что на здоровье не жалуешься.

— А что жаловаться? Муж умер, а у меня, как нарочно, все хвори прошли. Это твоя внучка на качелях?

— От младшей дочери. Хла Хла Твей назвали.

— Да что ты говоришь! Хла Хла Твей? Надо же так! А это мой младший внук, Тхун Мья Маун.

— Тхун Мья Маун? Ну, история!..

Не сговариваясь, они посмотрели на детей. Те поменялись ролями: Тхун Мья Маун теперь сидел на качелях, а Хла Хла Твей раскачивала его.

Старики сидели молча, вспоминая прошлое.

— Почему назвали Хла Хла Твей? Ты придумал?

— Я. Ты оставалась в моем сердце всю жизнь. Как появилась внучка, так захотелось, чтобы она носила хоть частицу твоего имени. Родители ее, конечно, и не догадываются… Ну а скажи, внуку-то имя дали тоже не без твоего участия?

До Хла Мей улыбнулась.

— Прав я или нет?

— Прав. Я назвала его так.

— Да, До Хла Мей, не пойму я тебя. Ведь тогда из-за тебя у нас все разладилось.

— Ну, когда это было-то? Что вспоминать причуды молодости! Ничего уже не вернешь.

Они снова замолчали, вспоминая молодые свои годы.

— А помнишь, мы с тобой свидание здесь назначили? В марте, по-моему, — сказал вдруг У Тхун Пхей.

— Забыл ты все. Не в марте, а в апреле. И совсем не здесь.

— Да, да, в апреле. С тобой еще тетка была.

— Не тетка, а бабка. А потом мы ходили в пагоду Шведагон. А здесь, на озере, ты, видно, с другой свидание назначал. Эх ты, путаник, — пристыдила его До Хла Мей.

У Тхун Пхею и вправду стало неловко. Скрывая смущение, он нагнулся и молча ковырял землю тросточкой. До Хла Мей стало его жаль.

— Не расстраивайся, У Тхун Пхей. Забудь это. Не вернешь теперь ничего. Время течет только вперед, — выручила До Хла Мей старика.

— Да, ты права. Но я не хочу забывать то, что было. А помнишь…

— Эй, прекратите драться! — закричали совсем близко. Старики оглянулись на крик и увидели, как кто-то из взрослых разнимает только что мирно игравших детей. Воспоминания были сразу забыты. Он и она — оба бросились к своим внукам. Хла Хла Твей плакала. Тхун Мья Маун кричал на нее.

— Она укусила меня, гадкая девчонка!

— Он толкнул меня, противный мальчишка!

До Хла Мей подбежала к внуку, обняла и принялась успокаивать.

— Вот негодница! Чуть что не по ней — сразу кусаться. Как тебе не стыдно!

— Это он толкнул бедную девочку. Мерзавец! Вконец избаловали детей. Пойдем отсюда. И больше не играй с ним и не разговаривай!

— Я играла, а он сам ко мне подошел.

— Зачем ты связался с этой злюкой? Идем!

— Мне жалко стало, что она раскачиваться не умеет. Вот я и покачал ее.

— В следующий раз нечего жалеть. Пусть сама качается.

Взяв детей за руки, старики пошли каждый своей дорогой, позабыв о том, что недавно так согрело им сердца.

Перевод К. Шаньгина.

СУЕТА СУЕТ

Чем он только не занимался, чтоб прокормить семью, прежде чем ему удалось открыть свою парикмахерскую под бамбуковым навесом! Этот навес, как и сотни других сооруженных вдоль улицы перед лачугами и лавочками, не был, разумеется, украшением города. Городские власти видели в них основную причину грязи, вони и мух. Поэтому в одно прекрасное утро все эти бамбуковые строения были снесены. Таким образом он лишился не только крыши над головой, но и средств к существованию.

Тем, кому бамбуковые навесы и лавочки мешали любоваться красивым городским пейзажем, могли бы не смотреть в ту сторону. Ничего с ними не случилось бы. Останься все на своих местах, парикмахеру не пришлось бы искать новое жилье и работу. Власти обещали ему угол за незначительную плату, но пришлось самому от него отказаться, потому что устроиться на работу поблизости не было никакой возможности. После настойчивых поисков ему наконец удалось подыскать подходящую работенку. Неподалеку, в глухом переулке, подальше от глаз богатой публики, поставил он бамбуковую хижину.

Новое занятие не имело ничего общего с прежним. Оно не требовало умственного напряжения. Не надо было и учиться, чтобы овладеть новой профессией. Его взяли не то помощником садовника, не то дворником, не то рабочим в контору, которая отвечала за чистоту и порядок на территории вокруг бассейна для европейцев. Бассейн находился в красивом, удаленном от посторонних глаз месте в районе Кокайн, между улицами Гутлив и Хармитадж. Высокая бамбуковая изгородь, увитая густой зеленью с благоухающими цветами, деревья с пышной листвой и любовно ухоженные зеленые газоны создавали уют для отдыхающих иностранцев. Всякий, кто спасался от городской жары и духоты, как только ступал за ограду, сразу чувствовал облегчение, даже не успев еще окунуться в прохладную воду. И конечно, работа здесь, на открытом воздухе, около чудесного бассейна с голубой прохладной водой, не шла ни в какое сравнение с трудом парикмахера в жалкой, грязной и душной бамбуковой лачуге. Вероятно, правы городские власти, что снесли все эти лавчонки. Они знают, что делают.

В его обязанности входило собирать сухие опавшие листья, подравнивать газоны, время от времени стричь их специальной машиной. И еще надо было сливать воду из бассейна и снова наполнять его. Вот и вся работа. Вскапывать землю, сажать цветы — это забота садовников. После целого дня работы он не чувствовал никакой усталости. У новой работы был только один недостаток: день-деньской не с кем было даже словом перекинуться. А бывало, парикмахером-то за день сколько клиентов обслужишь! И каких только проблем не обсудишь с ними, пока стрижешь да бреешь. От свадьбы в соседнем переулке до слухов о возможной встрече глав великих держав. Если клиент попадался неразговорчивый, то можно было поговорить с его женой или детьми, которые имеют привычку сопровождать главу семейства. Здесь же, на территории, принадлежащей бассейну, служащие за весь день могут и не встретить один другого ни разу, не говоря уже о чьих бы то ни было женах и детях, которых тоже нет под боком. Разве что с посетителями-иностранцами разговор завести? Но на каком, простите, языке, да и кто это потерпит? Никто из них ни разу не обнаружил желания с ним пообщаться. Его просто не замечали. Это было обидно и унижало его человеческое достоинство. Мало того, приходившие сюда загорать и купаться не только не замечали его, но, кажется, даже думали, что он слепой и глухой. Он был здесь, рядом, собирал опавшие листья, а они говорили что хотели и делали что им вздумается. Раздевались догола, прикрыв чуть-чуть срамные места, бегали друг за другом, прыгали, ныряли, обнимались, боролись, смеялись. Поначалу ему было так стыдно, что он отводил глаза и старался делать вид, что ничего не видит и не слышит. Но постепенно и глаза и уши его притерпелись, и сам он стал замечать, что следит за белыми женщинами, невольно останавливает взгляд на неприкрытых местах… Изучая ноги, бедра, грудь какой-нибудь из них, он старался угадать, замужем она, или еще девушка, или, может быть, вдова, жаждущая мужа; натура страстная или холодная, рожала или нет. Ему приятно было наблюдать, как мужчина бегал за женщиной по газону, пытаясь ее поймать. И когда догонял и заключал в объятья, грудь нескромного наблюдателя наполнялась трепетным волнением.

День был на исходе. Город изнемогал от жары, а здесь, у бассейна, царила прохлада и тишина. Он сидел на корточках у самой кромки воды и делал вид, будто пропалывает газон. На самом же деле он отдыхал и наслаждался прохладой. Прямо перед его носом на зеленую траву упал желтый лист. Сквозь листву деревьев доносилось воркование голубей. И тут он услышал совсем рядом чьи-то шаги. Обернулся и увидел иностранку в купальнике. Ему показалось, что ее улыбка предназначалась ему. Но, конечно, она улыбалась лишь своим мыслям. Она ступала по зеленому ковру газона с таким видом, словно была претенденткой на звание мисс красоты на конкурсе перед строгим жюри. Гордо держа голову, она вдыхала всей грудью свежесть зелени и аромат цветов. Пожалуй, она была похожа на красавицу с рекламы духов, которая висела прежде на стенке в его парикмахерской. Европейка шла медленно, томно. Эта походка не могла не обратить взор мужчины на высокую грудь, осиную талию, округлые бедра и стройные длинные ноги идущей. Да, эта могла пробудить страсть, приковать к себе жаждущие глаза. Если бы наш герой был знаком с литературой, он мог бы сравнить себя с маленьким принцем из легенды, в которой волшебная фея спустилась на землю с облаков и приковала его к себе своими женскими чарами.

Тем временем европейка подошла к краю бассейна. Некоторое время она молча смотрела на воду. Затем повела плечом, повернулась в сторону смотрящего на нее аборигена, вызывающе улыбнулась и прыгнула в воду. Он был готов принять ее вызов и броситься вслед за ней, чтобы участвовать в игре с водой, которую она затеяла. Ее красивое тело напоминало большую рыбу. Она плавала, ныряла, выпрыгивала из воды. Вволю накупавшись, женщина вышла на берег. Она не стала вытираться полотенцем, а, попрыгав, стряхнула капли воды и легла на траву. Он сидел неподалеку на корточках и делал вид, что пропалывает траву газона. Но глаза его впивались в манящую белизну, наслаждались прекрасным зрелищем. Плечи и руки женщины казались гладкими, как бамбук, ноги напоминали хобот слона. Ему захотелось, следуя совету известного певца, положить голову ей на грудь. В нем проснулось страстное желание обладать этим великолепным телом.

Женщина повернулась в его сторону и махнула рукой. И он понял, что она показывает на белые цветы. Она улыбнулась и жестами попросила его принести ей цветов. Он с радостью бросился за ними, быстро вернулся и, опустившись на колени рядом с женщиной, почтительно протянул ей букет белых цветов. С наслаждением вдохнув свежий аромат цветов, она отблагодарила его улыбкой. Он смотрел на нее снизу вверх, такую близкую, такую зовущую, и готов был броситься и завладеть ею здесь же, на траве, если бы… если бы не знал, что этот бассейн предназначен только для европейцев, если бы жизнь давно уже не вразумила его, что эти белые красавицы созданы не для обитателей бамбуковых лачуг, и если бы он не знал, что за любое поползновение человеку его класса полагается тюрьма. И он сидел, не двигаясь, не отрывая глаз от женщины. Европейка вдруг поняла, что происходит с мужчиной, принесшим ей цветы. Улыбка моментально исчезла. Краска залила ее лицо. Она вскочила и повелительным жестом приказала принести свои туфли на высоком каблуке, которые она оставила около скамейки, где раздевалась. Он не сразу бросился выполнять ее приказание, решая, стоит ли идти за туфлями. Входило ли это в его обязанности? Не унизит ли он своего достоинства?! И если он откажется, а она пожалуется начальству, не понизят ли ему жалование?

Пока он раздумывал, женщина, видимо сомневаясь, понял ли он ее, жестами показала еще раз, что ей нужны туфли. Она вновь улыбнулась. И тут, вдохновленный этой улыбкой, он отбросил все посторонние мысли и бросился за туфлями. Пока он ходил, женщина снова вошла в воду и поплыла. Он стоял на берегу с туфлями в руках и покорно ждал, когда она выйдет из бассейна. Он протянул ей туфли. Она улыбнулась еще раз, поблагодарила его на своем языке и продолжала говорить еще что-то, а он стоял перед ней, готовый выполнить любое ее приказание. Вот она нагнулась, чтобы застегнуть туфли, и он еле сдержал свою руку, которая потянулась было к ее белой и гладкой, как мрамор, спине. Женщина выпрямилась, повернулась к нему спиной и пошла прочь, покачивая полными бедрами. Он взглянул на то место, где она лежала. На примятой траве сиротливо белели цветы, ароматом которых она только что наслаждалась. Он долго смотрел вслед уходящей, горя неудовлетворенной страстью. И тут он вспомнил о своей жене, сразу же засуетился, стал собирать сухие листья, чтобы пораньше освободиться и уйти домой.

На пороге дома его никто не встречал. Чад от перегоревшего арахисового масла, резкий запах поджаренных стручков перца и нгапи[3] привел его на задний двор, где у таганка, потная, покрытая копотью и пеплом, на корточках сидела его жена и готовила ужин. Острые эти запахи моментально вышибли воспоминания об аромате тела красавицы-европейки и пробудили у него волчий аппетит. Не будь он так голоден, он непременно прочел бы жене нравоучение насчет того, что ни копоть, ни пепел женщину не украшают, что от ее тела не должно так разить потом и что истинной женщине подобает перед приходом мужа смывать с себя грязь и натирать тело благовонной мазью танакха[4]. Он, может быть, даже побил бы жену. Но сейчас он был голоден, жена готовила для него ужин, и ему стало жалко ее. Она, бедняжка, целый день крутится с маленьким ребенком. Тех грошей, которые он приносит ей в день получки, с трудом хватает, чтобы прокормить семейство из пяти человек. Молча взял он из рук жены ступку и помог растолочь перец. Потом пошел во двор и нарвал зелени на ужин. Закричал ребенок — надо было поменять мокрые пеленки.

Наконец ужин готов и можно всем спокойно поесть. Всем, кроме жены. Она в первую очередь должна накормить мужа и детей.

Поздней осенью с темнотой приходила прохлада. А по ночам было даже очень холодно. После ужина он облился водой, чтобы смыть дневную грязь и снять усталость. Затем предложил жене сделать то же самое. Правда, процедура обливания водой была для них делом нелегким: колонка находилась у соседей в саду. Туда они и ходили. После того как жена освежилась, он попросил ее натереться благовонной мазью танакха.

— Чего это на ночь глядя? — недоуменно посмотрела она на мужа.

— Танакха не только приятно пахнет, но и облагораживает человека и его чувства, — глубокомысленно произнес он.

Она снова взглянула на него с ухмылкой и хихикнула.

— Какой-то ты сегодня странный. Чего это тебе в голову взбрело? Холод такой, а ему натрись, да и только!..

— Поменьше разговаривай, а делай то, что тебе говорят.

Отдав распоряжение, он сел на крылечке и закурил. Жена присела рядом и стала приготавливать мазь. Он пускал дым, и в темноте ему грезилась сегодняшняя красавица европейка. Перед глазами вырисовывалась ее высокая грудь, нежная кожа, округлые бедра и тонкая талия. Дочь, ученица первого класса, читала вслух из учебника, пятилетний сын гонялся с палкой за мышью. Отцу очень хотелось, чтобы дети пораньше легли спать.

— Эй, ребята! Уже поздно и холодно. Пора спать. А ну-ка забирайтесь под одеяла.

Но дети словно и не слышали, что им говорят, и продолжали заниматься каждый своим делом. Жена закончила туалет с натиранием, и бамбуковая лачуга наполнилась густым ароматом. Постелила всем постели. В люльке из одеяла спал самый маленький.

— Сколько раз вам надо повторять, чтобы ложились спать! — теряя терпение, повысил голос отец. — Вы дождетесь, что я встану и нашлепаю того и другого.

Но дочь в этот момент начала читать буддийскую молитву. Здесь отец уже не посмел вмешиваться. Ей предстоял первый экзамен, на котором, как обещали, тот, кто тверже всех будет знать молитвы, получит подарок. Отец и сам послушал молитву, и сына заставил утихомириться и слушать сестру. Мальчишка устал возиться с мышью и, получив от матери конфету, сидел смирно. Наконец дочь выучила заданную молитву. Теперь она приступила к чтению обычной, ежевечерней, после чего поклонилась отцу и матери и прочитала молитву еще раз. Отцу ничего не оставалось делать, как молчать и слушать. Покончив в конце концов с ритуалом, дочь легла. Пятилетний сын последовал ее примеру. Постель им была постелена на циновках в ногах родителей. Маленького жена укладывала рядом с собой.

Теперь все в доме утихомирились. Он погасил сигару и собрался было лечь, как вдруг послышался голос сына:

— Хочу на двор.

Это было последней каплей, которая переполнила чашу отцовского терпения. Он готов был заорать на сына, но вовремя сдержался.

— Вставай. Пошли, я тебя посажу, — сказала мать. В это время младший заворочался и начал капризничать. Мать взяла его на руки и стала успокаивать.

— Пойдем со мной, — позвал отец сына.

Тот вскочил и пошел за отцом. Ночью взрослые и дети ходили по надобности недалеко к дороге.

— Ну, и долго ты собираешься рассиживаться тут в темноте?

— А я уже расхотел.

— Что? Расхотел? Вот мерзавец! Никакого от тебя покоя нет! Не хочешь, так вставай тогда!

Но мальчишка продолжал сидеть и кряхтеть. Так захотелось наподдать ему как следует, да не стал. Жалко стало мальчишку — уж больно он старался.

— Ну, ничего не получается? Отложи до завтра. А то завтра без дела останешься.

Вдалеке послышались чьи-то шаги. Мальчонка испуганно вскочил и побежал домой. Вернулся и отец. Жена все еще убаюкивала маленького, который никак не хотел засыпать.

Он прислонился к теплому телу жены, неподвижно вытянувшись на циновке. Мысленно он вновь переживал те минуты, когда лицезрел там, у бассейна, белокожую красавицу и себя, стоящего рядом на коленях и протягивающего ей белые цветы. Вспомнился зовущий аромат ее прекрасного тела, и желание обладать им проснулось в нем с новой силой. Но детский плач опять вернул его на землю. Ему захотелось завыть и заплакать вместе с маленьким. Жена, видя, как нервничает муж, делала все, чтобы успокоить ребенка. Она и гладила его, и баюкала — он не смолкал. Дала ему грудь — малыш плотно сжал губенки и не взял ее. Видно, это было не то, что ему хотелось. Тогда она положила его на руку и прижала животик.

— Думаешь, живот болит?

— Пучит его, мне кажется.

— Ну-ка, дай мне его.

Ребенок сначала вроде бы успокоился на руках отца, но потом закричал с новой силой.

— Надо попробовать намазать ему живот кокосовым маслом, разведенным с известью.

— Извести нет.

— Я сбегаю к индусу, который бетелем торгует. У него всегда есть. Подержи пока ребенка.

Купленную за пять пья известь они развели в кокосовом масле и намазали ребенку живот. Вскоре он успокоился и только иногда всхлипывал. Отец устало вздохнул. Жена громко зевала.

— Положи ты его. Сейчас уснет.

— Поправь ему одеяло и простынку.

Жена легла, продолжая баюкать сына… На этот раз ему вспомнились уже не цветы, которые нюхала белая женщина, а туфли, которые она приказала принести…

Все спали. Наконец-то настал час, которого он так ждал. Жена спала, повернувшись к нему спиной. Он приподнялся на локте и внимательно вгляделся в ее лицо, освещенное огоньком коптилки, что стояла на жестяной банке из-под печенья. Погладить ее по нежному плечу и разбудить? Положить руку на ее округлое бедро? На лице жены были следы утомления, и он решил не тревожить ее. Она сегодня совсем выбилась из сил. Да еще, как назло, живот у младшего заболел. Он посмотрел на спящего ребенка. Крошечное личико временами морщилось от боли, ровное дыхание сменялось тихим стоном. Видимо, живот все еще мучил малыша.

Он встал, задул коптилку и снова лег. И ему представилось, как белая красавица отворачивается от него и удаляется прочь, покачивая полными бедрами. «Ладно, пусть поспит немного. Или же утром», — решил он про себя и, повернувшись на бок, мгновенно заснул.

Утром, когда он открыл глаза, жены рядом уже не было. Она давно приготовила ему завтрак и теперь вместе с дочкой хлопотала об обеде.

Перевод К. Шаньгина.

У ТУКХА

У Тукха (настоящее имя — У Тейн Маун) родился в 1910 г. в деревне близ г. Чайлат. Начал писать в 1929 г., печатался под разными псевдонимами. Автор многих романов, рассказов, песен, пьес. В 1953 г. выпустил двухтомник прозы. Работал в журнале «Дагон», в различных киностудиях.

У Тукха известный режиссер и сценарист. Созданные им фильмы неоднократно получали ежегодно присуждаемую премию «За лучший фильм». В 1969 г. посетил Советский Союз в составе бирманской делегации работников кино.

На русском языке опубликован рассказ «Подаяние» в сборнике «Раздумья» (М., 1974).

ОДНАЖДЫ…

Молодой человек лет двадцати пяти быстро шагал в сторону старой полуразвалившейся хижины на самом краю деревни. Возле хижины на корточках сидела высохшая как мумия старуха и медленно сметала в кучу опавшие листья.

Весь ее облик говорил о крайней нужде и немощи.

Тощие пряди нечесаных волос напоминали редкие метелки риса, выросшие на неплодородной засушливой земле. Глаза ее давно утратили ясность и выразительность, стали тусклыми, словно звезды, проглядывающие между облаками. Они слезились, эти старческие глаза, напоминая запылившееся, треснутое зеркало, в котором уже ничего не отражается.

Беззубое лицо старухи сморщилось, как перезревший плод. Руки и ноги высохли, словно у скелета. Она была чернее перепревшей соломы, вся сгорбленная и облезлая, как старая обезьяна. Что говорить! Нужда и старость не красят. К тому же старуха была совершенно одинока. Она ничего не ждала от жизни и никому не приносила пользы, как высохший баклажан или тупой нож. Ей оставалось только ждать смерти. Никто не обращал на нее внимания: ни люди, ни собаки, ни куры, никто не боялся, даже воробьи, которых она гнала. Старуха взглядом следила за молодым человеком.

— Бабушка, она еще не пришла? — спросил он, подойдя.

Старуха не ответила, продолжая сметать в кучу листья.

— Эй, бабушка! — снова произнес молодой человек — каждое его слово звучало отчетливо, словно поворот ключа в заводной игрушке. — Она не приходила?

— Нет, не приходила.

Молодой человек замолчал и с недовольным видом вошел в дом.

Через некоторое время к хижине подошла девушка лет двадцати. Ее пухленькое, свежее личико было покрыто танакхой, черные блестящие волосы связаны на затылке узлом. Тело упругое, как молодые побеги бамбука. Легкая, грациозная, словно молодой олененок, она вся так и светилась радостью. Одета девушка была нарядно и красотой своей могла бы поспорить с самой природой.

Старухе она показалась незнакомой.

— Бабушка, он пришел?

— Пришел, пришел. Ждет тебя в доме, — выдохнула старуха.

— Эй, Мьин, я здесь!

— Не выходи, а то кто-нибудь увидит, — девушка тотчас же скрылась в доме.

«Они заняты только любовью, а до меня им нет дела, будто я неживая», — с грустью подумала старуха, проводив девушку взглядом.

И в самом деле, влюбленные, ничуть не стесняясь старухи, бросились друг другу в объятья.

Теперь старуха была все равно что замшелый пень, а ведь когда-то и с ней случилось нечто подобное. Полвека назад…

— Нейн Зан! Я все глаза проглядел, ожидая тебя! — крикнул Та Дун, выглянув из-за стога соломы. На ней была кофточка с пышными рукавами, поношенная юбка, на упругих щеках полосами проступала танакха. А какой статной она была! Даже представить себе трудно, глядя на нее сейчас. Та Дун мог бы это подтвердить, но его уже нет в живых.

— Боюсь, кто-нибудь нас увидит!

— О, боже! Я ведь люблю тебя! Что же бояться! Иди сюда.

Он схватил ее за руку и привлек к себе. Нейн Зан задрожала от охватившего ее необычного волнения.

— О, пожалуйста, не надо, — шептала она, но Та Дун все крепче прижимал ее к себе, и она забыла обо всем на свете. Они не слышали ни пенья птиц, ни мычанья коров, ни кудахтанья кур, не видели, день сейчас или ночь, они захмелели, словно от вина.

Погруженная в воспоминания, старуха не знала, сколько прошло времени, но тут ее вернуло к действительности появление девушки, которая вышла из хижины аккуратно одетая, подкрашенная танакхой.

Вскоре появился и юноша, — лицо его сияло. Точно так сиял когда-то и Та Дун.

— Бабушка, вот возьми, купишь что-нибудь, — и он протянул старухе новенькую купюру. На глаза ей навернулись слезы — она вспомнила мужа.

— Приходите еще!

Молодому человеку и в голову не могло прийти, что старуха зовет их не ради заработка, просто ей хотелось вновь пережить счастливейшие в ее жизни дни, которые были для нее дороже всяких денег.

Перевод Г. Мининой.

ДО КХИН МЬОУ ЧХИ

До Кхин Мьоу Чхи (настоящее имя — До Кхин Мья) родилась в 1915 г. в Сикайне. Окончила Рангунский университет. Выступила как поэт. Работала в журнале «Прогресс», газете «Гардиан», в Институте литературы. В 1936 г. выпустила книгу «Студентка колледжа». С 1952 г. регулярно выступает с рассказами и статьями на английском языке. Известные книги писательницы — «Анируда Бирмы» (1970) и «Бирма, полная красок» (1976) — познакомили мировую общественность с историей и культурой Бирмы.

МУДРЫЙ УЧИТЕЛЬ

В тот день аэропорт Мингаладон был особенно многолюден. Все оживленно обсуждали помещенную на первой полосе газеты новость: танцовщица Мья Кей Кхайн едет на гастроли в Европу. Здесь же была и фотография, запечатлевшая танцовщицу в одной из ее классических ролей. Под фотографией была подпись: «Балетмейстер У Мин Наун».

— У Мин Наун — человек необычный, — сказал кто-то, — он потомственный танцор, род его славится с давних времен. Послушай, что о нем пишут: «У Мин Наун вырос в театральной семье. Его отец — известный танцовщик. У Мин Наун бережно хранит традиции бирманского искусства, он строг и взыскателен как руководитель, труппа у него первоклассная, и сейчас он собирается с ней на гастроли в Европу».

— Да, но здесь говорится только об У Мин Науне, а что Мья Кей Кхайн?

— Она его ученица. Он привез ее из деревни в десятилетнем возрасте и обучил искусству танца.

— А сейчас сколько лет?

— Сорок. Самый подходящий возраст для руководителя труппы.

— Да нет. Я спрашиваю о Мья Кей Кхайн.

— Лет восемнадцать, наверное. Сегодня они возвращаются из Мандалая. Вечером будут выступать в гостинице «Инья-лейк». Билетов не достать. Говорят, будет сам министр культуры!

В этот момент как раз сообщили о прибытии самолета из Мандалая. Все засуетились. Фоторепортеры держали камеры наготове.

Самолет пошел на посадку. Появились первые пассажиры — с вещами и детишками, много пожилых. Репортеры сгорали от нетерпения. Спустилась еще группа пассажиров. Взоры всех были прикованы к трапу. Вот появилась рука, унизанная бриллиантами, державшая сумку из бисера. Камеры нацелились, готовые застрекотать, как только появится в дверях обладательница руки. «А-ах!» — прокатилось по толпе: у выхода стояла полная дама лет пятидесяти, увешанная бриллиантами. Растерявшись от такого шумного приема, она нерешительно стала спускаться. Газетчики не скрывали своего разочарования. Вдруг один из них воскликнул: «Идут! Идут!»

По трапу среди новой партии пассажиров спускался мужчина лет сорока в национальной бирманской одежде и легких бархатных сандалиях без задника, а рядом с ним — девушка лет восемнадцати со стянутыми на затылке волосами, украшенными орхидеей. Две нитки жемчуга на шее — вот и все ее украшения. Одета она была скромно: кофточка с длинными рукавами, тканая шелковая юбка и бархатные сандалии.

Их тут же окружили. На вопросы журналистов отвечал У Мин Наун. Девушка лишь улыбалась.

— Извините, пожалуйста, — проговорил У Мин Наун. — Мы очень устали, а вечером — концерт.

И, решительно взяв Мья Кей Кхайн под руку, он повел ее к ожидавшей их машине. А вечером Мья Кей Кхайн исполняла классические танцы, поразив своим удивительным искусством всех зрителей, в том числе членов правительства и дипломатический корпус. Танцовщицу и ее учителя буквально засыпали цветами. После концерта Мья Кей Кхайн, не переодеваясь, убежала к себе в номер, где было полно цветов, и, радуясь, как дитя, стала втыкать цветы в волосы. В дверь постучали.

— Войдите!

На пороге стояла женщина лет сорока.

— Мья Кей Кхайн! Ты еще не переоделась?!

Она усадила девушку на стул и стала вынимать из волос цветы и гребни. Но девушке не сиделось, она расшалилась, словно ребенок.

— Ну-ка успокойся!

— Я так счастлива, тетушка Эй Сейн! Мне хочется бежать на улицу и танцевать! Сегодня самый счастливый вечер в моей жизни! Победа, тетушка, победа!

До Эй Сейн, как и полагается в ее возрасте, сохраняла строгое выражение лица. Она сняла с девушки костюм, надела на нее ночную рубашку.

— Протрем-ка лицо, а то кожа от грима попортится, — приговаривала она, протирая лицо Мья Кей Кхайн лосьоном, а затем танакхой.

— Что ни говори, а наша бирманская танакха — лучшее средство для кожи. Так освежает. Ложись скорей, а то учитель завтра будет ждать тебя к завтраку в восемь утра. Если опоздаешь, он рассердится.

До Эй Сейн уложила девушку в постель, укрыла одеялом. Но девушка тут же вскочила.

— Тетушка, мне совсем не хочется спать. Я так счастлива! Ну подожди, давай немножко поговорим.

— Не могу ждать. Сейчас начнется представление на углу.

— Что за представление?

— По случаю посвящения в монахи. Будут выступать самодеятельные артисты. Я хочу пойти посмотреть.

— И я с тобой!

— Нет уж! Учитель меня убьет!

— А мы ему не скажем. Ну хоть ненадолго!

Мья Кей Кхайн живо оделась. Уже слышны были звуки барабана и песни: «Мама, мой милый играет на барабане, зовет меня!» — «Не ходи, доченька!»

— Слышишь? Уже начинается, бежим! — И Мья Кей Кхайн потащила тетушку на улицу. Сейчас здесь было пустынно. Мья Кей Кхайн шла, приплясывая и напевая. Все отчетливее слышны были звуки барабанов.

На улице Каба-Эй соорудили помост, на котором несколько человек исполняли танец барабанов. Ведущий, держа барабан, напевал: «Коль будешь много играть на барабане, я с тобой разведусь, — сказала жена».

После танцоров на помосте появился певец в узких брючках, исполнивший несколько современных песен на западный манер.

Уже пробило три часа, но Мья Кей Кхайн ни за что не хотела уходить и посмотрела еще танец охоты на оленей. После этого тетушка чуть ли не силой увела ее с концерта.

Они во весь дух бежали по улице, а когда вошли в тень деревьев, к ним подбежали трое, схватили их, зажали им рты. Но тут рядом затормозила машина. Водитель выскочил, бросился на помощь. До Эй Сейн схватила камень и запустила в голову одного из хулиганов. Водителю удалось вызволить Мья Кей Кхайн из рук другого и втолкнуть в такси. До Эй Сейн вскочила уже на ходу, и машина помчалась по дороге, свернув вскоре к озеру.

Мья Кей Кхайн прижалась к тетушке.

— Куда вас везти? — спросил водитель.

— В гостиницу «Инья-лейк», — ответила тетушка.

— Ох уж эта тетушка, — быстро проговорила Мья Кей Кхайн. — Вечно что-нибудь напутает. Стоит ей попасть в Рангун, как она начинает изображать из себя жену богатого чиновника, которой положено жить только в гостинице «Озеро Инья». Остановите на углу, к нашему дому подъезда нет.

— Тогда зайдите ко мне ненадолго, здесь совсем близко. Отдохните немного после такого потрясения, а утром я отвезу вас домой.

— Но мне с самого утра надо в пагоду, я договорилась с подругами, — сказала тетушка.

— Вот и хорошо. Довезу вас прямо до пагоды. А денег мне никаких не надо, не беспокойтесь.

В этот момент на лицо водителя упал свет фонаря, и Мья Кей Кхайн ахнула: это был танцовщик Сейн Лэ Ва! Водитель догадался о причине ее удивления и сказал:

— Да, я действительно Сейн Лэ Ва, а настоящее мое имя — Соу Лвин. Входите же в дом.

То, что он назвал домом, было на самом деле деревянным строением, служившим одновременно и жилым помещением, и гаражом. Здесь стояла низкая кушетка, валялись запчасти, было отведено место для машины, на стенах висели барабан, дудочка, гитара. Мья Кей Кхайн с интересом все разглядывала.

— В Рангуне сейчас небезопасно, как и в любом большом городе. Вы очень испугались? Если вы завтра куда-нибудь собираетесь, я могу вас сопровождать.

Мья Кей Кхайн не ответила и сама задала вопрос:

— Кто же вы такой? Днем — таксист, а вечером танцовщик?

— Это долгая история. Вот встретимся завтра, все расскажу.

— Что ж, подождем до завтра, а сейчас, пожалуй, нам пора. Как бы тетушка не разминулась со своими подругами. Да и вы порядком устали.

И они поехали на трехколесном такси в сторону гостиницы. У поворота До Эй Сейн попросила остановить:

— К нашему дому невозможно подъехать, такая там грязь.

— Когда и куда мне за вами заехать?

— В десять утра, сюда же, — ответила за тетушку Мья Кей Кхайн. — Мы непременно придем.

Они попрощались и пошли к гостинице.

— Мья, что ты задумала? Ведь он и в самом деле приедет!

— Пусть приезжает. Пойдем в пагоду.

— Что?

— Можем же мы хоть что-нибудь себе позволить! Хотя бы прокатиться!

— А что будет, если узнает учитель?

— Ему незачем знать об этом! Он будет занят подготовкой к предстоящему турне, встречами с разными людьми. Я скажу, что буду разучивать новые песни, репетировать танцы под магнитофон.

Часы показывали половину десятого. Мья Кей Кхайн чувствовала себя очень счастливой и выглядела свежей и отдохнувшей, хотя всю ночь не спала.

— Тетушка, нам повезло! Учителя не будет три дня, его срочно вызвали в Мандалай. Мы сможем покататься.

Они объездили почти все пагоды Рангуна. Молодой человек принял Мья Кей Кхайн за деревенскую девушку, приехавшую в столицу погостить, побродить по городу, посетить святые места. А она изменила прическу и наряд, чтобы ее нельзя было узнать по фотографиям, помещенным в газетах.

Во время поездок они подружились, и юноша рассказал о себе:

— Я очень люблю петь и танцевать, но, увы, одним искусством сыт не будешь. Теперь по крайней мере я могу платить за жилье и учиться пенью и танцам у лучших мастеров. Жить, правда, приходится впроголодь, спать, как говорится, на одном боку, одеваться кое-как, лишь бы не замерзнуть, зато я могу заниматься любимым делом. Не стану врать, что деньги и слава меня не интересуют, ничто человеческое мне не чуждо, но я не унываю. Занятие любимым делом приносит мне счастье, а такси — кусок хлеба. В конце сезона дождей, в месяце тадинджу, в праздник Огня, я обычно выступаю за небольшое вознаграждение. Вам наверняка хочется спросить: «А не мечтаешь ли ты стать знаменитым?» Конечно, мечтаю. Но главное — совершенствовать свое мастерство!

Теперь у девушки только и было разговоров что о Соу Лвине:

— Тетушка, представь себе, он счастлив. Он настоящий артист. Я, знаменитость, рядом с ним ощущаю стыд.

Они объездили не только пагоды, но еще и побывали в зоопарке, в саду Аун Сана.

Но вот наступил день возвращения учителя из Мандалая. Мья Кей Кхайн тщательно причесалась, привела себя в порядок, надела розовую кофточку, шелковую мандалайскую юбку, в волосы воткнула розу.

— О, да ты настоящая невеста! Смотри, не заходи слишком далеко.

— Пока ничего не случилось, — ответила девушка.

— Но ты спешишь, словно на свидание. — До Эй Сейн пошла в ванную, девушка побежала вслед за нею и вдруг услышала: «О, боже, умираю!» Оказалось, что До Эй Сейн упала и никак не могла подняться. Мья Кей Кхайн смазала ей ногу мазью, помогла добраться до кровати.

— Тетушка, что делать? Соу Лвин ждет нас. К тому же я собралась принести в дар пагоде букет роз. Пойду отдам ему цветы. Учитель вернется к четырем, времени совсем мало.

И девушка выскочила из комнаты. Соу Лвин, как обычно, дожидался на углу. Мья Кей Кхайн рассказала о случившемся и хотела отдать цветы.

— Куда мы поедем завтра?

— Завтра мы уезжаем.

— Поездом?

— Нет, автобусом. Он заказан для всей нашей группы.

— Значит, сегодня последний день? Поедем со мной, Мья! Твои цветы так красивы, лучше ты сама поднеси их в дар пагоде.

После недолгого колебания Мья Кей Кхайн согласилась.

— Лучше бы поднести цветы какой-нибудь маленькой пагоде, а то в Шведагоне так многолюдно. Давай поедем в Чайкалоу, это недалеко от аэропорта Мингаладон.

— Давай.

Всю дорогу они шутили, но лицо у Соу Лвина то и дело мрачнело.

— Мья, ты завтра уезжаешь, — сказал он наконец, не выдержав. — Позволь приехать к тебе в деревню, познакомиться с твоими родителями и сообщить им нечто важное для меня. Впрочем, зачем откладывать? Я тебе сейчас все скажу. — Они вышли из машины, Мья Кей Кхайн отошла к дереву и заткнула уши.

— Соу Лвин, не говори ничего, пожалей меня!

Юноша стоял растерянный, с букетом в руках, и вдруг заметил среди цветов записку. Машинально развернул ее: «Актрисе Мья Кей Кхайн с любовью». Он внимательно посмотрел на девушку и сразу вспомнил помещенные в газете фотографии. Удивление, сомнение, наконец, гнев отразились на его лице.

— Ты посмеялась надо мной! — крикнул он, отшвырнув букет. — Да и почему бы знаменитости не потешиться над скверным актеришкой! Какая жестокость! Давайте я отвезу вас домой, — сказал он, перейдя на «вы», и потащил девушку к машине. На углу недалеко от гостиницы «Озеро Инья» машина остановилась. — Выходите побыстрее! Чтобы никто не видал. Знаменитости не пристало ездить на трехколесном такси!

— Я тебе все объясню, Соу Лвин. — Девушка вышла из машины, но не уходила. — Напрасно ты обо мне так думаешь.

Но он, не дослушав, уехал. Ноги не повиновались Мья Кей Кхайн, когда, возвратившись в гостиницу, она направилась к лифту. Суровый окрик заставил ее вздрогнуть. Она обернулась и, увидев учителя, побледнела, на глаза навернулись слезы.

— Иди к себе, — сказал учитель, втолкнув ее в кабину лифта.

В номере У Мин Наун посмотрел на Мья Кей Кхайн так, как тигр на олененка.

— Я не спрашиваю, где ты была. Я не желаю об этом знать, но догадываюсь, что все три дня ты занималась не тем, чем следовало. Сколько раз надо повторять, что лишь строжайшая дисциплина может продлить жизнь артиста! Никогда не станешь настоящей актрисой, если тайком будешь делать, что тебе вздумается! Я потратил на тебя почти десять лет. Я терпеливо обрабатывал грубый камень, чтобы превратить его в драгоценный, сделать из тебя настоящую примадонну. И я не позволю тебе разрушить то, что создавалось с таким трудом. Все! Сиди в номере и никуда не ходи. Встретимся за ужином в восемь часов. Будет кое-кто из высоких гостей.

Мья Кей Кхайн уткнулась в подушку и плакала навзрыд.

— Что с тобой, милая, ты влюбилась? — ласково спросила тетушка.

— Нет.

— Тогда забудь о том, что произошло. У нас было три дня, и мы развлекались. Вряд ли ты когда-нибудь встретишься с ним.

— Тетушка, я не хочу, чтобы он плохо обо мне думал.

— Да перестань ты! Какой-то случайный знакомый! Пусть что хочет, то и думает!

— Пусть случайный знакомый, но человек он достойный.

— Что надо делать, говори! И перестань плакать, от слез только хуже становится.

Мья утерла слезы и пошла к письменному столу.

— Тетушка, надо отнести ему записку. Но у тебя нога болит!

— А ты вызови такси, я съезжу.

Стемнело, и когда тетушка подъехала к дому Соу Лвина, там горел свет. Тетушка попросила водителя подождать и, прихрамывая, направилась было к дому, но тут до нее донесся сердитый голос Соу Лвина:

— Зачем ты приехала? Разве я мало высылаю денег! Ведь и так на всем экономлю.

До Эй Сейн заглянула в комнату и увидела девушку лет двадцати, а рядом с ней — пожилую женщину.

— Трудно жить без мужчины в деревне.

Если бы До Эй Сейн не вернулась к такси, она услышала бы, как пожилая женщина сказала:

— Сестра должна быть рядом с братом. Вот я и привезла ее. Пусть ведет у тебя хозяйство.

Но тетушка поспешила с новостью в гостиницу. Мья Кей Кхайн слушала ее безучастно, она словно онемела.

— Жаль мне его девушку, — возмущалась тетушка. — Бедняжка приехала, а он так грубо с ней обошелся!

— Хорошо, что к нему не попала моя записка. Он не понимает доброго отношения. Единственное, чего мне жаль, это моих чувств к нему!

— Чувств! К этому негодяю?

— Ничего, тетушка, я выброшу его из головы. Мое счастье в искусстве!

* * *

У Мин Наун со своим ансамблем совершал турне по Европе. «Мья Кей Кхайн — гордость бирманского балета» — под таким заголовком печатались статьи в зарубежной прессе. Время пролетело быстро, и труппа вернулась на родину.

Жизнь Мья Кей Кхайн была озарена сиянием славы, везде ее ждали аплодисменты. Она стала настоящей знаменитостью. Казалось, больше нечего желать.

Но довольна ли была сама девушка своей жизнью, состоявшей из бесконечных репетиций и непрерывной работы? Она не могла собою распоряжаться. Она жила по строгому режиму, выработанному для нее учителем. Он ни на минуту не выпускал ее из поля зрения. В ушах у нее все время звучал его голос: «Еще, еще! Опять! Еще раз!»

Находясь в добром расположении духа, учитель вел с ней такие разговоры:

— Нелегко вырастить настоящего актера. Для, этого необходимо вдохновение и полная отдача сил. Но без труда нет искусства.

У Мин Наун не уставал искать таланты. Он задумал поставить новую пьесу, но никак не мог найти подходящего актера на роль главного героя.

Однажды Мья Кей Кхайн, готовясь ко сну, разложила гребни, взяла коробку пудры. Вдруг послышался стук. Дверь приоткрылась, и учитель радостно сообщил:

— Я нашел актера на роль главного героя. Завтра встретимся.

— Кто же это? — поинтересовалась девушка.

— Соу Лвин. А выступает он под именем Сейн Лэ Ва. Он танцевал в самодеятельности.

Услышав это, Мья Кей Кхайн выронила из рук пудру.

— Что с тобой, Мья? — подозрительно взглянув на нее, спросил учитель.

— Ничего. Вот ко-коробка упала. — Голос ее дрогнул.

— Я непременно тебя с ним познакомлю.

Соу Лвин пришел чуть раньше назначенного времени и ждал учителя в холле. Сердце у него бешено колотилось. Может быть, увидит Мья Кей Кхайн? Да и разговор со знаменитым мастером не мог его не волновать. Наконец появился У Мин Наун со сценарием в руках. Он дал его посмотреть молодому человеку, после чего они принялись обсуждать будущую роль Соу Лвина.

— Замысел таков: герой и героиня как бы соревнуются в искусстве. Сначала я хотел пригласить на эту роль известного танцовщика, но ведь надо растить молодые таланты. Уверен, что не ошибся в тебе. Прочти внимательно. Завтра порепетируем и все решим окончательно.

Соу Лвин ловил каждое слово учителя, а тот продолжал:

— Теперь ты должен познакомиться с главной героиней.

Лицо у Мья Кей Кхайн, когда она вышла, было непроницаемым, будто маска. У Мин Наун их познакомил и стал пересказывать сюжет пьесы, основанный на буддийской джатаке:

— Героиня монахиня. В тринадцать лет она приняла постриг и с тех пор живет в строгости и святости. Герой — пьянчужка, сын богача — живет в свое удовольствие, развлекается с дружками. Монахиня идет собирать подаяние и вдруг видит подвыпившую компанию молодых людей, распевающих песни. Она возвращается и совершает омовение, чтобы очиститься от скверны. Главный герой в ярости клянется отмстить монахине, обесчестить ее.

Зазвонил телефон. Учитель с кем-то поговорил, сказал, что ему нужно уйти, и назначил репетицию на следующий день.

— Роль совратителя для вас самая подходящая, вам даже не придется играть, — тихонько сказала девушка Соу Лвину и вышла.

Итак, начались репетиции.

— Пьянчужка ходит к монахине, — говорил учитель, — и делает вид, будто под влиянием ее благородства раскаивается. Он помалкивает о своей любви, но во всем помогает девушке. Уверяет ее, что бросит пить. Надо так играть, чтобы не только девушка, но и зрители поверили в эту неожиданную любовь.

Когда стали репетировать, девушка прошептала:

— Ну, обман у него отлично получится.

Соу Лвин в гневе сжал кулаки.

— Что ты сказала, Мья? — спросил учитель.

— Я говорю, что надо играть более правдиво.

* * *

— Брат, вставай, пора на репетицию, — говорила сестра, тормоша Соу Лвина, но он не мог поднять головы.

— Что-то мне нездоровится. Напрасно я вчера душ принял. Весь потный был, вот и простудился.

Соу Лвин наглотался таблеток и, превозмогая слабость, пошел на репетицию. Учитель был мрачнее тучи.

— Я плохо себя чувствую и вряд ли смогу репетировать, а послать к вам сказать об этом некого, вот и пришлось самому идти.

Учитель смягчился, отпустил Соу Лвина и даже отвез его на своей машине домой. Мья Кей Кхайн тоже поехала.

У министерства информации учитель вышел и попросил заехать за ним на обратном пути.

После заключения контракта с У Мин Науном Соу Лвин продал свою машину и купил домик в районе Южная Оккалапа.

Мья Кей Кхайн мысленно готовила себя к встрече с родными Соу Лвина, человека, который так подло с ней обошелся!

— Ох, тебя на машине привезли… Неужели так плохо? — Из дома выбежала Чо Мей, сестра юноши. — Извините, я так волновалась, что не заметила вас, — обратилась она к Мья Кей Кхайн. — Проходите, пожалуйста!

Она отвела брата в спальню и вернулась к гостье.

— Я видела вас на сцене, но в жизни вы еще красивей. Я стараюсь не пропустить ни одного концерта с вашим участием. Ой, да что же это я болтаю, ведь надо же вас угостить!

— Не надо! А дети в доме есть?

— Полно. Соу Лвин купил ксилофон и барабан, чтобы детям было весело!

— У него много детей?

— Не у него. Откуда у него возьмутся дети, если нет жены? А не женится он из-за меня, говорит: «Вдруг ты не уживешься с невесткой».

* * *

Тетушка принесла Соу Лвину письмо и стала каяться.

— Это я во всем виновата. Никогда я не видела Мья такой счастливой, как в ту пору, когда ты нас катал на машине. Но артист не может распоряжаться своей жизнью, а учитель строг, он требует полного подчинения. Жаль мне Мья.

— Учитель прав, — сказал Соу Лвин, — и я с радостью ему подчиняюсь.

— Мья восхищается твоим талантом и трудолюбием, твоей одержимостью.

— Она так сказала? Это правда?

— Да, правда. Во время прогулок она только и говорит о тебе.

— Как хорошо, что это недоразумение позади!

* * *

Соу Лвин и Мья Кей Кхайн были так заняты, что у них и минутки не оставалось побыть вместе, но в пьесе они играли влюбленных и вкладывали в игру всю силу собственного чувства.

Соу Лвин хотел поговорить о своих намерениях в отношении Мья Кей Кхайн с учителем, самым близким ей человеком, но у того совершенно не было свободного времени.

В сезон дождей у артистов был месяц отпуска, и многие разъехались. Собрался к себе на родину, в Верхнюю Бирму, и Соу Лвин. Перед отъездом У Мин Наун пригласил его на обед.

— Приходи. Побеседуем. А то за делами нам и поговорить некогда.

Соу Лвин и Мья Кей Кхайн решили, что более удобного случая не представится. Обед прошел хорошо, учитель был оживлен, и Соу Лвин наконец решился:

— Учитель, — сказал он, — я хочу обратиться к вам с просьбой.

— Я тебя слушаю, говори!

— Позвольте мне взять в жены Мья Кей Кхайн!

Учитель до того растерялся, что не знал, как ответить, но быстро нашелся и спросил:

— А она согласна?

— Да, нам нужно только ваше согласие.

— Такие вопросы лучше решать с родителями. Я вмешиваюсь в личные дела, лишь когда они мешают работе.

— Думаю, что женитьба никак не отразится на нашем искусстве.

В комнату робко вошла Мья Кей Кхайн и остановилась в дверях.

— Соу Лвин сказал, что вы собираетесь пожениться. Но это ваше личное дело, и я вмешиваться не стану.

Соу Лвин просиял. Он принял слова учителя за согласие и продолжал:

— Учитель, позвольте нам сходить в пагоду Шведагон, принести дары Будде в знак нашей великой радости!

У Мин Наун велел подать машину и попросил молодых людей вернуться не позже чем через два часа.

Молодые помолились, поставили цветы и свечи на алтарь Будде, и, когда, счастливые, собрались назад, Соу Лвин сказал:

— Мья, мы с тобой очень счастливы, а какие чувства испытывает сейчас учитель?

— Ты ничего не знаешь о его жизни? У него никогда не было семьи, правда, женщины были. И он до сих пор всем им помогает. Семья отнимает много времени, говорит учитель, а он всего себя отдал искусству. Личное счастье ему заменил труд.

Вернулись они ровно в десять, и учитель остался доволен.

* * *

Как-то учитель спросил у Соу Лвина:

— Тебе сколько лет?

— Двадцать шесть.

— А Мья — двадцать один. В вашем возрасте все строят планы на будущее. Но Мья — совсем еще ребенок, даже подросток. Вся ее жизнь состоит из репетиций и выступлений. Ни о чем другом она понятия не имеет.

— Я это знаю.

Однажды Соу Лвин слышал, как одна из танцовщиц спросила у Мья, сколько стоит ее юбка. «Не знаю, — ответила та, — мне все тетушка покупает».

— Я веду ее дела, — продолжал учитель. — Выдаю До Эй Сейн деньги на жизнь, остальное откладываю. Девушка ни разу в жизни не держала денег в руках.

Соу Лвин не понимал, зачем учитель все это ему говорит.

— Я рассказываю об этом не просто так. Пойми, Мья лишь в начале пути. Ее сценическая жизнь только началась, хотя девушка уже многого достигла. Звезда ее только восходит. Она живет полной жизнью. Но человеку свойственно к чему-то стремиться. Сейчас для нее настала пора романтической любви, о которой все вы, молодые, мечтаете. Как раз в этот момент она встретила тебя. Ты уже взрослый и должен все хорошенько обдумать.

Выйдя замуж, Мья, возможно, и не уйдет со сцены, но уже не сможет уделять работе столько времени, сколько сейчас. У замужней женщины совсем другая жизнь, уйма проблем. И постепенно имя Мья Кей Кхайн утратит свой блеск. Ты сказал ей об этом?

— Да.

— Ну и что же она?

Соу Лвин вспомнил, что каждый раз девушка отвечала ему по-разному, когда он заговаривал с ней на эту тему. Как-то она сказала: «Милый, война как будто не началась, а стрелы уже кончились. Разве нет замужних актрис?» А в другой раз заявила: «Я по горло сыта репетициями, выступлениями, жизнью под вечным контролем. Не лучше ли все это бросить и стать обычной женщиной». Иногда она прибегала возбужденная: «Еле отделалась от репортеров. Они узнали о нашей помолвке и не дают мне покоя». Ей, видимо, все же льстила популярность.

— Вся жизнь Мья прошла под светом рампы. — Учитель буквально сверлил Соу Лвина взглядом. — Неужели ты думаешь, что после этого она сможет довольствоваться ролью домохозяйки?

— Я так не думаю. Она не перестанет танцевать и выйдя замуж.

— Ну, это жизнь покажет, а пока у меня к тебе дело. Бирма заключила соглашение о культурном обмене со многими странами, и теперь двух человек надо послать за границу. Одного из них в Ленинград, в хореографическое училище. В Ленинград решили послать Мья Кей Кхайн, а тебя — в другую страну.

Соу Лвин растерялся. Значит — разлука?!

— Упускать такую возможность нельзя, — продолжал учитель. — Для нашего искусства это будет большой потерей. К тому же я не вечен, и мне хотелось бы кому-нибудь передать дело всей моей жизни. Я избрал тебя. Ты еще молод. Многое можешь постичь. Перед тобой блестящая перспектива!

Мья совсем еще ребенок и без памяти в тебя влюблена. Она не захочет расстаться с тобой. Но представь, что будет лет через десять. Она нарожает кучу детей, постареет, растолстеет. И тогда она может пожалеть об упущенной возможности. Станет винить тебя в том, что ты помешал ее блестящей карьере. Я ничего ей не говорил, надеюсь на тебя, ты старше, разумнее.

— Мне не безразлично ее будущее как актрисы. Если она захочет — пусть едет. Ведь у нее вся жизнь впереди. На сколько лет посылают?

— Минимум на три года.

— Я должен поговорить с Мья, — упавшим голосом произнес Соу Лвин.

* * *

— Мья, но ведь три года — это не так уж долго, — уговаривал Соу Лвин девушку, рисуя блестящие перспективы, которые их ожидают: он — руководитель танцевальной группы, она — примадонна.

Но Мья Кей Кхайн еле сдерживала слезы при одной лишь мысли о разлуке.

Вечером, ложась спать, она вдруг вспомнила песню: «Моя жизнь принадлежит тебе, мудрый учитель, я все делаю так, как ты велишь».

Слезы потекли ручьем, она перебирала в памяти все встречи с Соу Лвином. Как они катались на трехколесном такси, как ездили в пагоды, как ели мороженое. Она мысленно вернулась к самым счастливым дням своей жизни. Слезы высохли, на губах заиграла улыбка…

Перевод Г. Мининой.

ТИН ТЭ

Тин Тэ (настоящее имя — У Вин Сейн) родился в 1916 г. в г. Шуэдаун (область Пегу). Окончил Рангунский университет. Работал учителем в школе, переводчиком, редактором журналов «Шумава», «Санда» и других. Публикуется с 1936 г. под различными псевдонимами. Автор романов «Любимый муж» (1947), «Любимая страна» (1948) и других книг, а также юмористических рассказов. Тин Тэ — известный сценарист и переводчик, лауреат премии Бирманского общества переводов (1958 г.).

РАССКАЗ БАДЖИ ХМУНА

— Эй, Тин По, вчера вечером ты долго не гасил свет. Верно? Во всяком случае, наша плата за электричество подскочит. Значит, в успехе твоих амурных делишек будет и моя доля!

Этими словами Баджи Хмун приветствовал меня, когда, возвращаясь из города, подходил к дому. Он любил подобные шуточки. Я в это время сидел на веранде, щипчиками выдергивал с подбородка волоски и бездумно смотрел в небо. Мысли мои разлетались в разные стороны, словно вороны, попадавшие в поле моего зрения. Накануне вечером я действительно допоздна засиделся над рассказом. Близилось лето, время праздников, я собирался в отпуск в свою родную деревню, и надо было заработать немного денег.

Баджи Хмуну нравилось дразнить меня, он был уверен, что деньги мне необходимы, чтобы ухаживать за Ма Кхин Тоу. Баджи Хмун, как и я, занимал крайнюю комнату в трехкомнатном крыле многоквартирного деревянного дома. В средней комнате жила До Тейн Мей с дочерью Ма Кхин Тоу, очаровательной девушкой. Следует заметить, что оба мы с Баджи Хмуном были холостяками.

Баджи Хмун поднялся по лестнице и, отпирая свою комнату, сказал:

— Когда я проснулся, у тебя горел свет. Интересно, что это ты там сочинял? У Тейн Мей, кстати, тоже горел свет, и я подумал, не читает ли Ма Кхин Тоу твое послание! — Он расхохотался.

К счастью, соседки наши еще не вернулись с сигаретной фабрики, где работали, и не слышали его слов.

— Мне действительно нужны деньги для поездки в деревню, — ответил я Баджи Хмуну. — Вот и приходится допоздна работать. Но ты не беспокойся. Все излишки за электричество уплачу я.

— Не придирайся к словам! Меня не это волнует, а твое здоровье. Ведь надорвешься. И потом, вот что я тебе скажу: мне не хотелось бы уподобиться тому монаху, на которого свалился столб.

Сменив одежду, Баджи Хмун вышел из комнаты, держа любимую чируту в одной руке и латунную зажигалку — в другой. Он подсел ко мне и попросил рассказать про монаха. У нас с Баджи Хмуном было заведено пояснять свою точку зрения разного рода рассказами, баснями, поучениями.

— Вот как это было, Баджи Хмун! Жил в нашей деревне один монах. Он терпеть не мог, когда говорили невнятно и быстро, и хвалил тех, кто отчетливо произносил каждое слово, учил этому своих учеников.

— Продолжай, продолжай, — сказал Баджи Хмун, — а то вечно я рассказываю тебе всякие истории, теперь твоя очередь. Может, пойдем ко мне, попьем чаю? — Я как раз вскипятил.

Мы перешли в его комнату.

— Продолжай, — повторил Баджи Хмун, наливая мне чай.

— Итак, монах всех учил говорить медленно и ясно, как и положено благочестивому прихожанину. Один из учеников, самый старательный и самый послушный, строго выполнял все наставления учителя.

— Так, так, — говорил Баджи Хмун, стоило мне сделать паузу.

— И вот однажды монах решил перестроить монастырь. Старое здание снесли и поставили столбы, чтобы возвести новый дом. На это ушел целый день.

— А где же монах провел ночь? — перебил меня Баджи Хмун, стремясь, как обычно, поймать меня на какой-то неточности или ошибке.

— Монах собирался заночевать в северном монастыре, — ответил я, — но пока мы дошли только до вечера.

— Хорошо, продолжай!

— Монах сидел возле нового столба и наслаждался освежающим напитком, когда к нему подошел его любимый ученик и с тревогой произнес: «Преподобный отец, преподобный отец!»

— Впервые слышу эту историю, — сказал Баджи Хмун, — интересно, что будет дальше.

— Монах наставительно заметил ученику, что не следует волноваться, что говорить надо медленно, не спеша. Ученик, привыкший неукоснительно выполнять все наставления учителя, смиренно поклонился и медленно проговорил: «Преподобный отец! Столб, который поставлен для нового здания, падает, падает, падает…» Но не успел он договорить, как столб свалился прямо на монаха и расшиб ему голову…

Баджи Хмун разразился хохотом и долго не мог успокоиться. Потом закурил сигару и сказал: «Хорошо, отлично! Очень важно уметь все делать вовремя, не медлить. Но давай сделаем перерыв! А вот и они!» На тропке показались До Тейн Мей с дочерью. Обе несли судки. Когда они приблизились, мы умолкли и, как ни в чем не бывало, пили чай.

— Вы уже с работы, так рано? Наверняка сбежали, — заметила До Тейн Мей. Мы были в добрых отношениях, и она частенько над нами подшучивала.

— Нет, мы не сбежали, просто воспользовались способом, которому вы нас обучили: перевели стрелки часов вперед, — ответил Баджи Хмун.

Ма Кхин Тоу, отпирая дверь, глянула на нас исподтишка. Глаза у нее блестели, взгляд был добрый. К моменту ее возвращения с работы я обычно старался быть дома, и, по-моему, ей это нравилось. Конечно, она не говорила: «Тин По, я очень рада, что ты дома», но я тешил себя мыслью, что она так думает. Вначале влюбленные вообще склонны преувеличивать все, что касается их предмета, в том числе и оказываемые им знаки внимания. После объяснения в любви это стремление уступает место желанию быть всегда рядом с любимым или любимой. Затем появляется страх, как бы родители не помешали, насильно не разлучили. Но проходит месяца три после женитьбы, и все становится на свои места. Влюбленные успокаиваются и уже вполне трезво смотрят на вещи. Вот я и думаю, что в любви самое лучшее — неопределенность, когда еще не произошло объяснение.

— Эй, друзья, где ваши судки? Мы пойдем за рисом, — сказала До Тейн Мей, появляясь из своей комнаты с чирутой в руке.

— Нам их еще не вернули. Мы покупаем еду в бирманской лавочке, готовят там хорошо, но запаздывают с возвращением судков, — ответил Баджи Хмун.

Китайская кухня нам надоела, поэтому Баджи Хмун перешел на бирманскую, а я на индийскую.

— Тогда придется вам подождать. А я хочу купить риса и потрохов для карри. Надеюсь, вы разрешите сорвать несколько листочков лимонного сорго.

— Пожалуйста, рвите сколько угодно, я посадил, только не забудьте угостить нас полной тарелкой карри.

В этот момент из комнаты вышла Ма Кхин Тоу с корзинкой, в которой лежал мешок для риса. Девушка ласково мне улыбнулась.

— Ну, дочка, пойдем, — сказала мать и обернулась к нам. — Присматривайте тут за нашей комнатой.

Ма Кхин Тоу однажды вышла из комнаты без ключа, а дверь захлопнулась, и мне пришлось проникнуть в ее комнату из своей, чтобы взять ключ. С тех пор, когда я и Баджи Хмун были дома, они не запирали комнату, если отлучались ненадолго.

— Может, вам что-нибудь купить — давайте деньги, — сказала До Тейн Мей.

— Мне ничего не надо, а ему — не знаю, — ответил Баджи Хмун.

Ма Кхин Тоу воспользовалась случаем и обратилась ко мне:

— Вам что-нибудь нужно?

— О, я вспомнил. Не могли бы вы купить мне чирут на четвертак, на десять пья — свечей и спичек — на пятнадцать? Буду вам очень благодарен, — чуть слышно пробормотал я.

— Тин По, наверное, снова собирается работать допоздна. Вчера он сидел до поздней ночи. Верно? — обратилась ко мне Ма Кхин Тоу. — Утром, когда я проснулась, у вас еще горел свет.

Она сказала это как бы невзначай, но для меня ее слова были полны глубокого смысла. Они означали, что девушке не безразличны мои дела. Может быть, она умышленно это сказала, чтобы я понял? Да, человеку свойственно желаемое выдавать за действительное.

Я пошел к себе в комнату за деньгами и вручил их Ма Кхин Тоу. Самое большое, на что я мог рассчитывать, — это получить сдачу из ее прелестной ручки.

— Чируты, свечи, спички, — может быть, еще что-нибудь нужно? — спросила она.

«Вот еще предлог обратиться ко мне», — подумал я. До Тейн Мей и Ма Кхин Тоу ушли, а я смотрел им вслед и видел, как Ма Кхин Тоу наклонилась к матери и что-то прошептала ей на ухо, затем обернулась. «Это она попрощалась со мной», — пронеслось в голове.

— Друг, твоя болезнь прогрессирует, — заметил Баджи Хмун. Его слова вернули меня к действительности.

— Ты прав, Баджи Хмун. Но девушки с годами становятся рассудительней, и Ма Кхин Тоу не раз подумает, прежде чем выйти замуж.

— При чем тут годы? Впрочем, у Ма Кхин Тоу сейчас самый лучший возраст для замужества.

Я знал, что Баджи Хмун сейчас начнет философствовать, и подзадорил его: «Ну, пожалуйста, Баджи Хмун. Молодые всегда охотно слушают старших».

— Так вот, вы оба созрели для женитьбы. И ты, и Ма Кхин Тоу.

— Как ты это объяснишь?

— Ма Кхин Тоу созрела и душой и телом, и ей пора замуж.

— Я не совсем тебя понял.

— Если жена старше мужа, она будет главенствовать в семье, если намного моложе — замучает капризами, как малый ребенок.

— Это верно.

— А Ма Кхин Тоу в том возрасте, когда уже не капризничают, ценят мужа и не стараются взять над ним верх.

Я промолчал, а про себя подумал, что он вполне прав.

— И, конечно, жена не автомашина, — добавил он со смехом.

— Объясни, — попросил я.

— Ма Кхин Тоу и физически и умственно созрела для замужества и, став женой, с каждым днем будет становиться все лучше, все совершенней по мере того, как у нее будет накапливаться опыт супружеской жизни. Со временем обычно все ухудшается. Но Ма Кхин Тоу в ее возрасте такая опасность пока не грозит.

Его слова меня озадачили.

— Сейчас объясню. Женщина подобна цветку. От цветка исходит аромат лишь после того, как он расцвел. Потом аромат исчезает, осыпаются лепестки. Самый лучший возраст для замужества — двадцать — двадцать пять лет, вот как у Ма Кхин Тоу. Со временем она превратится в мудрую хозяйку, рассудительную, прекрасную мать. С возрастом эти качества будут лишь улучшаться. Да, жена, в отличие от всего прочего, с годами становится все свежее, даже симпатичнее. А на молоденькой женишься, все стрелы еще до битвы улетят. Так что будь осторожен!

— Ты что-то говорил насчет автомашины, — перебил я его. — Может, вернемся к этому?

— Это совсем просто, друг! Автомашина ценится новая, а лет этак через десять она начинает дребезжать и скрипеть, подшипники, бензопровод и тормоза выходят из строя, начинают барахлить выхлопная труба и аккумулятор. А жена, такая, как Ма Кхин Тоу, становится все лучше, вопреки мнению многих.

Он замолчал и, прежде чем продолжать, раскурил чируту.

— Жена полная противоположность машине. Машина через десять лет теряет свои лучшие качества, а жена — напротив, приобретает. После десяти лет совместной жизни муж и жена притираются друг к другу, и у них наступает полное взаимопонимание. Не исключено, конечно, что через пятнадцать лет они, как и машина, будут находиться в небольшом ремонте: починке зубов, окраске волос. Жена может почувствовать усталость от многочисленных детей, и ей полезно будет в качестве тонизирующего средства съездить вместе с мужем отдохнуть. Но все эти мелочи семейной жизни стоят того, чтобы их оплачивать. На двадцать пятом году супружеской жизни жена становится для мужчины незаменимой. Разумеется, она уже не очень молода, но и он тоже не юнец. Зато сколько мудрости проявляет жена во всяких семейных перипетиях! Казалось бы, какой пустяк пришить пуговицу! А с каким мастерством делает это жена, став зрелой и опытной. И деньги она расходует экономно. Сейчас она не задумываясь купит билет на представление труппы Швей Маун Тин Мауна, или же побежит смотреть картину Вин У, или приобретет отрез батика на юбку. С возрастом же интерес к таким вещам снижается. Кроме того, она не будет, как в молодости, беспокоить тебя просьбами нарубить дров или вынести ведро, а сделает это сама.

Я рассмеялся. В остроумии моему другу нельзя было отказать.

— Дальше. Допустим, жена нашла у тебя надушенный платок. Молодая тут же устроит скандал, а жена с опытом почтет за лучшее подумать, что этот платок ты просто нашел. Или же, на худой конец, скажет: «Что же ты не привел ее домой? Я бы велела ей сготовить еду, постирать белье и присмотреть за детьми».

Я снова рассмеялся.

— Или, скажем, ты пристрастился к вину. Молодая сразу же завопит: «Уйду обратно к родителям». А опытная слегка пожурит: «Посмотри, на кого ты похож! Вот скажу доктору — и он не будет тебя лечить, если опять появятся боли в желудке!»

У Баджи Хмуна, судя по его словам, был солидный жизненный опыт.

— Супруга с опытом может починить стул, ей ничего не стоит укрепить шурупами дверцу от шкафа. Кончатся у тебя деньги, опять же она придет на выручку — возьмет из своих тайных сбережений и даст тебе на автобус и на чашку чая. От молодой жены этого не дождешься! Наоборот, только и будешь знать, что искать денег ей на косметику.

Я повторяю: жена — совсем не то, что автомашина. Старая машина тебя огорчает, старая жена ублажает. Женишься на молоденькой, понадобится несколько лет, чтобы наладить жизнь. А Ма Кхин Тоу уже через год-другой дойдет до кондиции. Так что давай, друг, дерзай! Ха-ха!

Перевод Г. Мининой.

ЛИНЙОУН ТИ ЛВИН

Линйоун Ти Лвин (настоящее имя — У Ей Маун) родился в 1917 г. в Няунтоуне. Известный журналист, общественный деятель. В 1949 г. был редактором журнала «Линйоун» — «Орел». В романах, повестях, рассказах реалистически отражает жизнь рыбаков, крестьян («На отмели», 1954; «Без дороги», 1956, и др.). В период японской оккупации работал на строительстве железной дороги Бирма — Таиланд. Этот период своей жизни отразил в произведениях: «Погонщик слонов У Нан Лвей», «Записи очевидца из отряда рабочих для принудительных работ на таиландско-бирманской железной дороге» (1968) и других. Лауреат премии Ассоциации бирманских писателей (1950 г.), Национальной литературной премии за 1962, 1968, 1971 гг.

БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ

— Ко Ньоу, не задерживайся до рассвета. Сколько наловишь — все наше. Возвращайся не позднее полуночи, — говорила Ма Нан Эйн, вычерпывая воду из лодки. В голосе ее звучала и нежность и тревога — женщинам свойственно тревожиться.

— Ладно, ладно, как только луна начнет клониться к закату и прокричат петухи, я вернусь. Ведь при луне да при росе особенно хорошо ловится, — говорил Чи Ньоу, стараясь успокоить жену.

— Я понимаю, но вспомни, сколько ночей ты не спал! Так и заболеть недолго…

— Ничего со мной не случится, — сказал Чи Ньоу, не дав жене договорить, и стал вместе с ней вычерпывать воду из лодки. С берега за ними наблюдал трехлетний сынишка Эй Чи. Ему пока неведомы были ни тревога, ни страх, ни волнения, только материнская ласка да отцовская забота. Теневые стороны жизни еще не коснулись его, душа была чистой и светлой, как вода в горном ручье.

Подул ветер, вздымая волны, они захлестывали лодку. Солнце стало клониться к закату…

Был прохладный сезон, и, как всегда в эту пору, темнота наступила сразу. Выпала роса, и стало холодно.

— Вам пора домой, — сказал Чи Ньоу.

— Нет, мы подождем, пока ты отплывешь…

Чи Ньоу продолжал вычерпывать воду, а сам уже мысленно был возле навеса на противоположном берегу, где обычно собирались рыбаки.

Вскоре в окнах стали зажигаться огни. Стукнула брошенная на дно лодки бамбуковая черпалка, значит, с водой покончено. Чи Ньоу выпрыгнул на берег, где уже была приготовлена сеть, уложил ее в лодку и закурил сигарету из листьев танакхи.

— Идите, идите домой! — снова крикнул он жене.

— Сейчас пойдем. — Жена взяла сына на руки, но продолжала стоять на месте.

Чи Ньоу отвязал лодку, вставил весла в уключины, оттолкнулся от берега.

— Иди домой, а то сынишку простудишь.

Нан Эйн пошла было к дому, но вдруг обернулась.

— Ко Ньоу!

— Что случилось? — Чи Ньоу опустил весла в воду и перестал грести. В темноте он едва различал жену и сынишку.

— Ко Ньоу! Будь осторожен!

— Не беспокойся!

Он снова налег на весла, лодка быстро удалялась от берега, а Нан Эйн все стояла, пока она совсем не скрылась из виду.

Дул легкий ветерок, над рекой опустился серебристый туман. Как и все опытные рыбаки, Чи Ньоу держался ближе к берегу.

Почти на самой середине реки на волнах покачивались лодки, но на таком расстоянии трудно было определить, чьи они. Он медленно греб, а мысли текли по привычному руслу — он думал об оставшихся дома дорогих его сердцу жене и сынишке. До рождения сына жена обычно выходила на лов вместе с ним. Как было тогда весело — они вместе забрасывали сети, вместе радовались улову, шуткам не было конца!

Жена рыбачила с ним до самых родов — ей казалось, что без нее ему будет трудно. Чи Ньоу никак не мог уговорить ее остаться дома. Той ночью, когда они забросили сеть и, тихо покачиваясь на волнах, ожидали улова, у Нан Эйн начались схватки. Перепуганный насмерть Чи Ньоу стал сматывать сеть, но, как ни торопился, это заняло у него минут пятнадцать — двадцать.

Оказаться посреди реки в таком положении! Без всякой помощи! До навеса было довольно далеко! Чи Ньоу налег на весла. Ему казалось, что никогда еще он с такой силой не греб. Но плыть приходилось против течения, а на это уходило гораздо больше времени. Когда лодка уперлась носом в берег, его первенец уже появился на свет, поэтому вся деревня дружно решила назвать его Эй Чи, что значит «чистая вода». Рыбаки не только добывают себе на жизнь в воде, но и на свет появляются тоже в воде!

Погруженный в воспоминания, Чи Ньоу не заметил, как подплыл к навесу. Вдруг позади он услышал, как кто-то тихонько напевает в такт ударам весел:

Будьте счастливы, чайки,

резвитесь в полете.

Вот в воздух поднялась хинта.

Летите, ищите свое счастье!

— Ни Тхвей?! Ты только что приплыл?

— Ха! Это ты что-то задержался! Я уже успел разок закинуть сети. — Он поравнялся с Чи Ньоу и поплыл с ним рядом.

— Много наловил? — Чи Ньоу заглянул в лодку приятеля.

— Да вот пару окуньков граммов по восемьсот каждый.

Их лодки остановились прямо против навеса, крытого сухими листьями, места сбора братьев рыбаков — здесь они разводили костер, беседовали, чаевничали.

Луна скрылась. Все вокруг окутал густой туман, за ним ничего не было видно, даже огней в деревне, лишь чуть заметно мерцали звезды. Изредка ветер доносил собачий лай.

Давно миновала полночь, близился рассвет. Чи Ньоу не везло. Три небольших окунька да два ершика — вот и весь его улов.

Чи Ньоу снова забросил сеть. Наконец-то поплавок запрыгал по воде, и Чи Ньоу подхватил черпаком рыбу. Затем он распустил сеть поперек течения и стал ждать утреннего клева.

Сидеть в лодке, отдавшись воле волн, для рыбака дело привычное. От ударов весел рыба, попавшая в сети, пугается и начинает рваться наружу. И если окажется, что веревка подгнила, вся рыба пропадает.

Чи Ньоу сидел на носу лодки, держа в руках веревку от сети, и плыл по течению.

Он не заметил, как задремал: сказались многие бессонные ночи. Ближе к рассвету становилось все холоднее. Латаная-перелатанная одежда совсем не грела. Рыба в сетях не трепыхалась — ее не было.

Чи Ньоу сидел, свернувшись клубочком. «Я дрожу от холода, свернувшись клубочком, так со мной часто бывает» — до чего же правдивыми были эти слова из песни про рыбаков. Кому-кому, а уж Чи Ньоу приходилось не раз и не два дрожать от холода. Сон совсем сморил Чи Ньоу, он выпустил из рук веревку, державшую сеть, весло упало в воду. В это время к нему подплыла небольшая лодка, и его сеть уплыла вместе с ней. Воры долго ждали этого момента и дождались. Они давно следили за Чи Ньоу, потому что знали, что к рассвету рыбаки, совершенно измотанные, засыпают, и сеть от них может уплыть метров на пять-шесть. Этим и пользовались воры. Украв сеть, они отплывали куда-нибудь подальше и продавали ее.

Когда воры добрались до развилки реки, Чи Ньоу еще спал — они знали это точно: его лодка спокойно плыла по течению.

Тогда они, привыкшие к темноте, решив, что опасность им не грозит, втащили сеть в лодку. Но как раз в этот момент Чи Ньоу, словно его кто-то толкнул, проснулся. Вначале он не мог понять, куда подевалась веревка и весло, и испуганно озирался. Но вскоре увидел сампан, а в нем двух человек.

— Где же сеть? Воры… воры… они украли сеть. — Чи Ньоу схватил нож, лежавший в лодке, но не нашел весла и, отшвырнув нож, стал грести руками, громко крича: — Воры! Они украли сеть! Воры! Воры!!!

Его крик услышал Ни Тхвей, находившийся неподалеку, и в свою очередь подал сигнал тревоги следующему рыбаку, — так эта весть очень скоро дошла до деревни. Все мигом проснулись, повыскакивали на улицу с факелами, лампами и побежали к реке, кто с ножом, кто с копьем.

Рыбаки, отдыхавшие под навесом, тоже бросились на помощь. Воры заволновались. Один стал усиленно грести, а другой старался втащить сеть в лодку, оставалось уж совсем немного.

Чи Ньоу наконец нашел весло — оно плыло по течению — и пустился в погоню за грабителями. Ему удалось их настичь.

Между тем один из воров уже успел втащить сеть в лодку и теперь помогал своему дружку грести. Еще три-четыре энергичных гребка — и лодка Чи Ньоу поравнялась с лодкой грабителей. Тут один из них нанес Чи Ньоу удар веслом по голове. Но рыбак скорее расстанется с жизнью, чем с сетью. О ноже Чи Ньоу забыл, он помнил лишь одно: нельзя дать ворам уйти — и схватился за борт их лодки. И тут получил еще один удар веслом по голове. Весло сломалось, а из проломленной головы Чи Ньоу хлынула кровь. Превозмогая боль, он мертвой хваткой вцепился в руль лодки грабителей и снова получил удар. Рука его, схватившая руль, разжалась. Воды Иравади окрасились кровью. Вор уже приготовился нанести последний удар, как вдруг раздался грозный окрик:

— Ах ты, сукин сын, сейчас я тебе покажу!

Вор, испугавшись, рванулся в сторону и свалился в воду. Видя, что дело плохо, его дружок сам прыгнул в воду, надеясь найти там спасение.

К лодке Чи Ньоу подплыла лодка Ба Тхуна.

— Ну как ты, Чи Ньоу? — спросил он. Однако Чи Ньоу сейчас волновала только сеть. О себе он не думал. — Не беспокойся, вот она, твоя сеть!

— Какое счастье! Что бы я стал делать без сети?

Главное в жизни рыбака — сети да Иравади — река-кормилица! На ней рождаются дети рыбаков, кровью рыбаков окрашиваются ее воды, воды великой священной Иравади! Но что бы ни случилось, никогда не покинут рыбаки берегов своей кормилицы! Рыбаки — ее дети, преданные сыновья и дочери.

Перевод Г. Мининой.

САМАЯ БОЛЬШАЯ ЦЕННОСТЬ

Ма Нан Эйн, сидя на берегу, смотрела на реку. Отливающую серебром Иравади невозможно охватить взглядом, до того она широка. В безветренную погоду, когда дожди не нарушают ее течения, она выглядит особенно величавой, тихо и покойно неся свои воды.

Ма Нан Эйн надеялась увидеть лодку, плывущую вниз по течению, но, увы, ее нигде не было видно, лишь вдали смутно вырисовывались очертания парохода.

Стоял теплый летний вечер, такие вечера обычно бывают накануне сезона дождей.

Ма Нан Эйн была в отчаянии. Неужели сегодня муж ее не вернется? Эта мысль причиняла страдание. Ведь в доме нет ни риса, ни масла, ни чая, там ее ждут трое голодных ребятишек. А четвертый вот-вот должен появиться на свет.

В деревне Сэко рыбаки, у которых были свои сети, выходили на промысел не круглый год, а лишь в сезон дождей. В период между летним и дождливым сезонами рыбаки реже выходили на промысел, а между прохладным и летним сезонами занимались изготовлением и продажей сетей и других рыболовных снастей.

Когда мужчины уходили на промысел, жены и дети с нетерпением ждали их возвращения.

Так было из года в год. Вот и сейчас рыбаки ушли на промысел, а их семьи жили надеждой на удачную ловлю — ведь многим нечего было есть, не было ни риса, ни масла.

Свой улов рыбаки продавали ростовщикам и оптовым торговцам за бесценок, поэтому вырученных денег часто не хватало на покупку самого необходимого. Мало того, установленные оптовыми торговцами и без того низкие цены потом еще занижали. Кредит получали только владельцы сетей и лодок под заклад своего имущества, да и то ростовщики давали деньги очень неохотно, поскольку улов сократился.

А ведь все их благополучие зиждилось на тяжелом труде рыбаков. Но им это даже в голову не приходило. Жили они по пословице: «Пусть все идет прахом, лишь бы я цел остался!»

Ма Нан Эйн молила бога о возвращении мужа. Пароход тем временем повернул в приток Иравади и скрылся из вида.

Солнце уже опустилось к самому горизонту, а на всем обозримом водном пространстве не было ни лодки, ни сампана — ничего. «Через час солнце зайдет и сразу станет темно», — думала Ма Нан Эйн, содрогаясь при мысли, что и сегодня муж не вернется. Страшно подумать, что с ними будет! Чем она утром накормит детей? Чашки риса сейчас ни у кого не займешь. Всем так же тяжело, как и Ма Нан Эйн. Это была самая тяжелая пора в жизни рыбаков. Погруженная в свои печальные думы, Ма Нан Эйн вдруг услышала за спиной шаги. Оглянулась и увидела соседку Нгвей Сейн — она тоже была на сносях.

— Ну как? Ничего не видно? — спросила Нгвей Сейн. Она только что пришла с причала, где провела много времени в ожидании мужа.

— Нет, ничего. Твой тоже еще не вернулся?

— Третий день жду. Скоро родить, а у меня куркумы[5] нет, — жаловалась Нгвей Сейн.

Ма Нан Эйн тяжело вздохнула, подумав, что соседке ничуть не лучше, чем ей.

— Тебе ведь тоже скоро родить?

— Да уж девять месяцев ношу.

— Совсем скоро. Счастливая ты… У тебя работящий, заботливый. А мой… то карты, то вино. Хоть плачь. Рисинки в доме не найдешь. Придется хоть немного занять у тебя, если мой не вернется.

Ма Нан Эйн готова была расплакаться, она даже не знала, что ответить соседке, а та продолжала:

— И детей у тебя не так много. Как подумаю, что скоро еще один рот появится, страшно становится. Каждый год рожаю. Сколько ни работай, все равно не хватит!

— У тебя четверо, у меня — трое, не такая уж большая разница, — ответила Ма Нан Эйн, продолжая смотреть на реку.

— У тебя хоть две дочери, а девочка — помощница в доме. Вместе с тобой может сеть починить. — Нгвей Сейн не умолкала ни на минуту, но Ма Нан Эйн слушала ее рассеянно — она заметила вдалеке пока еще неясные очертания лодки. — В прошлом году мы ездили в Няундоун. Китаец, хозяин харчевни, где торгуют лапшой, обещал купить у нас двух сыновей.

— Что?! Что это ты говоришь? — Ма Нан Эйн испуганно повернулась к Нгвей Сейн. Как может мать продать родных детей?! От волнения у нее сильно забилось сердце.

Но Нгвей говорила об этом, как о самом обычном деле.

— Это было как раз перед летним сезоном. Мы узнали, что китаец хочет купить двух детей, и пошли к нему.

— Продавать детей?

— Ну да, Нга Тоу и Кхвей Пу. Получили бы за них двести джа[6], но ничего не получилось.

«Боже, боже, — думала про себя Ма Нан Эйн. — Торговать детьми, словно курами или поросятами».

— Чем же все кончилось? — Ма Нан Эйн даже забыла о лодке, которую увидела вдалеке.

— Ничем, — как ни в чем не бывало ответила Нгвей Сейн, не испытывая ни ужаса, ни стыда. — Если бы мы продали детей, то смогли бы купить новую сеть. Но хозяин харчевни сказал, что ему нужны дети помоложе. Мы предложили дочку, он отказался, — девочки ему не нужны.

Ма Нан Эйн в себя не могла прийти, поражаясь жестокости Нгвей Сейн и ее мужа.

— Ты не любишь своих детей?

— Люблю.

— Тебе их не жаль?

— Очень жаль. Но что делать, если есть нечего? А там их будут кормить.

Пожалуй, соседка права. И нечего ее обвинять в жестокости. Она хочет, чтобы дети ее были сыты. А у рыбаков все зависит от улова. Хороший улов — они сыты, плохой — голодают. Чему могут научиться дети, живя в такой нужде? Разве что читать извещения о смерти и о рождении.

Может быть, Нгвей Сейн и права, но сама она ни за что не отдала бы детей, как бы тяжело ей ни приходилось.

— Посмотри, кажется, лодка! — сказала Нгвей Сейн.

— Похоже — кто-то из нашей деревни! — Женщины не отрывали от лодки взгляда.

Солнце клонилось к закату. Его последние лучи тонули в воде, сверкая, как чистое золото.

Женщины молчали, каждая молила, чтобы в лодке оказался ее муж.

— Пусть это будет Чи Ньоу, — взывала к богу Ма Нан Эйн.

— Пусть это будет Та Маун, — просила Нгвей Сейн.

Лодка быстро плыла в сторону деревни. Гребец энергично работал веслами.

— Это Чи Ньоу, — сказала Нгвей Сейн.

— Да, это он, — обрадовалась Ма Нан Эйн.

— Может, он что-нибудь о моем знает? — упавшим голосом произнесла Нгвей Сейн.

— Конечно, может, даже муж что-то передал для тебя, пойдем. — Ма Нан Эйн было жаль соседку.

— Неси корзину! И девчонку с собой приведи! — крикнул Чи Ньоу. Но взгляд Ма Нан Эйн был прикован к лодке. Там лежала севрюга и штук десять крупных окуней. — Ты что, не слышишь? Зови девчонку да неси корзину!

— Нгвей Сейн, подожди, пока я сбегаю домой.

Вскоре она вернулась вместе с дочерью Мья Йин.

— Окуней сложи в корзину, а севрюгу я сам понесу.

— О Та Мауне ничего не слышно?

— Он передал для жены пять джа. Сказал, что вернется завтра к вечеру. Цены на рыбу совсем упали.

— Мья Йин, дай одного окуня Нгвей Сейн.

Они обычно помогали друг другу. Так было у них заведено.

Чи Ньоу снял обмотанное вокруг головы полотенце, в котором были спрятаны деньги, пять джа отдал Нгвей Сейн, а остальные жене.

— Я пойду, — сказала Нгвей Сейн. — Что-то живот побаливает.

— Я забегу к тебе попозже, — произнесла Ма Нан Эйн.

Нгвей Сейн, взяв рыбу, ушла. Ушла и семья Чи Ньоу. Мья Йин несла корзину с рыбой, Чи Ньоу — большую севрюгу, а Ма Нан Эйн — сети и весла. Когда они проходили мимо дома Та Мауна, до них донеслись стоны Нгвей Сейн. «Наверное, этой ночью родит», — подумала Ма Нан Эйн, но мысли ее сейчас были заняты совсем другим — им предстояло идти к оптовику-посреднику. Деревенские оптовики все прижимистые. Их помощники тоже. Они всячески стараются обмануть рыбаков. И цену устанавливают ровно наполовину ниже той, по которой сами продают рыбу в городе. Рыбаки это понимают, но вынуждены идти к ним, потому что не могут сами отвезти рыбу в город.

Ма Нан Эйн вошла на склад. Приказчик сразу стал взвешивать рыбу. Самого ростовщика и его жены здесь не было.

— Севрюга — шестнадцать с половиной висов, окуни — четыре с четвертью, ладно, четверть отбросим.

— Весит четыре с четвертью, так и считай — четыре с четвертью! Ты и севрюгу взвешивал кое-как!

— Конечно, должен же я иметь хоть какую-то выгоду.

— Бог с ним, пусть будет так, — примирительно сказал Чи Ньоу, отличавшийся покладистым характером. Ма Нан Эйн бросила на мужа косой взгляд, но промолчала. Да и что говорить, ростовщики всегда наживаются на рыбаках.

Ма Нан Эйн в уме подсчитывала выручку, а приказчик продолжал свое дело. Но денег сразу не дали. Окончательными расчетами и выдачей денег ведала жена ростовщика.

— Севрюга идет по полтора джа. Значит, за всю рыбу двадцать четыре джа. Окуни — по семьдесят пять пья. Четыре виса — три джа. Итого — двадцать семь джа. Но придется немного подождать — хозяйке делают массаж, — сказал приказчик.

— Мы пойдем, а ты оставайся, — сказал Чи Ньоу. — А то есть очень хочется.

— Идите, идите. Доченька, накорми как следует отца.

— Хорошо, мама.

Вскоре Ма Нан Эйн позвали наверх к хозяйке.

Когда она вошла, хозяйка лежала на циновке.

— Ма Нан Эйн, осталось чуть-чуть. Сейчас закончим.

Ма Нан Эйн села на другую циновку.

— Счастливая ты, Ма Нан Эйн!

— Ты о чем, Тан Чи? — удивилась Ма Нан Эйн.

— Ты очень счастливая. У тебя есть дети, а они дороже любой из семи драгоценностей. У меня их нет. Вот массаж делаю, лечусь.

Ма Нан Эйн с недоумением смотрела на хозяйку, потом перевела взгляд на приказчика, а в ушах звучали слова Нгвей Сейн: «Если бы мы продали детей, то смогли бы купить новую сеть!»…

Перевод Г. Мининой.

ТИН СХАН

Тин Схан (Тин Сан; настоящее имя — У Схан) родился в 1917 г. в деревне близ г. Хлегу. Журналист, общественный деятель. Вступил в литературу в 1946 г. как поэт. Автор многочисленных романов, рассказов, мемуаров.

Советские читатели знакомы с творчеством Тин Схана. Его рассказ «Большая любовь» был включен в сборник «Цена любви» (М., 1963). Роман «Нас не сломить» (1967), повествующий о крестьянском восстании 1930—1932 гг., и четыре рассказа — «Все блага жизни», «Нищенка», «Два сухих листа», «Борьба за жизнь» — были опубликованы в книге «Нас не сломить» (М., 1977).

МУДРОСТЬ ОТЦА

Тхей Лин Аун с трудом скрывал кипевшую в нем ярость. Оно и понятно. Он попросил у матери пятьдесят джа, а она дала всего двадцать пять!

А что с ними сделаешь, с такими деньгами? Ведь он договорился со своей любимой Ма Мьоу поехать сегодня в Тандин, и с ней еще будет ее подруга Люси. Разве обойдешься тут двадцатью пятью джа?

Тхей Лин Аун стоял перед матерью, весь красный от злости, не решаясь взять протянутую ему купюру. Он еле добился свидания с любимой и не прийти не мог. А пойти без денег — значит опозориться. Девушкам тогда придется самим платить за себя.

— Что же ты не берешь деньги? — ласково спросила мать.

— Я же сказал, что двадцати пяти джа мне мало, — с вызовом ответил Тхей Лин Аун.

— У меня больше нет, все деньги взял с собой отец, — ответила мать так же ласково.

— Ты, вероятно, забыла, я просил у тебя денег еще вчера.

— Ах, сынок, я и в самом деле запамятовала, не сказала отцу об этом, и он унес все деньги.

— Хорошенькое дело!

Тхей Лин Аун в отчаянии сжал кулаки, не зная, что предпринять. Свои интересы он ставил превыше всего. Пусть весь мир рухнул бы, это его не взволновало бы так, как невозможность получить пятьдесят джа. Ма Мьоу будет ждать его у причала и рассердится, если он опоздает, а то и совсем порвет с ним! Еще бы! Ведь ей будет стыдно перед подругой.

Самолюбие его было уязвлено.

Он непременно должен пойти, непременно!

Точно в назначенный час. Иначе нельзя!

Но как быть с деньгами? Двадцати пяти джа на троих явно мало. На одну дорогу сколько уйдет! Паром до Тандина и затем машина до пагоды, не поведешь же девушек в какую-нибудь забегаловку. А в приличном ресторанчике обед стоит не меньше двадцати пяти джа.

Тхей Лин Аун волновался все больше и больше. В голове молотком стучала мысль — опаздываю, опаздываю. Можно, конечно, снять с шеи золотую цепочку и с руки часы и отнести их в ломбард. Но прилично ли это?

— А тебе деньги нужны именно сегодня? — спросила мать.

— Да вот прямо сейчас! — сердито ответил сын.

— Иди тогда на работу к отцу и попроси у него!

Но Тхей Лин Ауна не устраивал такой выход. Лучше бы мать одолжила деньги у соседей.

Он взглянул на часы. О, боже, назначенный час приближается!

Он выхватил из рук матери деньги и выскочил на улицу.

Тхей Лин Ауна нельзя было назвать испорченным. Просто он рос единственным ребенком в семье, и родители потакали всем его прихотям. Семья не нуждалась, но жила скромно. Отец работал бригадиром плотников, мать вела хозяйство рачительно и экономно, и хоть в доме больших сбережений не было, какие-то деньги всегда водились.

Братья и сестра Тхей Лин Ауна умерли еще в младенческом возрасте, и над Тхей Лин Ауном родители буквально дрожали, напуганные смертью старших детей. Стоило Тхей Лин Ауну почувствовать легкое недомогание, кашлянуть, как они тут же бежали к врачу. Вообще, родители души в нем не чаяли.

Учился Тхей Лин Аун хорошо, из класса в класс переходил с похвальными грамотами, и мать с отцом не могли нарадоваться на свое чадо.

После окончания десяти классов он успешно сдал экзамены в педагогический институт.

— У меня не было возможности учиться, получить высшее образование, так пусть хоть сын в люди выйдет, — говорил отец с гордостью, воздевая вверх руки. — В нем — вся моя жизнь.

Мать тоже была счастлива и гордилась сыном, часто повторяя:

— Наследства мы сыну оставить не можем, зато дадим ему высшее образование. Это ли не самая большая радость!

Они старались экономить на всем, чтобы сын одевался не хуже других, чтобы мог покупать книги и необходимые для занятий принадлежности. В деньгах ему тоже отказа не было.

На первом курсе у него почти никаких запросов не было. Они появились на втором. Он старался щегольски одеться, стал чаще просить денег у родителей, и ему, как всегда, не отказывали.

А дело было в том, что на втором курсе он встретил Ма Мьоу. Она приехала из провинции и была на курс младше его. Вопреки моде, она волос не остригла и носила традиционную бирманскую прическу. В меру смуглая, Ма Мьоу была очень мила.

Тхей Лин Аун всем сердцем полюбил девушку. Он часто приглашал ее в ресторан, а вместе с ней и ее подруг Люси, Эмми и Ма Тан Нюн. Он щеголял перед девушками своими нарядами и изображал из себя богача.

Поначалу Ма Мьоу не отвечала ему взаимностью. Но Тхей Лин Аун не отступал. Не навязчиво, но упорно ухаживал он за девушкой вот уже два года, на что у него уходило немало сил, да и средств. Лишь когда он перешел на последний курс, Ма Мьоу ответила на его любовь. Как он был счастлив! Он знал, что Ма Мьоу живет очень скромно. Она выросла в бедной семье, без отца, училась на средства братьев и сестер. Поэтому юноша, где бы они ни бывали, всегда платил за двоих. Но сегодня впервые вышла осечка — ему дали денег меньше, чем он просил.

Тхей Лин Аун, не торгуясь нанял такси и, нетерпеливо поглядывая на часы, помчался к отцу на работу. В старой залатанной спецовке, потемневшей от пота, отец со своей бригадой как раз крыл крышей высокое здание. Тхей Лин Аун выскочил из машины, но отец сделал вид, что не заметил его.

— Подожди немного, — сказал Тхей Лин Аун шоферу, подбежал к строящемуся зданию и, задрав голову, громко крикнул: — Отец! Мне нужны деньги! Они у тебя?

— Да, сынок, утром я забыл выложить их из кармана. Но сейчас мне нельзя отлучиться с места: поднимись-ка наверх.

Тхей Лин Аун был озадачен. Не так-то легко взобраться на конек крыши. Пол в здании еще не был настелен, наверх надо было лезть по лесам, затем по стропилам подняться к отцу. Тхей Лин Аун взглянул на часы и обмер — через десять минут девушки придут на причал и будут ждать его, оглядываясь по сторонам, вызывая шуточки разных бездельников.

Лучше не думать об этом… Тхей Лин Аун долго поднимался по шаткой вертикальной лестнице, судорожно хватаясь за перекладины. С огромным трудом, запыхавшись, добрался он наконец до крыши. Солнце основательно припекало, и он обливался потом. Теперь ему оставалось взобраться на самую верхушку. С опаской карабкался юноша по балкам и стропилам и добрался наконец до отца, совершенно обессилев.

— Сколько тебе нужно денег? — Отец с улыбкой смотрел на сына, вспотевшего и запыхавшегося.

— Я хотел попросить двадцать пять, но теперь еще надо заплатить за такси. Пожалуй, не меньше сорока! — сказал Тхей Лин Аун.

— А мать сколько тебе дала?

— Двадцать пять.

Отец бережно вынул из кармана завернутые в газету и завязанные в носовой платок деньги. Там оказалось несколько купюр по десять джа.

— Вот, возьми!

Отец протянул сыну четыре бумажки по десять джа, оставив себе всего одну.

С трудом спустился Тхей Лин Аун вниз.

— На пристань, — сказал он шоферу, и машина тронулась с места.

У юноши, пока он ехал, из головы не шел образ отца, работавшего на крыше. Весь день трудиться на такой высоте, под палящим солнцем! Отец отдал ему сорок джа из пятидесяти. Тхей Лин Ауна мучил стыд, когда он сравнивал свою легкую жизнь с жизнью родителей, обремененных тяжким трудом. Наконец, такси остановилось. Тхей Лин Аун расплатился и решительно направился к девушкам, которые стояли под деревом.

— Извините, что опоздал. Я не спал всю ночь, мне нездоровилось, да и сейчас я плохо себя чувствую, так что поездка отменяется… Еще раз прошу меня извинить…

Ма Мьоу внимательно посмотрела на юношу — выражение лица у него было страдальческое.

— Ну раз ты плохо себя чувствуешь, ни о какой поездке и речи быть не может, — сказала с сожалением в голосе Ма Мьоу. А Люси надула губки, выражая явное неудовольствие.

— Сынок, зачем ты отдаешь эти деньги? Возьми их себе, может, понадобятся!

Мать с удивлением смотрела на сына, который вернул ей пятьдесят джа.

— Я больше не могу тратить деньги, которые отец так тяжело зарабатывает, — ответил Тхей Лин Аун.

Мать с трудом сдержала улыбку.

— И впредь никогда не буду их тратить без особой надобности. — Сказав это, юноша направился к своему рабочему столу.

Мать с чувством радости смотрела вслед сыну и вспоминала слова мужа, сказанные накануне вечером: «Наш сын в последнее время тратит слишком много денег. А вот сказать ему как-то неловко, но если он привыкнет бросать деньги на ветер, к добру это не приведет. Надо показать ему, как нелегко достаются деньги…» И родители придумали, как это сделать.

— Теперь наш сын поумнел! — прошептала мать.

Перевод Г. Мининой.

СО У

Со У (настоящее имя — У Со У) родился в 1919 г. Был редактором газеты «Свет Бирмы» (1938—1939 гг.), журнала «Джо» (1939—1942 гг.), газеты «Гоун Яун» (1949—1952 гг.) и других. В 1964 г. выпустил сборник прозы, куда вошли его рассказы 1947—1957 гг. Автор ряда романов, опубликованных под псевдонимами. В 1949 г. опубликовал первую часть перевода романа А. М. Горького «Мать».

КУКАРЕКУ…

«Ну что, Ко Даун Сейн? Для мужчины, настоящего мужчины, который не видел свою жену и детей больше трех лет, дорога в пятнадцать миль до родной деревни — вовсе и не дорога», — сказал сам себе Ко Даун Сейн, сойдя с поезда на пустынном полустанке и оглядываясь по сторонам в надежде увидеть встречающих его родных. Почтовый поезд стоял здесь не более двух-трех минут. Впрочем, их было достаточно, чтобы сойти нескольким пассажирам и, может быть, сесть новым. Поезд ушел, и Ко Даун Сейн остался один со своими вещами. Никто его не встречал. Он знал, что почта в деревню приходит раз в месяц, поэтому предусмотрительно за месяц до своего приезда написал жене письмо. Может, письмо так и не дошло? А может, с женой или ребятами случилось что-нибудь неладное?

День клонился к вечеру. Солнце повернуло на запад. На дереве, что стояло неподалеку от железнодорожных путей, пела птичка.

— Только ты одна меня и встречаешь, — проговорил вслух Ко Даун Сейн и невесело улыбнулся. Он поправил лоунджи[7], перекинул через плечо матерчатую сумку и, надев на бамбуковую палку, как на коромысло, две тяжелые плетенные из бамбука корзины, тронулся в путь. Он шел прямо через поле по стерне. Было уже не так жарко. Ко Даун Сейн шел быстро, и скоро полустанок с неказистым строением остался далеко позади.

Ко Даун Сейну исполнилось тридцать шесть. Когда старшему сыну, Шве Мауну, было семь лет, среднему, Шве Ауну, пять, а дочке По У годик, он уехал из своей нищей деревни в Рангун на заработки. Ему сразу же повезло — устроился на бисквитную фабрику кочегаром. Заработок был невелик, поэтому по вечерам после работы он нанимался велорикшей. Он знал цену каждому заработанному джа. Нужда научила его бережно относиться к деньгам. Парень серьезный и трудолюбивый, он через три года накопил приличную сумму. С деньгами не стыдно было вернуться в деревню. Он решил, что выделит определенную сумму и устроит в деревенском монастыре для своих двух сыновей церемонию посвящения в монахи. А потом, может быть, всей семьей переберется в Рангун.

Жену свою Мэ Хня он любил. Больше всего ему нравились ее густые, черные брови. Они напоминали ему крылья парящей в небе чайки. Он любил разглаживать их загрубевшим от работы указательным пальцем, и жене это нравилось: закрыв глаза, она молча наслаждалась лаской. Нравилась ему и ее большая теплая грудь. Он часто предпочитал ее слежавшейся бесчувственной подушке. Бывало, уставший от работы в поле с утра до позднего вечера, он возвращался домой и мгновенно засыпал, положив голову жене на грудь. Мэ Хня нежно, словно ребенка, гладила его по спине. Все эти годы в Рангуне Ко Даун Сейн, отработав днем на фабрике да намотавшись вечером, развозя пассажиров на велосипеде, с тоской вспоминал теплоту и нежность тела и рук любимой. Часто во сне он видел себя в ее объятиях. И как же он тосковал, когда, проснувшись, осознавал, что это был лишь сон, что его нежная Мэ Хня находится далеко от него, в деревне Тхейнпингоун. Теперь до момента, когда сон станет явью, оставалось всего несколько часов, и ноги, не зная усталости, несли Ко Даун Сейна вперед.

Скоро он подошел к пересохшей речке. В дождливый сезон в этом месте очень сильное течение. Каждый раз, когда они с женой шли в ближайший городок на базар с корзинами, полными овощей, им приходилось переправляться через нее. Однажды они шли здесь, когда жена была беременна вторым мальчиком. Вода в реке была человеку по грудь. Дойдя до середины потока, Мэ Хня ощутила внезапные схватки.

— Дура, разве я не говорил тебе оставаться дома! Время родить, а она за мной увязалась, как будто без нее не справиться! — закричал в отчаянии Ко Даун Сейн.

Он растерялся, не зная, что делать. На его счастье, они шли в город не одни: на берег вышли две женщины из их же деревни. Они помогли Ко Даун Сейну вытащить жену из воды и отвели в прибрежные кусты. Здесь она и родила еще одного сына, не издав ни звука. И потом, завернув ребенка в старую юбку, прошла обратно до деревни шесть миль.

Городским женщинам далеко до Мэ Хня. Как и все деревенские, она не была избалована жизнью, поэтому к своей беременности относилась просто, без тени страха. Не боялась родов и не кричала, даже если было очень больно. Поэтому она ничуть и не сомневалась, идти ли ей на базар с корзиной бананов на голове, даже когда до родов оставались считанные дни. В Рангуне Ко Даун Сейну не раз доводилось отвозить на велосипеде в роддом женщин, у которых начались схватки. О! Как они стонали и кричали! Нередко при этом доставалось и велорикше. Они считали, что он наркоман, поэтому у него нет сил, чтобы сильнее нажимать на педали. В такие моменты Ко Даун Сейн непременно вспоминал жену, ее роды на берегу реки. «Да, далеко вам до моей Мэ Хня!» — думал он про себя.

А еще возил он городских женщин на базар и с базара. Они не желают пройти пешком, даже если до дома всего пять минут ходу, а в корзине у них всего-навсего рыбий хвост, два сморщенных баклажана да связка увядшей на солнце зелени. Конечно, огрубевшим от работы в поле и дома рукам Мэ Хня не сравниться с руками изнеженных городских женщин. Зато как они торгуются из-за каждого пья, когда надо расплачиваться с рикшей! Тут они дают волю своей жадности, злости и красноречию. Конечно, в этом отношении они заткнут Мэ Хня за пояс.

Солнце село. Ко Даун Сейн шел, не сбавляя шага. Пот заливал глаза и каплями стекал с подбородка. Пройти пятнадцать миль с таким грузом даже для такого закаленного мужчины, как он, дело нелегкое. Но желание поскорее увидеть жену и детей не давало ему думать об усталости. Как будут рады дети, когда увидят отца. От восторга запрыгают, расшалятся. Потом угомонятся и, усталые, сразу же заснут. А потом… От одной мысли о том, как они с женой останутся вдвоем, сердце Ко Даун Сейна охватывало радостное волнение.

Тыльной стороной ладони он вытер со лба пот.

Два раза Ко Даун Сейн останавливался, чтобы передохнуть, поставив корзины на землю. Было уже совсем темно, когда вдали засветились слабые огоньки. Он понял, что это огоньки в домах его родной деревни.

Тхейнпингоун — деревня небольшая, всего дворов около тридцати. Дома стоят в тени высоких деревьев в два ряда, один против другого. Окруженная бамбуковым частоколом, деревня имеет два выхода: на юг и на север.

Первой заметила темную фигуру в калитке собака, что грызла у забора старую, найденную на помойке сандалию. Заслышав ее лай, из крайнего дома вышел Ко Пхоу Сей. За ним выскочил его сын Хна Ни, потом сестра Хне Квей. За ней появилась и его мать, держа керосиновую коптилку.

Деревня огласилась криками удивления, радости, визгом детей и лаем собак. Все пришло в движение. Мгновенно окруженный радостно шумящей толпой односельчан, Ко Даун Сейн шел к своему дому. Кто-то из толпы издали звал Мэ Хня, чтобы вышла встречать мужа. Поняв, из-за чего в деревне на ночь глядя поднялся такой шум, Мэ Хня бросила перебирать горох и, крикнув: «Эй, ребята, кажется, ваш отец вернулся!» — бросилась по деревне навстречу гудящей толпе. Опьяненная неожиданным счастьем, Мэ Хня неслась, запахивая на груди кофточку.

Ко Даун Сейн издалека узнал в бегущей свою любимую Мэ Хня. Ноги вдруг сами отказались идти. Он остановился и стал ждать ее посередине улицы. Те, кто шел позади него, от неожиданности начали в темноте натыкаться друг на друга. Все кругом заохали, запричитали. Но он слышал только голос жены:

— О дорогой! Дай я помогу тебе донести вещи.

От радости Ко Даун Сейн так растерялся, что даже не заметил, как две корзины на бамбуковой палке моментально оказались на плечах жены. И так, в сопровождении возбужденной толпы односельчан, они наконец подошли к своему бамбуковому домику.

— Эй! Люди! Осторожно! Куда вы все в дом-то лезете! Оставите хозяев на ночь без крыши над головой! — крикнул кто-то из толпы.

Но никто не внял голосу рассудка. Взрослые и дети толпой устремились в хилый бамбуковый домик на сваях. Народу набилось столько, что пол из бамбуковых реек не выдержал — и вот уже чья-то нога провалилась. Пострадавшего подхватили под мышки и вытащили из дыры в полу. Только тогда кто-то из непрошеных гостей опомнился и закричал:

— А ну, все назад! Так им и спать негде будет!

Народ повалил обратно на улицу, но некоторые, особенно любопытные, все-таки расселись на полу, не спуская глаз с Ко Даун Сейна. Два его сына и дочь сидели прямо перед отцом и тоже таращили на него любопытные глаза.

— Ко Даун Сейн, а ты раздобрел, — заметил кто-то.

— Видать, жизнь в столице неплохая, — добавил другой.

— Наконец-то Мэ Хня хоть успокоится, — сказала женщина с ребенком на руках.

— Да уж досталось ей за то время, что одна с детьми жила. Все слезы выплакала, — сочувственно проговорила женщина, которая осталась на улице у входа в дом и курила толстую сигару из листьев кукурузного початка. Малорослая старушонка вставала на цыпочки и, стараясь заглянуть через двери в дом, говорила:

— Уж в этом-то году Мэ Хня устроит для своих мальчишек праздник шинпью[8]. Видать, Ко Даун Сейн деньжат-то прикопил.

— Денег он не пожалеет, всю деревню угостит, — сказал мужчина без рубашки, который стоял рядом.

Тут Ко Даун Сейн открыл жестяную банку и стал раздавать конфеты. Девушкам досталось также по набору пуговиц, купленных на базаре Тейнджизей по двадцать пять пья. Возбужденные подарками, люди снова задвигались, загалдели.

А в это время Мэ Хня в закутке, служившем кухней, варила рис для мужа. До нее доносился смех, громкие голоса. Она не знала, чему люди смеялись, но про себя она тоже вместе с ними смеялась и радовалась, поглядывая на мужа.

Им не дали ни перекинуться парой слов, ни посмотреть как следует друг на друга. Надо подождать, пока разойдутся… Но люди и не думали уходить. Еще бы! Такое событие! Похоже, что они расселись тут до утра. Мэ Хня заметила, что Ко Даун Сейн все чаще и чаще поглядывает в ее сторону. Его взгляд говорил ей, что он очень устал, что хочет побыть только с ней. А никому не приходила в голову мысль, что им, три года не видевшим друг друга, сейчас совсем не до гостей.

С задней стороны дома по лестнице на кухню поднялась соседка Мэ Юэ.

— Не оставят они вас в покое всю ночь, — сказала она. — Ишь понабилось сколько! Чуть ли верхом на нем не сидят. Это я для твоего принесла. От ужина осталось. Тебе и приправу к рису уже некогда готовить, — протянула она миску с едой.

Вода в кастрюле с рисом закипела. Мэ Хня помешала рис и попробовала, не разварился ли.

Из комнаты в это время раздался очередной взрыв смеха.

— Неужели ты собираешься ждать, пока они не наговорятся? Ну-ка, где у тебя соль? — спросила Мэ Юэ. Получив бамбуковую солонку, соседка отсыпала горсть и, став спиной к кухне, начала бросать назад по щепотке, приговаривая: «Быстрей уходите! Быстрей уходите!»

— Ты так всю соль разбросаешь, а толку не будет, — рассмеялась Мэ Хня.

— Это меня мама научила. Говорят, что незваных гостей только так и можно поскорее выпроводить, — сказала Мэ Юэ и расхохоталась вслед за подружкой.

В дверях показался мужчина. В руках он держал что-то, завернутое в зеленый лист.

— Сегодня возвращался с гор. Смотрю — из-за камней высовывается. Я хвать и в сумку. Возьми, приготовь мужу. Он давно вкусного мяса ящерицы не ел, — сказал он и протянул подарок.

— Спасибо тебе, Ко Хне Ёу, — поблагодарила Мэ Хня. Рис был готов. Она сняла с огня кастрюльку и поставила чайник.

— Если хочешь освежиться, иди облейся. Я посмотрю за чайником, — предложила Мэ Юэ.

— Вот спасибо. Я быстро, — обрадовалась Мэ Хня. Она посмотрела, что делают муж и гости, и спустилась во двор к бочке с водой.

Она довольно долго не возвращалась. Освежившись, женщина приготовила мазь танакха и тщательно натерлась ею. Три года с лишним, пока отсутствовал муж, она ни разу и не вспомнила о благовониях.

— Вот ты говоришь, что в городе без работы не останешься, что там можно заработать. Что ж, я верю тебе. Город-то громадный, руки везде нужны. Опять же и правительство там. Но что же ты хочешь сказать? Пусть все крестьяне, которые в деревне живут впроголодь, побросают свои поля и огороды и переезжают в город? Бросить здесь волов, буйволов, землю и убежать в город на заработки? Так, что ли? — слышался голос У Чау Лоуна, деревенского знахаря. Ему было жарко. Он снял рубашку и стал ею отмахиваться от москитов. Остальные с интересом слушали разговор между ним и Ко Даун Сейном. У Чау Лоун пользовался в деревне уважением, как самый грамотный и знающий. — За эти три года, что ты жил в столице, в нашей деревне мало что изменилось. Вот, к примеру, Ко Хмоун Чи, — показал У Чау Лоун рукой в сторону черного, как головешка, парня, сидевшего поодаль, обняв руками колени. — Как ходил он без рубашки до твоего отъезда, так и проходил все эти три года без нее. А что поделаешь, если купить не на что?

Ко Хмоун Чи с наслаждением посасывал конфетку из жестяной коробки Ко Даун Сейна. Услышав, что речь идет о нем, парень рассмеялся, и скользкий леденец выскочил у него изо рта. Долго и упорно искал он в темноте обсосок. Нащупав его, Ко Хмоун Чи взял леденец двумя пальцами, осмотрел этот липкий рубин перед пламенем коптилки, снова отправил в рот и с прежним удовольствием продолжал сосать, краем уха прислушиваясь к разговору.

— Взгляни на До Та Ли, — продолжал У Чау Лоун. — Что у нее изменилось, пока тебя не было? Больше морщин появилось да седых волос. И ничего нет удивительного, что старуху при ее бедности астма мучает все больше и больше. Того и гляди, придется завернуть в циновку и снести на кладбище.

Ко Даун Сейн чувствовал себя совершенно разбитым после длинной дороги и шумной встречи. Он не сдержался и громко зевнул. Сыновья его, положив головы отцу на колени, сладко спали под шум непрекращающихся разговоров. Ко Даун Сейн нежно гладил эти наголо обритые детские головки.

— Я что-то не могу понять, к чему ты все это рассказываешь? — спросил Ко Даун Сейн.

— А вот к чему. Ты говоришь, что в городе деньги сами в руки плывут. Только успевай поворачиваться. Велорикшей ты за один вечер умудрялся заработать пять джа. Пять джа! Подумать только! И за один вечер! Чтобы здесь, на земле, заработать пять джа, нам ой как много надо потрудиться! Ты своими рассказами вроде как сманиваешь людей в город. И работы там много, и дома высокие, аж до самого неба, и машины по шестьдесят тысяч и чего только там нет. И даже красавиц белых полуобнаженных можно увидеть. Наслушаются люди, поверят тебе и побегут вслед за тобой в город. А кто на земле останется? Кто рис выращивать будет? А по мне, пусть этого города вообще не будет. Машины за шестьдесят тысяч я в глаза не видел и видеть не хочу, в каменных домах не жил и не желаю жить. Я никуда из деревни уезжать не собираюсь. Мне и здесь хорошо. Главное, по-моему, надо сделать так, чтобы крестьянину здесь, в деревне, жилось получше. Много ли крестьянину надо? Два раза в день самому поесть досыта и семью накормить, да было бы чем прикрыть себе и детям плечи. Если у него есть земля, если он и его дети не голодают и не ходят голые и оборванные, разве он бросит землю и родное гнездо? Никогда!

Ко Даун Сейн слушал и про себя ухмылялся.

— Разговоры потом. Пусть Ко Даун Сейн поест немного, — сказала Мэ Хня и принесла тарелки с дымящимся рисом и приправой.

Кое-кто из гостей понял, что пора уходить, но некоторые остались, с любопытством ожидая продолжения разговора.

— Этот У Чау Лоун самый болтливый. Пока он здесь, люди не разойдутся, — заметила Мэ Юэ, помогая подруге.

— Тише ты. Еще услышит… Когда Шве Аун болел, он лечил его и ни пья не взял. Он хороший, — сказала Мэ Хня.

Односельчане слушали о городской жизни и приключениях Ко Даун Сейна и не переставали удивляться. Мало кто из них бывал в городе, тем более в Рангуне. Рассказ о местах, где они никогда не бывали, захватывал их воображение. Многому они не могли поверить. Особенно поражало то, что Ко Даун Сейн, работая велорикшей, за один вечер зарабатывал до пяти джа.

— Если здесь по пять джа в день зарабатывать, очень скоро богачом станешь, — заметил Ко Аун Двей, человек средних лет со следами оспы на лице.

— Наверное, далеко надо везти пассажира, чтобы заработать такие деньги? — поинтересовался Ко Ту То, не выпускавший изо рта бамбуковую трубку. — Вот как отсюда и до гор пробежать — не меньше, а?

Все обступившие и расспрашивавшие сейчас Ко Даун Сейна были друзьями его детства. Как мог, он объяснил им, что жить в городе, вдалеке от жены и детей, очень нелегко, что работа велорикши мало чем отличается от каторжного труда. Рассказывая о своей жизни, Ко Даун Сейн вдруг понял, как счастлив, что наконец вернулся домой, в родную деревню, к друзьям.

— Вы не можете себе представить, до чего в городе люди ленивы, — сказал Ко Даун Сейн. — Такое расстояние, как от середины деревни до дома Ко Хне Ёу, они ни за что не пойдут пешком. Да и ноги у них, я думаю, не такие сильные. Они лучше кликнут велорикшу, лучше заплатят и поедут.

— Что же, они целыми днями только и сидят? Так и ноги могут отсохнуть, — удивился Ко Хмоун Чи.

Ко Даун Сейну нравилось отвечать на вопросы односельчан. Он чувствовал себя с ними уверенно, потому что много поездил и повидал. Только когда в разговор вступал У Чау Лоун, Ко Даун Сейн терялся и часто не знал, что ответить.

— Откуда у них может быть здоровье, если они целыми днями на месте сидят? — продолжал ораторствовать Ко Даун Сейн. — Они без массажиста ни дня обойтись не могут. В Рангуне массажистов — что собак нерезаных. Они неплохо зарабатывают. Массажистом может быть каждый, кто знает, как размять мышцы. За один вечер обслужит пять клиентов — и кладет в карман пятерку. Рангун — это город, где живут больные, инвалиды. Там от сидячей жизни у каждого второго геморрой.

Была поздняя ночь. Ко Даун Сейн уже поел, а вопросы земляков продолжали сыпаться со всех сторон. Иные из них вызывали смех и не требовали ответа, а на некоторые Ко Даун Сейн, правду сказать, не знал, как ответить. Он понял, что придется сидеть так до утра, поэтому набрался терпения и сил и обо всем, что интересовало односельчан, старался говорить подробно и доходчиво.

— Что-то я никак не могу взять в толк, Ко Даун Сейн. Как это человек может целый день сидеть и не двигать ни руками, ни ногами? — спросил Ко Аун Двей, не удовлетворенный объяснением.

— Представь себе: сидит в кресле городской житель. Захотелось ему пить. Ты думаешь, он встанет и нальет себе воды? Ни за что! «Воды!» — крикнет, и прислуга моментально на подносе приносит стакан холодной воды. Захотелось ему есть. «Есть пора!» — кричит, и прислуга мчится накрывать на стол. И прислуге они хорошие деньги платят. Совсем еще молоденькие девчонки получают двадцать, а то и двадцать пять джа в месяц.

— А ведь не только У Чау Лоун один болтливый. Твой-то от него не очень отстает, — заметила Мэ Юэ своей подруге, помогая ей мыть посуду. — Скоро утро, а он еще никак не наговорится.

— Да он уж еле языком ворочает. Но людям нужно все объяснить. Не гнать же их из дому, — встала на защиту мужа Мэ Хня. Она любила Ко Даун Сейна и считала, что он всегда прав.

— Ишь как мужа-то защищает, — усмехнулась Мэ Юэ. В ответ Мэ Хня только улыбнулась.

— А я пойду спать, — сказала Мэ Юэ и ушла.

Мэ Хня прибрала посуду на кухне, взяла дочку, которая спала на коленях у мужа, и отнесла в постель. Потом вернулась, села рядом с Ко Даун Сейном и стала ждать, когда же наконец уйдут люди и они смогут остаться вдвоем.

— Тебя послушать, так в Рангуне не жизнь, а сущий рай, — заметил кто-то.

Ко Даун Сейн не знал, что ответить на это замечание. Мысленно припомнил он все три прожитые в столице года. Были моменты, которые запечатлелись в памяти, как сюжеты из сказочного представления. Но пришлось повидать и такое, что и сейчас он не мог вспоминать без содрогания. Рядами спящие на голом тротуаре бездомные — разве это можно забыть! Когда вдруг посреди ночи начинался дождь, они вскакивали и мчались под деревья или жались к стенам домов, ища укрытия. Тут были и индийцы, и китайцы, и бирманцы. А рядом из ярко освещенных окон особняков слышались веселые голоса, музыка и пение. Несчастные заглядывали в окна и видели, как танцуют счастливые пары.

Ко Даун Сейну в такие ночи не раз приходилось под проливным дождем развозить по домам людей после сеанса в кинотеатре, пассажиров с вокзала, припозднившихся торговцев. Довелось возить и воров, которые, судя по всему, выискивали жертву — сорящего деньгами богача. Когда им не везло и нечем было расплатиться с рикшей, они долго извинялись и просили подождать немного. Когда же они были при деньгах, то старались затащить Ко Даун Сейна в роскошный ресторан и накормить до отвала. Но Ко Даун Сейн получал с них положенную плату за проезд, а идти в ресторан наотрез отказывался.

Не раз ему доводилось подвозить одну молоденькую служащую к дому свиданий в китайском квартале. «Я умоляю тебя! Не рассказывай обо мне никому на нашей улице! Мне просто не хватает на жизнь», — просила она Ко Даун Сейна.

Сейчас, далеко от Рангуна, все ночи за время городской его жизни показались ему сплошным кошмаром. Не раз возил он внезапно заболевших к врачу на дом. Врачи, боясь подвоха, сами к незнакомым больным выезжать ночью опасаются. Мало ли было случаев похищения с целью получить выкуп! Поэтому очень часто больной не успевает вовремя получить врачебную помощь. В основном это те, у кого нет собственной машины и денег на такси и рикшу. Такие люди живут в домах, мало чем похожих на настоящие. Скорее их можно назвать собачьими конурами. Комнатки маленькие, тесные — дышать нечем. Тут спят, тут же едят, тут и гостей принимают, становятся на утреннюю и вечернюю молитву, здесь же зачастую и детей рожают.

Странный город Рангун. Странными становятся все, кто выбирает его для жительства. Судите сами. Живут рядом в соседних квартирах, а в гости друг к другу не ходят, даже почти не разговаривают. Словно чужие. Что бы ни случилось с соседом, никому до этого нет дела. Только из окна посматривают, во что сегодня одета соседка, кто каких гостей принимает. В одном доме умер человек, траур, а в то же время рядом на всю мощь включена музыка, царит веселье. Хороший город Рангун. Веселый и странный, совсем лишенный, в отличие от деревни, человечности и сострадания. Это Ко Даун Сейн хорошо понял. Как-то глубокой ночью он ехал по темному переулку. «Караул! Воры!» — послышалось вдруг впереди. Он заметил, как из неосвещенного дома выбежали двое и скрылись в темноте. Из соседнего дома, однако, не вышел ни один человек, хотя там никто не спал — принимали гостей.

Односельчане, раскрыв рты, слушали исповедь Ко Даун Сейна и без конца вздыхали, цокали языками. А Мэ Хня, которая и прежде никогда не думала ехать в Рангун, теперь еще больше утвердилась в этом.

В ночной тишине вдруг каркнула ворона, спящая на соседнем дереве. Может, ей что-нибудь приснилось? Деревня снова погрузилась в тишину.

— Ко Даун Сейн, тебя настоятель монастыря зовет.

Все обернулись к двери. В дом вошел невысокий мужчина с усами. «Этого еще не хватало, — подумал про себя Ко Даун Сейн. — Среди ночи настоятелю монастыря я вдруг потребовался… А ведь он приходится жене родным дядей».

— Зовет, говорю, настоятель. А зачем — не знаю, — снова повторил вошедший.

Ко Даун Сейн молча оглядел гостей, встал и вышел из дома. Монастырь находился на противоположном конце деревни. Настоятель сидел около огня и ждал.

— Я тебя позвал вот зачем. Ты в наших краях давно не был. Имей в виду, что здесь у нас неспокойно. Много разного люда бродит по деревням. Ты, я слышал, с деньгами приехал. Так будь осторожен. Сыновей станешь в монахи постригать — не шикуй больно. Поскромнее обряд надо сделать. Вот затем и позвал. А теперь ступай домой.

Когда Ко Даун Сейн вернулся, дома его ждали только заспанные сыновья да жена. Гости разошлись. Ко Даун Сейн вошел в комнату и сел на циновку, прислонившись спиной к стене. Тут только он почувствовал, как сильно устал. Обливаясь потом, шел полдня по солнцу пешком от станции до деревни, тащил багаж. Но для него эти пятнадцать миль не показались долгими и трудными, потому что впереди его ждала встреча с любимой женой и детьми… И сейчас настал тот долгожданный миг, когда он сможет положить голову на теплую, влекущую грудь Мэ Хня.

— Ну, ребятки, пора наконец спать. Уже светать скоро начнет. Утром раздам вам подарки, — сказал Ко Даун Сейн и еще раз перед сном прижал к себе две родные головки.

Но дети, возбужденные встречей, долго не могли заснуть. Ко Даун Сейн лежал рядом с ними. Когда дети, показалось ему, заснули, он потихоньку поднялся и пошел в другую комнату, где его ждала Мэ Хня. Рядом с ней спала дочка.

Ко Даун Сейн стоял в дверях и смотрел на жену. Глаза их встретились, и они понимающе улыбнулись друг другу.

Ко Даун Сейн подошел к жене и опустился рядом с ней на циновку. Бамбуковый пол под ним угрожающе затрещал. И тут как раз под домом вдруг прокукарекал петух, а из соседней комнаты раздался голос старшего сына, Шве Мауна:

— Пап, ты на том месте осторожней. Пол совсем прогнил. Я однажды там в дырку ногой провалился.

Ко Даун Сейн и Мэ Хня завернулись в одеяло с головой, стараясь заглушить смех.

Перевод К. Шаньгина.

ТО ТА СХВЕЙ

То Та Схвей (настоящее имя — У Чин Схвей) родился в 1919 г. в деревне близ г. Паунде. Начал печататься в 1947 г., опубликовав в журнале «Шумава» рассказ «Бутылка бренди». С тех пор написал десять романов и более трехсот рассказов. Известный писатель-юморист, ныне возглавляет журнал «Хата». Перевел с английского на бирманский язык книгу До Кхин Мьоу Чхи «Анируда Бирмы».

Лауреат премии Бирманского общества переводов (1962 г.), Национальной литературной премии за лучшие сборники рассказов года (1964 г., 1970 г. и др.).

В составе делегации бирманских писателей посетил Советский Союз (1963 г.).

НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ…

Начало апреля — самый разгар жаркого сезона[9]. Солнце палит нещадно, на небе ни облачка… Испепеляющий зной! Воздух сухой и горячий. Однообразный пейзаж навевает тоску: вдали молодой бамбук с пожелтевшими листьями, покрытыми пылью, по обочинам дороги — темно-зеленые кактусы, упрямо растопырившие свои длинные острые иглы, тоже покрытые пылью. Над раскаленной дорогой дрожит марево, а впереди кажется, будто кто-то расплескал воду.

Таким представляется окружающий ландшафт Мин Мауну, который едет на рейсовом автобусе из Мандалая в Таунджи, главный город Шанского национального округа. От Тази дорога постепенно поднимается в горы, и равнинный пейзаж центральной части понемногу уступает место пейзажу Верхней Бирмы. Появляется зелень, все чаще попадаются рощицы пальм тодди и папайи, редкие кусты и деревья незаметно переходят в сплошную стену зеленого леса. Лицо овевает приятный свежий ветерок.

Мин Маун взял с собой в дорогу книгу «Круговорот в природе», но ни разу ее не раскрыл. Он не мог оторвать глаз от мелькающих за окном автобуса живописных Шанских гор.

Мин Маун закончил психологический факультет Рангунского университета, но вот уже три года работал старшим клерком в Ю-Би-Эй[10]. Сейчас он решил отдохнуть и взял продолжительный отпуск, чтобы уехать подальше и хоть на время забыть о своей работе, которая не имела ничего общего с его призванием. Во время учебы в университете у него не возникало необходимости в далеких выездах, и ему так и не довелось нигде побывать. Поэтому он с радостью принял приглашение старшей сестры и ее мужа погостить в Хоухве — небольшом городке в десяти милях от Таунджи.

Кроме него в автобусе ехало еще четыре человека: полицейский, две девушки и женщина с большими узлами. На кабине висела табличка: «Водитель — Тхун Кхай. С жалобами обращаться в Главное управление пассажирских перевозок».

Автобус шел на подъем, преодолевая перевал за перевалом, и к четырем часам дня прибыл в Кало. Здесь, на плоскогорье, пассажиры немного передохнули и снова двинулись в путь. За городом Аунбаном дорога выровнялась.

— Останови машину! Кто-то на дороге! — раздался вдруг голос полицейского, который, очевидно, уже не раз ездил по этому маршруту и хорошо знал обстановку. Он заметил стоявшую в стороне повозку с крытым верхом и что-то копошащееся прямо на дороге.

Шофер дал несколько коротких, а затем один длинный сигнал. Тогда от того, что копошилось на дороге, что-то отделилось, и все увидели мужчину, который пинал ногами лежавшую на земле женщину.

Полицейский приготовился выскочить из автобуса и навести порядок. Мин Маун решил, что и ему следует выйти — ведь, кроме полицейского, шофера и его самого, мужчин в автобусе не было.

Когда они подъехали, мужчина, видимо услышав сигнал, отошел к повозке, крытой грубой материей, и теперь стоял, безучастно глядя на приближавшихся людей. На нем были шанские брюки[11], грязная рубашка из домотканой материи.

Полицейский обыскал его, осмотрел все вокруг и сурово спросил:

— Что здесь происходит?

— Я поссорился с женой, — последовал ответ. Говорил мужчина отрывисто и грубо, с сильным акцентом, от него разило перегаром.

Тем временем шофер и Мин Маун оттащили с дороги женщину. Шофер вытер кровь, сочившуюся у нее из ран на виске и плече. Женщина приоткрыла глаза, приподнялась, шевельнула головой, вздохнула и снова растянулась на земле, словно собираясь уснуть. Она вся была в пыли, волосы давно не видели гребенки.

— Она пьяна еще больше мужа! — досадливо сказал шофер Мин Мауну, с недоумением смотревшему на женщину.

— Да, пожалуй, — согласился Мин Маун.

Мин Маун с шофером перенесли женщину поближе к повозке, из которой вдруг донесся детский плач.

Но, увы, у повозки оказалось сломанным колесо. Под пологом, прижавшись друг к другу, словно птенцы, сидели два мальчика и девочка. Один мальчик был старше девочки, другой — младше. Увидев Мин Мауна, они перестали плакать и только всхлипывали. Дети были хорошенькие, светлокожие, но очень грязные.

— Вы нас не арестуете? — спросил старший, а остальные во все глаза, на которых еще не просохли слезы, с мольбой уставились на Мин Мауна.

— Не арестую, не бойтесь, — ответил тот дрогнувшим от жалости голосом. — А это кто? Ваш отец?

— Да.

— А женщина? Ваша мать?

— Да.

— Вы едете из Аунбана?

— Да, мы ездили на базар в Аунбан, — сказала тут девочка, с виду бойкая и смышленая. — Я продавала капусту. Потом мы ели гороховую запеканку. Очень приятная.

По национальности они были дану[12] и не очень хорошо говорили по-бирмански. Вот почему девочка сказала про запеканку не «очень вкусная», а «очень приятная». Старший мальчик, поняв, что им ничего не грозит, приободрился и стал успокаивать младшего, который все еще всхлипывал. Он успокаивал его совсем как взрослый, утирал ему рукавом слезы, приговаривая: «Ну, успокойся! Перестань плакать, дяди нас не заберут».

Тем временем девочка поднялась.

— Нанда, — обратилась она к брату, — давай вылезем из повозки!

Нанда взял на руки младшего, Оли, посадил его на край повозки, и тот, болтая в воздухе ногами, спрыгнул на землю. И тут они все трое бросились к автобусу. Мать уже была там, ее внес шофер.

— Они живут здесь неподалеку, — сказал он Мин Мауну. — Надо ехать прямо, а потом свернуть, там будет тропинка. Дети знают дорогу.

Шофер с полицейским снова подошли к повозке, возле которой на корточках сидел мужчина.

— Мы были на рынке, — стал он объяснять на ломаном бирманском языке, — а потом выпили немного самогону.

— Конечно же, самую малость, — съехидничал полицейский, — и после этого затеяли драку!

— Это все она! Из-за нее и колесо сломалось! А вину на меня свалила! Стала кричать, что я пропил деньги на починку колеса. О, моя жена умеет ругаться! А бирманские женщины тоже такие?

— Нам некогда слушать твою болтовню, — рассердился шофер, — мы и так опаздываем, придется писать объяснительную записку. Вот что, — обратился шофер к Мин Мауну, — пусть он останется здесь со своей сломанной повозкой, а жену с детьми отвезем домой.

Мин Маун и полицейский сели в автобус. Женщина уснула, прислонившись к стенке. Дети смирно сидели возле матери, с интересом посматривая по сторонам.

— Нанда, — обратился Мин Маун к мальчику, — покажешь водителю, где ваш дом.

— Вы повезете нас в таком красивом автобусе?

— Конечно, а отца оставим здесь, он совсем пьяный.

Дети переглянулись и захихикали. Потом девочка сказала:

— Мы еще ни разу не ездили автобусом!

— Эй, И Кхан, — скомандовал старший, тронув девочку за плечо, — встань сюда вместе с Оли, здесь хорошо видно!

Женщина, у которой было много узлов, поднялась со своего места, достала пакет с лепешками из рисовой муки и стала угощать детей: «Берите, это я для своих внуков купила, ешьте!»

Нанда, как старший, разделил лепешки между детьми, вежливо поблагодарил и возвратил пакет женщине.

— Какие хорошие и умные дети у таких-то родителей! — сказала она, с грустью глядя на малышей. — Разве можно их не пожалеть?

Шофер еще раз оглянулся и, увидев, что все пассажиры на месте, стал заводить мотор. Вдруг Нанда закричал:

— Подождите, я сбегаю за продуктами, они остались в повозке!

Мальчик выскочил из автобуса, и, когда подбежал к повозке, отец взвалил ему на спину тяжелую корзину. Выскочивший вслед за мальчиком Мин Маун предложил свою помощь, но мальчик отказался.

— Осторожнее неси! — кричал вслед отец. — Да напомни матери, что завтра мы едем к деду.

Автобус уже трогался с места, когда они вскочили на подножку. Полицейский завел разговор с девушками. Мин Маун сел рядом с женщиной, которая уже крепко спала. И Кхан стояла на сиденье и, глядя в окно, тормошила мать:

— Мама, смотри, какие цветы, какие деревья! До чего же красиво!

Мать с трудом открывала слипавшиеся глаза и тут же снова их закрывала, говоря сонным голосом:

— Доченька, запоминай все, что видишь. Да ты сядь, а то упадешь!

Мин Маун раскрыл книгу. Было уже шесть часов, когда они прибыли в Хэхоу. Смеркалось. Нанда подошел к водителю.

— Вон там остановитесь, — он указал на тропинку.

Шофер остановил автобус.

— Приехали, — обратился он к женщине. — Вставай!

Женщина поднялась, вид у нее был неопрятный, неряшливый. Не говоря ни слова, ни с кем не попрощавшись, она вышла из автобуса, не обращая никакого внимания на детей, стараясь лишь не упасть.

Нанда вывел из автобуса малышей и вернулся за корзинкой. Шофер помог ее вынести. Прежде чем идти, Нанда протянул водителю деньги — один джа и тридцать пья! Но водитель осторожно закрыл его ладошку.

— Не надо! Не знаю, как вы дотащите корзину, мать ведь ушла. А вам идти не меньше мили!

— Часть поклажи мы спрячем здесь, в кустах. А завтра заберем, — ответил Нанда.

Услышав это, Мин Маун отложил книгу и посмотрел на тропинку, которая, извиваясь, уходила в распадок между горами. Он вышел из автобуса.

— Я, пожалуй, им помогу, — сказал он водителю. — А завтра я доберусь до Таунджи. Оставьте мои вещи в диспетчерской.

— Можете быть спокойны, — ответил водитель, всем своим видом выражая радость. — Я хорошо все устрою, а до Таунджи вы доберетесь на попутке.

Автобус отправился дальше. Полицейский продолжал разговаривать с девушками, женщина с узлами грустно смотрела в окно на ребятишек. Они махали вслед автобусу — прощались с незнакомыми, но добрыми людьми.

Мин Маун с детьми пошел по тропинке. Мать уже скрылась за поворотом. Солнце клонилось к закату, птицы шумно рассаживались по деревьям, готовясь ко сну.

Впереди шли И Кхан с Оли, за ними Мин Маун и Нанда. Вскоре показалась небольшая рощица. Здесь пахло хвоей, дышалось легко. Корзина была тяжелой, но Мин Маун не чувствовал усталости. Время от времени он перекладывал корзину с плеча на плечо, думая о том, как в Таунджи сестра с мужем приедут его встречать и как надуется сестра, как это обычно бывает, не найдя его среди пассажиров. Он ничего с собой не взял, даже зубной щетки, а на сиденье так и осталась лежать раскрытая книга. С этого происшествия начался его двухнедельный отпуск. Вместо того чтобы отдыхать, тащит тяжелую ношу. При мысли об этом Мин Маун улыбнулся. Как психолог, он думал, что подчас в жизни случаются вещи совершенно непредвиденные. Ему и в голову не могло прийти, что он будет идти по лесной тропинке с двумя мальчишками в широких шанских штанах и девочкой в грязной кофте из грубой материи. А вот ведь случилось такое!

Идти надо было, как и говорил водитель, не меньше мили.

— Ну, вот и наш дом, — сказал Нанда.

Под большим деревом Мин Маун увидел ветхую хижину. Если бы не бамбуковые стволы, подпиравшие стены, она давно развалилась бы. На маленьком огороде росли огромные подсолнухи, выше человеческого роста, с мощными стеблями. Тропинка, которая вела к дому, была по обеим сторонам обсажена красными и белыми розами и маргаритками. От цветов исходил чудесный аромат.

Мин Маун не удержался от восторженного возгласа.

— Это мы с бабушкой сажали, а за домом мать с отцом посадили картошку, цветную капусту и лук.

— О, так у вас есть бабушка?

— Есть. Бабушка! — дружно крикнули ребята. У входа в дом на бамбуковом кресле сидела старуха.

— Бабушка! Мы приехали на автобусе! — бросилась к ней И Кхан.

Старуха молчала.

Мин Маун поставил перед ней корзину:

— Вот ваши вещи!

Морщинистое лицо осветилось улыбкой. Женщина была очень старой, сгорбленной, высохшей, но Мин Мауна поразили глаза — ясные и глубокие. И еще зубы. Пожелтевшие, но совершенно здоровые.

— Большое спасибо, — промолвила старуха в ответ на его слова. — Невестка пришла совсем пьяная и тут же уснула. Я уж стала беспокоиться и за детей и за вещи. Что, опять что-то с повозкой случилось?

— Да. Колесо сломалось…

— Так я и думала! Его давно следует починить!

— Они оба напились и затеяли драку прямо посреди дороги.

Старуха не удивилась, лишь губы слегка скривила.

— Отдохните с дороги, я вас сейчас накормлю, только рис сварю, остальное готово. Эй, Нанда! Принеси-ка воды. Я хоть попью. Целый день сижу без воды! Ни холодной, ни теплой. А ты, И Кхан, — повернулась она к девочке, — сбегай в курятник, посмотри, может там яйца есть. Кур я кормила. Не могу набрать воды из колодца, — пожаловалась она. — Мне ведь уже восемьдесят один год!

— Ни за что не поверил бы! — удивился Мин Маун. — У вас ясные глаза и здоровые зубы.

— Мы еще успеем с вами поговорить, — улыбнулась старушка, видимо очень довольная словами Мин Мауна. — Когда они уезжают в город, я остаюсь совсем одна. Никто ко мне не приходит, только галки прилетают!

Мин Маун проголодался и от ужина отказываться не стал. Он взял корзину и понес ее вслед за старухой на кухню. Затем вышел и сел на крыльцо. Крыльцо было высокое, даже ноги болтались[13]. Быстро темнело. Горы вдали стали лиловыми. Подул ветерок, стало прохладней. Мин Маун залюбовался окружающей его красотой. Вот стукнуло о края колодца ведро, закудахтали куры, зазвенела на кухне посуда.

Вскоре до Мин Мауна донеслись голоса Нанды и бабушки, занятой приготовлением ужина. Они разговаривали на языке дану, которого Мин Маун не знал. Потом Нанда вышел на крыльцо и опустился на корточки, почесывая волдырь, вскочивший на лице от комариного укуса, и задумчиво глядя вдаль. Когда рис сварился, вся семья при свете керосиновой лампы села ужинать за низенький круглый столик. Мин Мауну казалось, что он никогда не ел такой простой и в то же время удивительно вкусной пищи: суп был приготовлен из свежей капусты, к рису подали горох, жаренный с помидорами, с очень острой приправой и яичницу из самых свежих яиц — специально для Мин Мауна. Дети тоже проголодались и ели с жадностью.

— Бабушка, помнишь, я достал белку из дупла? — насытившись, сказал Оли. — Она умерла.

— А что я тебе говорила? Белки должны жить в лесу. Не смей больше ловить!

— А я развожу только птичек, — сказала И Кхан, но бабушке и это не понравилось.

— Грех это, в ад пойдешь.

После ужина все перешли в комнату, где пили зеленый чай с рисовыми лепешками, купленными в городе. Бабушка сказала, что ее зовут То Нан Ин, что она была замужем за торговцем, родила дюжину детей, но все умерли, остался только Маун Тхвей — отец ее внуков.

— Мы его баловали, отправили в школу, но для него ученье было что соль для червяка. После смерти мужа все пошло прахом. Сын не хотел жить на одном месте, и мне приходилось вместе с ним кочевать. Вот и дошли до этих мест, куда дальше отправимся — не знаю. Пожалуй, в этот раз я останусь с детьми, а они пусть сами идут. Как-нибудь проживем. Внук уже вырос, сможет кое-что заработать. А внучка будет ходить за младшеньким. Сын у меня непутевый, зато внуки хорошие, умные, — рассказала она.

— Я это заметил, — сказал Мин Маун. — А что, сын и невестка каждый раз напиваются, как ездят на рынок?

— Нет, не каждый. Только когда выручка хорошая.

— Сегодня они еще мало выпили, — вступил в разговор Нанда. — Отец хоть на ногах стоит. А то, бывает, так напьются, что тут же засыпают, а мне приходится править лошадью. Всю дорогу они спят, только дома просыпаются.

— Так уж у них повелось: купят, что надо для дома, а остальные пропьют.

Старуха говорила спокойно, ровным голосом, без тени возмущения. Мин Маун предложил старухе сигарету. Она взяла ее, внимательно рассмотрела, повертела в руках и вернула, сказав, что не курит.

— Давно вы здесь живете? — спросил Мин Маун, закуривая.

— Года три. Я вам уж говорила: взбредет сыну в голову, и опять начнем переселяться. Нам это не трудно — все наше добро в одну повозку можно сложить. Сын и жить на одном месте не хочет, и работы постоянной не имеет. Ни в чем на отца своего не похож!

Рассказывая, бабушка то и дело вздыхала, и Мин Маун решил перевести разговор на другое.

— Как вкусно вы готовите! — сказал он.

— Горяченькое — всегда вкусно. К тому же вы проголодались.

— Мне кажется, я никогда так вкусно не ел. — Мин Маун достал из кошелька три бумажки по десять джа. — Позвольте мне поблагодарить вас, — он положил деньги старухе на колени. — Только сыну и невестке не говорите, деньги пригодятся вам в трудную минуту.

Бабушка взяла деньги, тщательно их расправила, улыбнулась. Когда она улыбалась, видно было, что внучка на нее очень похожа.

— Дай бог тебе здоровья, — сказала старуха, — за доброту твою, но у нас есть деньги. Мы припрятали целых тридцать три джа. О деньгах я не волнуюсь! Боюсь только, как бы сын с невесткой спьяна не разбились в повозке или не угодили под машину. Когда их нет дома, у меня душа не на месте. Вся надежда на внуков. Скоро Нанда станет совсем взрослым, настоящим помощником будет. Так что пусть отец с матерью отправляются куда им угодно! Как-то раз так и было. Они куда-то подались на целых два месяца, все деньги забрали. Ничего, не пропали мы без них! Как-то зарабатывали себе на пропитание. А они всё пропили, разругались, разодрались и вернулись. Нанда! — позвала старуха. — Иди сюда, поговори с гостем, а я на кухню пойду.

Взошла бледная луна, появились звезды. Мин Маун размышлял о старухе и ее внуках. Тем временем Нанда взял дудочку.

— Хотите, я вам сыграю? А то скучно! — И он заиграл протяжную мелодию горных жителей. Его мелодия серебряной нитью сверкала на фоне прозрачной синевы ночи, заставляла Мин Мауна еще острее воспринимать всю прелесть окружающего мира. Нанда сыграл еще одну, тоже печальную мелодию. Как рано мальчик стал грустить! Оно и неудивительно. Слишком много горя выпало на его долю! Может быть, он излил его в своей песне?

Мин Мауну казалось, что он впервые столкнулся с настоящей жизнью. Мать с детства оберегала его от всяких бед. Он получил образование, ни в чем не знал нужды. И вот он здесь, в этой хижине, вдали от города, но ему не грустно. Он ощущает какую-то щемящую радость, когда думает о старухе и ее внуках, о вкусном ужине, которым его угостили.

На какой-то момент ему захотелось остаться в этом доме и жить так, как живут они. Есть у них тридцать джа, да и они не очень-то им нужны. Они живут естественной, близкой к природе жизнью, ее смысл в любви и заботах друг о друге. Но тут он вспомнил, что его ждет сестра, что вещи его находятся в другом месте, а на сиденье — раскрытая книга.

— Мне пора, — сказал он старухе.

— Да, конечно, нам и уложить-то тебя негде. А пока луна ярко светит, идти хорошо, светло. Дойдешь до шоссе, там попутные машины ездят. До Хэхоу рукой подать.

— Нанда, я пошел!

— Я провожу вас немного.

Неожиданно раздался голос И Кхан:

— До свидания, дяденька!

Мин Маун удивился:

— Что ты делаешь там, в кустах?

— Птиц ловлю, пока они спят.

Он шел и смотрел на небо. Светила луна, ярко блестели звезды. Пройдет дождливый сезон, затем прохладный и снова наступит жаркий, тогда он снова сможет повидаться со старухой и ее внуками.

Он шел, предаваясь печальным и в то же время отрадным мыслям.

Перевод Г. Мининой.

ТЕПЕРЬ ИНЫЕ ВРЕМЕНА

Как я и предполагал, мой двоюродный брат с женой заявились ко мне, как только закончилась посадка риса. И я был готов увидеть их недовольные физиономии. Чтобы предупредить расспросы, я с невозмутимым видом поинтересовался:

— А когда вы об этом узнали?

— Ловко же вы все это провернули. Нечего сказать. Когда узнал? На днях поехали в город, и в доме У Мья Мауна прочитал вот в этой газете, — сказал брат и, вынув из кармана сложенную несколько раз газету, со злостью протянул мне. Да, это была та самая газета, где помещалось официальное объявление о том, что его сын, работающий в нашей адвокатской конторе, и девушка, служащая этой же конторы, подписали брачное соглашение. Все происходило в моем присутствии. Я выступал здесь как официальное лицо.

— Некрасиво ты поступил. Я тебе, как родному брату, сына своего доверил, а ты вот что устроил, — не переставал укорять меня двоюродный брат.

И тут я не выдержал:

— При чем тут я? Ты несправедлив.

— Вот тебе на! А кто же? Сын мой у тебя жил, пока учился? Работает в твоей конторе? А брачное соглашение где подписано? Ты же судья!

— Еще раз тебе повторяю: я тут совсем ни при чем. Да, я судья. И как судья, как официальное лицо не имею права отговаривать молодых людей, достигших совершеннолетия, вступать в брак. Ты это можешь понять?

— Да оставь ты! — Брат махнул рукой. — Ты мне вот что скажи. Перед тем как брак оформить, сын мой с тобой советовался?

— Не советовался. Он только сказал мне, что у него с этой девушкой отношения зашли далеко и он не может не жениться на ней.

— Ну, раз такое дело, куда ему было деваться? — проговорила жена брата Ма Эй Йин. — Это тебе не корову покупать. Корову, если не понравится, можно в базарный день продать.

Я прикрыл невольную улыбку.

— Неужели ты не мог сказать ему, что прежде неплохо было бы с родителями посоветоваться?

— Говорил. Он сказал, что сейчас самая пора рис сажать и он решил не отрывать вас от работы. Собирался позднее взять отпуск и навестить вас.

— А где они живут эти два месяца? У ее родителей, что ли?

— В наше время в Рангуне не все родители могут содержать еще и зятя. Сняли комнатушку и живут.

— Обставились хоть немножко?

— Ты что, с луны свалился? Так уж сразу и обставились? На кровать да на москитную сетку, дай бог, наскребли бы.

— Да, я смотрю, самое легкое для них — это расписаться. У нас все было по-другому.

Мои родители и родители двоюродного брата жили в разных деревнях. Наша деревня была расположена в трех милях к югу от районного центра, а их — в шести милях к западу. Нашу деревню связывала с городом асфальтированная дорога. Из их же деревни до города в сухой сезон можно было добраться на телеге по проселочной дороге, а во время дождей, вплоть до самой уборки риса, только пешком по межам вдоль рисовых чек. У брата в деревне была лишь начальная школа при монастыре, а у нас — государственная семилетняя. Поэтому брат жил у нас в деревне и учился в нашей школе, однако, сколько я помню, только класса до пятого, а потом вернулся домой, к своим родителям, у которых была своя земля. В то время судьба сыновей решалась очень просто: учили их обрабатывать землю и подыскивали им невесту. Сыновьям переходило по наследству все, что имели родители, и дети, таким образом, крепко были привязаны к земле и существовали безбедно.

И вот исполнилось брату тринадцать — четырнадцать лет, забрали его из государственной школы и, согласно традиции, отдали в монастырь. Отбыв там положенное время, что-то около года, парень возвратился в родительский дом. Там под руководством отца прошел он полный курс крестьянской премудрости. Другими словами, научился управлять парой волов и плугом. Годам к двадцати он окреп физически, стал настоящим мужчиной, вошел в возраст, когда надо продолжить род. Выбор невесты — не его забота. Как предписывают буддийские каноны, в обязанности родителей входит предостерегать детей от неверных поступков, направлять их на правильный путь, обучить ремеслу или дать образование, помочь им стать на ноги и выбрать для них верную спутницу жизни, мать будущих их детей. С двадцати до двадцати пяти лет брат мой кормил и поил своих родителей. Постепенно все родственники, жившие в разных уголках страны, были поставлены в известность о том, что родители намерены женить вошедшего в возраст сына. К родне обращалась просьба подыскать подходящую невесту. Знакомые сводники получили сведения: собирается жениться Ко Аун Кхайн из деревни Коукокоун. Имя отца — У Бхо Те, матери — До Мья Юэ. Родители выделяют сыну такое-то количество земли.

В свою очередь родители предполагаемых невест делают все возможное, чтобы добыть как можно больше сведений о женихе — о его внешности, характере, наклонностях, а также и о родственниках. Мой брат был симпатичным парнем, не пил, в карты и другие азартные игры не играл. Родословная тоже не подвела. Но ему долго не удавалось встретиться со своей суженой. Родители брата до тошноты выясняли, старались побольше узнать о родственниках. Если полученные сведения были по душе родителям, то начинались переговоры с родителями невесты. Вместе жить предстояло молодым, а встретиться они могли только после того, как договорятся их родители. Они выбирали своим детям спутников жизни так же, как выбирали на базаре волов или буйволов. Сейчас нам все это непонятно и кажется странным. Для нас сейчас главное, чтобы невеста была более или менее хорошо сложена, чтобы мордашка была привлекательная. А в те времена старшим не нравилось, если у девушки были, скажем, слишком широкие бедра. «Зад тянет к земле — ленивая, тупая и детей много нарожает». О худенькой же могли заметить: «Слишком вертлява, легкомысленна. На сторону от мужа бегать будет».

Кроме всего прочего, родители молодых обращались за советом к астрологу. Гороскоп занимал не последнее место при создании новой семьи.

На поиски невесты для брата ушло года три, не меньше. В конце концов ею оказалась Ма Эй Йин из деревни Тисейнгаун, до которой надо было часа четыре добираться на волах. Мне к тому времени было уже лет двенадцать, и я отлично помню, как готовилась его свадьба. Если говорить о внешности, то брату было далеко до своей суженой. Зато приданого за ним давали больше. После долгих переговоров и споров родители наконец Договорились, и состоялась помолвка. Каждый раз, когда брат ездил навестить свою невесту, он брал меня с собой. По обычаю, молодые не имели права встречаться наедине. Кто-то из родственников должен был обязательно присутствовать при их свиданиях. И эту роль третьего лишнего чаще всего исполнял я: торчал при женихе и невесте как истукан. А они в основном молчали, изредка перебрасывались незначительными фразами. К тому времени я прочитал уже немало современных романов, насмотрелся разных фильмов и был, как говорится, парнишкой с воображением.

— Сидите, как куклы, — подзуживал я брата, когда мы оставались с ним вдвоем. — Назначили бы где-нибудь свидание, наобнимались, нацеловались бы досыта.

— Ты думаешь, что говоришь? — набрасывался на меня целомудренный старший брат. — Разве так можно?

Свадьба состоялась после уборки урожая риса. Столько родственников в их доме я видел разве что в тот день, когда много лет назад брата посвящали в монахи. И тут, накануне свадьбы, вся родня съехалась. Места в доме всем, конечно, не хватило. Расположились кто на своей же повозке, кто под ветвями деревьев, благо наступил сухой сезон и дожди прекратились. После полуночи проснулись и засобирались в дорогу. Через час все были готовы и вереница повозок, запряженных волами, тронулась в путь. К рассвету вдали показалась деревня Тисейнгаун. Неожиданно путь преградили парни из деревни, где жила невеста. Повозки остановились, и мужчины сошли на землю. По старинному обычаю, эти парни, вооруженные ножами и дубинками, заявили, что не пропустят никого к невесте, пока не получат выкуп в пятьсот джа. По тем временам деньги немалые. Сговорились на трехстах пятидесяти. Парни пересадили жениха к себе на повозку и повернули в деревню, к дому невесты. Поскольку жених оставался жить в доме невесты, то предводителю парней положено было помогать новому жителю деревни. Ближайшие родственники жениха прошли в дом, остальные гости расположились вокруг на своих повозках и стали приводить себя в порядок. Мужчин, желающих выпить, пригласили к копне за домом. Там угощали забродившим пальмовым соком, рисовой водкой и пальмовой водкой, закусывать предлагалось кусочками жареной курицы и говядины.

Затем родители жениха объявляли, какую землю и сколько они отдают сыну. Кроме того, в присутствии гостей огласили список золотых вещей, которые передавались во владение наследнику, а также их общая стоимость. В свою очередь родители невесты огласили список вещей, составляющих ее приданое.

Свадебный ритуал завершили своеобразные соревнования между родственниками и близкими друзьями жениха и невесты. Объявляли поочередно:

«У Мья Маун и его жена Ма Ма Хан преподносят своему племяннику в качестве свадебного подарка пять тысяч».

«Невесте друзья дарят полторы тысячи!»

На самом деле «тысячей» называли всего один джа: таков обычай. Тут же составлялся список тех, кто пожертвовал деньги, с указанием суммы.

Узнав, что родственники и друзья жениха пожертвовали в общей сложности тысячу восемьсот реальных джа, уже прилично подвыпивший У Чи Пхоу Ти сказал заплетающимся языком:

— Надо до-довести до-до двух тысяч. Чтобы круглая цифра была. Я вношу еще пятьдесят.

Его примеру последовали другие, и вмиг набралось две тысячи. Радость родственников и друзей жениха была беспредельна, когда оказалось, что родственники невесты собрали только тысячу двести джа.

Можно представить себе, каково было узнать Ко Аун Кхайну и его жене, вступившим в брак по старым обычаям и обрядам, что сын их женился, лишь расписавшись в государственном учреждении, даже не пригласив по этому случаю своих родителей.

— О том, что это мой сын женился, я догадался только потому, что увидел в газете свое имя, имя своей жены как родителей жениха и твое имя как свидетеля, — возмущался Ко Аун Кхайн.

— Тебе самому невеста-то понравилась? — спросила Ма Эй Йин.

— Я повторяю, что никакого отношения к их браку не имею. Никто моего мнения и согласия не спрашивал. Они сами познакомились и встречались, сами решили пожениться. Я как государственный служащий, в чьи обязанности входит также регистрация брака, удостоверил их брачное соглашение, когда они ко мне официально обратились.

— Ну и где же они теперь живут?

— Хотите, значит, все-таки с невесткой познакомиться?

— Хочешь не хочешь, а куда деваться-то?

— А вы ему, наверное, там, у себя, в деревне, и невесту подходящую сыскали?

— А ты как думал? Конечно, сыскали.

— Ну что ж, полагаю, не все еще потеряно, — сказал я и протянул им другую газету. — Читайте вот здесь. Это тоже про вашего сына написано.

«Настоящим доводится до сведения, что Маун Сейн Хлайн и Мэри Тэе решили развестись по собственному согласию и больше не считают друг друга мужем и женой».

— Вот тебе на! Оказывается, нынче жениться легче, чем корову купить! — удивленно развела руками Ма Эй Йин.

Перевод К. Шаньгина.

ТЭККАДОУ ТУ МАУН

Тэккадоу Ту Маун (настоящее имя — У Тин Коу Коу) — родился в 1923 г. близ г. Мадая. Окончил Рангунский университет (1948 г.). Выступил со стихами, рассказами, статьями. Известность Тэккадоу Ту Мауну — прозаику принес рассказ «Песня» (1949; рус. пер. 1974), за который автор был удостоен специальной литературной премии.

НЕСЧАСТНАЯ ДО ПУ СИ

По правде говоря, этот день ничем не отличался от других. Как и обычно, с безоблачного неба лились жаркие лучи солнца, по улицам, газуя, ехали автомашины и автобусы, дети ходили в школу, ремесленники трудились в мастерских, монахи молились в пагодах, в тени раскидистого баньяна; торговцы-индийцы торговали приторными сладостями, а разносчики-китайцы — галантереей и всякой мелочью. А богатые бездельники шатались по улицам.

Словом, все было как всегда, и, как всегда, у каждого свои проблемы: семейные, хозяйственные. Школьников волновала учеба, торговца-индийца — прохладительные напитки, китайца — сбыт за хорошую цену плохих товаров. Но бывает, когда все проблемы отступают на задний план и возникает одна-единственная, главная для всех… Для каждой семьи, для всей улицы, для целого квартала. И тогда все живут этой всеобъемлющей проблемой.

Кто мог подумать, что именно сегодня наступит такой момент, когда во мгновение ока изменится все вокруг, когда все всколыхнет одна общая беда!

Пожар!!!

Сейчас никто не может вспомнить, откуда раздался этот пронзительный крик, — то ли из ювелирной лавки, то ли из столовой, где подают мохингу, то ли из мастерской сапожника, но никто не бросился гасить пожар. Каждый побежал к своему дому. Так всегда бывает при крике: «Пожар».

А начался пожар в самом прохладном месте — в магазине, где продают лед!

До Пу Си была в это время в столовой, которая находится на площади, рядом с остановкой автобуса. Она услышала о пожаре от Аунг Мауна, торговца водой.

— Боже! — истошным голосом закричала она. — Мои дети!

Тут в небо взвились первые языки пламени, и у До Пу Си подогнулись колени, а внутри что-то будто оборвалось. Не разбирая дороги, вся встрепанная, неслась она по улице, поглощенная мыслями о детях. Она не замечала, что из груди ее вырываются какие-то звуки, а из глаз капают слезы. Только теперь, когда детям грозила опасность, она поняла, как сильно их любит, и думала лишь о том, как их спасти. Она была не настолько молода, чтобы бегать так быстро, но ей казалось, что она еле двигается, и мчалась во весь дух, не чувствуя усталости.

— Сынок! Доченька!

Ей хотелось громко кричать, но голос вдруг стал хриплым и едва слышным.

Наконец она добежала до своего дома. Огонь был еще далеко, возле автобусной остановки, но До Пу Си никак не могла успокоиться и взять себя в руки.

Мимо бегали люди с мешками, узлами, различной утварью. Кто-то, пробегая мимо, попросил: «Присмотри за вещами!»

Но До Пу Си ничего не слышала. Растерянная, бегала она вокруг дома и звала: «Сын! Дочь!»

Вдруг она заметила на входной двери большой висячий замок и помчалась обратно, в ту сторону, где бушевал пожар. Ее дядя, живущий по соседству, увидев ее, крикнул: «Пу Си! Стой!» и прихрамывая, побежал за ней. Однако До Пу Си мчалась дальше. Теперь ей и в самом деле было о чем беспокоиться. Школа, в которой сейчас были ее дети, находилась в районе пожара, в небольшом переулке. Там стояла пожарная машина и толпился народ. Задние напирали на передних, а те постепенно отходили, не выдерживая жара огня. Слышались плач, крики, стенания, ругань. Полицейские, пожарники, работники Красного Креста старались навести порядок, организовать борьбу с огнем.

Многие пытались спасти свои вещи. Из огня пожара выскочил мужчина в полуобгоревших лоунджи со свертками в руках. Женщина, вся черная от копоти, прижимала к груди двух ребятишек лет трех и пяти. Глядя на все это, До Пу Си сквозь рыданья пронзительно кричала:

— О Нейн Чо, о Сита! Вы погибли… — Она упала на землю, как марионетка, у которой обрезали нитку. Представитель Красного Креста бросился к До Пу Си, поднес ей к носу нашатырь. В это время огонь подобрался к зданию школы, и оно сразу в нескольких местах вспыхнуло. Как сумасшедшая ринулась До Пу Си в огонь; с большим трудом удалось пожарникам ее удержать.

— Какая же я несчастная! Бедные мои дети! — причитала До Пу Си.

— Может, их забрал кто-нибудь из родных? В школе никого не осталось. Всех детей увели, — сказал пожарник, обращаясь к толпе.

— Как зовут ваших детей? — спросила, подойдя к До Пу Си, учительница.

— Нейн Чо и Сита.

— Их забрали. Кто-то за ними пришел. Видимо, ваш хороший знакомый. Они сразу за ним пошли.

— Неправда! Вы хотите меня успокоить! Я с ума сойду! Боже, боже! — неистовствовала До Пу Си.

Тем временем подоспел ее дядя.

— Пу Си, ты что здесь дурака валяешь! Огонь подбирается к твоему дому!

— Дети наши погибли, — промолвила До Пу Си, глядя в сторону своего дома, к которому подбирался огонь.

— Детей я отвел к себе домой. Их Маун Аун забрал из школы.

— Правда, дядюшка?!

— Разве я тебя когда-нибудь обманывал? Иди же скорее! Того и гляди, дом загорится, надо хоть что-то спасти!

Не успел он договорить, как До Пу Си со всех ног бросилась бежать к дому, бормоча на ходу:

— Все, все сгорело! Все, что добыто с таким трудом!

Ворча и прихрамывая, дядя побежал вслед за ней. Глядя на До Пу Си, которая снова неслась по улице, плача и причитая, только теперь уже сокрушалась не о детях, а об имуществе, ребятишки так и покатывались со смеху.

Дом, где жила Пу Си, был деревянным, но в два этажа и очень просторный. Казалось, его строил человек, который неожиданно получил наследство или выиграл в лотерею. Второй этаж этого выкрашенного разными красками дома был жилым, а на первом находились небольшая типография, швейная мастерская и мастерская металлоремонта.

Можно себе представить, как много всего было в этом доме, включая ценное, но громоздкое и тяжелое оборудование. И народу было полно: рабочие, соседи.

Войдя в дом, До Пу Си первым делом собрала различные ценные мелочи и отнесла их в пагоду, оставив там человека сторожить их. Тем временем приехал другой ее дядюшка с тремя грузовыми машинами: узнав о пожаре, он тотчас же поспешил на помощь.

Не только До Пу Си, все жители квартала старались спасти все, что возможно. До Пу Си руководила работами, а что могла, делала сама.

— Кровать где?

— Вынесли на улицу!

— Тащите теперь сундуки!

До Пу Си выбежала на улицу, где ее племянница Маргарет сваливала в кучу узлы и сумки. До Пу Си стала выхватывать у нее из рук вещи.

— Я сама! — закричала та.

— Ничего, ничего, давай скорей сюда!

— А домашний алтарь забрали? — вдруг, спохватившись, закричала До Пу Си.

— Забрали, он уже в пагоде!

До Пу Си то бросалась в дом, то выбегала на улицу, хваталась то за одно, то за другое, в то время как ее многочисленные помощники делали все спокойно и с толком.

Постепенно огонь стал стихать. Однако До Пу Си и вся ее команда продолжали вытаскивать вещи из дома.

— Это сюда, а это там оставь, — то и дело слышался плачущий голос До Пу Си. Ее вещи запрудили почти всю улицу.

— До Пу Си, типографский станок нам не вынести, а все остальное уже на улице, — сообщил кто-то из рабочих.

— Как это — не вынести? Надо собрать побольше людей. Без этого станка жизни мне не будет, — снова запричитала До Пу Си.

Все поднатужились и общими усилиями вытащили злосчастный станок из дома. До Пу Си обливалась потом, лицо ее болезненно морщилось от страха потерять хотя бы крупицу своего богатства.

Пожар уже кончался, огонь так и не дошел до дома До Пу Си, а она, сидя у тюков и узлов, продолжала причитать:

— О, мой дом сгорел дотла, о боже, спаси нас!

До Пу Си с таким видом смотрела на дом, словно жалела, что и его нельзя унести куда-нибудь подальше. Будь на то ее воля, она сняла бы крышу и рамы с окон и все унесла бы.

— Да угомонись ты, — сердито говорил дядюшка, не в силах слушать, как воет племянница. — Все, что можно, перенесли в пагоду. Только дом стоит на месте. Его не перенесешь. Иди-ка ты лучше в пагоду!

Но До Пу Си никуда не хотела идти, а когда ее попытались увести, вырывалась, плакала и кричала.

Приехало еще несколько пожарных машин, и пожар совсем прекратился. У кого дома сгорели, те горько плакали. Остальные тащили свои пожитки обратно. До Пу Си повезло — огонь погасили за пять домов от ее жилища.

Все смешалось: радость, горе, смех, плач. Одно можно сказать: ни для кого пожар не был веселым зрелищем.

Взять хотя бы нашу знакомую До Пу Си! Она нисколько не пострадала, дом, имущество, дети — все осталось при ней. Но она все равно не радовалась. Теперь, когда опасность пожара миновала, она продолжала плакать и причитать: «О, боже, боже!» В чем же дело? Ведь все обошлось. А дело в том, что причитания как бы отражают самую суть человеческой натуры. Пожары случаются редко, чаще летом, в прохладный сезон их почти не бывает, но некоторых людей постоянно сжигает свой собственный огонь. Вот и сейчас До Пу Си вся исстрадалась:

— Боже, боже! Как я теперь управлюсь со всеми вещами? Ведь они в таком беспорядке! Вот уж беда так беда! О, я несчастная!..

Перевод Г. Мининой.

МАУН СИТУ

Маун Ситу (настоящее имя — У Ба Нюн) — популярный прозаик. Печатается с 1938 г. По профессии учитель. Автор более двадцати романов и около трехсот рассказов. Его произведения регулярно появляются на страницах ведущих периодических изданий.

ПРЕКРАСНОЕ УТРО

Я очень люблю раннее утро в сезон дождей. Но восторженное настроение обычно сразу улетучивается из-за различных, совершенно посторонних причин. Как известно, в Рангуне дождь начинается либо утром, либо вечером. Совершая утреннюю прогулку, я всегда опасаюсь, как бы не хлынул дождь, и мои опасения часто подтверждаются. Вот почему я начал с того, что лишь изредка утренние часы в дождливый сезон бывают приятными.

Однажды в сезон дождей я встал очень рано и решил совершить прогулку по берегу Королевского озера, В предрассветный час небо над восточной частью Рангуна, где я жил, было темное, словно укрытое ковром.

Накануне вечером лил дождь, но затем погода наладилась, и ничто, казалось, не предвещало дождя. Было, пожалуй, прохладней обычного, но так приятно гулять, когда прохладно и сухо… Любителям утренних прогулок это по душе.

Бодрым шагом направился я к Королевскому озеру, довольно далеко расположенному от моего дома. На улицах еще было пустынно. Сравнительно быстро я добрался до озера, которое приветствовало меня легким прохладным ветерком.

Залюбовавшись водной гладью, я невзначай глянул на небо и понял: вот-вот пойдет дождь.

Радостное настроение сразу улетучилось, и я поспешил обратно. Я больше не наслаждался прогулкой, а с тревогой думал о том, как бы не промокнуть. Кроме того, я чувствовал себя обманутым: предрассветные сумерки обещали хорошее утро. Еще раз подтвердилась истина, что лишь изредка в дождливый сезон выдается приятное утро.

— Дедушка, вы едете? Поднимайтесь быстрей!

Я решил вернуться домой на автобусе и поспешил к ближайшей остановке. Кондуктор поторапливал всех пассажиров, но от его слов меня слегка покоробило: какой же я дедушка!

«Дедушка, дедушка, дедушка» — будто молотом било меня в грудь. Ну и грубиян! Я вовсе не дедушка! Впрочем, он не хотел сказать ничего плохого — тяжелая походка, палка в руке, седые волосы и очки на носу ввели в заблуждение.

Но все равно остался неприятный осадок. Несомненно, все мы когда-нибудь сталкиваемся с таким несчастьем, как старость. Одни мужественно встречают ее и не стыдятся, когда их называют дедушками. Другие всеми силами стараются остановить ее наступление — следят за здоровьем, занимаются гимнастикой, совершают прогулки…

— Дедушка, пройдите в середину, там есть места!

Что же, он прав, забота о пожилом человеке. Я прошел в середину автобуса, но неприятное чувство не проходило.

— Дедушка, возьмите билет!

— Вот двадцать пять пья!

Кондуктор протянул мне билет и стал глазами искать свободное место. Нашел и крикнул:

— Дедушка, садитесь! А кому выходить, поторопитесь. Да не лезьте вы, дайте людям выйти! Успеете! Все вошли? Отправление!

Он ни на минуту не умолкал.

Начался дождь. Прогулка сорвалась, и настроение окончательно испортилось. Вместо того чтобы дышать свежим воздухом, я сижу в душном автобусе, где пахнет потом.

Оглядывая пассажиров, я заметил У Тхин Мо Чо, и губы невольно произнесли его имя. Я не был с ним лично знаком, но многое о нем слышал. У него было странное имя, к тому же говорили, что он отличается непомерной гордостью, очень богат, занимает высокий пост, и держится заносчиво. Словом, личностью он был довольно известной.

Выглядел он весьма презентабельно, а издали казался просто красавцем. Человек важный. Но сейчас одет он был просто, в руках держал пачку чая.

— Проходите вперед! Покупайте билеты! — продолжал кричать неугомонный кондуктор. Про себя я отметил, что он был довольно вежлив.

У Тхун Мо Чо, держась за поручень, свободной рукой вынул джа и протянул кондуктору:

— Дайте билет.

И в голосе его, и в движениях была какая-то неуверенность, чувствовалось, что он не привык ездить в автобусе. Кондуктор испуганно посмотрел на этого необычного пассажира, словно тот просил у него не автобусный билет, а билет на самолет.

— Где вы сели, дядюшка?

— У бензоколонки!

— С вас двадцать пять пья.

Оторвав билет, он передал сдачу. У Тхун Мо Чо положил ее в карман и еще крепче ухватился за поручень, — машину качало из стороны в сторону. Даже сидя, я это ощущал.

Еще не наступил час «пик», автобус же был битком набит людьми, ехавшими на рынок, студентами, строительными рабочими в грязных спецовках синего цвета, с судками в руках.

— Тетушка, тебе еще далеко. Ну, куда вы? Это не остановка. Стоим, потому что красный свет. — Голос кондуктора перекрывал все остальные голоса в автобусе.

Кондуктор окликнул пожилую женщину. Она быстро поднялась с места и стала протискиваться к выходу, оглядываясь на своего соседа в спецовке, видимо рабочего. Лоунджи у него были до того застиранными, что рисунок на ткани почти совсем исчез. Как и остальные рабочие, он держал судок с едой и не обращал ни малейшего внимания на женщину — свою соседку, которая так поспешно встала.

— Девушка, садитесь, место освободилось! — раздался голос кондуктора.

Девушка хотела было сесть, но тут же отпрянула назад и что-то зашептала своей подружке. Та стала смотреть на рабочего.

Никто не хотел сесть рядом с ним, место долго пустовало, хотя в автобусе было очень тесно.

Заметил ли это сам рабочий? Трудно сказать, потому что он отвернулся и смотрел в сторону. Я оглядел его повнимательнее. Не только грязная, в пятнах одежда выделяла его среди остальных. Видимо, от многолетней работы под солнцем, ветром и дождем лицо его избороздили глубокие морщины, похожие на следы проказы. Но с какой стати надел бы прокаженный рабочую спецовку и ехал в такую рань на работу?

У Тхун Мо Чо тоже наблюдал за этой сценой.

И вдруг…

Я не поверил своим глазам. У Тхун Мо Чо прошел к тому месту, где сидел рабочий, сел рядом с ним. Разумеется, никакого героизма в этом поступке не было, но я проникся к У Тхун Мо Чо уважением. Важный чиновник, привыкший ездить в личном автомобиле, не побрезговал сесть рядом с рабочим в грязной спецовке. Ни пожилая женщина, ни девушка не захотели сесть рядом с ним, а У Тхун Мо Чо сел. Да, люди были к нему несправедливы.

Таким и должен быть тот, кто поставлен над народом, настоящим человеком, уважающим простого труженика.

Настроение, испорченное дождем, неудачной прогулкой, у меня исправилось, и утро показалось очень приятным. И все благодаря У Тхун Мо Чо.

Перевод Г. Мининой.

МИН ШИН

Мин Шин (настоящее имя — У Вин Маун) родился в 1927 г. Печатается с 1946 г. Работал редактором журнала, на радио, в кинокорпорации. Наиболее известны два сборника рассказов: «На дороге» (1962) и «Когда-то мы были товарищами» (1963), многие из которых посвящены борьбе народа против японских милитаристов.

Лауреат премии Бирманского общества переводов (1962 г.), Национальной литературной премии (1963 г.).

В составе делегации писателей Бирмы Мин Шин в 1963 г. посетил Советский Союз.

На русском языке рассказы писателя публиковались в сборниках «Цена любви» (М., 1963), «Это случилось в полнолуние» (М., 1965), «Раздумья» (М., 1974).

ОТВЕРЖЕННЫЕ ДЕТИ

В тот день директор начальной школы У Тхун Хан прочитал в утренней газете о том, что в одной из придорожных канав города найден обезображенный собаками труп новорожденного ребенка, и ему стало не по себе. Такое сообщение видел он не впервые — в те годы газеты часто писали о подобных находках. Но на этот раз новость особенно неприятно поразила У Тхун Хана. «Нам-то какое дело до этого», — мысленно говорил он самому себе, но что-то заставляло его в то же время вновь и вновь перечитывать сообщение.

Он умывался, переодевался, завтракал, а мысль об обезображенном трупике не покидала его все время до выхода из дома в школу на работу.

— Жестокие родители, — произнес он вслух, но тут же спохватился, ища оправдания нечаянно вырвавшимся словам: «А если жизнь заставляет их быть такими жестокими? А если они считают, что ребенок станет для них непосильной ношей?»

Как ни старался У Тхун Хан выбросить из головы тяжкие думы о погубленном ребенке, все было напрасно. Душевное беспокойство не покидало его. С тяжелым сердцем, в плохом настроении он вышел из дома раньше обычного, надеясь развеяться по дороге.

Он шел по тропинке вдоль шоссе. Под ногами хрустели сухие листья. Иногда попутный ветер подхватывал их с земли, и они, словно наперегонки, летели вслед за У Тхун Ханом. В одном месте тропинку пересекала муравьиная дорожка. У Тхун Хан остановился и стал наблюдать за передвижением муравьев. «Как в такой массе похожие друг на друга насекомые отличают своих родственников? А человек сможет отыскать в людской массе своих родичей?» — подумал У Тхун Хан и сам удивился своим глупым мыслям.

Он осторожно перешагнул через муравьиную дорожку и зашагал дальше.

По обеим сторонам дороги на зеленом ковре тут и там цвели дикие белые цветы. И названия-то их вряд ли кому известны. Под яркими утренними лучами солнца они сверкали своей необузданной красотой. «Откуда появились эти цветы? Каким ветром занесло их сюда? Может, скитаются они по свету, и вот приглянулось им это место», — предположил У Тхун Хан.

«Вот если бы дети, которых бросают в придорожные канавы, не умирали, а оставались живы, их судьбы были бы похожи на судьбу этих диких цветов, — думалось У Тхун Хану. — А ведь растут на земле и такие вот отверженные, и никто никогда не сосчитает, сколько же их раскидала судьба по всей стране».

Как ни старался У Тхун Хан, он решительно не мог отвязаться от этих печальных мыслей.

«Зачем я-то принимаю все это так близко к сердцу? Разве не я уговаривал тогда Ко Тин Маун Вина навсегда вычеркнуть из памяти ту женщину? Да, да! Нас это вовсе не касается. Ко Тин Маун Вин женат и имеет своего, законного ребенка», — думал У Тхун Хан.

Конечно, Ко Тин Маун Вин вряд ли вспоминает теперь ту историю. Да мало ли у него было женщин в холостые годы? Он тогда серьезно и не задумывался о любви. У него таких «любимых» одновременно две, а то и три бывало.

Но вот что странно: именно У Тхун Хан постарался, чтобы племянник напрочь выкинул из головы ту любовную интрижку. А когда тот и правду добросовестно забыл о случившемся, У Тхун Хан стал испытывать укоры совести.

Когда Ко Тин Маун Вин, тогда еще студент медицинского института, рассказал эту историю, У Тхун Хана она в то время почти не тронула. Почему-то его гораздо больше взволновало нынешнее сообщение в газете. Хотя, конечно, признание племянника, что есть на свете женщина, которая не без его участия ходит уже на последнем месяце беременности, не могло не встревожить дядю.

На попечении У Тхун Хана было два племянника-сироты. К младшему из них, Ко Тин Маун Вину, он относился, как к родному сыну. Юноша вот-вот должен был стать врачом. У Тхун Хан намеревался женить племянника, как только тот получит диплом, на девушке по имени Тин Тин Ну. Молодые люди в детстве росли вместе и как нельзя лучше подходили друг к другу. Признание племянника было для него полной неожиданностью. Как и полагается настоящему учителю и тем более директору школы, У Тхун Хан, не впадая в панику, сразу же начал искать пути решения неожиданно возникшей проблемы.

— Ты имеешь в виду ту молоденькую беременную женщину, на которую ты так пристально смотрел, когда мы в прошлый раз ехали в автобусе? — спросил У Тхун Хан, вспомнив, как она переходила дорогу.

— Да, это была она. Потом мы еще раз с ней встретились. Она увидела меня в машине моего приятеля и замахала, чтобы мы остановились. Я попросил притормозить. Подошла, спросила, догадываюсь ли я, что это ребенок от меня. Сказала, что несколько раз пыталась избавиться, но ничего не получилось. Теперь уже поздно.

— Что же ей надо? Денег? Требовала она деньги?

— Никаких денег не требовала. Я не знал, о чем с ней говорить, и мы уехали. Я, конечно, совершил подлость, однако не представляю, что мне теперь делать. Может, дать ей деньги на первые расходы после родов? А может, усыновить ребенка?

— Ты что, совсем свихнулся? Усыновить! Соображаешь, что говоришь? — воскликнул У Тхун Хан. — Уверен ты, что это твой ребенок? Разве таким можно верить на слово? Думаешь, ты у нее один такой? Если ты этому веришь и последуешь первому порыву своей совести, то в жизни ничего хорошего не жди. И можешь уже сейчас проститься со своей Тин Тин Ну.

— Нет, ты не прав, дядя. Она не из тех женщин, о которых ты говоришь. Она просто не способна на это.

У Тхун Хан понимал, что племянник прав. Но он считал своим долгом во что бы то ни стало уберечь юношу от еще одного неверного шага. В душе ему жаль было несчастную, но беспокойство за будущее племянника побуждало отбросить в сторону всякую жалость, и он с новой энергией стал уговаривать его выкинуть из головы мысли об этой, как он выразился, недостойной каких-либо переживаний женщине. У Тхун Хан считал, что учеба в медицинском институте, повседневное общение с несчастными сделали племянника слишком чувствительным. Все началось с того, что его друг Ко Тхун Лвин привел юношу в дом своей «подруги», где была в прислугах миловидная девушка, совсем недавно приехавшая из деревни. Она сразу же приглянулась Ко Тин Маун Вину. Он настойчиво добивался встречи с девушкой. Хозяйка дома сразу смекнула, в чем дело, и ни в какую не позволяла даже приближаться к своей служанке. Ну а потом решила, видимо, не препятствовать их встречам в надежде устроить судьбу девушки. Кончилось тем, чем и должно было кончиться. Служанка по секрету рассказала хозяйке, что беременна. Та поспешила оповестить Ко Тин Маун Вина. В панике тот бросился за помощью к другу. Ко Тхун Лвин, человек в таких делах опытный, ничуть не озадачился.

— Выкинь все это из головы. Сама знала, на что шла, — сама и разберется. Ее забота.

Послушав друга, Ко Тин Маун Вин успокоился. Он перестал встречаться с девушкой, стороной обходил тот дом. Увидел ее совершенно случайно только месяца три спустя.

Но с той поры перед глазами У Тхун Хана часто возникал образ беременной женщины, одиноко переходящей дорогу. Он не знал даже ее имени, но сознание того, что под сердцем своим она носила существо, кровно с ним связанное, вызывало в нем чувство тревоги и вины. Однако желание видеть племянника врачом, мужем Тин Тин Ну, было так велико и так хотелось, чтобы Ко Тин Маун Вин достиг в жизни большего, чем он!.. Учитель со всей решительностью отбрасывал мысли о несчастной молодой матери. Пересиливая себя, идя на сделку с собственной совестью, он твердил племяннику:

— Очень хорошо, что ты не скрыл ничего. Скоро ты сам станешь врачом. И как врач ты прекрасно понимаешь, что произошла очень печальная история. Но что делать? Это жизнь. Ты мужчина, а не монах, и не можешь стыдливо отводить глаза от понравившейся тебе женщины. Не ты первый, не ты последний. Такое случается со многими. И запомни: она никакого к тебе отношения не имела и не имеет. Так должно быть, если не желаешь превратить свою жизнь в сплошное мучение. И не думай передавать ей никаких денег. Забудь вообще дорогу в тот дом. Запомни: Тин Тин Ну — первая женщина, которую тебе предстоит узнать. Первая и последняя! Ты понял меня? У тебя есть большая цель в жизни, и ты должен добиться ее во что бы то ни стало! Те женщины — люди не твоего класса. Свои проблемы они создают сами и пусть сами их решают. Судя по тому, что ни служанка, ни ее хозяйка не беспокоят тебя, не требуют денег, они знают свое место в жизни. Тебе повезло. Ты и представить себе не можешь, на какие хитрости и подлости идут женщины, чтобы добиться своего. Так что забудь всю эту историю.

Так благодаря стараниям своего дяди Ко Тин Маун Вин благополучно закончил медицинский институт и по обоюдному согласию взрослых скоро стал мужем Тин Тин Ну. У него родился сын. Он отец семейства. И вряд ли вспоминает о том, что произошло с ним год назад. Зато та, прошлая, история по-прежнему не дает У Тхун Хану ни дня покоя. Дети, которых он ежедневно видит в школе и на улице, заметки в газетах о подброшенных или погубленных младенцах напоминают ему о ней. Как ни старался У Тхун Хан оправдать свою жестокость и легкомыслие племянника, в душе он знал, что правда не на его стороне. Мысли о той девушке, что, вероятно, стала матерью ребенка Ко Тин Маун Вина, не оставляли его. Есть ли у нее средства прокормить ребенка? Если она сама не в состоянии вырастить его, не подбросит ли она его кому-нибудь? А может, просто оставит на дороге?

Доходило до того, что на пальцах принимался вычислять, когда могли произойти роды. Потом вдруг решал, что непременно должен найти молодую мать, расспросить, что с ней и как. Но он не знал адреса, а напоминать о ней племяннику не отваживался.

Сегодняшняя заметка в газете вновь сильно его разволновала. Погруженный в тяжелые мысли, он не заметил, как оказался перед своей школой. Она представляла собой обыкновенный бамбуковый сарай под тростниковой крышей, стоящий у шоссе. Не было ни ограды вокруг нее, ни двора, где могли бы побегать дети. Школьники играли прямо на асфальте, и там постоянно гудели машины, а водители прогоняли ребят с дороги. Тут же, вместе с его школьниками, играли неумытые, сопливые дети бедняков, которые не имели возможности послать своих детей учиться. И У Тхун Хан невесело подумал: «Вот и незаконный сын моего племянника лет через десять — пятнадцать может стать таким вот бродягой или воришкой. А то и в тюрьме окажется… А если родится девочка? Ее судьба может стать еще трагичней. Начнется все с того, что подростком поступит она к кому-нибудь прислугой. Душа разрывается на части, когда такое представишь. И во всем виноват только я один. Ведь я же отговорил племянника усыновить ребенка. Я даже не позволил ему дать брошенной матери денег!..»

И вот теперь У Тхун Хан не может спокойно смотреть, как играют на дороге нищие, оборванные ребятишки.

Прозвенел школьный звонок. Ребята разбежались по классным комнатам. А те, кого обделила судьба, остались на улице. Они с любопытством заглядывали в помещение через двери и окна. Одни ученики уже расселись на циновках, другие толпились у большого кувшина с холодной водой, утоляли жажду. После второго звонка, когда все уже были на своих местах, У Тхун Хан, как обычно, начал урок с чтения молитвы. Прикрыв глаза, директор школы молча повторял про себя: «Пусть все дети будут здоровы и счастливы! Пусть минуют их жизненные невзгоды!»

Перевод К. Шаньгина.

ТЭККАДОУ МАУН МАУН КХИН

Тэккадоу Маун Маун Кхин (настоящее имя — У Маун Маун Кхин) родился в 1928 г. в Пандауне. Выпускник Рангунского университета (1951 г.), начинал как поэт. Работал на радио, в редакции журнала Института литературы, в кинокорпорации, а также учительствовал. Наиболее известные книги — «Неравное равенство» (1967), «Лес орхидей» (1968), «Тяжелый спуск — опасный подъем» (1969).

Лауреат Национальной литературной премии (1966 г., 1967 г., 1969 г.).

УЛОВ РЫБАКА СЕЙН ТО

Когда наступает сезон дождей, между деревнями Кутоу и Схэпинчжи возникает еще одна деревня. Никак иначе, пожалуй, и не назовешь это скопище бамбуковых времянок, которые ставят здесь семьи рыбаков. Правда, в отличие от настоящих деревенских бамбуковых домов, эти рыбацкие шалаши приходится чинить после каждого тропического ливня с ветром.

В сухой сезон, когда дожди и ветры прекращаются, ставить бамбуковые времянки нет нужды. Каждая семья живет в рыбачьей лодке, не расставаясь со своим кормильцем даже во время лова. С приходом дождей семья рыбака перебирается на берег. Сильный ветер волнует поверхность реки, в местах разливов волны особенно высоки. Много неприятностей приносят рыбакам ураганные ветры. Случалось, лодки с рыбаками уносило вниз по реке в море, и они не возвращались. Но рыбак на то и называется рыбаком, что не боится ни ураганных ветров, ни тропических дождей. Река кормит его семью, и никакая стихия не удержит его на берегу во время лова. Ну а бамбуковая времянка, прибежище его семьи на несколько месяцев, располагается в укромном месте неподалеку от берега.

Деревни Кутоу и Схэпинчжи стоят на высоком берегу, поэтому вода во время приливов домам не угрожает. Чуть подальше расположились деревни Яманапингайн, Чепаун, Ливинджи. С западной стороны открывается широкая гладь реки. С трех сторон стеной поднимаются густые заросли высокого тростника, хорошая защита от ветра рыбацким времянкам. Пятнадцать — двадцать семей ставят свои хижины в одном месте. Каждое из таких крошечных селений имеет свое название: Нижнее, Верхнее, Большое, Малое, Среднее. Таким образом, трудностей при общении друг с другом у них не возникает.

Мужчины почти не бывают дома. Они уходят на лодках вниз по реке в море на неделю, а то на две и даже на три. Рыбачат они всюду — кто ближе к берегу, кто дальше от него. Одним с погодой везет, другим нет. И когда наконец отягченные рыбой лодки возвращаются одна за другой, нет счастливее на земле людей, чем жены и дети рыбаков, увидевшие своих мужей и отцов целыми и невредимыми.

— Эй, Мэ Дун! Посмотри! Никак, показалась лодка Ко Бай Чжи.

— Да. Она самая.

То-то праздник будет сегодня в Верхнем поселке! Посторонний на таком расстоянии и не различит, пожалуй, лодка там или что-нибудь еще. Ну а женщине, что долгие часы проводит на берегу, вглядываясь в даль в ожидании мужа, отличить свою лодку от лодки соседа не составляет труда. Ошибки бывают редко.

— Эй! Ма Свэ Ми! Иди сюда скорей! Твой возвращается! — кричат сразу несколько голосов. Подхватив младенцев, женщины из Верхнего бегут к причалу. Ребятишки постарше бросаются вслед за ними. Почти все дети бегают в чем мать родила. Редко у кого на бедрах увидишь лоунджи.

Если уж появилась на горизонте лодка, значит, вслед за ней покажутся и другие. Поэтому встречать первую выходит на берег весь поселок. Рыбак, завидев толпу встречающих, обычно машет над головой веслом. Лодка под парусом быстро приближается, и уже видна в руках рыбака веревка, которую он бросит встречающим на причале.

— Глянь-ка, Ма Свэ Ми как сияет! Будто солнышко!

— Еще бы не сиять! Сколько дней своего не видела. Переволновалась.

На радостях жены рыбаков подшучивают одна над другой. Никто не обижается, а на шутку отвечают смехом и новой шуткой.

Ма Свэ Ми входит в воду навстречу подплывающей лодке, ловит брошенную мужем веревку и тянет лодку к берегу. Ребятишки его молниеносно залезают к отцу.

— Ко Бай Чжи, а другие лодки ты видел?

— Видел. Скоро Нга О должен подойти. Ему на этот раз здорово повезло. Фунтов сто наловил, а то и больше.

Ко Бай Чжи, сразу видно, и сам сегодня с уловом. Лодка его до того нагружена, что борта едва поднимаются над водой. Весь день жители Верхнего проводят на берегу, встречая прибывающие лодки. Один только Ко Ёун возвращается далеко за полночь.

Ранним утром следующего дня перед каждой хижиной можно видеть развешанные для просушки сети. «Чем прочнее сеть, тем благополучнее жизнь рыбака» — так говорят в рыбацких селениях. Сушить сети — дело всей семьи. Развешивают сеть на колышках осторожно, чтобы не разорвать, предварительно облив ее, просоленную в море, дождевой водой. В период дождей пресной воды много, есть чем снять разъедающую сети соль.

Часов в восемь утра на берегу появился Мадин Джи. Живет он в деревне Ливинджи. К нему специально посылали с известием о возвращении рыбаков. Разумеется, он и сам узнал бы об этом, но поставил себя так, что рыбаки не осмеливаются не сообщать ему о своем прибытии.

Рыбаки — народ простой, любят справедливость, могут постоять за себя, но перед Мадин Джи они почему-то робеют. Этот человек давно имеет дело с людьми их профессии. Сам никогда рыбаком не был, но труд рыбака знает отлично — он же известный в округе перекупщик рыбы.

В этот раз, как обычно, Мадин Джи пришел со своими весами-безменом и начал тут же, на берегу, принимать рыбу. Вокруг собрался весь поселок. Жены и дети стали помогать мужчинам подносить корзины с рыбой. Мадин Джи быстро и ловко взвешивал их. Не успевала стрелка весов установиться, как он уже называл вес.

— Что-то мало насчитал, — попробовала было возразить Ма Ту Ка, когда заметила, что перекупщик назвал меньше, чем было на весах. Но Мадин Джи бросил на нее такой взгляд, что женщина больше не осмелилась бы раскрыть рот.

— Это все? Не может быть. Так мало наловили? Где остальная рыба? — удивленно спросил Мадин Джи, когда кончил взвешивать принесенную рыбу.

Рыбаки молча переглянулись.

— Что-то я вас не пойму. Вы решили посмеяться надо мной сегодня?

Рыбаки чувствовали себя неловко, молча переминались с ноги на ногу, не зная, что возразить.

— Кое-что оставили себе. Так есть-то надо, — послышался чей-то несмелый голос.

— Ах, оставили!.. Несите-ка сюда все. Живо! У меня нет времени.

Приказ был столь категоричный, что рыбакам пришлось вернуться к лодкам и принести оставшуюся рыбу. У каждого нашлось не более двух-трех фунтов.

— А вы, я вижу, не обманули меня. И вправду, ничего почти не припрятали. Что ж, сложите эту малость вот тут, рядом. А взвешивать, я думаю, не надо. Я ее и так принимаю, — сказал Мадин Джи и злорадно рассмеялся. — А теперь перенесите всю эту рыбу ко мне в баркас.

Рыбаки послушно направились выполнять приказание всесильного перекупщика.

— Эй, парень! Я только сейчас обратил внимание! А ты что стоишь? Почему не принес рыбу из своей лодки? Или ты не оставил себе на обед?

Сейн То вздрогнул от этих слов, посмотрел на перекупщика и промолчал. Мадин Джи подошел к рыбаку и тряхнул его за плечо.

— Ты что? Оглох?

Сейн То скинул руку перекупщика со своего плеча. Мадин Джи едва сдержал себя.

— А ну-ка, парень, ступай к своей лодке и принеси все, что там есть. Я же знаю, что там есть рыба, — проговорил Мадин Джи сквозь зубы и толкнул рыбака в спину. Сейн То стоял, не двигаясь.

Мадин Джи ждал, подбоченясь.

— Ты не сердись на него, Мадин Джи. Он парень хороший, но неразумный. Я принесу все, что у него там осталось, — сказал старик У Не Дун, опасаясь, как бы дело не дошло до драки.

Через два дня была назначена свадьба Сейн То и Ма Бьяйн, внучки У Не Дуна. И старик никак не хотел допустить, чтобы накануне такого счастливого дня вышла неприятность. Правду сказать, ему вовсе не по душе было ее замужество — боялся он остаться совсем один. Но внучка настаивала на своем. Да и как тут отговоришь, когда двое молодых прямо-таки прилипли друг к другу.

У Не Дуну было уже много лет. И, конечно, следовало ему устроить жизнь любимой внучки, чтобы можно было спокойно умереть. Присмотревшись внимательно к Сейн То, старик понял, что девушка не ошиблась в своем выборе. Парень он не ленивый, работящий. Не пьет, в карты не играет, никакого баловства за ним не водится. Однажды У Не Дун внезапно занемог, стало ему на берегу плохо. Поблизости оказался Сейн То. Он отнес старика в хижину и потом, чем мог, помогал ему. Ну, Ма Бьяйн тут и поняла, что Сейн То единственный человек в мире, на которого она может опереться, что будет он ее надежной защитой. Дело шло к дождям. Сейн То помог деду и внучке поставить бамбуковую хижину, сделал хорошую крышу. Старик тоже привязался к Сейн То и считал уже за родного.

— Ничего себе! Такую рыбину припрятал! — сказал Мадин Джи, увидев, как старик с трудом перекладывал огромную рыбину в баркас перекупщика. Сейн То от злости сжал кулаки и заскрипел зубами. Мадин Джи, довольный богатым уловом, рассмеялся и весело крикнул двоим доверенным:

— Отчаливай!

Те двое оттолкнули баркас, в который ловко вскочил Мадин Джи.

Сейн То стоял на берегу и смотрел вслед баркасу, увозившему его огромную рыбину. Подошел У Не Дун, обнял Сейн То и повел парня к себе домой. Ма Бьяйн шла рядом, с трудом сдерживая слезы обиды.

Мадин Джи проехал мимо деревень Чепаун и Яманайпингайн и повернул в приток Такай. Приток был узким, и рыбаки, завидев лодку Мадин Джи, спешили уступить ему дорогу. Вот проплыла и осталась позади деревня Виоузин, а вскоре Мадин Джи увидел каменные дома города Паттейна.

На самом берегу высилось двухэтажное здание. На его обращенном к реке фасаде было написано: «Построен в 1930 году».

Мадин Джи направил баркас к причалу.

— Апана, где твои рабочие? — услышал Мадин Джи голос своей хозяйки, До Ньо Бвин, обращавшейся к человеку на причале.

— Здесь, госпожа.

— Быстро зови сюда. Готовьте лед. Рыбу перекладывайте в бочки да пошевеливайтесь, чтобы успеть к пароходу на Рангун. Мадин Джи еще не вернулся?

— Вон его баркас.

— А, наконец-то! Я уж заждалась совсем. Где ты застрял? Тебе когда нужно было здесь быть? Если уж у меня работаешь, изволь проворней поворачиваться.

— Да, госпожа. Я… я… — проговорил Мадин Джи дрожащим голосом.

— Что «я»? Что ты все якаешь? Рассказывай, что там у тебя произошло?

— Сейн То, тот, что собирается жениться на внучке У Не Дуна, припрятал большую рыбину. Пришлось с ним повозиться, прежде чем он отдал украденное.

— Ах, каналья! За сеть еще не расплатился, а уже ворует. Однако надоело мне тебя слушать. Это меня не касается. Твоя работа — ты ею и занимайся.

Мадин Джи покорно опустил перед хозяйкой голову и стоял навытяжку. Жестокий, бессердечный с рыбаками, сейчас он выглядел трусливым и жалким. До Ньо Бвин он боялся до дрожи в коленях. Да ее все боялись — эту богатую, суровую, оборотистую женщину. Она окружила себя преданными людьми, готовыми выполнить любое ее приказание. Когда Мадин Джи был арестован по подозрению в убийстве, До Ньо Бвин вызволила его, спасла от тюрьмы, заполучив благодарного и верного ей пса. Мадин Джи восхищался ее изворотливостью, умением делать большие деньги, но осмотрительно не совал нос не в свои дела.

— Ма Бьяйн!

— Что, дедушка!

— Сейн То дрова в лодку положил?

— Положил. Лук, перец, чай я сама положила. Не беспокойся.

— Это я на всякий случай спрашиваю. А лицензию на ловлю сетью взял?

— Взял, взял. Успокойся ты.

Этими волнениями обычно заполнено утро каждого рыбака, что отправляется в море. После свадьбы прошло всего три дня, а молодым пришлось уже расставаться. Такова жизнь рыбака.

— Поехали!

Лодки одна за другой отваливали от берега. Жены и дети уходящих в море рыбаков стояли у самой кромки воды и махали им вслед. Ма Бьяйн тихонько оттолкнула лодку мужа. Сейн То, не отрывая глаз, с тоской смотрел на молодую жену, с которой не успел вдоволь намиловаться.

— Да чего же ты у меня красивая!

— Это тебе только кажется. Обыкновенная.

— Нет, необыкновенная.

Слова мужа волновали Ма Бьяйн и смущали ее. Когда-то мать ее, жена рыбака, весьма далекая от поэзии, родив светлокожую девочку, нарекла ее красивым именем: Ма Бьяйн — Белая Птица. Нынешние поэты назвали бы ее «Жемчужиной» или как-нибудь в этом роде.

Ма Бьяйн перекладывала рыбу из лодки в корзину.

— Сегодня ничего не вздумай припрятывать. Первая лодка еще не успела подойти, а уж Мадин Джи был тут как тут. Весь улов сегодня в Рангун отправляет, — предупредил старик У Не Дун, стоя рядом с лодкой.

— Знаю, дедушка. Поэтому сама и перекладываю рыбу в корзины.

Когда Ма Бьяйн закончила работу и перенесла корзины на берег, У Не Дун сам залез в лодку и тщательно проверил все укромные уголки, чтобы не осталось ни одной рыбешки.

— Да ничего там нет, говорю.

— А может, в воду опустил? Надо посмотреть.

— Боишься, что сеть отберут?

— Конечно, боюсь. Мы же за нее еще не расплатились.

Убедившись, что рыбы больше нигде нет, старик вышел на берег.

Мадин Джи подгонял рыбаков, чтобы скорее несли рыбу. Торопился — не дал людям времени перенести вещи в дом и уже взвешивал первые корзины.

— Что же так мало? Неужели это весь улов?

Эти слова рыбаки слышали каждый раз, когда возвращались домой.

— Себе ничего не оставили?

— Ничего, — ответили рыбаки дружно.

— У Не Дун, где Сейн То?

— Ма Бьяйн, поди позови Сейн То.

Мадин Джи стоял, сложа руки на груди, и ждал рыбака. Сейн То смело подошел к перекупщику. Рядом с ним была Ма Бьяйн.

— Слушай, ты. Это твои штучки? — спросил перекупщик грубо.

— Я что-то не понимаю вас, — ответил рыбак твердым голосом.

— Мадин Джи, я сам всю лодку облазил. Ни одной рыбешки не оставили, — дрожащим от страха голосом проговорил стоявший рядом У Не Дун.

— Я даже под лодку лазила. Ничего не нашла, — добавила Ма Бьяйн.

— А ты помолчи. Все вы заодно. Он позвал помощников.

— А ну, обыщите лодку Сейн То.

Рыбаки толпой стояли рядом, с недоумением наблюдая эту сцену. Вскоре посланные явились с двумя бумажными пакетами, которые передали Мадин Джи.

— Отдайте, это мое, — закричал Сейн То и вырвал пакеты из рук перекупщика. Бумага порвалась — на землю выпали блузка, лоунджи, бусы.

— Это я купил себе и жене, — сказал Сейн То.

— Купил, говоришь? Твое, говоришь, некраденное? На какие же ты денежки купил все это? Меня не проведешь! Знаю я твои проделки. Ты специально заезжал в деревню Нгапудо, продал там рыбу и купил все это. Решил молодую свою красавицу приодеть да деда ублажить. И все это за чужой счет.

Сейн То слушал разошедшегося перекупщика спокойно и невозмутимо, зато У Не Дун почувствовал, что его колотит дрожь. На лбу у старика выступили капли пота. Он не знал, что делать, как избежать стычки. Ему было стыдно, что все это происходит на людях. Стыдно за себя, за Ма Бьяйн, которая любила и уважала деда, как отца.

Не по себе ему стало, и он решил незаметно уйти. Стараясь не привлекать к себе внимания, он осторожно выбрался из толпы и направился к своей хижине.

А ссора между Мадин Джи и Сейн То еще только разгоралась. Рыбаки окружили их и ждали, что же будет дальше.

— Молчишь, Сейн То? Напрасно ты испытываешь мое терпение.

— Слушай, Мадин Джи, я ничего худого не сделал и давай разойдемся по-хорошему. Ни в чем я не виноват.

— А, значит, ты даже не считаешь себя виноватым? Хорошо! Придется тебе объяснить, что к чему. Кто тебе в кредит продал лодку и сети? Ты это помнишь? А как ты собираешься расплачиваться за все это, если каждый раз недодаешь рыбы? Вместо того чтобы сдать весь улов, ты то утаиваешь рыбу, то продаешь ее, а выручку прикарманиваешь. Я не такой дурак, как ты думаешь. Не на того напал! Запомни это!

— Я не ворую и не продаю ворованное. Я продал рыбу, которую сам поймал. Моей жене нечего носить. Старик У Не Дун ходит в обносках. И сегодня я купил одежды всего-то на полтора-два джа. В прошлый раз я отложил одну рыбину себе на свадьбу. Должен я был угостить людей? А ты незаконно забрал ее, даже не взвесил. По какому праву забираешь ты у рыбаков весь улов? Им и их семьям надо же чем-то питаться! Ты об этом подумал? Где это видано, чтобы рыбак ловил рыбу, но не мог ее есть.

— Ну, хватит болтать. Мне надоело тебя слушать!

— Ты мне рот не затыкай. Я говорю то, что есть на самом деле. Ты не привык слушать правду. Мы под дождем и ветром, рискуя жизнью, выходим в море и ловим, ловим эту проклятую рыбу. А ты забираешь все до последней рыбешки. Это беззаконие. И цену сам устанавливаешь. Цена тоже несправедливая. Из денег, что нам достаются, ты удерживаешь за лодку и сети. И еще неизвестно, как ты обманываешь неграмотных рыбаков, когда подсчитываешь наши долги. Я давно хотел тебе это сказать. Больше я не желаю с тобой разговаривать.

С этими словами Сейн То вышел из толпы. Ма Бьяйн, схватив мужа за руку, пошла рядом. Разъяренный Мадин Джи пустился вслед за ними. Подручные попытались было его удержать, но он вырвался. Народ бросился к хижине старика У Не Дуна. Взбешенного перекупщика молодые муж и жена встретили в дверях.

— Дедушка! Что с тобой? — раздался вдруг крик Ма Бьяйн. Она бросилась к лежащему на земляном полу старику, тронула его, словно пытаясь разбудить, но дед не подавал признаков жизни. Она потрогала рукой его лоб и тут же ее отдернула. Лоб был покрыт холодным потом. И Ма Бьяйн поняла, что случилось непоправимое.

Она была старику и дочерью, и любимой внучкой. Он растил и лелеял ее, оберегал, как мог, от жизненных невзгод. Внучка вышла замуж, и теперь старик волновался не только за нее, но и за ее избранника. Случись что-нибудь с Сейн То, это будет для бедной Ма Бьяйн жестоким ударом. Поняв, что не в силах упредить ссору, вспыхнувшую у парня с перекупщиком, У Не Дун сильно переволновался, и сердце его не выдержало. С ним случился удар, как только он вошел в хижину.

Своей смертью старик отвел беду, которая неминуемо угрожала Сейн То. Весть о внезапной кончине самого пожилого и уважаемого в округе человека всколыхнула все население прибрежных поселков. Вспыхнувшая между перекупщиком и рыбаком ссора улеглась.

Дождь лил как из ведра вот уже трое суток подряд. Ни на минуту не переставал дуть порывистый ветер. В низких тучах не было ни намека на просвет. Казалось, весь мир погрузился во мрак.

Завывание ветра и грохот волн пугали Ма Бьяйн. Когда У Не Дун был жив, она ничего не боялась. Как нужно ей было, чтобы любимый Сейн То был сейчас рядом! Но дед ушел из жизни, а Сейн То с товарищами еще не вернулся с лова. Она была совсем одна в своей хижине. Сжавшись в комок, она сидела в углу, чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся со стороны реки.

— Лодка видна, лодка!

Не обращая внимания на дождь и ветер, весь поселок высыпал на берег встречать долгожданных рыбаков.

— Это лодка Те Пу! Это лодка Те Пу!

Удивительно, как можно было сквозь пелену дождя узнать, чья это лодка показалась вдали. Через несколько минут стало ясно, что жены рыбаков не ошибаются: действительно, причалила лодка Те Пу.

— Чьи там лодки на подходе? — спросила Ма Бьяйн.

— Не видать было. Волна слишком высока, — ответил Те Пу.

— Вон еще две! Смотрите! Да это Та Ва и Че Джи возвращаются! — кричали женщины.

Ма Бьяйн не отрывая глаз смотрела в туманную даль реки, ждала лодку мужа.

— А вот и О Джи и Чоу подплывают!

— Пора бы и Сейн То возвращаться. Один остался.

Ма Бьяйн стояла у самой кромки воды. А дождь все лил и лил. Молнии сверкали не переставая. Волны накатывались и с грохотом разбивались о берег. Быстро темнело. Время шло, а Сейн То все не возвращался. При ярких вспышках молний Ма Бьяйн была похожа на женщину из старинной легенды, которой было суждено вот так всю жизнь ждать своего возлюбленного у берега моря.

— Ма Бьяйн! Шла бы ты домой. Нитки на тебе сухой нет, — уговаривали ее женщины.

Прошло семь дней, как вернулись рыбаки, а Ма Бьяйн все ждала своего мужа.

— Мы обшарили весь берег, проплыли до деревень Гвейгоун, Нгапудо и Тингангоу, но не нашли следов ни его сетей, ни лодки, — рассказывали рыбаки.

— Человеку пропасть не трудно, а с лодкой что случилось? Куда лодка-то подевалась?

Ма Бьяйн часами без движения сидела на берегу. Она забыла о еде и о сне, не чувствовала ни дождя, ни ветра. Она ждала и была одинока в своем горе. Не было рядом деда У Не Дуна, который всегда приходил ей на помощь. Кто она теперь? Вдова рыбака?

Но вот настал день, когда дождь прекратился, ветер стих. Успокоились волны. Стихнет ли когда-нибудь боль в сердце Ма Бьяйн?

Перевод К. Шаньгина.

ЗОВ ПОЛЕЙ

Дождь лил не переставая. Его крупные капли с силой ударяли о поверхность воды в рисовых чеках, поднимая фонтаны брызг.

Все уже заканчивали работу, только Сейн У никак не могла справиться с одной связкой рисовой рассады. А уйти с поля, не высадив всю рассаду из начатой связки, нельзя.

Раньше Сейн У играючи справлялась с такой связкой и высаживала раза в три больше рассады, чем сейчас. Но восемь лет, которые она не работала в поле, достаточный срок, чтобы исчезли почти все навыки.

Накинутая на плечи клеенка уже не спасала от дождя, который все усиливался, и Сейн У помчалась к берегу Иравади, чтобы спрятаться там под густой кроной смоковницы. Дерево было старое, и его могучие ветви образовали огромный шатер. Сейн У хорошо помнила, как совсем маленькой девочкой играла в тени этого гостеприимного дерева. Оно было ее верным другом до того самого дня, когда она, достигнув совершеннолетия, уехала из деревни. И вот после восьми лет разлуки старые друзья снова встретились.

Здесь же под обрывом несла, как и прежде, свои воды Иравади. Сейн У с грустью смотрела на реку. На душе у нее было тяжело.

— Сейн У!

— А, это вы, тетя. Что случилось?

— Поздно уже. Скоро стемнеет. Пора домой.

— Не надо беспокоиться. Я прекрасно одна доберусь домой.

— Как не беспокоиться! Ты вон какая красивая. Всякое может случиться.

* * *

— У Те Пу! У Те Пу!

— Кто это?

— Это я, До Нгвей Ньюн. Тут со мной люди. Выйди на минутку. Дело есть.

— Сейчас выйду. А что случилось?

Только начинало светать. Даже куры еще не проснулись, но До Нгвей Ньюн со своей племянницей Сейн У и их соседи У Ёу Маун, У Ба Ну и До Тин уже стояли у дома старосты У Те Пу.

— Что это вы пришли в такую рань? — забеспокоился староста.

— Ну, рассказывай, — толкнула в бок племянницу До Нгвей Ньюн.

Девушка робко вышла вперед и тихо проговорила:

— Ночью ко мне в комнату пробрался Аун Син.

— Какой Аун Син? Сын Ко Та Мья, что ли?

— Да.

— Когда это случилось?

— Еще до рассвета.

— Отвечай точно. Мне записать надо. Тебе сколько лет?

— Пятнадцать.

— А до этого бывал он у тебя дома? Какие у вас отношения?

— Никаких.

— А ты правду говоришь?

— Правду.

— Тогда расскажи, как было дело.

— Я сплю с тетей на одной циновке. Вдруг чувствую — кто-то одеяло с меня стаскивает. Сперва подумала, что это тетя. Замерзла и стаскивает с меня во сне одеяло. Потом кто-то за ногу меня схватил. Я перепугалась и давай будить тетю. А она спросонья не поймет, в чем дело. Бросилась коптилку зажигать. Тут Аун Син и удрал.

— Ты точно знаешь, что это был он?

— Да, точно. Я хорошо рассмотрела его при свете луны.

— А ты, До Нгвей Ньюн, видела его?

— Ха! Этот мерзавец мимо меня пробежал! Как же я могла его не видеть!

— Ладно! Вы еще кому-нибудь говорили об этом?

— Еще бы! Всех соседей на ноги подняли. Сначала позвали До Тин, а потом У Ба Ну и У Ёу Маун прибежали, когда шум услышали.

— Так было дело, У Ёу Маун?

— Да вроде бы так. Услыхал я, как До Нгвей Ньюн кричит соседке, что к ним в дом забрался Аун Син, и сразу же выбежал. Думаю, может, помощь нужна. Вместе с У Ба Ну прибежал.

— Хорошо. Свидетелей достаточно. Пойду сообщу в полицию, а вы идите по домам и ждите меня.

Так, из-за своей красоты Сейн У чуть не попала в беду. А Аун Сину за свои проделки пришлось отсидеть шесть месяцев в тюрьме. До Нгвей Ньюн ходила в суд и слышала, как судья огласил приговор. Сейн У хорошо запомнила тот день, когда тетка вернулась из города. С ней вместе была Ма Эй Шин, которая нередко заглядывала к ним в деревню.

— О! Какая ты красивая! — воскликнула она, увидев Сейн У.

Она запомнила тот день еще и потому, что именно тогда впервые в жизни она узнала, что она красивая.

Ма Эй Шин остановилась у них в доме и на второй день завела с До Нгвей Ньюн такой разговор:

— Я тебе вот что хотела сказать, До Нгвей Ньюн. Пришлась мне по душе твоя племянница. Здесь, в деревне, в глуши, ее красота завянет. Пусть ищет свою судьбу в городе. Хочешь, я возьму ее с собой в Рангун. Не такая уж ты здоровая и богатая, чтобы всю жизнь содержать здоровую девку. Жалко ее, конечно. Сирота, да и кровь родная. Вот и приходится тебе от себя кусок отрывать.

Ма Эй Шин была хитрой и знала, как добиться своего. Она сразу расположила к себе До Нгвей Ньюн, чтобы та согласилась отправить девушку в Рангун.

— Ты всегда была ко мне добра, Ма Эй Шин. Я тебе верю. Пусть Сейн У едет в Рангун, — может, найдет там свое счастье. Не знаю только, захочет ли она.

— Да ты что! Сколько раз она ко мне приставала, чтобы я взяла ее с собой.

Ма Эй Шин давно готовилась к этому разговору и узнала о девушке и об ее тетке все, что ее интересовало. Сейн У, совсем еще юная, не знала жизни. В ее возрасте красота кружит голову.

— Даже я, женщина, не могу глаз от тебя отвести, Сейн У. Только надо чуть-чуть приодеться. Эх, знала бы я, какой ты бутончик, захватила бы с собой побольше блузок и юбок. Ну да ладно, приедем, одену тебя, как куколку.

Девушка была без ума от доброты своей новой покровительницы и перемерила все наряды, которые привезла Ма Эй Шин.

— Ты мне с первого взгляда пришлась по сердцу, — говорила Ма Эй Шин. — Я решила увезти тебя с собой. Приоденешься — все городские ахнут.

— О Ма Эй Шин, умоляю вас, уговорите тетю отпустить меня.

Итак, с девушкой все в порядке, теперь оставалось договориться с До Нгвей Ньюн.

— Чтобы решить этот вопрос окончательно, вот что ты должна сделать. Возьми пятьдесят джа, отдай тете и скажи, что это от нас с тобой ей подарок. Не бойся, она не откажется.

Ма Эй Шин говорила так уверенно, что у девушки не возникло ни малейших сомнений относительно благоприятного исхода дела.

В Рангуне девушку поразили большие каменные дома и огромные толпы людей. Первые два дня Ма Эй Шин водила ее по магазинам, одела ее с ног до головы. На третий день показала ей город, пагоды Шведагон и Суле, зоопарк и прочие достопримечательности. А на четвертый день Ма Эй Шин отобрала у нее все наряды и заставила надеть старую юбку и блузку. Внезапная перемена поразила Сейн У. Она никак не могла взять в толк, что случилось, почему Ма Эй Шин больше не называет ее ласково «маленькой сестренкой».

— Эй ты, поди-ка сюда!

Сейн У не откликнулась, она подумала, что это не ее-зовут, а прислугу.

— Ты что, оглохла? Или зазналась? Я мигом поставлю тебя на место! На, получай! — И Ма Эй Шин стала хлестать оторопевшую девушку по щекам.

— За что? Что я вам сделала? Ой, тетенька, спасите меня!

— Забудь свою тетеньку! Нет ее здесь! Теперь будешь слушаться только меня, делать то, что я прикажу! Слышишь, мерзавка!

Сейн У, стиснув зубы, молчала. По щекам текли слезы.

— Молчишь! Ну, хорошо! Эй, дайте мне розги!

Тотчас же в дверях появился мальчуган, преклонив колено, протянул розги и убежал. Ма Эй Шин принялась избивать девушку. Та кричала, звала на помощь, потом, вконец обессиленная, в полуобморочном состоянии, она опустилась на пол.

— Простите, я буду вас во всем слушаться, только не бейте меня, прошу вас!

— Так-то оно вернее! Будешь работать прислугой в разных домах. Понятно?

— Да, госпожа.

— Придется поплакаться перед хозяевами, разжалобить их.

— Да, госпожа.

Почему ей придется «поплакаться и разжалобить» кого-то, Сейн У не поняла, но поспешила согласиться, чтобы не сердить Ма Эй Шин.

Дом, куда ее взяли в прислуги, стоял на углу улицы в районе Камаю. Хозяева, муж с женой, оказались добрыми. Они приодели девушку и не особенно загружали ее работой. В основном она занималась детьми — играла с ними, гуляла. Вместе с ними и ела. По утрам супруги уходили на работу. Где они работают, Сейн У не знала, да это ее и не интересовало. Их имена она узнала лишь через две недели. Звали их У Твей Маун и До Свей Свей. По выходным дням они ездили в город, брали с собой детей и, по их просьбе, Сейн У. Девушка была счастлива. Все в доме любили ее, и она всех любила. Девушка всегда была веселая, с радостью выполняла любое поручение. Дети, проснувшись, сразу же бежали к ней. Хозяева никогда не унижали девушку и одергивали детей, если те позволяли себе какую-нибудь грубость. Сейн У ходила аккуратно одетая и причесанная, лицо было покрыто едва заметным слоем танакхи.

Месяца через два вдруг появилась Ма Эй Шин.

— Как только придет хозяйка, я начну представление. Тебе тоже придется поплакать. Смотри, не подведи меня!

— Хорошо, госпожа.

Когда хозяйка вошла в комнату прислуги, она увидела сидящих на циновке женщин с красными от слез глазами.

— Что случилось? Почему вы плачете?

— О! До Свей Свей! Случилось несчастье! Тяжело заболела младшая сестренка Сейн У. А денег нет не то что на больницу, даже на лекарства. Я получила телеграмму и сразу прибежала сюда.

— Какое несчастье! Я постараюсь помочь вам. Сколько нужно денег?

— Джа сто, а может, и больше. Пока не знаю.

— Хорошо, я дам вам денег. Немедленно пошлите их больной. Бедная девушка!

Если бы До Свей Свей знала, что не от печального известия рыдает Сейн У, а от стыда за то, что вынуждена быть соучастницей обмана. Но выйти из этой грязной игры у нее не хватило духу. При одном воспоминании об уроке, который ей дала Ма Эй Шин, ее начинало трясти, словно в лихорадке.

Прошло полгода. За это время Сейн У сменила несколько хозяев. Разумеется, не по своей воле. Она делала все, что ей приказывала Ма Эй Шин. Первые хозяева с большой неохотой отпустили девушку, взяв с нее обещание непременно вернуться.

— Сестра моя умерла, ничто ей не помогло, — сказала им Сейн У. Так ей велела Ма Эй Шин. У Твей Маун и До Свей Свей выразили ей свое искреннее сочувствие и дали денег на дорогу и на расходы, связанные с похоронами. А сколько слез пролили дети, когда уезжала их любимая няня! Как просили ее остаться!

— Успокойтесь, — утешала их мать. — Сейн У скоро вернется. Ты вернешься, Сейн У?

И Сейн У не смогла сдержать слез горя и отчаяния.

В доме, куда Сейн У перешла, все было по-другому. Хозяйка До Найн, казалось, зла была на весь мир. Она вечно ругала повара, садовника, шофера. Не избегла этой участи и Сейн У.

— Сейн У, сколько раз тебе говорить, чтобы ты не появлялась, когда у нас гости! Как ты метешь? Ты хоть когда-нибудь держала веник в руках? После ухода гостей ты должна подмести и натереть полы. Не для того тебя нанимали, чтобы красотой твоей любоваться. Сорок два джа в месяц — немало. Так что изволь работать усердно и делай все, что тебе говорят.

Сейн У стояла на коленях перед хозяйкой и слушала ее, опустив голову. Она только сейчас узнала, что ей будут платить сорок два джа в месяц. Эти деньги забирала Ма Эй Шин.

— Сходи позови шофера.

— Хорошо, госпожа. — Сейн У поднялась с колен и хотела идти выполнять поручение.

— Выслушай до конца, — остановила ее хозяйка. — Скажи садовнику, чтобы выбрал горшочки с орхидеями, только хорошие: ко дню рождения жены начальника департамента. Ох уж эти мне дни рождения! И так не хватает времени, а идти надо! Какая-то машина подъехала. Надо переодеться. А ты пока приготовь напитки. Принесло их на мою голову. Ничего не поделаешь. Придется угощать. Быстренько расправь занавески.

По воле Ма Эй Шин девушка не задерживалась в одном доме больше полугода. Согласно сценарию, разработанному Ма Эй Шин, родственники Сейн У один за другим болели страшными болезнями и умирали. Чем больше их «болело» и «умирало», тем больше золотых и других драгоценных вещей приобретала Ма Эй Шин.

Прошло восемь лет. За это время Сейн У пожила во многих домах, повидала немало людей. Последними ее хозяевами были торговец У Швей Маун и его жена До Со И. Хозяина Сейн У не увидела. К хозяйке часто приходили астрологи. Дома она почти не бывала, а спустя месяц и вовсе исчезла. Говорили, будто она уехала на север в монастырь помолиться за спасение мужа, который вот уже три года находился в тюрьме за продажу наркотиков. Сейн У теперь прислуживала детям торговца — брату и сестре. Сестру звали Тейги, брата — Мья Ту. Тейги училась на последним курсе университета. Она была красивой, умной, начитанной девушкой. К Сейн У относилась по-дружески. Многие принимали их за сестер. Когда спрашивали: «Это твоя сестра?» — Тейги молча улыбалась. Сейн У любила наблюдать, как Тейги приводит себя в порядок. Она доставала из гардероба блузки и юбки Тейги, помогала ей одеваться. Тейги, в свою очередь, любила приводить в порядок туалет Сейн У. Мья Ту был на год младше сестры. Он хорошо учился, и целыми днями просиживал за книгами. Поначалу Сейн У его стеснялась, но постепенно привыкла и радовалась, если видела, что он любуется ею. Когда брат с сестрой ходили в кино, они непременно брали с собой Сейн У.

Это было самое счастливое время в жизни Сейн У. Мья Ту относился к ней ласково и внимательно, и общество его было приятно Сейн У…

— Ты выходи, а я дальше поеду, Сейн У, — сказал Мья Ту, открыв дверцу машины.

Сейн У долго смотрела машине вслед. Ей хотелось и смеяться и плакать. Она вошла в дом, стала медленно подниматься по лестнице и вдруг услышала, что кто-то наверху плачет. Сейн У быстро взбежала на второй этаж и увидела Тейги, которая горько плакала, сидя в кресле.

— Что случилось? — бросилась она к Тейги и нежно обняла ее за плечи.

— Я погибла, — сказала та, расплакавшись пуще прежнего.

— Что случилось? Объясни толком.

— Один человек меня опозорил.

— Твой любовник?

— Нет у меня никакого любовника! Все мужчины на меня пялятся. Меня изнасиловали…

— О, какое несчастье! Ты заявила в полицию?

— Разве можно? Это значит вдвойне опозориться!

— Не пойму я вас, городских. Нарушить закон — это можно, а воспользоваться им в свою защиту — нельзя! Странно! У нас в деревне чуть что — сразу в полицию.

Сейн У вдруг подумала, что и сама она в таком же положении. Ей тоже не уйти от позора. Правда, позор этот она сама на себя навлекла.

— Тейги, со мной случилось то же самое.

— С тобой? Когда?

— Сегодня. Только я сама… Никто надо мной не надругался. По любви.

— И кто же он? Повар Мья Мьин?

— Нет. Мья Ту…

— Какой Мья Ту?

— Твой брат.

— Мой брат! Ты с ума сошла! Шлюха! Грязная девка! Как ты посмела! — кричала Тейги, вне себя от злости и отчаяния.

Сейн У в ужасе забилась в угол. Слова Тейги были для нее как гром среди ясного неба.

— Негодяйка! Воспользовалась тем, что физиономия у нее смазливая, и совратила парня! Ты забыла, где твое место! Чтобы сегодня же твоей ноги в доме не было! Убирайся в свою деревню! Я пошлю маме телеграмму. У нас для Мья Ту есть на примете приличная невеста. Пусть немедленно женит его.

И вот спустя восемь лет Сейн У вернулась к своему дереву, к своему верному другу, вернулась, чтобы снова дышать чистым умиротворяющим воздухом полей.

Перевод К. Шаньгина.

ПОХИЩЕНИЕ

Я не помню точно день, когда это произошло. Месяцев восемь назад, около десяти часов вечера. Мы с Маун Ауном сидели на топчане у нашего дома. Он перебирал струны мандолины и что-то напевал. Моя мать, До Пва Мей, пряла в комнате на втором этаже. С задней стороны двора вдруг залаяли собаки. Маун Аун оборвал песню и поднялся с топчана.

— Стой на месте, если жить хочешь, — послышалось вдруг из темноты.

От неожиданности я повернулась на приглушенный голос и увидела направленное на меня дуло ружья.

— А ну, живо поднимайтесь в дом! И чтобы тихо, без крика.

Когда мы с Маун Ауном вошли в комнату, около мамы уже стояли двое.

— Ложись лицом вниз! — скомандовал один из бандитов и грубо толкнул меня. Я упала на пол. На меня сверху набросили матрац.

— Не вздумай врать. Говори, где золото держишь. И не играй со мной в молчанку! — потребовал тот же голос. Перепуганная мать стала уверять, что нет у нас в доме золота.

— А золотой браслет? Да будешь ты говорить, упрямая баба?

Послышались удары.

— Не трогайте маму! Пожалейте ее! Нет у нее золотого браслета! Возьмите мои сережки! — закричала я, стараясь выбраться из-под матраца.

— Сережками не отделаетесь. Ты учительница, и золотишко у тебя есть. Выкладывай сама. Ну?! Не то прощайся со своей мамашей! — крикнул бандит и пнул меня ногой.

Мы плакали, умоляли пожалеть нас, но разбойники зверели еще больше. Я пыталась объяснить им, что лишь месяц назад окончила учительские курсы и приступила к работе в школе. Зарплату еще ни разу не получала. Поэтому ни денег, ни тем более золотых вещей у меня нет, а есть только долги. Бандиты оставались у нас в доме около получаса. В какой-то момент я обратила внимание, что не слышу голоса Маун Ауна. Он словно исчез куда-то.

— Напрасно мы здесь время тратим. Заберем старуху с собой — и дело с концом, — приказал один. Вероятно, это был главарь.

— Не трогайте маму! Отпустите ее! — закричала я.

— Ну, если ты так любишь свою мамочку, то принесешь к ручью пять унций золота и тысячу джа в придачу.

С этими словами они ушли и увели с собой маму. Но вот шаги затихли, я прислушалась, выбралась из-под матраца и сбежала вниз.

— Ма Лей! Ма Лей! Я здесь, — тут же услышала я голос Маун Ауна.

— О! Маун Аун! Помоги! Они увели маму!

Я схватила Маун Ауна за руку, и мы побежали по деревне. На мой крик сбежался народ. Сдерживая рыдания, я рассказала людям, как к нам в дом ворвались бандиты и увели в джунгли маму, назначив выкуп. Я побежала к дяде Дуну, упала ему в ноги и стала умолять его спасти маму. Дядя сказал, что денег у него нет. Тогда я попросила его дать золота.

— Дядя, родненький! Помоги! Век буду тебе благодарна! Рабой твоей буду, пока не отработаю! Выручи маму, я же все тебе верну!

— Есть у меня одна штучка, — сказал он неохотно. — У одного человека под залог взял.

С этими словами он вышел в соседнюю комнату и скоро вернулся с золотым браслетом для ног. Такой бандиты у мамы требовали. А в это время народ уже собирал деньги для выкупа. Больше шестисот джа набрали. У кого не было денег, давали кто золотое кольцо, кто сережки. В суматохе я и не запомнила, кто что дал. Потом мне сказали, что У Та Сейн дал восемьдесят джа, тетка Пхо — восемьдесят, Ма Хнин — пятьдесят, остальные кто пятерку, кто десятку. Маун Аун снял с руки золотое кольцо, и тетя До Ми кольцо, и Ко Та Сан — тоже… Ма Све Ми и Ми Сейн Ва — обе расстались с сережками.

Никто потом, кроме дяди Дуна, не потребовал, чтобы я вернула долг. Некоторые даже отказались говорить, сколько дали на выкуп денег или золота. А дяде я ежемесячно выплачивала из своей скромной зарплаты по семьдесят джа. Дядя брал деньги и всегда приговаривал: «Не стал бы брать с тебя, да только браслет-то чужой. Платить за него надо».

Ну а тогда к часу ночи мама была уже дома. Бандита, который стоял в комнате возле меня, я все-таки запомнила. Он был в темных брюках и в майке. Голова обрита наголо… Сначала он скрывал лицо под повязкой, но когда забирал у меня сережки, повязку снял. У меня перед глазами и сейчас стоит его покрытое оспинами лицо. Ночь тогда была лунная, да еще керосиновый фонарь горел. Потом они его разбили.

Пока Ко Та Сан и еще несколько человек ходили к ручью с деньгами, чтобы выручить маму, староста У Бхо Ба побежал сообщить полиции о случившемся.

Примерно месяц назад старосту вызвали в полицейский участок и сообщили, что бандиты пойманы. Потом и меня позвали для опознания. Того рябого я узнала сразу. Среди отобранных у них вещей были и браслет для ног, и кольцо с рубином. Кольцо принадлежит Маун Ауну. Браслет я хорошо успела разглядеть, когда дядя Дун крутил его в руках и приговаривал: «Вещь чужая, как за нее расплачиваться буду?» Оружие нашли только у тех двоих, что заставили нас тогда подняться наверх.

С Маун Ауном мы вместе росли и учились вместе. После седьмого класса я закончила учительские курсы. Маун Аун остался на второй год в шестом классе. Мы были влюблены друг в друга. Он был хороший. Не пил, в игры азартные не играл. Из школы он ушел и стал помогать отцу. Дядя Дун, который дал золотой браслет, — это и есть его отец.

В деревне у нас около ста тридцати домов. Крестьяне выращивают рис — тем и на жизнь себе зарабатывают. Моя мать тоже сажает рис. Арендует четыре акра у дяди Дуна. В нашей деревне почти все работают на его земле. Крестьяне из соседней деревни — тоже. Мама говорила мне, что у него много арендаторов и еще в двух деревнях. Я и не знаю, сколько у дяди Дуна земли. Сам он, конечно, в поле не работает. Он очень богатый человек. Позади его дома стоят четыре больших амбара для риса. Как я уже говорила, мы с Маун Ауном дружим с детства. В классе пятом или шестом из этой дружбы выросло взаимное чувство. Но дяде Дуну это очень-очень не нравилось. Маун Аун тяжко страдал и остался в шестом классе на второй год. Но вот я поступила на учительские курсы, и дядя сменил гнев на милость. Я не знаю, что с ним произошло. В деревне только и разговоров было о том, что дядя Дун подобрел.

— Ни в коем случае не выдавай дочь за сына Дуна, — не раз уже предупреждал маму дядя Сан Пхоу, ровесник дяди Дуна. — Этот своего никогда не упустит. Надо быть с ним очень осторожным. Смотри, намучаешься, если совета не послушаешь.

Нет, ни я, ни мама не верим словам дяди Сан Пхоу. Ему вообще нравится говорить людям неприятные вещи. Но Маун Аун-то меня любит. А кроме того, мы все обязаны дяде Дуну…

С тех пор как в деревне Ньяунвайн произошло это событие, минуло восемнадцать лет. Хорошо помню, как внимательно слушал показания молоденькой учительницы. За эти годы мне довелось расследовать не один десяток дел, и простых и сложных. Не раз тщательное расследование приводило меня к выводу, противоположному изначальному. Так, собственно, было и в деле о похищении женщины из деревни Ньяунвайн с целью получения выкупа. Мне не пришлось расследовать его до конца. Я успел допросить трех из двадцати с лишним свидетелей: старосту У Бхо Ба, пострадавшую До Пва Мей и ее дочь Ма Лей. После этого я был переведен в другой район, но никогда не забывал об этом деле.

Особый интерес, помнится, у меня вызывали взаимоотношения Ма Лей и Маун Ауна, сына крупного землевладельца. С этим свидетелем мне так и не довелось встретиться. Но в показаниях учительницы имя его упоминалось не однажды. Я беседовал тогда с этой девушкой два дня подряд, так что времени для знакомства было у нас достаточно. На меня произвела впечатление ее внешность. Восемнадцати лет, хорошо сложенная, с гладкой светло-желтой кожей, она напоминала едва распустившийся цветок. Родинка на щеке придавала ей особую прелесть. И у этой очаровательной девушки мне нужно было отобрать показания. Должен признаться, мне было весьма любопытно узнать о ее сердечных делах. Да и разбирательство требовало полной ясности в отношениях между двумя молодыми людьми, замешанными в истории. Я подозревал Маун Ауна, поэтому мои вопросы к Ма Лей относительно ее возлюбленного были вполне уместны.

В пятьдесят пять лет я ушел на пенсию, но и теперь не упускаю возможности поездить по стране, побывать в новых местах, навестить старые, где доводилось бывать прежде по делам службы. Недавно мой приятель, собираясь на совещание по крестьянскому вопросу, предложил мне поехать с ним. Совещание проводилось в деревне Плаунгоун накануне Дня крестьянина. Мы приехали за день до его открытия. Там уже собрались делегате из других деревень. Многие приехали не одни, а с односельчанами, что надеялись посмотреть здесь выступления театральных трупп. Мы гуляли по берегу реки, где уже были готовы подмостки для представлений, прилавки базаров. Вездесущие торговцы успели уже разложить свой товар, открыли чайные и харчевни.

— Ну, У Со Найн, нравится тебе здесь? Не зря я тебя сюда привез? — спросил мой товарищ, когда мы подошли к начальной школе. Вокруг нее разросся большой сад. Множество разнообразных цветов в буйном цветении поднялось безупречно ровными рядами.

— Это дело рук школьников четвертого класса. После уроков они приходят в сад и любовно ухаживают за цветами.

— Только четвертого? А остальные дети не трудятся?

— Младших учительница пока не подпускает к цветам. Но они с любопытством и завистью смотрят, как работают старшие. Они знают, что нужно подрасти и хорошо учиться, тогда они будут произведены в садовники.

— Что ж, учительница неплохо придумала. Лишний стимул к учебе.

— Видишь? На каждой грядке табличка с именем ответственного за нее ученика. Дети соревнуются, кто вырастит лучшие цветы. Работая в саду, они учатся любить и уважать труд своих родителей. Наставница их так считает: дети должны знать, как нелегок труд крестьянина, сколько надо сил вложить, чтобы вырастить хороший урожай.

— Конечно, любовь к труду воспитывается с детства.

— Да, я тебе скажу, что это незаурядный педагог. О ее опыте можно долго рассказывать. Крестьянские дети, сам знаешь, помогают родителям не только в поле, но и, если надо, стоят на базаре за прилавком. Крепко достается от нее тому, кто похвастался, что выторговал у покупателя вместо пяти пья десять.

— Что же плохого в том, что он сумел продать по более высокой цене? Главное, чтобы деньги отдал родителям. Он же их не присвоил?

— Нет, не присвоил. Да только она считает, что жадность — отвратительная черта в человеке, что с ней надо бороться с самого раннего детства, прививать чувство меры и справедливости.

— Что ж, может, она и права.

— Поначалу с ней не соглашались, у родителей были к ней претензии. В каком крестьянском доме вырученные торговлей деньги будут лишними? Немало трудов и нервов стоило учительнице убедить родителей в своей принципиальной правоте.

Из того, что увидел и услышал, я вынес впечатление, что здесь работает способная учительница, умелый садовод, думающий, умный воспитатель. Она заслуживает, чтобы имя ее стояло рядом с именами учеников на табличках в саду да и на школе тоже.

— А вот и ее дом, — указал мой друг на здание рядом со школой.

Мы было уже миновали его, когда нас кто-то окликнул. Я обернулся. Нас догнала какая-то женщина. Присмотревшись, я сразу же узнал ее.

— Я из сада вас заметила. Идемте же ко мне.

— Познакомьтесь. Это мой друг У Со Найн. Бывший судья. Сейчас на пенсии.

— О! Это вы! — изумленно воскликнула моя старая знакомая, свидетельница по давнему делу о похищении. — Вы узнали меня?

— Конечно, узнал, Ма Лей. Как же не узнать, если вы почти не изменились с тех пор! Такая же красивая. Как вы здесь оказались? И давно?

— Уже больше трех лет. А из деревни Ньяунвайн уехала сразу же, как только закончилось то дело. Мне о ней неприятно вспоминать. Обратно даже не тянет. Я много переезжала. Здесь мне все нравится — место, школа, люди. Знаете что? Я приглашаю вас завтра к себе на ужин. С утра я буду на совещании по крестьянскому вопросу. Я должна на нем выступить. А вечером встретимся — расскажу вам обо всем. Согласны?

Мы, конечно, согласились. Быстро вечерело, и нам пора было возвращаться домой. Воспоминания вновь захватили меня. «Можно считать, что подозрения мои подтвердились, — думал я. — Значит, ее возлюбленный был как-то связан с похитителями. Иначе она не уехала бы из деревни, не убежала бы от своей любви».

— Уважаемые делегаты! Раньше я думала, что помещик — это человек, которому крупно повезло в жизни. Какое-нибудь счастливое стечение обстоятельств помогло ему приобрести землю и разбогатеть. И крестьяне должны быть благодарны ему за то, что он разрешает им пользоваться своей землей. Но потом я поняла свою наивность. Я поняла, что помещик — это паразит, который сам не трудится, но богатеет за счет труда бедняков. От зари до зари крестьяне работают в поле. На обильно политой потом крестьян земле вырастает рис, большая часть которого попадает в амбары помещиков. Кровью обливается сердце, когда думаешь об этой вопиющей несправедливости.

Громкоговорители далеко разносили голос Ма Лей. Делегаты бурными аплодисментами и гулом одобрения встретили ее выступление. Мне вспомнились амбары, полные риса, что стояли на заднем дворе отца ее возлюбленного. И словно послышался скрип крестьянских телег, груженных тяжелыми мешками с рисом, которые одна за одной медленно въезжали во двор богача Дуна.

— Чем больше богатств скапливается в руках помещика, тем сильнее разгорается в нем жадность. И нет такого преступления, на которое не пошел бы помещик ради дальнейшего обогащения. Поверьте мне, я это на себе испытала, — говорила Ма Лей голосом, полным страстной убежденности. Сотни крестьян-делегатов слушали ее, затаив дыхание.

Вечером Ма Лей доказала, что она не только отличный педагог и оратор, но и хорошая хозяйка. Дом ее наполнился ароматом всевозможных приправ, которые она приготовила для риса. Угощение было отменным, но желание узнать о том, как сложилась жизнь Ма Лей, заставило забыть о расставленных на столе блюдах.

— С У Со Найном мы старые знакомые. Мне от него нечего скрывать. Здесь, в деревне, о моей прошлой жизни люди не знают. Некому да и незачем раскрывать свою душу. Сегодня на совещании я сказала делегатам, что жизненный опыт заставил меня изменить прежние понятия о взаимоотношениях помещика и крестьянина. Я думаю, У Со Найн, вы поняли, о чем я говорю.

— Да, Ма Лей, я хорошо вас понял.

Ма Лей глубоко вздохнула и замолчала. По ее лицу было видно, как нелегко ей вспоминать о прошлом.

— После того как вас перевели в другой район, прибывший на ваше место работник провел новое расследование. Преступники понесли заслуженное наказание и попали в тюрьму. В этом нет ничего необычного.

— А что же необычного было в вашем деле? — спросил я.

— То, что тогда случилось, изменило всю мою жизнь. Я многое вдруг поняла. Поняла, что помещик, богатей, обуреваемый жаждой наживы, готов на любое преступление. Вы знаете, что мы с Маун Ауном любили друг друга. Мы же росли вместе. Но сейчас он далеко. Не знаю, встретимся ли когда-нибудь.

— Вы его по-прежнему любите?

— Не спрашивайте меня об этом. И разрешите не отвечать на ваш вопрос. Скажу одно: в том, что между нами произошло, в равной степени он виновен и не виновен.

— Мне это кажется странным. В том, что он виновен, у меня нет сомнения. Почему же тогда вы говорите, что он не виновен?

— Хорошо. Постараюсь вам объяснить. Будучи сыном помещика, Маун Аун по поручению отца ходил по домам крестьян-бедняков, забирал у них рис, проценты за деньги, полученные в долг. Ну что ж, жизнь есть жизнь. Он же сын своего отца и никуда от этого не мог уйти. Когда у него на глазах похитили мою маму, он пошел к своему отцу и упросил его дать браслет.

— А вдруг это была хитрость?

— Может быть. Мне трудно сказать. Не зная наверняка, не хочу винить его. Я ему благодарна за то, что он согласился помочь мне в трудный час. Но есть одно «но»…

— Что вы имеете в виду?

— Никто из односельчан, которые помогли мне, отдавая свои ценности, чтобы выручить из беды мою маму, не потребовал возмещения убытков. Вот что значит солидарность бедняков. «О, милая! И не вздумай отдавать, — говорили они. — Всю жизнь будешь расплачиваться. Нас же много, а ты одна». Разве можно забыть эту душевную щедрость?

— Поразительно! — воскликнул мой друг, слушая как завороженный историю жизни Ма Лей.

— И вот в тот самый момент, когда эти бедные люди без лишних слов отдавали свои последние драгоценности, отец Маун Ауна, помещик и ростовщик, потребовал вернуть стоимость браслета. Но это я еще могла бы простить. Ему было мало, что он обирал крестьян, отнимая у них большую часть урожая. Он пошел на неслыханную подлость, чтобы отнять у них и последнее.

— Какую подлость?

— Ну как же! Всю историю с похищением и выкупом он сам и подстроил. Но это еще не все. Член шайки Маун Вайн рассказал на суде, что браслет был не золотой, а из латуни. Вы можете себе представить, что творилось в зале, когда он об этом заявил?

— Это действительно подлость! — воскликнул я.

— Мама не выдержала всех этих испытаний и вскоре умерла. А я решила уехать из деревни. Судья советовал мне потребовать через суд деньги, которые я выплатила за браслет. Но я так устала от всего, что махнула на все рукой, собралась и уехала. Теперь вот занимаюсь детьми, садом и отдыхаю душой. Обрела как бы второе дыхание в жизни.

— А как же Маун Аун?

— Я не пыталась узнавать, где он, что с ним. Конечно, хотелось бы знать, было ли ему известно, что браслет латунный. Теперь я ему не верю. И часто вспоминаю слова дяди Сан Пхоу: «Этот своего никогда не упустит. Надо быть с ним очень осторожным». Он, я думаю, оказался прав. Дядя Дун сперва и слушать не хотел о нашей дружбе с Маун Ауном. Но, когда я пошла на учительские курсы, вдруг изменил тактику. Почему? Да потому, что ему нужна была моя зарплата! И любовь и счастье — все он на деньги перекладывал.

Ждала ли Ма Лей встречи с Маун Ауном? Или она навсегда выкинула его из сердца? Знал ли этот парень правду о браслете? Рассказ Ма Лей не дал ответа на эти мучившие меня вопросы. Наверное, Ма Лей сама хотела бы получить на них ответ.

Перевод К. Шаньгина.

СЕЙН СЕЙН

Сейн Сейн (настоящее имя — До Сейн Сейн) родилась в 1928 г. в г. Таравади; скончалась в 1972 г.

В первые послевоенные годы активно публиковала статьи, очерки, рассказы, стихи. Известна ее поэма в стиле «лей чхоу» — четырехстрофной форме, написанная сразу после трагических событий 19 июля 1947 г. — гибели национального героя Бирмы генерала Аун Сана и его товарищей от руки наемных убийц.

Первый роман — «Умный сын» — был отмечен премией литературно-художественного журнала «Шумава» (1954). Сейн Сейн — лауреат многих премий, в том числе Национальной литературной премии (1963 г., 1966 г.).

ПО ВЕЛЕНИЮ СЕРДЦА

Накануне я возвращался домой довольно поздно и только вышел на Главную улицу, как дождь усилился и мне пришлось прибавить шагу. Мои многочисленные друзья считают, что я живу в большой деревне, а местные жители считают, что это не деревня, а город. Здесь есть рынок, начальная школа, небольшой кинотеатр с соломенной крышей, где показывают старые фильмы. Есть даже электричество. Во главе населенного пункта — помощник мэра; поэтому у жителей есть все основания считать, что они живут в городе. Через центр проходит шоссе. Есть и автобусная станция. Чем не провинциальный город?

Когда, окончив учебу в столице, я приехал в этот городок, то был разочарован. Но постепенно привык к его невзрачному виду.

Я снимаю дом с садом всего за пятнадцать джа в месяц. Дом расположен на краю города, но электричество есть. Во дворе колодец. Я люблю возиться в саду, и сейчас, в дождливый сезон, сад буквально утопает в зелени.

Я врач редкой специальности, и по роду работы регулярно совершаю обход всех окрестных деревень. Бывает, что возвращаюсь домой в полной темноте или остаюсь где-нибудь ночевать. В свободное от работы время, по пятницам, субботам и воскресеньям, я открываю лечебный пункт на дому.

Прошлым летом меня назначили инспектором по надзору за прокаженными и послали в этот отдаленный район Бирмы. Перед отъездом нас, активистов молодежной организации «Ланзин»[14] тепло напутствовал секретарь ПБСП. Он призвал молодое поколение социалистической Бирмы самоотверженно бороться с наследием колониального прошлого, за утверждение новых идей, неустанно трудиться на благо народа.

Я добросовестно боролся с болезнями и считал себя достойным сыном родины, — во всяком случае, мне не приходилось укорять себя в том, что я не выполняю своего гражданского долга. И это радовало!

А ведь моя работа требует великодушия, доброты, даже подвижничества. В Верхней Бирме проказа особенно распространена. Во-первых, из-за очень низкого уровня жизни, недостатка питания. Во-вторых — из-за климата. Летом здесь сильная жара, усугубленная песчаной почвой и нехваткой воды на обширных безлесных пространствах.

Обычно я езжу из деревни в деревню, выявляю больных и терпеливо, тактично призываю их лечиться.

Результаты моей работы не так уж велики. Я это понял, когда составлял отчет главному врачу округа, но все же мне удалось выявить трех больных.

Выявление прокаженных — самое трудное в моей работе. Как правило, эту болезнь тщательно скрывают. И чтобы выявить ее и начать лечение, надо быть не только врачом, но еще и психологом. Поэтому иногда я даже садился есть за один стол с больным.

Но прежде чем продолжить мое повествование, мне хотелось бы немного рассказать об этой ужасной болезни. Проказа заразна, но передается лишь в результате длительного непосредственного контакта с больным.

Проказа имеет три стадии. Две вообще не заразны. Заражение происходит путем переноса вируса при непосредственном контакте с пораженным участком кожи больного. Постоянное мытье рук мылом предохраняет от заражения. Кто этого не знает, может заразиться, конечно, никто не гарантирован от несчастливой случайности.

Увлеченный работой, я порой забывал о доме. В каждой деревне у меня были друзья, и, возвращаясь в город, я чувствовал себя одиноким. Здесь я знал лишь своих трех больных да заведующего городским отделом здравоохранения.

Вот и сейчас я шел домой, где меня ожидала тишина и одиночество.

Дождь лил как из ведра. Сунув сумку под мышку, чтобы не промокла, я раскрыл зонт. В руках у меня был еще тяжелый узел — пять миль я тащил овощи, — подарок одного больного. Не взять их — значило обидеть пациента. Он так хотел, чтобы я поел овощей, выращенных руками, которые уже зажили после страшной болезни.

«Придется что-то приготовить на ужин, — с неудовольствием думал я. — Сейчас уже восемь часов, час уйдет на готовку, лишь где-то в девять можно будет поесть».

В этот вечер я решил не заниматься, как обычно, историями болезни, а почитать что-нибудь интересное или хорошие стихи. В голове сами собой сложились строки. Я очень люблю стихи, сам немного пишу и даже публикуюсь почти в каждом номере местного литературного журнала. Года три назад я сочинил стихи о любви, когда от меня ушла любимая девушка. Она боялась, что постоянное общение с прокаженными принесет мне несчастье, и уговаривала меня бросить эту работу. Есть еще люди, которые сторонятся меня. Не правда ли, странно избегать того, кто борется с болезнями?

Дом мой стоял в саду, и когда я шел по дорожке, с деревьев на меня упало несколько крупных капель. Было темно и тихо. Неподалеку протекала река, за ней было кладбище. В дождливый сезон, когда вода бурным потоком обрушивалась с гор, речка шумела, как водопад.

Я вошел в дом, зажег свет и с наслаждением опустился в кресло. Не так-то легко пройти десять миль, и я радовался отдыху.

Готовить еду не хотелось, да и голода я не чувствовал. Поэтому решил поджарить немного овощей и поесть их с сушеной говядиной. Я продолжал сидеть в кресле, бездумно глядя в окно, слушая, как стучат капли дождя, падая с крыши на лестницу, как вдруг увидел, что кто-то появился в саду. Иногда ко мне заходил заведующий горздравотделом с женой и детьми, и тогда в доме становилось шумно и весело от ребячьих голосов. Детишки были славные. Сам заведующий — весельчак, любитель поговорить.

Но сейчас по саду шел кто-то один. Человек поднялся на крыльцо, закрыл зонтик — и я увидел девушку лет восемнадцати. Юбка ее наполовину вымокла. Девушка была очень бледна и испуганно на меня смотрела.

Я встал, не зная, что делать, не находя слов, до того неожиданным было появление девушки в моем доме, да еще в такой поздний час.

Дождь с новой силой забарабанил по крыше.

— Позвольте мне войти! — услышал я дрожащий голос.

— Войдите, пожалуйста.

Она вошла, стряхнула капли дождя с одежды. Я чувствовал, что визит это необычный, и думал: «Все это похоже на сказку с привидениями».

Девушка была совсем юная, с красивыми глазами и тонкими бровями, с блестящей кожей, изящная, миниатюрная. Лицо ее выражало сильное волнение.

— Садитесь! Вот сюда. Ничего, что юбка мокрая. Вы хотите со мной поговорить?

Она кивнула, в глазах стояли слезы.

— Что случилось?

Дождь и ветер неистовствовали. Сквозь их шум я слышал только всхлипывания. Девушка плакала навзрыд, не в силах вымолвить ни слова.

И тут я понял, что привело ее ко мне в такой поздний час. Она либо подозревает, что заболела проказой, либо в самом деле заболела. Проказа не туберкулез, ее нельзя долго скрывать. Мои больные — люди отверженные, их изгоняют из общества, от них шарахаются. Даже семьи, где есть больной, сторонятся. Вот почему девушка пришла одна. Эта болезнь имеет и социальные аспекты.

Я с глубоким состраданием смотрел на девушку, ее хрупкое тело сотрясалось от рыданий.

— Не плачьте, пока для этого нет оснований. Сейчас появились сильнодействующие лекарства, которые могут полностью излечить болезнь. А бывает, что человеку кажется, будто он заболел. — Я старался, как мог, утешить ее.

Девушка перестала плакать, лицо прояснилось, глаза засияли.

Она поверила в медицину, в меня. Поверила в то, что болезнь ее излечима, и это придало ей силы.

При осмотре я обнаружил у нее на спине маленькие пятнышки — болезнь если и была, то только начиналась.

— Ну что, доктор? — Голос дрожал, глаза блуждали.

— Да ничего особенного. Пока трудно сказать… Я дам лекарства, а через полгода посмотрим. Когда лекарство кончится, приходите опять!

— А сейчас пока не ясно?

— Надо проверить. Шесть месяцев — срок небольшой.

Я дал ей лекарство, сказал, как его принимать.

Дождь ослабевал. Девушка взяла зонтик и пошла к выходу, но вдруг остановилась. Видимо, ей страшно было идти мимо кладбища и она хотела, чтобы я ее проводил.

Я пошел ее проводить, и сердце мое, уже давно равнодушное, вдруг сильно забилось.

С каким нетерпением ждал я, когда пройдут полгода…

Перевод Г. Мининой.

ДАУН НВЕ СХВЕЙ

Даун Нве Схвей (настоящее имя — У Аун Та) — родился в 1931 г. в г. Тапун. Известный поэт-сатирик, журналист. Автор сборников стихов «Поэзии жемчужная нить» (1966), «Калья Ми Ми Моун» (1967), «Лицо возлюбленной» (1966), «Поиски правды бытия» и других. Поэзия и проза, к которой писатель обратился в последние годы, поднимает актуальные проблемы жизни сегодняшней Бирмы.

На русском языке опубликована поэма «Война и народ», удостоенная премии за лучшее произведение о мире (1952 г.), а также стихотворения «Поэт и бог Яма» и «По дороге домой» в сборнике «Из бирманской поэзии XX века » (М., 1983).

ПОЗОР

Хнин Мей подошла к столу, на котором лежали рукописи Ко Ти Та, ее мужа. Она взяла страницу только что начатого им очередного романа и попыталась разобрать невообразимые каракули. «Ну и почерк, — подумала она. — Эти буквы в одну сторону завалились, те — в другую. Вот и жизнь его такая же — вся наперекосяк». Всякий раз, когда она думала о жизни человека, с которым связала свою судьбу, у нее начинало болеть сердце. Ко Ти Та был из тех писателей, которые пишут, едва сводя концы с концами; ну а сведя их, упорно продолжают писать. Больше он ничего не умел делать. Перо было единственным орудием, с помощью которого он пытался построить свою жизнь.

— Пусть у тебя, Хнин Мей, нет в кастрюле ни рисинки, зато моя коробочка полна идей. Со мной с голоду не умрешь, — подбадривал Ко Ти Та жену. И как бы тяжело ни было, Ко Ти Та встречал трудности с высоко поднятой головой, не роняя гордости и достоинства человека искусства.

С трудом разбирая написанное, Хнин Мей прочитала: «Будучи человеком искусства, он мало внимания обращал на жизненные невзгоды. Он был готов преодолеть любые трудности и считал, что это воспитывает характер. Ну, если сегодня не хватало на рис, то он относился к этому как к неприятному, но временному явлению».

— Мама, а папа не пришел? — Голос проснувшегося сына оторвал Хнин Мей от рукописи.

— Ты почему не спишь? А ну-ка ложись. Придет твой папа. Спи спокойно.

С полчаса Хнин Мей укачивала трехлетнего сынишку, пока тот снова не заснул. Было уже половина десятого, а Ко Ти Та не возвращался. Судя по всему он сегодня явится навеселе. Насколько она любила мужа трезвым, настолько ненавидела его пьяным.

Пока Ко Ти Та не сошелся с автором популярных любовных романов Лю Зо Найном, он в рот не брал спиртного. Теперь же не было дня, чтобы он пришел домой в нормальном состоянии. Сколько слез пролила Хнин Мей, сколько раз уговаривала его прекратить выпивки! Ничего не помогало. Постепенно отчаяние и ненависть заполняли ее сердце.

Сегодня на оставшиеся шестьдесят пять пья она купила два утиных яйца и приготовила из них приправу к рису. Больше ни на что не хватило. В доме даже луковицы не осталось. Соседка дала несколько бананов — и то хорошо. Ко Ти Та ждала жидкая приправа к рису с половинкой яйца.

Сын спал в люльке — корзине, подвешенной на веревках к потолку. Хнин Мей качала люльку и думала о своей безрадостной, несчастной доле. Горько было на душе, жаль и себя и мужа.

Она не заметила, как заснула сидя, прислонившись к стене. Проснулась от стука в дверь и голоса мужа:

— Эй! Хнин Мей! Открой! Ну и здорова же ты спать! Хоть из пушек стреляй — не добудишься.

Ко Ти Та изо всех сил колотил в дверь. Ясно было — сегодня он снова выпил.

— Иду, иду! — Хнин Мей бросилась открывать дверь. Из темноты ввалился Ко Ти Та. Он еле стоял на ногах. Комната тотчас наполнилась винным перегаром.

— Опять пьяный…

— Это тебя не касается. В наше время самый верный друг — бутылка. Есть хочу. — Ко Ти Та мутными глазами уставился на стол. Хнин Мей молчала. — Что же ты не предлагаешь мужу королевский ужин, который ты для него приготовила? Да, дорогая, нелегко быть женой писателя. Надо учиться переносить голод и нищету. А если не желаешь терпеть, можешь катиться на все четыре стороны. Я тебя не держу.

Хнин Мей стояла рядом и не отвечала, изо всех сил стараясь сдержать себя.

— Не хочешь говорить — ну и молчи. Я и так знаю, что ты сегодня приготовила. Одно из двух: подливку или с картошкой или с яйцом. А разве это не еда? Прекрасная еда, просто наслаждение! Такое же удовольствие, вероятно, испытывает тот, кто сидит на золотом троне и ест целого зажаренного на вертеле слона. Итак, посмотрим, что нам сегодня на ужин женушка приготовила! Раз… — С этими словами Ко Ти Та ловким, как у фокусника, движением руки поднял крышку кастрюльки. — Ха! Ха! Ха! Что я говорил! Подливка с яйцом! Я уже столько времени каждый день ем яйца — просто удивительно, что у меня еще не отросли крылья и не подняли меня в воздух. Что ж, яйца — это хорошо! Во всяком случае, лучше, чем пустой рис, сваренный на воде. Ты в отчаянье, жена писателя?

Ко Ти Та сел за стол и за обе щеки стал уплетать ужин. Хнин Мей уже не раз приходилось отвечать на подобные вопросы пьяного мужа.

— Была бы в отчаянье, разве жила бы с тобой…

— Когда будет совсем невмоготу, можешь уйти от меня. А вообще-то ты гордись, что никак из этой голодной ямы выбраться не можешь.

Хнин Мей стоило немалых усилий сдержать слезы. Эта голодная яма, гордиться которой призывал муж, была слишком невыносима для нее. «Глубже этой ямы только преисподняя», — подумала она, но вслух решила об этом не говорить.

— Сегодня опять пришел пустой. Ни одно издательство денег не платит. В одном месте непременно должны были заплатить, но Лю Зо Найн не пришел, и я остался ни с чем.

Хнин Мей слушала мужа молча, зная по опыту: стоит ей раскрыть рот, как начнется ругань. Но тут она не выдержала:

— Ко Ти Та, дорогой, у тебя есть своя голова на плечах и свои руки. Что ты связался с этим Лю Зо Найном? Я верю: если ты постараешься, непременно добьешься признания и твое имя будет известно читателям ничуть не меньше.

Ко Ти Та со злостью грохнул тарелкой по столу.

— Ну что ты говоришь? Да у него своя типография! Ты понимаешь, что это значит? — закричал Ко Ти Та.

Внезапно он поперхнулся, закашлялся, Хнин Мей дала ему воды. Он помолчал немного, потом тихо сказал:

— Если бы ты узнала, каким образом он добился известности и популярности, ты бы не поверила. Боюсь, ты бы просто сошла с ума! Нет, этот мир чудовищно несправедлив.

— Но я знаю, ты отличный писатель. Ты столько уже написал рассказов, повестей, однако почти все они лежат дома, без всякого движения. Почему?

Ко Ти Та решительно встал из-за стола. Глаза его сверкнули затравленно и злобно.

— Хватит, Хнин Мей. Не задавай мне подобных вопросов. Если я тебе скажу, почему не публикуют мои работы, легче не станет.

Это было сказано так категорично, что Хнин Мей поняла: дальнейшие расспросы приведут к такой ссоре, которая перебудит всех соседей.

— На завтра деньги есть?

— Сегодня яйца купить и то в долг взяла.

— Я у тебя про сегодняшние яйца не спрашиваю. Я хочу знать, есть ли у тебя деньги на завтра?

— Нет.

— На нет и суда нет. Значит, будем голодать. Глядишь, и сдохнем с голоду. А может, это и к лучшему.

Ко Ти Та подошел к письменному столу.

— Слушай, куда делась рукопись, которую я здесь оставил сегодня утром?

— В голубую папку положила.

Ко Ти Та взял папку, раскрыл ее и, глубоко вздохнув, углубился в чтение.

— Ко Ти Та, ты мне в последнее время совсем не нравишься. С тех пор как ты сошелся с этим Лю Зо Найном, каждый вечер ты приходишь пьяный. То, что ты денег в дом почти не приносишь, мы как-то еще переживаем. Но издевательства твои я больше не в силах терпеть. Ненавижу тебя такого… — Хнин Мей говорила о наболевшем так твердо и так решительно, что Ко Ти Та не сразу сообразил, что и ответить.

— Ну, ты не очень-то наседай на меня. Сама знаешь, где приятели, там и выпивка. И не суйся — это мое дело.

— Твое дело! Если бы мне и твоему сыну водка заменяла рис, как она заменяет его тебе! Но мы без водки прожить можем, а без риса не получается. В этом месяце у меня нет даже денег, чтобы выкупить рис по карточкам. Я уже забыла, когда в последний раз покупала для мальчика сгущенку. Печеный банан на пять пья — вот и все сладости для ребенка. Ты знаешь об этом? А следовало бы знать, если ты отец и глава семьи! — Здесь Хнин Мей уже не выдержала и разрыдалась.

На следующий день к их дому подкатил на собственной машине знаменитый создатель любовных романов Лю Зо Найн. Не выспавшийся за ночь Ко Ти Та вскочил с постели и быстро собрался последовать за своим собутыльником.

— Поскорей возвращайся домой. Ты же знаешь, что дома нет ни гроша — еды купить не на что, — намеренно громко, чтобы слышал Лю Зо Найн, сказала Хнин Мей.

— О! Хнин Мей! — сказал вдруг Лю Зо Найн. — У меня есть для тебя подарок. — С этими словами он открыл портфель черно-коричневой кожи и протянул ей отрез голубого гипюра на блузку.

— О! Нет, нет! Я блузки из такой тонкой материи не ношу.

— Возьми, Хнин Мей, не ломайся. Тебе очень идет этот цвет. Ну, долго я так держать буду? У меня рука устала. Ко Ти Та, скажи ей.

— Бери, бери! Его очередной роман очень популярен. Книга идет нарасхват. Считай, что подарок с неба свалился.

Хнин Мей послушалась мужа и взяла отрез.

— Я постараюсь сегодня пораньше приехать. Вечером чего-нибудь вкусненького привезу, а днем уж как-нибудь перебьетесь. Хорошо?

С этими словами Ко Ти Та сел в машину приятеля, и они укатили.

Лю Зо Найн остановил машину у бара на улице Луис.

— Сегодня твой день, Ко Ти Та. Обещаю, что ты останешься доволен. Что будешь пить? Заказывай.

По радостному тону Лю Зо Найна Ко Ти Та понял, о чем пойдет речь. Ко Ти Та вдруг показалось, что Лю Зо Найн похож сейчас на коршуна, который кругами парит над жертвой.

— Рано пить-то. Еще не время.

— Ничего, давай для начала по рюмке рома. А потом поговорим.

Вино сделало свое дело. Быстро завязалась беседа. В основном они говорили о проблемах, которые так или иначе касаются людей искусства и литературы. О влиянии западной литературы, о предстоящем съезде писателей, о создании скульптуры Такин Кодо Хмайна[15] и о надгробных памятных плитах на могилах умерших писателей, о необходимости организовать литературный фонд для оказания содействия работникам литературы.

— Мне кажется, Ко Ти Та, судьба писателя находится в руках читателей. Герой моего нового романа — это писатель, выступающий за интересы народа. Может, тебе добавить немного? Что-то ты скис совсем, — сказал Лю Зо Найн и заказал еще по стопке рома. Они сидели в баре уже больше двух часов, никого не замечая вокруг. Им казалось, что во всем мире их только двое.

— Конечно, Майн Нвин, Тэккатоу Со Ту — первоклассные писатели и пользуются большой известностью. Но я стою вслед за ними, во втором, так сказать, ряду. Однако многое зависит и от тебя, Ко Ти Та. Ты уже дважды мне помогал, и я никогда этого не забуду.

Ко Ти Та сидел, уронив голову, с трудом разрывая слипающиеся ресницы.

— Я понимаю, Лю Зо Найн, я все понимаю. Готов сделать для тебя все что угодно. Разве не так? Ты мне не веришь?

— Верю, дорогой, верю. Но искусство требует ясности и определенности. У меня есть к тебе деловое предложение.

Лю Зо Найн наклонился к Ко Ти Та и стал что-то долго объяснять ему на ухо.

— Ты все понял, Ко Ти Та?

В ответ тот молча кивнул головой. В тот день Ко Ти Та вернулся домой далеко за полночь. Велорикша подвез его к дому в таком состоянии, в котором Хнин Мей никогда его еще не видела. Она с трудом дотащила мужа до постели. В кармане его рубашки она нашла двадцать джа. Всю ночь Хнин Мей проплакала от горя и отчаяния.

Потом три месяца подряд Ко Ти Та сидел днем дома за письменным столом, к вечеру исчезал, чтобы ночью вновь явиться пьяным. Хнин Мей выплакала все слезы и махнула на мужа рукой. Каждый раз она находила у него в кармане пять, а то и пятнадцать джа. Через день-два в доме обязательно появлялся Лю Зо Найн, и они долго беседовали с Ко Ти Та. Затем вместе уходили. Хнин Мей оставалась наедине с сыном и ждала возвращения мужа. Часов в двенадцать ночи он подкатывал к дому.

— Хнин Мей, ты еще не спишь? Чего это ты дожидаешься? — раздавался его громкий голос. — На, держи! Креветки из китайского ресторана для тебя. А это бутылка бренди для меня. Ну, чем ты опять недовольна? Чего нахмурилась? А ну-ка, улыбнись!

— Тебе есть чему улыбаться, так улыбайся. А я столько слез выплакала, что мне не до улыбок. За креветки спасибо, а вот бутылку ты зря домой принес.

— Ты послушай, что я тебе скажу. Я сегодня и не пьяный вовсе. Немного на радостях выпили. Сегодня вышел новый роман Лю Зо Найна. Смотри. Вот этот. По пять джа за книжку в продажу пошел. Вот мы с друзьями и отметили это событие.

— Я не понимаю, чего ты радуешься? У него книга вышла, а ты-то при чем тут? Пусть он и радуется. Если бы твоя книга вышла…

— Но ты посмотри! Он дал мне двести джа! Деньги! Как я их ненавижу!

Ко Ти Та вынул из кармана пачку денег и бросил их в воздух. Бумажки разлетелись по полу.

— Будет время — прочти этот роман. Я бы хотел знать твое мнение.

Хнин Мей неохотно взяла книгу из рук мужа. Роман назывался «Побеждает сильный». Книжка была совсем небольшого формата, но по объему — страниц в пятьсот. Бросилась в глаза нескромная обложка: в порыве страсти мужчина и женщина бросаются друг другу в объятия. Хнин Мей пробежала первые строчки: «Будучи человеком искусства, он мало внимания обращал на жизненные невзгоды. Он был готов преодолеть любые трудности и считал, что это воспитывает характер. Ну, если сегодня не хватало на рис, то он относился к этому как к неприятному, но временному явлению».

Хнин Мей на секунду задумалась и вдруг сказала:

— Ко Ти Та, а знаешь, я уже это читала. Этого не мог написать Лю Зо Найн.

— Хнин Мей, опомнись! Что ты говоришь!

— Нет, я знаю, что говорю. Ты ответь: я права?

— Да, Хнин Мей. Я не могу больше тебе лгать. Но прошу тебя, никому об этом не рассказывай. Эту книгу написал я. И не только эту. Три последние книги, на которых стоит имя Лю Зо Найна, написаны мною. Послушай, я все тебе расскажу.

— Не надо мне ничего рассказывать. Я сама все отлично понимаю. Ты меня просто убил. Я этого не вынесу. Мой муж, писатель, продал свой талант негодяю! Да лучше умереть от голода, чем от такого позора!

Перевод К. Шаньгина.

МИН ДЖО

Мин Джо (настоящее имя — (У Джо Схвей) родился в 1933 г. в г. Чау. Работал учителем, переводчиком, сотрудником в Институте литературы, в Отделе переводов и публикаций Рангунского университета. Издал сборники рассказов «Его зовут Маун Джо» (1966), «Вместе со временем» (1970) и другие, в которых поднимает актуальные общественные проблемы. Романы «Сын Пагана» (1964—1965), «Властитель Тхихлайна» (1969) — заметное явление современной исторической прозы. Перевел пьесы А. М. Горького «На дне», Б. Шоу «Оружие и человек», а также «Хижину дяди Тома» Г. Бичер-Стоу, «Госпожу Бовари» Г. Флобера. Совместно с прозаиком Нат Нве издал «Указатель бирманской прозы» и продолжает работу над многотомным «Словарем бирманской литературы».

Лауреат Национальной литературной премии (1969 г., 1976 г.).

На русском языке опубликован рассказ Мин Джо «Разные судьбы» в сборнике «Раздумья» (М., 1974).

СРЕДСТВО ОТ НЕДУГА

Случилось так, что я оказался единственным врачом на весь район. Две акушерки, две медсестры и фармацевт — вот и все мои помощники. Кроме выполнения прямых своих обязанностей, я должен был также вести профилактическую и санитарно-просветительскую работу почти в двадцати близлежащих деревнях. Чтобы справляться со всем этим, я составил себе жесткое расписание, в соответствии с которым по средам и субботам вел прием больных в нашей маленькой районной поликлинике, а четыре дня — понедельник, вторник, четверг и пятницу — отвел для профилактических осмотров в деревнях. Деревни по их месторасположению разбил на группы и за каждой такой группой закрепил определенный день, так что крестьяне знали заранее, когда смогут попасть на врачебный прием. Конечно, в экстренных случаях приходилось это расписание ломать. Тут уж ничего не поделаешь.

Я увидел его и понял: он пришел издалека и нуждается в моей помощи. Ему повезло: в этот день я провозился дольше обычного, готовясь в очередную поездку по деревням. Обычно я выезжаю пораньше, чтобы проехать основную часть пути, пока не слишком жарко. А тут пришлось ждать акушерку, которая уехала в город на выходной и еще не вернулась. Без нее не было смысла ехать. Обычно, приехав в деревню, я немедленно отправлял акушерку по домам — выявлять женщин, собирающихся рожать, ставить их на учет. Пока акушерка вела среди них разъяснительную работу, мы с медсестрой делали жителям деревни прививки, осматривали больных, раздавали лекарства. Приходилось также по заданию районного отдела охраны здоровья читать лекции.

Этому парню сегодня действительно повезло застать меня на месте. Лет ему было около двадцати пяти. Рослый, темнокожий, он выглядел очень усталым. Сначала я подумал, что ему сильно нездоровится.

— Доктор, вы побываете сегодня в нашей деревне? — спросил он.

— В какой деревне?

— Тапьезан.

Да, это была одна из деревень, куда по расписанию мы должны были сегодня заехать.

— Что там случилось? Заболел кто?

— Я из деревни Тапьезан, — проговорил он и вдруг замолчал, бросив нерешительный взгляд в сторону двух бывших в комнате медсестер.

— Я уже слышал, что ты из деревни Тапьезан. Что там произошло?

— Вы знаете, это трудно объяснить…

— Ну, говори же. Не стесняйся их, — подбодрил я парня.

— В деревне никто не знает, что я к вам пошел.

— Почему?

— Они против того, чтобы звать врача.

— Кто «они»?

— Они, доктор.

— Мне ничего непонятно. Можешь рассказать яснее, что случилось?

— Да понимаете… Я не знаю, что с ней случилось. Мы с Ма Кхин не виделись уже почти три месяца.

— Кто такая Ма Кхин?

— Из нашей деревни она. Живет на западной окраине. Дом у них двухэтажный, под железной крышей. Вы, может, знаете. Отца ее зовут У Пхо Пхю, а мать — До Чи Тин.

— Так о ком разговор-то?

— О Ма Кхин.

— Что с ней?

— Не могу я вам сказать. Знаю только, что ей плохо.

— Да, так разобраться трудно. Ты-то, собственно, кем им приходишься?

Парень покраснел, смутился.

— Как вам сказать… Только они ни в коем случае не должны знать, что это я вас позвал.

— Да… Задал ты мне задачу. Ну, хорошо. Садись, отдохни немного с дороги. Устал, наверно. На, закури, — я протянул ему открытую пачку сигарет.

Он с удовольствием закурил и присел.

— Знаете, доктор, у них дома я не был. Люди говорят, что с Ма Кхин что-то неладное. Знахаря, говорят, позвали.

— Знахаря, говоришь?

— Да. Это мне вчера друзья сказали, когда я из города вернулся. Говорят, то ли помешалась она, то ли заворожил кто.

— Так, так… Рассказывай, рассказывай.

— Позвали, говорят, знахаря и бьют ее ночью.

— Бьют? Кто бьет?

— Знахарь, наверно. Выгоняют из Ма Кхин дьявола. А она плачет. Даже с улицы слышно.

— Хорошо. Картина понемногу проясняется.

— Вот я и прошу, чтобы вы к ним зашли и посмотрели девушку. Но им вряд ли понравится, что вы без приглашения придете. Они же богатые, и дочь у них красивая. Не хотят они, чтобы люди знали о ее болезни.

— Она действительно помешалась?

— Так говорят. Я-то сам не знаю.

— А ты тут при чем? Почему ты беспокоишься за них?

Парень смутился. Мои предположения постепенно подтверждались.

— Жалко мне ее, доктор.

— Да, трудное положение. Если она действительно помешалась, то я тут помочь не смогу.

— Все равно, вы должны зайти к ним. У нас в деревне всегда так: не знают, что за недуг у человека, и сразу знахаря зовут.

— Да, ты прав. Темный еще народ, необразованный.

Я раздумывал, что же мне делать, как поступить, чтобы не испортить все дело. Парню я пообещал, что к больной зайду, что о посещении его никто не узнает.

Всю дорогу до деревни Тапьезан я думал о больной Ма Кхин и о том парне, от которого узнал эту печальную историю. Найти предлог, чтобы зайти в дом У Пхо Пхю, не составляло труда. В конце концов я как врач, отвечающий за здоровье людей в деревне, имею законное право заходить в любой дом, интересоваться здоровьем его обитателей. И родителям девушки придется все-таки показать мне больную.

Ма Кхин действительно красивая девушка. Но с первого взгляда нельзя сказать, что она похожа на больную и тем более на помешанную. Она была задумчива, в глазах стояли слезы. Мы были одни в комнате, но на мои вопросы она не отвечала. Я смотрел на нее, стараясь понять, что с ней происходит. И вдруг после долгого молчания она заплакала и тихо проговорила:

— Он, наверное, совсем уже забыл меня. Но я не хочу без него жить. Не хочу…

Я понял, что девушка, ища защиты, готова броситься мне на грудь, разрыдаться. Этого нельзя было допустить, тем более что под дверями стояли ее родители. Я быстро встал и открыл дверь.

— Мне кажется, это похоже на психическое расстройство. Тут никакие знахари не помогут, — начал я объяснять отцу и матери девушки. — Побои тем более ее не вылечат, только усугубят ее состояние. Мой вам совет: отвезите ее в Рангун и покажите врачам в специальной больнице для людей с психическими расстройствами.

Совет этот родителям Ма Кхин не очень-то понравился.

Я не удивился, когда, вернувшись вечером домой, увидел на крыльце знакомого парня. Теперь я знал, чего он от меня хочет.

— Как тебя зовут? — спросил я его.

— Ко Сейн Маун.

— Слушай, что я тебе скажу. У нее, насколько я понимаю, нервное расстройство. Есть специалисты, которые лечат таких больных. Я, конечно, кое-что понимаю в таких болезнях, но в Рангуне есть даже специальная больница.

— Но они же не повезут ее в Рангун, доктор. Чует мое сердце, если вы не вмешаетесь, они просто угробят Ма Кхин. Вы должны помочь, доктор! — умолял он меня.

На вопрос, что же все-таки их связывает с Ма Кхин, парень сказал:

— Вы правы, доктор. Три месяца назад мы оба ушли, каждый из своего дома, и два дня жили как муж и жена. Но я сирота, а у нее родители богатые, и они были против нашего брака, выследили нас и разлучили. С тех пор я больше ее не видел. Они сделали все, чтобы выжить меня из деревни, и я уехал в город.

— Значит, все это случилось с ней после того, как вас разлучили?

— Да. Я всегда видел ее здоровой, веселой и приветливой.

Мне нравились и этот парень, и Ма Кхин тоже. Искренне захотелось помочь. Да и мог ли я допустить, чтобы над девушкой продолжали измываться?

Дело нельзя было откладывать, и на другой день я отправился в деревню Тапьезан. Там я поговорил со старостой, и тот пригласил родителей Ма Кхин к себе в дом.

— У Пхо Пхю, я вас предупреждал, чего категорически не следует делать, и насчет знахаря упоминал. И что же? Послушались вы меня? — начал я в присутствии старосты строго выговаривать отцу девушки.

— Вы же, доктор, в прошлый раз сами признались, что не в состоянии вылечить болезнь. Мне только и оставалось, что снова позвать людей, которые знают, как избавить мою дочь от недуга.

— Но за побои по закону можно к суду привлечь.

— Что вы меня своими законами пугаете?

— Я не пугаю, а заявляю в присутствии старосты, что избиение дочери — дело подсудное.

— Слушайте, какое вам дело до моей дочери? Моя дочь, как хочу, так и лечу! Вас никто не приглашал к ней! — разозлился У Пхо Пхю.

Мне ничего не оставалось делать, как попросить старосту еще раз воздействовать на упрямого старика. Тот опять начал увещевать У Пхо Пхю.

— Да ты послушай только, что он предлагает, этот доктор! — возразил У Пхо Пхю. — Отправь, говорит, дочь в Рангун и положи в больницу. Нет уж, увольте. Чтобы я свою единственную дочь отдал в руки каким-то неизвестным людям? Да никогда! Что они там, в Рангуне, знают, как заговор отвести?

— Хорошо. Если вы не хотите расставаться с дочерью, то дайте возможность хотя бы мне заняться ее лечением, — предложил я.

— Вот и хорошо, — поддержал меня староста. — Пусть доктор ее полечит. Ты же знаешь: плохого он твоей дочери не сделает.

— А если у него ничего не получится?

— Дайте мне месяц-два срока. Я постараюсь вылечить вашу дочь.

— А если дочери будет хуже?

— Обещаю, что хуже не будет.

У Пхо Пхю нехотя согласился. С этого дня знахаря больше не приглашали, а я зачастил к ним в дом, привозил разные лекарства. Недели через три у меня с родителями девушки состоялся разговор.

— Скоро я вылечу вашу дочь. Что вы на это скажете?

— О, доктор! Неужели есть надежда? Мы будем вам благодарны по гроб жизни! Однако подожду еще три дня. Если дочери не станет лучше, надо будет все-таки позвать знахарей, — пригрозил отец.

Я понимал, что должен выйти из этой истории только победителем. Иначе как врач я потеряю уважение в глазах жителей всех моих подопечных деревень.

— Что ж, хорошо. У меня есть еще три дня.

— Если ничего у вас не получится, попрошу не вмешиваться больше в судьбу моей дочери.

— Три дня — это, конечно, мало. Придется, видно, и ночью наблюдать пациентку.

— Ночью спят, а не лечат.

— Вы дали мне всего три дня. Я согласен, но с одним условием.

— Какое еще условие?

— Завтра вечером я приду к вам и останусь на ночь. Прошу освободить для меня на первом этаже комнату прямо под комнатой вашей дочери. И не беспокойтесь за нее: я и пальцем Ма Кхин не трону.

Родители девушки поверили мне и согласились.

Через два дня вся деревня знала, что дочь У Пхо Пхю и До Чи Тин сбежала с врачом. В понедельник я нарушил расписание и не поехал в деревню Тапьезан. Через неделю на пороге своего дома я увидел У Пхо Пхю, старосту и еще одного старика.

— Доктор, если вы по обоюдному согласию и серьезно решили, то ни деревня, ни отец не против, — торжественно заявил староста.

Больше всего мне хотелось тогда промолчать, ничего не объяснять. Но я врач. Сам поставил диагноз и сам нашел средство от болезни. Надо это объяснить людям.

— У Пхо Пхю, было только одно средство вылечить вашу дочь. И я нашел его, это средство. Главное, чтобы ваша дочь была здорова. Верно я говорю? Так вот: если вы еще раз попробуете разлучить Ма Кхин и Ко Сейн Мауна, то я не ручаюсь за жизнь вашей дочери. Вот все, что я могу вам сказать.

У Пхо Пхю смотрел на меня, раскрыв рот от удивления.

Перевод К. Шаньгина.

МИН ТУ ЙЕЙН

Мин Ту Йейн (настоящее имя У Нюн Вей) — родился в Сикайне. Был учителем, редактором газеты «Луду», «Лоута пьиту», журнала «Форвард» и других. Автор более шестидесяти рассказов.

В 1947 г. стал обладателем первой премии, присужденной детской газетой, за рассказ «Последствия войны». Лауреат Национальной премии (1964) за сборник рассказов «Зеркало жизни».

В ПОЕЗДЕ

Поезд следовал по маршруту Моламьяйн — Рангун. За окном проплывали живописные горы Зинтай. Многих укачивало, словно в люльке, и они сладко дремали под мерный стук колес. Но спали не все. Кто сидел, погруженный в свои мысли, кто читал книгу, кто перелистывал журналы. Некоторые вели меж собой беседы.

Я ехал один, без попутчиков, а потому раскрыл журнал и приготовился читать.

— Ха-ха-ха! — вдруг раздался у меня за спиной заливистый смех. Я обернулся и увидел компанию юношей и девушек, хорошо, дорого и со вкусом одетых; у девушек плотно облегающие кофточки из батика и тетрона, золотые часы с браслетами, модные сумочки. У юношей — узкие брюки, спортивные тетроновые рубашки, часы, магнитофоны, сумки из тисненой кожи.

Одна из девушек, весьма миловидная, достала заграничную сигарету и закурила и вызывающе посмотрела в мою сторону. Вслед за ней, продолжая разговор, обернулись и остальные.

Напротив меня сидела пожилая пара, по-видимому супруги. Обоим было лет пятьдесят. Женщина перебирала четки, а мужчина курил толстую сигару и о чем-то размышлял. Рядом со мной сидел, как мне показалось, торговец. Как только поезд тронулся, он вынул бумаги и углубился в расчеты.

Я смотрел на молодых людей и радовался — так они были молоды, веселы, беспечны!

Они вытащили свертки с едой и принялись есть все подряд. На каждой станции они покупали сладости и прочую снедь. Купили рис и жареную рыбу, попробовали и тут же выбросили все в окно. Затем купили жареную курицу и заедали ее дурианом[16], который прихватили с собой из дому. А то выбрасывали куски курятины за окно и лакомились одним дурианом.

Одна из девушек включила на полную громкость транзисторный приемник, висевший у окна. Кто-то отпустил по этому поводу остроту, и все дружно расхохотались.

Я отвернулся от них, закурил и стал разглядывать других пассажиров. Поодаль от меня сидела, прислонившись к окну, молодая женщина лет двадцати, не больше. Светлокожая, миловидная, но с печальным и бледным лицом. Одета она была бедно.

Женщина держала на руках ребенка, который сосал грудь. Ребенок был до того худ, что казался прозрачным. Рядом с женщиной стояла корзинка с незатейливыми игрушками, прикрытыми стареньким одеялом.

Ребенок не плакал — он занят был делом, пытаясь выжать молоко из материнской груди.

При взгляде на эту несчастную во мне шевелилась жалость. Рядом с ней сидели два индийца и старик, видимо, не имевший к ней никакого отношения.

Я отложил журнал — читать не хотелось — и погрузился в размышления. Тем временем поезд подошел к большой станции Тхатон.

Сразу стало шумно; одни входили, другие выходили, кричали торговцы. Многие вышли на перрон запастись провизией. Таможенники[17] проверяли багаж, развязывали узлы, распаковывали коробки, рылись в чемоданах — работы было невпроворот. Они осмотрели багаж женщины с ребенком и, наконец, компании молодых людей.

Раздался гудок. Таможенники стали выходить из вагона, и шум постепенно утих, не слышно было больше ни споров, ни просьб. Лишь некоторые пассажиры побежали за таможенниками, умоляя вернуть конфискованные вещи, и так и остались на станции. Поезд набирал скорость.

Я, как и многие другие, купил пирожков, выпил чаю. Перекусив, многие пассажиры устроились поудобнее, снова стали дремать. Даже молодых людей после еды сморил сон.

Разбудил меня плач. Это плакал ребенок, корчась на коленях у матери.

Но мать, казалось, тоже не слышала, продолжая безучастно смотреть в окно. Мне показалось это странным. Женщина была сейчас совсем одна, сидевшие рядом с ней пассажиры вышли.

— Тетушка, — обратился я к моей соседке напротив, — взгляните, эта женщина, кажется, плачет…

— Вы правы, — ответила та, — она действительно плачет.

— Не случилось ли с ней беды?

— Похоже на то…

— Она ничего не ела, и ей нечем кормить ребенка, видимо, молока нет. Поговорите с ней. Может быть, ей нужна помощь?

— Да, да, конечно! — Моя соседка быстро поднялась с места и направилась к женщине.

Я незаметно наблюдал за их разговором, а заодно и за остальными пассажирами. Никому не было дела до этой бедной женщины. Молодые люди, передохнув, снова принялись веселиться; включили приемник, громко смеялись, шутили, ели, пили, швыряли в окно пустые бутылки и остатки пищи. Они так шумели, что разбудили мирно дремавших пассажиров.

Я снова взглянул на женщину с ребенком. По лицу ее струились слезы. Быть может, моя соседка своим разговором разбередила ей душу?

Когда тетушка вернулась на свое место, я услышал от нее печальную историю…

— Эта женщина и в самом деле достойна жалости. Надо бы ей купить что-нибудь поесть.

— Конечно! А она здорова?

— В общем-то здорова, но положение у нее тяжелое. Ей непременно надо поесть. — И тетушка протянула мне один джа.

— Не надо, я сам куплю. А что случилось с этой женщиной?

— Муж ее работал каменщиком где-то в деревне, недалеко от Моламьяйна. И вдруг заболел и умер. Она осталась совсем без средств. Рабочие собрали ей немного денег на дорогу.

— А родители? Куда она едет?

— В Рангуне, в Такейта[18]. Отец и мачеха. Все деньги у нее ушли на билет, ни гроша не осталось. Она ничего не может купить и очень волнуется, что ей не на что будет добраться до дома отца.

— Я помогу ей в Рангуне. Посажу ее на трехколесное такси. А сейчас на ближайшей станции куплю еды.

Как только поезд остановился, я выбежал из вагона, купил вареного риса с приправой, а тетушка все же сунула мне еще на пирожки.

Я радовался, глядя, как женщина ела пирожки и кормила ими ребенка…

А молодые люди продолжали беспечно смеяться. Им не было никакого дела до страдающей женщины, до плачущего от голода ребенка. Убитая горем женщина, и веселые молодые люди. Их разделяла лишь спинка дивана в вагоне. Поистине, тот, кто не замечает страданий ближнего, всегда спокоен и счастлив!

Перевод Г. Мининой.

ПХОУН МЬИН

Пхоун Мьин (псевдоним) — известный прозаик среднего поколения. Печатается в ведущих литературно-художественных журналах.

На русском языке опубликован рассказ Пхоун Мьина «Мой сын» в сборнике «Цена любви» (М., 1963).

БАТИСТ И НЕЙЛОН

Ярко-красное солнце садилось за западные отроги гор и светило в спину старухи, которая брела, опираясь на бамбуковую палку, к своей лачуге, что стояла неподалеку, в бамбуковой роще. Годы пригнули эту женщину к земле, иссушили ее тело, собрали в морщины темно-коричневую кожу. На ней была изношенная юбка, голову прикрывал сложенный несколько раз ветхий кусок материи, бывший когда-то полотенцем. Под мышкой она держала охапку хвороста.

На краю участка, где стояла ее хижина, старуха увидела Тин Мауна — темнокожего крепкого парня лет двадцати.

— Добрый вечер, тетушка. Как здоровье? — вежливо и громко поздоровался Тин Маун, знавший, что старуха туга на ухо.

— А, это ты, Тин Маун. Что, закончил работу? — спросила она.

— Закончил. А вы где были? Хнин Чи дома?

— Не знаю, дома ли, нет ли. Я-то иду от У Бхо Сейна. Жена у него больна. Ходила навестить.

— Да что вы говорите? А я и не знал. Надо вечером зайти к ним.

— Сходи, сходи. Ничего особенного, однако, не случилось. У Бхо Сейн дал вот вязанку хвороста. Возьми, говорит, погреешься вечерком. И впрямь, как похолодает к ночи — сразу в поясницу вступает. Я ведь всю жизнь в воде, согнувшись, рис сажала. Вот и скрутило меня, хоть годков-то мне не так уж много — шестидесяти еще нет.

Тяжело под палящим солнцем высаживать рисовую рассаду в мягкий грунт, покрытый толстым слоем воды. Труд этот быстро отнимает у молодых крестьянок силы и здоровье, превращает их в седых, беззубых, высохших старух.

Тин Маун бросил быстрый взгляд в сторону бамбуковой хижины, где обитала старая женщина с внучкой.

— Ну, какие у тебя заработки-то?

— Неплохие. Народу в округе много, а парикмахерских всего две. Конечно, работать по найму не выгодно: не разбогатеешь. Хочу свое дело открыть.

— Молодец. Время сейчас трудное. От земли многого не возьмешь. Старайся — вот и в люди выйдешь.

— Я стараюсь, тетушка. А надежда зажить с вашей внучкой одним домом придает мне новые силы. Ну, пойду. Надо помыться и поужинать. Я еще зайду к вам. А вы все-таки попробуйте замолвить за меня словечко.

— Да разве я не пробую! Каждый вечер твержу девчонке все об одном. Однако упрямая она, эта твоя Хнин Чи. Ну, ничего. Уломаю.

— А вы будьте осторожны, тетушка. Далеко одна не ходите. Сами говорили, что голова часто кружится. Упадете где-нибудь, а люди-то и не увидят.

Старуха долго смотрела вслед уходящему парню и о чем-то думала. Затем взглянула в направлении своей хижины. По всему было видно, что внучка еще не возвращалась.

Участок, на котором стоял ее домишко, был довольно большим, но он не принадлежал ей. Бамбуковая лачуга с земляным полом и ненадежной крышей — вот, собственно, и все, чем она владела.

У входа хозяйка бросила на землю хворост, вошла внутрь и устало опустилась в латаный-перелатанный шезлонг, починенный в последний раз с помощью куска мешковины. Старуха сняла с головы тряпку и вытерла пот, капельками выступивший на лбу. С тревогой поглядывая на дорогу, она вслух поругивала внучку, которая так долго сегодня задержалась. Опустились сумерки. В хижине стало темно. Опираясь на палку, старуха с трудом поднялась и направилась к бамбуковому топчану, который служил ей кроватью. В хижине не было перегородок. Кресло со сломанными подлокотниками, шезлонг, с которого она только что поднялась, топчан, небольшой шкафчик — вот и вся мебель. Убогую обстановку дополняли небольшой таганок и несколько кастрюль.

Железными щипцами вынула она тлеющий уголек и поднесла к фитилю коптилки, пытаясь зажечь ее. Она дула на уголек, и в темноте он стал рубиново-красным, но фитиль не загорался. Поняв бесполезность своих стараний, она достала из-под подушки бензиновую зажигалку, поднесла ее к фитильку, и над ним тотчас появился язычок пламени, осветив лачугу. От дуновения ветерка пламя слабо колебалось, грозя вот-вот погаснуть. Старая женщина сидела, оберегая огонь, и непрерывно поглядывала в дверной проем. Внезапно, словно спохватившись, она направилась к шкафчику, открыла его ключом и достала деревянную шкатулку. В это время в дверях показалась Хнин Чи. Старуха поспешно, будто ее в чем-то уличили, поставила шкатулку обратно в шкафчик и заперла его на ключ.

— Где тебя носит до сих пор? — раздраженно спросила она внучку. Хнин Чи подошла к топчану и села. В руках она держала бумажный сверток.

— Оглохла ты, что ли? Отвечай, когда спрашивают.

— Нет, это ты ответь сначала на мой вопрос.

— Какой еще вопрос?

— Я у тебя сколько раз спрашивала, что у тебя в той шкатулке? Ты мне так ни разу и не сказала. Так что же?

— А я тебе всякий раз говорила: придет срок — узнаешь.

— «Срок, срок!..» Когда он придет, этот срок? — недовольно надула губы Хнин Чи.

— Придет. Недолго уж осталось… Ну, где же ты задержалась так поздно?

— Гладила белье. А потом меня ужином покормили.

— А я тебя здесь жду, волнуюсь. Не могла, что ли, на завтра часть белья оставить?

— Могла, но уж очень просили сегодня все закончить. Вот тут в бумаге яблоки и немного винограда для тебя передали. Эй Чо приехал на каникулы из Рангуна. Отец его завернул и велел тебе отнести. А ты что, и ужин себе не готовила? В таганке-то углей нет.

— Я нынче к У Бхо Сейну ходила. Жена у него прихворнула. У них и поела немного. И что это У Тхун Ньо расщедрился? Виноград, яблоки. Не к добру это!

— Просто решил тебя угостить.

— Так ни с того ни с сего и решил? Что-то раньше я такой щедрости за ним не замечала. Я этот виноград за всю жизнь раза два всего и пробовала. Давно это было. Как-то заболела я, и дед твой купил мне.

С этими словами старуха оторвала одну виноградинку и положила в рот. Раздавила ее беззубыми деснами и, сморщившись, сказала:

— Кислый-то какой! А пахнет приятно.

— Если виноград кислый, ешь яблоко. Я сейчас нож принесу.

— Э, погоди ты. Надо яблоко перед буддой положить, — спохватилась старая женщина.

— Да их тут четыре штуки. Завтра утром положишь, — сказала внучка и протянула бабке нож. Потом она разожгла таганок и поставила кипятить чайник. Аромат яблок наполнил лачугу.

— Не говорили они, когда наш дом снесут?

— Нет, бабушка, не говорили, — ответила Хнин Чи дрогнувшим голосом.

— Нет, недаром они яблоки да виноград прислали. Чует мое сердце, что-то недоброе затевают наши богатеи.

— Сегодня днем, когда я у колодца стирала белье, ко мне подошел Эй Чо и говорит: «Смотрю я на тебя: работаешь ты с утра до позднего вечера не покладая рук. Устаешь, наверное?» — «Мы же бедняки, отвечаю. Не будешь работать, так и есть нечего будет». — «Эта работа не для такой симпатичной девушки, как ты. Редкая горожанка может похвастать такой белой и нежной кожей. Да, очень тебе сочувствую, поверь мне. И вообще я отношусь к тебе как брат к сестре… Бабушка-то как? Здорова?» — «По-разному, говорю, когда хорошо, когда неважно». — «Да, вам не позавидуешь. Возьми вот, отдай бабушке пять джа».

Хнин Чи вынула из кармана деньги и протянула их старухе. Но та, словно не слышала, задумчиво продолжала смотреть перед собой.

— Ну на же, бери!

Та взяла деньги, развернула и стала зачем-то внимательно рассматривать.

— Эй Чо совсем не похож на своего отца. Он такой добрый и внимательный, а отец злой и вечно хмурый.

— Много ты понимаешь в людях, — раздраженно проговорила женщина. — Между прочим, сегодня видела Тин Мауна. Сказал, что заглянет сегодня.

— Это еще зачем? — с тревогой спросила Хнин Чи.

— Словно ты не знаешь, зачем он к нам ходит.

— Я не желаю его видеть.

— Чем это он тебе не нравится? Таких работящих, добрых парней поискать только. Не пьет, в карты не играет. И к нам хорошо относится. С какой стороны ни посмотри, человек он толковый, стоящий.

— Ну, это ты так считаешь. А меня от одного его вида в дрожь бросает. И почему у него кожа такая темная? Как головешка.

— А, ты все о своей светлой коже думаешь! Сказала бы я тебе, да еще не время… Корчишь из себя принцессу!

— Да я вообще еще молодая и замуж пока не собираюсь.

— Молодая, говоришь? Я в твоем возрасте уже первенца своего грудью кормила. Самое лучшее для женщины выйти замуж тогда, когда ее любят и сама она захвачена чувством. Посмотри на меня. Мы с твоим дедом жили столько лет душа в душу! Только его смерть нас и разлучила.

— Хватит. Устала я от твоих разговоров, голова идет кругом.

— Что, не нравится? А тебе хотелось бы, чтобы расхваливали твоего Эй Чо?

— А чем он плох? Почему я должна молчать, если он мне нравится?

— Говори, что хочешь. Только есть такая поговорка: яблоко от яблони недалеко падает. А еще бывает и так, что плод снаружи красив, а внутри гнилой. А бывает и наоборот. Вот и в людях, милая, разобраться не легко. Молодым это особенно трудно понять.

— Не понять — значит, не понять. Пойду обольюсь водой.

— Иди облейся. Я для тебя все это говорю. Разве не болит у меня душа, что тебе приходится с утра до вечера на богатых работать только за то, чтобы наша хижина могла стоять здесь, на этом участке? Много они тебе платят? Нам с тобой еле на жизнь хватает. А теперь вот требуют, чтобы мы отсюда убирались. Разве это справедливо? Неужели не могут подождать, пока я помру? Ты еще молода, а меня-то, старого человека, и пожалеть нужно. Мне осталось совсем немного. А если бы ты согласилась выйти замуж за Тин Мауна, я могла бы спокойно умереть. Тин Маун-то что говорит? Если ты согласишься, он до конца дней моих будет на меня молиться. На этой земле жили мои деды и прадеды, и я здесь хочу умереть. Если бы ты стала женой Тин Мауна, нам из этой деревни никуда уезжать не пришлось бы. Да ладно. Заговорилась я. Ступай, мойся.

Хнин Чи сняла блузку и юбку, бросила их на топчан и пошла к бочке с водой. Старуха взяла брошенную одежду, чтобы сложить, и тут нашла в кармане блузки что-то твердое. В руках у нее оказались две красивые коробочки — плоская и длинная. Открыв плоскую, она поняла, что это пудра. Во второй, похожей на патрон, была губная помада. Однако она не знала, что это такое, потому что никогда раньше не видела. Она держала эти коробочки в руках, и по старческим ее щекам текли слезы: она поняла, откуда все эти вещицы у ее внучки.

Издали донеслись звуки мандолины. Старая женщина глядела, как внучка приготавливает танакха, и ничего не слышала.

— Никак, твой разлюбезный принц идет сюда, — сказала девушка.

— Что?

— Принц, говорю, твой идет. С мандолиной.

Хнин Чи смотрела в зеркало, весьма довольная своей внешностью. Аккуратно нанесла она на лицо тонкий слой благовонной мази. Потом, взглянув на бабку, незаметно вынула из кармана блузки пудру и, пользуясь тем, что та смотрела в проем двери, открыла коробочку и попудрила лицо. Теперь мандолина звучала совсем рядом с хижиной. Хнин Чи вытянула губы, покрасила их губной помадой, быстро спрятала обе коробочки и озорно потихоньку пропела:

— «Чуть бабушка заснет, я выйду осторожно, с любимым миловаться я буду бестревожно…»

Едва она успела одеться, на пороге появился Тин Маун. Он поздоровался и вошел. Старуха предложила ему сломанное кресло. Хнин Чи поставила перед гостем пиалу с зеленым чаем.

— О! Да я смотрю, у вас и яблоки и виноград есть! Хорошо живете! — удивился Тин Маун.

— У Тхун Ньо угостил. Нам это не по карману, — объяснила Хнин Чи.

— Ешь, не стесняйся, Тин Маун, — предложила старуха.

— Нет, спасибо. Я видел сегодня Эй Чо. На дороге встретились. Про дела спросил, про здоровье. Приветливый такой.

— Да, он хороший, добрый, — заметила Хнин Чи.

— Кстати, не знаю, кто уж ему наговорил, а только он вдруг заявляет: «Слышал, слышал, что часто в гостях у Хнин Чи бываешь».

— И что же ты ответил? — покраснела Хнин Чи.

— Ничего я ему не ответил. Промолчал. А он ехидно так говорит: «Что ж, с твоей помощью, глядишь, они и бедствовать перестанут. Я был бы очень этому рад».

— Так и сказал? — спросила старуха.

— Врет он все, бабушка. Только ты у нас такая доверчивая. А я так ни одному слову не верю! Слышишь? Не верю, и все тут!

— Не веришь, можешь завтра пойти к нему да спросить.

— Как же, пойду я спрашивать! Делать мне нечего, что ли? Я и так знаю, что ничего такого он не говорил. Да если бы даже и сказал, все равно за тебя-то я не пойду.

— Ты что говоришь? Опомнись! — оборвала внучку старуха.

— Не трогайте ее. Пусть говорит. Я потерплю.

— А что же тебе еще делать? И потерпишь. Подумаешь, какой жених нашелся!

— Ты замолчишь или нет! — вышла из себя бабка. Парень крепко стиснул зубы и, ни слова не говоря, смотрел на разошедшуюся Хнин Чи. — Надоело мне брань-то слушать. Спел бы ты что-нибудь, Тин Маун, — прибавила она спокойно.

Тин Маун взял в руки мандолину, прошелся по струнам и затянул любимую старухину песню. Бабушка и внучка слушали его, и каждая думала о своем. Они забылись и не заметили, как в хижину вошел У Тхун Ньо.

— Ты и поешь и играешь хорошо, — похвалил гость. — Как здоровье? — обратился он к хозяйке.

— Спасибо. Когда как. Хнин Чи, посади гостя в шезлонг. Что не заходишь?

— Да все некогда. Шел мимо, услышал мандолину. Дай, думаю, загляну.

— Хнин Чи, налей-ка гостю чаю. Больше угостить нечем.

— Спасибо, я только что поужинал. Как яблоки и виноград? Вкусные? Ты что встал, Тин Маун? Хнин Чи, ты передала бабушке мою просьбу? — спросил У Тхун Ньо, понизив голос.

— Нет еще.

— Вкусные, вкусные твои яблоки и виноград. О чем вы говорите? Не разберу что-то. Плохо слышать стала.

— Да так, ничего особенного.

Старуха закивала головой и, оторвав ягоду винограда, положила в рот.

— Почему не сказала?

— Я боюсь. Завтра скажу.

— Так я и думал. Ладно, я сам скажу.

— Я прошу вас, не говорите. Надо ее пожалеть, недолго уж ей осталось…

— Нет, хватит. Желающих купить этот участок предостаточно, а из-за вас я не могу его продать. Больше ждать не намерен.

— Неужели отложить нельзя продажу-то? Ничего с вашим участком не случится. Позднее продадите. Нам же деваться некуда: ни денег, ни дома…

— Как это деваться некуда? Тин Маун, насколько мне известно, горит от нетерпенья взять тебя в жены. Вот и выходи за него. Что скажешь, Тин Маун?

Парень молчал, а старая женщина смотрела на них и ничего не понимала. У Тхун Ньо вдруг спохватился и протянул Хнин Чи сверток, который держал в руках.

— Чуть не забыл. Эй Чо, узнав, что я иду к вам, просил передать.

Хнин Чи нетерпеливо развернула сверток и ахнула от восторга. В ее руках красиво поблескивала при свете коптилки нейлоновая блузка.

— Это что такое? — спросила старуха.

— Это нейлон, бабушка. Очень красивая вещь. Сейчас такие в самой моде! — восхищенно воскликнула Хнин Чи.

— О, боже мой! — всплеснула руками женщина. — Кто же это тебе прислал? От кого?

— От кого еще может быть, бабушка? Конечно, от Эй Чо. Он уж упоминал, что привез для меня нейлоновую блузку. Я говорила, говорила тебе! Он ведь такой щедрый!

У Тхун Ньо подошел к топчану и сел рядом с хозяйкой.

— Я хоть и плохо слышу, но уже догадалась, зачем ты пришел. Хочешь прогнать нас отсюда?

— Да, ты права. Нашелся покупатель. Хорошие деньги предлагает. Но с одним условием: чтобы вас тут не было.

— Нехорошо это, У Тхун Ньо. Сколько мы здесь сил положили, чтобы этот участок стал ухоженным, для жилья пригодным! А теперь ты говоришь: убирайтесь! А куда нам деваться? Просила внучку выйти замуж за Тин Мауна, так она ни в какую, — еле выговорила старуха, и слезы полились у нее из глаз.

— Бабушка, родная, не плачь! Хорошо! Я выйду за него замуж! Только не убивайся так, — бросилась Хнин Чи к старухе и упала перед ней на колени. Тин Маун поднялся, и от неожиданности у него из рук выпала мандолина.

— Ну, не плачь, деточка, вытри слезы-то, — сказал У Тхун Ньо и похлопал Хнин Чи по спине. — Вот все и утряслось. Я вам на свадьбу подарок хороший сделаю. Уже поздно, я пойду, — добавил он, обращаясь к хозяйке.

— Ступай, — ответила та.

Когда гость ушел, в хижине на некоторое время воцарилась тишина. Хнин Чи перестала плакать и вытерла слезы.

— Бабушка, я ненавижу У Тхун Ньо! Ненавижу! И я сказала, что выйду за Тин Мауна замуж только для того, чтобы он, скотина, поскорее убрался отсюда.

— Ты с ума сошла?

— Хнин Чи, но я же тебя по-настоящему люблю. Я не могу без тебя жить. Я буду работать, мы скопим денег, и года через три выкупим этот участок, — быстро заговорил Тин Маун.

— Нет, Тин Маун. Чтобы быть мужем и женой, надо любить друг друга. Я тебя не люблю. Ты слышишь: не люблю и твоей женой не стану.

Тин Маун молчал. Старая женщина взяла в руки нейлоновую блузку и, обращаясь к Хнин Чи, проговорила медленно и твердо:

— Ты выйдешь за него замуж!

— Нет, не выйду!

— Нет, выйдешь! Мне осталось совсем немного жить на земле, и ты не посмеешь мне перечить.

— Скорее я умру, чем выйду за него! — крикнула Хнин Чи, направляясь к выходу.

— Стой! Возьми ключи и открой шкаф! — приказала старуха и бросила к ее ногам ключи.

Девушка подняла с пола ключи и открыла шкаф.

— Вынь шкатулку!

Хнин Чи достала шкатулку и поставила ее на топчан. Старуха открыла ключом шкатулку и вынула оттуда сверток. В нем оказалась старомодная батистовая блузка. Старуха развернула ее и показала внучке.

— Ты знаешь, чья это вещь?

— Нет.

— Так я тебе скажу. Это блузка твоей матери, о которой она долго мечтала, когда была молода. В то время каждая женщина хотела бы носить такую, но далеко не каждая могла. Тебе сколько сейчас? Шестнадцать?

— Да.

— Значит, это было семнадцать лет назад. Эту блузку твоя мать получила в подарок от одного городского начальника, полубирманца-полуангличанина. Она взяла блузку и отдала ему свою любовь… Опомнилась только когда стал виден живот. Умерла она сразу же после родов. Перед самой смертью попросила: «Храни, мама, эту блузку до тех пор, пока дочь моя не вырастет. И накажи ей не повторять мои ошибки. Когда сочтешь нужным, отдай ей эту блузку». Вот и настало это время. И ты, я думаю, не посмеешь сделать глупость! А ну-ка отойди от огня! — приказала старуха, потрясая в руке двумя блузками — батистовой и нейлоновой. Размахнувшись, она бросила их в таганок.

— Стой! Что ты сделала! — закричала Хнин Чи. Тин Маун хотел было вытащить их из огня, но было уже поздно: пламя охватило материю.

Перевод К. Шаньгина.

МАУН ТАЯ

Маун Тая (настоящее имя — У Тейн Лвин) — талантливый представитель среднего поколения писателей. Регулярно печатается в ведущих литературно-художественных журналах «Шумава», «Мьявади», «Нгвейтари».

Лауреат Национальной премии за лучший роман года (1969 г.).

На русском языке опубликован рассказ Маун Тая «Каждому своя доля» в сборнике «Раздумья» (М., 1974).

НАЗОВИ ЕГО ИМЯ!

Ко Ауну кажется, что его сорокалетняя жена Ма Чин Ну совсем еще молода. Не зря же говорится, что настоящая жизнь только в сорок и начинается. Тринадцать лет, что прожили они вместе, промелькнули как один миг, даже любовь их не успела остыть.

— Ты будешь жить, дорогая, — успокаивает он ее. — Ты еще молода, и организм твой справится с болезнью. И вовсе я не хочу, чтобы у тебя в голове были такие глупые мысли.

Но все, начиная от знахаря, которого приглашали к больной, и кончая врачами из больницы, — все в один голос говорят, что жить ей осталось неделю, не больше. Ко Аун отказывается в это верить, но, ежедневно наблюдая за женой, не может не видеть, что Ма Чин Ну день ото дня угасает, сил у нее остается все меньше и меньше. Огромного напряжения стоит Ко Ауну скрыть от больной, что творится у него на душе, когда ему спокойно сообщают, что она умрет здесь, в больнице, совсем скоро. Разные мысли приходят ему в голову. Он считает, что врачи не разбираются в этой болезни и не умеют ее лечить. «Да и какой им резон бороться за жизнь человека, у которого за душой ничего нет», — думает он. Ко Аун хотел бы забрать Ма Чин Ну домой. Но что он может сделать для нее дома? Здесь, в больнице, хоть какое-то лекарство дают, присмотр есть. А пригласить врача на дом нет никакой возможности: тут нужны деньги, и немалые. Да и некому будет, кроме него, сидеть около больной.

При жене Ко Аун старается держаться спокойно, чтобы она не догадалась о его тревожных мыслях.

— О! Сегодня ты выглядишь гораздо лучше, чем вчера. И врач говорит, что нет ничего страшного. Вот справимся со слабостью, и встанешь на ноги, — говорит он бодрым голосом.

А Ма Чин Ну вот уже неделю не может даже сесть на постели. А сесть ей очень хочется. Спина горит, мучит жажда. И говорить она теперь может только шепотом. Чем больше Ко Аун сознает, что никто и ничто ей уже не сможет помочь, что конец совсем близок, тем сильнее мучает его раскаяние. Тринадцать лет он терзал ее. И все тринадцать лет она все ему прощала. Постоянно болела, но покорно уступала всем его требованиям. Была с ним добра, ласкова и никогда не срывалась в ответ на грубость и даже на откровенное издевательство… Она была из тех женщин, которых нелегко вывести из равновесия. Ма Чин Ну не первая его жена. Все женщины до нее, с которыми он пытался наладить совместную жизнь, долго при нем не задерживались. Одних прогонял он сам, другие сбегали от него, не найдя с сожителем общего языка. А эта — ну просто героиня! Промучилась тринадцать лет, но расстаться с ним не захотела. А уж до того ей приходилось несладко! Порой супруг исчезал из дома чуть ли не на полгода. Когда же возвращался, Ма Чин Ну принимала его, словно он ушел утром и к вечеру вернулся. Ни слова упрека, ни слезинки.

Деньги на жизнь Ма Чин Ну давал он не регулярно. Принесет — она не отказывалась, не принесет — она и не спрашивала. Ходила по домам — белье постирать поможет, для кого на базар сходит, где двор подметет, а где белье погладит или посуду перемоет. Ее кормили обедом, а ужинала она на свои, заработанные… И готовила она всегда на двоих, ждала мужа до глубокой ночи. А он явится, поест, да так и не спросит, на какие деньги жена его накормила. Иногда он приходил домой совершенно пьяным. Увидев, что муж шатается, с трудом ноги передвигает, Ма Чин Ну шла ему навстречу, помогала подняться в дом. Пьяный, он нередко хлестал ее по щекам, таскал за волосы, бил ногами. Она молча все это сносила и только, чтобы не так больно было, обхватит, бывало, руками покрепче ноги мучителя своего, не дает ему размахнуться. Ну а в хорошем расположении духа и особенно, когда желание в нем пробуждалось, он подходил, целовал ее лицо, по которому, возможно, еще накануне в ярости гуляла его пьяная рука. За эти тринадцать лет лицо Ма Чин Ну вынесло столько побоев! Теперь оно напоминает сморщенный плод манго, что лежит непроданный в корзине торговца фруктами. Некогда чистое и нежное, в последнее время оно покрылось болезненной желтизной и коричневыми пятнами.

Она скоро умрет. Все так говорят. А может, они ничего не понимают? Может, врачи ошибаются? Почему она должна умереть, прожив на земле всего каких-то сорок лет? Может, кто-то не хочет, чтобы она еще пожила? Но у нее же нет врагов. Разве настолько уж она некрасива, что обезображивает мир своим присутствием в нем? Разве она кому-нибудь в тягость? — мысленно вопрошает Ко Аун. Наоборот, она для всех как подарок! Конечно, она не красавица, но какая женщина на земле сравнится с ней красотою душевной? Все, кто ее знает, не могут не любить ее за сердечную доброту, за отзывчивость и нежность. Ко Аун не хочет верить, что эта чудесная женщина, его жена, скоро уйдет от него навсегда.

Ко Аун сидит у постели больной, и ему хочется сказать ей столько хороших слов. Он знает, что у нее нет сил слушать его. Держа в своих руках ее бледную, слабую руку, он нежно гладит ее, стараясь показать, как она дорога ему и как он ее любит.

— Ма Чин Ну! Ты слышишь меня? Надо выпить лекарство, — говорит Ко Аун тихо.

Рядом стоит сестра с чашкой воды. Ма Чин Ну медленно поднимает веки.

— Это лекарство от слабости, родная. Его обязательно нужно выпить. Я помогу тебе приподняться. Ты не напрягайся.

Ко Аун просовывает руку под спину больной и немного приподнимает. Другой рукой он подносит ко рту ее чашку с водой.

— Лишнее все это. Ничего уже не поможет мне, — еле слышно произносит Ма Чин Ну.

Она давно потеряла надежду поправиться. Когда знахарь сказал, что ничего сделать не может и что теперь надеяться надо только на врачей, Ма Чин Ну поняла, что дни ее сочтены.

— Я знаю, что скоро умру. Не справиться мне… — шепчет она одними губами.

— Не говори глупости, Ма Чин Ну. Главное — набрать силы, и тогда мы победим болезнь. Давай-ка выпьем лекарство.

— Не надо ничего говорить… Мне все и так ясно.

Каждое слово жены болью отзывается в сердце Ко Ауна. Ему невыносимо теперь обманывать Ма Чин Ну, которую обманывал всю жизнь. Всегда последнее слово оставалось за ним. Он чувствует себя виноватым и понимает, что искупить вину можно только заботой, лаской. Он должен сделать все возможное, чтобы она поверила в выздоровление.

— Ты устала, родная? — спрашивает он, когда жена выпила лекарство и в изнеможении откинулась на подушку. Ма Чин Ну отрицательно качает головой, смотрит на него и, кажется, ждет от мужа каких-то слов.

— Я виноват, Ма Чин Ну. Я много раз был несправедлив к тебе, платил жестокостью за твою доброту, нежность и любовь.

Ко Аун нежно гладит волосы жены, касается ее потрескавшихся горячих губ. Ее маленькая рука лежит у него на ладони.

Чувствуя, что близится неминуемая развязка, Ко Аун не может молчать. Ему кажется, что, если она не простит его, он не сможет дальше жить. Она добрая, она непременно должна простить его.

— Ма Чин Ну, я только сейчас по-настоящему понял, что ты для меня значишь. Как последний идиот, я не умел ценить тебя, твою любовь и заботу. Прости, прости меня. Я был жесток и бессердечен. И эти мои вечные выпивки да гулянки. О! Ма Чин Ну! Как я виноват перед тобой! Прости меня! Обещаю, что это никогда больше не повторится. Не покидай меня! — твердит Ко Аун со слезами на глазах.

Ма Чин Ну улыбается. Вернее, он различает на ее губах подобие улыбки, на которую у нее нет сил.

— Успокойся, Ко Аун. Я тебе все простила. Да я тебя никогда ни в чем и не винила, — через силу лепечет Ма Чин Ну. После каждого слова она замолкает, переводит дух.

— Спасибо тебе, родная.

— Ты же мужчина. Ты такой же, как и все мужчины. Жизни вам нет без вина и женщин.

— Да ты не оправдывай меня. Я был несправедлив к тебе.

— Не наговаривай на себя, Ко Аун. Все люди ошибаются. От этого никуда не деться. И я делала ошибки. В этом нет ничего страшного… Так что не казни себя…

— Ты делала ошибки? Да как можешь ты ставить рядом свое благонравие с моими безобразиями!

— Я тоже человек, Ко Аун. Всем людям свойственно ошибаться. Спустя некоторое время после нашей женитьбы я изменила тебе, Ко Аун…

— Ты с ума сошла! Зачем ты наговариваешь на себя? Этого не может быть!

— Ты же откровенен со мной сегодня. Вот и я не могу молчать.

— Но я не верю. Я просто не могу тебе поверить. Ты ни с кем не могла мне изменить. Я знаю всех твоих знакомых. Да и когда бы ты изменила? Да и кто бы захотел?.. Каждому ясно, что ты не красавица. Кто мог бы позариться? Хорошо, если у тебя кто-то был, назови его имя!

Но ответа Ко Аун не слышит.

Перевод К. Шаньгина.

ТЭККАДОУ МЬЯ СЕЙН

Тэккадоу Мья Сейн (настоящее имя — До Мьин Мьин Тан) родилась в 1937 г. в Рангуне. Выпускница Рангунского университета (1960 г.), преподавала в школе. Среди романов писательницы наиболее известны: «Небо и земля» (1973), «Женщина» и «Дочь комиссара округа» (оба — 1975), «Познать непознаваемое» (1976), «Супруга начальника» (1977). Ей принадлежат также три сборника рассказов. Регулярно печатается в журналах «Шумава», «Ювати», «Мьявади», «Нгвейтари».

Лауреат Национальной литературной премии (1965 г.).

На русском языке опубликован рассказ «Не люби меня из сострадания» в сборнике «Раздумья» (М., 1974).

ДОЖДЛИВЫЕ НОЧИ

— Здесь! Останови, шеф!

Грузовик свернул с набережной в переулок и остановился. Бригадир грузчиков Ба Маун — в старой рубашке цвета хаки и клетчатом поношенном пасхоу — выпрыгнул из кузова:

— Можешь ехать, шеф!

Машина уехала, а Ба Маун, стоя на улице, в грязи, смотрел ей вслед. На груди у него болтался большой черный зонт, повешенный за ручку на шею. Но зонт вскоре пришлось раскрыть, потому что, когда Ба Маун направился к индийской харчевне, дождь усилился. В харчевне, находившейся на углу улицы Мэгоун, всегда бывало полно народу: рикши, разносчики, шоферы, холостяки и даже женатые. Словом, все те, кому не хотелось готовить дома. Ба Маун выбрал столик в углу и позвал мальчика-индийца. Тот знал, что обычно заказывает Ба Маун, и принес рис и говядину с приправами. Ба Маун поморщился:

— А супа из голов угря нету?

— Есть, сейчас принесу.

— Тогда забери говядину и принеси угря.

Ба Маун ел мясо, лишь когда бывал пьян. А так один только вид говядины портил ему настроение: он вспоминал своих Пятнистую и Бодливую, на которых пахал землю, и кусок застревал в горле.

Но и рыбу с рисом Ба Маун ел сегодня через силу. Он не любил дожливый сезон, когда нечего делать. Капли дождя напоминали ему слезы и настраивали на минорный лад. Напившись однажды в такую вот погоду, он стал кричать: «Это не дождь! Это слезы неба. Не плачь, небо, не то и я заплачу!»

Можно было всю ночь просидеть в харчевне, так и не дождавшись, пока кончится дождь, поэтому Ба Маун через некоторое время вышел на улицу. Напротив была чайная, а чуть в стороне — китайское кладбище. Капли дождя громко стучали, ударяясь о зонтик. Обходя грязные места, Ба Маун добрался до чайной. Здесь почти никого не было, кто-то пел грустную индийскую песню.

Старик-индиец, торговец лепешками с мясом, тоже сидел в чайной, куда загнала его непогода. Официант знал Ба Мауна и быстро принес ему чайник крепко заваренного чая. Ба Маун пил его мелкими глотками, силясь разглядеть лавку, которая находилась довольно далеко.

В этой лавке, как и в соседних, освещенных керосиновыми лампами, торговали конфетами, фруктами, разрезанными на дольки сливами, апельсинами, а также различными сладостями; рядом с воздушными мучными горками лежали круглые лепешки и лепешки из гороха с зеленым луком. Надо же бедным женщинам зарабатывать на жизнь!

Внимание Ба Мауна привлекла Амина — она торговала сладостями под дырявым навесом из пальмовых листьев. Но зарабатывала она не одной торговлей, а еще и другими способами и жила безбедно. Деньги доставались ей без труда. Но, как говорят, что легко добывается, то легко тратится. Деньги, которые ей давал Ба Маун, она расходовала то на индийское кино, то на дешевые обновки с ночного базара, то на угощение для женщины, сторожившей ее лавку. Если покупателей бывало мало, она закладывала все, купленное на ночном базаре, вплоть до старого зонтика. Собственного дома у нее не было, но среди мелких торговок она считалась самой преуспевающей.

Амина тоже поглядывала по сторонам, высматривая Ба Мауна. Они сожительствовали уже давно: у Ба Мауна был хороший характер, Амина же, в отличие от других женщин ее профессии, не была ни воровкой, ни обманщицей. Она даже в какой-то мере хранила верность тому, кто исправно платил.

Ба Маун вскочил с места — так пронзительно зазвучал вдруг голос, исполнявший индийскую песню. Оставив на столе двадцать пять пья, он вышел на улицу, в лавке на углу купил сигарет и неторопливо пошел к Амине.

Дождь лил и лил, и Ба Мауну по-прежнему было тоскливо. Тяжело ступая, он прошел мимо нескольких лавок и подошел наконец к лавке Амины, но женщина его не заметила — она разжигала огонь, готовясь жарить лепешки. На ней была фиолетовая кофточка с двумя расстегнутыми верхними пуговицами и красная юбка. На лице — широкие полосы танакхи. Амина подготовилась к встрече.

— Амина, ты не желаешь меня признавать?

Амина поняла, что сегодня можно заработать, и ласково защебетала:

— О, Ба Маун! Я тебя и не заметила, закрывай зонт, входи!

— Целый день хожу с зонтом. Надоело! А дождь ни на минуту не прекращается.

— Но в дождь можно сажать рис, Ба Маун!

— Лучше не говори мне об этом. А то я опять растравлю себе душу воспоминаниями. Я вырос среди полей и с самого детства сажал рис, не то что вы. Вы росли на задворках, среди городских развалин и ничего не видели, кроме своих лепешек! Вот и нечего говорить о том, в чем не разбираешься. Зови лучше тетушку, пусть идет сторожить лавку, а я пока поторгую.

— Погоди! Сейчас дожарю лепешки. Ты не забыл, что одна штука стоит пять пья?

— Не теряй времени. Сколько раз торговал здесь! Навсегда запомнил, что лепешка стоит пять пья.

Ба Маун с видом заправской торговки сел к прилавку. Амина взяла его зонтик и, постукивая каблучками, отправилась за сторожихой. На лоснящемся лице Ба Мауна появилась улыбка, когда он увидел, что Амина взяла его зонтик; значит, опять будет жаловаться, что свой ей пришлось заложить. Дойдя до конца улицы, Амина повернула назад.

— Ба Маун!

— Так быстро!

— Да нет, я вернулась.

— Что-нибудь случилось?

— Забыла сказать тебе. Дхоби[19] не может сдать комнату на эту ночь.

— А в чем дело? Ведь обычно он сдает!

— Не знаю, Сами предупредил, что не сдаст. Ты уйдешь?

— Ну, что ты, Амина! Куда я пойду? Я видел, как на мясном базаре этот сукин сын Сами подкатывался к девчонке, так что ему самому, видимо, понадобилась комната. Слушай, давай переспим в беседке на китайском кладбище, ничего, что она немного покосилась.

— О, боже! — Амина вздрогнула. — Страшно-то как!

— Но ведь ты со мной. Нечистая сила не трогает тех, кто приходит на кладбище переспать, она с ними заодно, считает их как бы приятелями. Но раз ты боишься, можно заплатить выкуп духу. Иди, зови сторожиху!

Амина ушла. Тут возле лавки появились двое: старик с зонтиком и девушка в старой блузке и юбке из грубой ткани, с нечесаными волосами.

Старик остался стоять под деревом, а девушка подошла к Ба Мауну:

— Дядюшка, дай мне лепешек на пятьдесят пья!

— Пожалуйста.

— А где Амина?

Ба Маун рассердился — до чего любопытная! Похоже, пришла она не столько ради покупки, сколько из любопытства.

— Ребенка укачивает, — ответил Ба Маун первое, что пришло в голову.

— А у нее дети есть?

— Вот твои лепешки, — сказал Ба Маун, раскаиваясь в собственном легкомыслии и глядя вслед старику и девушке.

— Ба Маун!

— Ой, как ты меня напугала!

— На кого это ты загляделся?

— Да вот приходили старик с девушкой. Как сторожиха?

— Придет после половины десятого. Цену себе набивает.

— Заплати ей побольше. Твои покупатели знают про нас? Ты им рассказываешь?

— Бывает.

— Сейчас приходила девушка, она знает, что у тебя нет детей и что ты мне не родственница…

— Ну и труслив же ты, Ба Маун!

— Ладно, хватит болтать! Пойду присмотрю местечко, а ты заканчивай и приходи да прихвати циновку, стакан и то, что осталось от вчерашнего. Не забудь, слышишь?

— Страшно мне!

— Подойдешь к воротам, крикни, я тебя встречу!

— Мы уже с тобой до ручки дошли! Помоги нам бог!

— Я пошел, буду ждать!

Ба Маун прошел мимо лавки, где торговали пальмовыми листьями для крыш, бамбуком и углем, и зашел в винную лавку к китайцу.

— Что вам? Бутылку, как всегда?

— Да нет, половину. От вчерашней еще осталось. Я с полбутылки пьянею.

Он положил деньги на стол, взял бутылку, завернул в бумагу.

— Свечи есть? Мне бы парочку.

— Есть. — Старик-китаец прятал бутылки с самогоном под низкой бамбуковой лежанкой, а за свечами пошел в свою комнатушку. После долгих поисков он наконец принес четыре свечи. Из комнаты потянуло кислым запахом рисового самогона.

Со свечами в руке Ба Маун пришел на пустынное китайское кладбище. Часть его была залита водой, часть заросла травой и колючим кустарником, но на большинстве могил стояли красивые памятники.

От проливных дождей здесь было грязно и скользко. Поднявшись на холм, Ба Маун оглянулся. Сквозь струи дождя слабо мерцали огни лавок. Покупателей не было. Лишь чайная, где даже редкие посетители приносили доход, была ярко освещена электрическими огнями, и оттуда доносились индийские песни. По ту сторону кладбища находились три индийские чайные, конкурирующие друг с другом.

Наконец Ба Маун подошел к заброшенной беседке. Он не верил в существование ведьм, духов и привидений, которые устраивают на кладбище шабаш. Не верил в загробную жизнь. Все это выдумки европейцев. Никакая нечистая сила не может его испугать, если даже она существует. Пусть хлопнет его разок по спине. Может, это даже приятно. Еще ребенком он ходил на кладбище к знахарям за лекарством для своего непутевого дядюшки и никогда не боялся.

И все же одному ему было здесь как-то не по себе. Он откупорил бутылку и отпил несколько глотков. Самогон обжег горло, желудок, и Ба Маун сразу же слегка захмелел, после чего почувствовал себя на кладбище как в собственном доме.

Когда-то эта беседка, наверно, выглядела вполне пристойно. Но сейчас она была сплошь забита сухими листьями, пауками, пылью, которая, смешавшись с водой, издавала резкий неприятный запах. Ба Маун зажег свечу, вытер пыль, развернул свою повидавшую виды циновку. Снял пиджак.

Шел дождь, но Ба Мауну было жарко, лицо лоснилось от пота. Он с улыбкой наблюдал за пауками, которые быстро двигались при свете свечи. «Эй Чайн так боялась пауков». Каждое воспоминание о ней причиняло боль, и Ба Маун снова отпил из бутылки. Но дорогое лицо возникло еще отчетливее.

— Ах, Эй Чайн. Перебрались мы в город, и здесь ты умерла страшной смертью. И все из-за моей никчемности. Из-за того, что не было денег на лечение, на хорошую больницу. Ты спала на бамбуковой циновке и соломенной подушке, укрывалась порванным одеялом. А уже была тяжело больна. Сколько пришлось тебе пережить! И я один во всем виноват! Я не из тех, кому суждено ездить в шикарной машине. Тяжким трудом пришлось мне зарабатывать свой хлеб. Да и сейчас… Ночую на кладбище, вместо того чтобы, как нормальные люди, спать у себя в спальне или хотя бы в гостинице, — он плюнул с досады.

Чтобы развеять тоску, Ба Маун еще раз приложился к бутылке. Самогон был крепким, и Ба Мауну вполне хватало стакана, ну двух, так что сейчас он был уже пьян, на душе стало легко и пусто.

Единственным лекарством от душевных мук было вино. Разбитое сердце не склеишь, Эй Чайн не вернешь! Все парни за ней гонялись. Когда девушка работала на рисовом поле, он тоже заигрывал с ней, бросал в нее рисовые стебельки. До сих пор он хранит полевой цветок, которым Эй Чайн украшала волосы.

А как он волновался, когда узнал, что Эй Чайн собираются выдать замуж за сына старосты. День и ночь он работал, чтобы скопить денег и посвататься к девушке, впрягался в плуг, когда уставали волы. К счастью, родители Эй Чайн отдали предпочтение Ба Мауну. Это было самое счастливое время в его жизни.

Когда Эй Чайн дала согласие выйти за него замуж, он едва не рехнулся от счастья, стал бить корову головой в живот, повторяя: «Я схожу с ума, я схожу с ума!» Эй Чайн! Ты думала, что будешь за мной как за каменной стеной. А я оказался ни на что не годным, не мог даже раздобыть денег на лечение.

Эй Чайн была прекрасной женой, верной, преданной, хорошей хозяйкой, как и должна быть спутница жизни. Во всем помогала мужу. По обычаю, делала мужу массаж.

— Ба Маун! — уж не милый ли это голос Эй Чайн снова зовет его?!

Да нет, это Амина! Ба Маун, пошатываясь, пошел ей навстречу.

— Ну что, пришла твоя сторожиха?

— Пока не пришла, и покупателей совсем нет. Я принесла тебе матрац, подушку и остатки вина.

— Пойдем же скорее!

— Нет, Ба Маун. Рано еще. Да и лавка без присмотра. Пойду ее закрою.

— Брось, пошли со мной!

— Подожди немного. Я быстро вернусь. — Она отдала Ба Мауну все, что принесла с собой, и убежала.

— Все они таковы!

Чем больше он ругал Амину, тем с большей нежностью и тоской вспоминал Эй Чайн. Он положил матрац на циновку, все остальное бросил рядом. Дождь барабанил по крыше беседки.

— Дождь льет, это плачет небо. Как часто приходилось тебе плакать, Эй Чайн! Ты плакала, когда нам пришлось бежать в Рангун от бандитов, потому что ты приглянулась их главарю. Плакала, когда в Рангуне умерла с голоду наша дочь, когда заболел сын, а у нас не было ни еды, ни лекарств; плакала, когда сама тяжело заболела. И я плакал вместе с тобой. Помню, как я бродил по Рангуну в поисках работы и не хотел возвращаться домой с пустыми руками. А в Рангуне нелегко заработать! Вот когда я узнал, что такое дождливые ночи! Я плакал от собственного бессилия, от того, что оказался таким никчемным.

Три-четыре года они жили спокойно и счастливо. Но бандиты нарушили их мирную жизнь, и им пришлось бежать в Рангун. В Рангуне умерла их дочь. Тяжело заболела Эй Чайн, а лекарства купить было не на что. Жили они в полуразвалившейся лачуге, крыша текла. Эй Чайн день ото дня слабела и худела. Ба Маун нанялся грузчиком. «Я должен заработать жене на лечение, пусть даже умру на работе». Однажды Маун надорвался, потерял сознание, и его отправили в больницу. У Эй Чайн была чахотка, и в ту ночь, когда ее не стало, сердце Ба Мауна едва не разорвалось от боли. Тогда тоже шел дождь. Эй Чайн сильно кашляла, у нее кровь пошла горлом. Она тихо стонала, дыхание стало прерывистым. Жизнь покинула ее. Ба Маун проплакал всю ночь у тела жены, а утром пришли соседи и увидели его, убитого горем.

После смерти Эй Чайн один из родственников, владелец харчевни на железной дороге в Мандалае, забрал сына к себе. Ба Мауна сделали бригадиром грузчиков.

Но теперь он дня не мог прожить без вина. Трезвый он всегда тосковал. А где вино, говорят, там и женщины. Он проматывал все до копейки и превратился в беспутного пьянчужку.

И все же он не забыл той, которой отдал свое сердце, которая умерла из-за него, из-за того, что он не мог купить ей лекарств. Потому он и пил.

— Эй Чайн! Прости меня! Я потерянный человек. Но я не забыл тебя. Не забыл твою любовь, которая принесла мне столько счастья. Я и сейчас люблю тебя, я верен тебе. Но я полюбил еще и вино! Да, Эй Чайн! Я счастлив, ха-ха-ха!

Ба Маун допил бутылку, которую принесла Амина, совсем опьянел, голова стала тяжелой, он лег на матрац, снова вспомнил, как бросал в Эй Чайн стебельками риса, и погрузился в сон…

— Ба Маун! Ба Маун! — кричала Амина. Не дозвавшись его, она взяла фонарь и, отпугивая духов, смело пошла на кладбище. Разметавшись на матраце, Ба Маун крепко спал.

Амина, конечно, могла бы забрать у него все деньги, но она давно с ним сошлась и сейчас, свернувшись клубочком, улеглась рядом.

Ей все же было боязно, и она натянула на голову одеяло. Она мечтала о том, как завтра получит от Ба Мауна деньги, сходит в кино, а потом на ночной базар, чтобы выкупить из ломбарда вещи. Ба Маун тяжко вздыхал во сне.

Ночь была очень темной, дождь лил не переставая…

Перевод Г. Мининой.

ИЩУ ЦВЕТЫ В САДУ, ГДЕ ОПАЛИ ЛИСТЬЯ[20]

Взор До Кхин Эй Ситы скользил по живописным берегам озера Нанда. Под лучами солнца оно казалось золотистым. Но золотой цвет воды не успокаивал душу. В сочетании с багровым небом он вызывал целую бурю чувств. И хотя вокруг все сверкало и переливалось удивительно яркими красками, молодой женщине все представлялось в мрачном свете.

— До Кхин Эй Сита! — В кабинет вошел У Тэ Ка. — Вас ожидает преподаватель Маун Маун Дейва, тот самый, которого перевели к нам из колледжа Швейбэхоу.

— Да, я слышала, что к нам приехал новый преподаватель.

— Так я пришлю его к вам?

— Конечно, пригласите!

Через некоторое время в кабинет вошел молодой человек высокого роста, темнокожий, с короткими усиками, которые ему очень шли. До Кхин Эй Сита внимательно на него посмотрела. Он ей ответил таким же внимательным взглядом.

Маун Маун Дейва был привлекателен, хорошо сложен, со вкусом одет. А его ласковая улыбка буквально завораживала.

До Кхин Эй Сита, миловидная, женственная, светлокожая, показалась ему очень красивой. И ему льстило, что она, декан факультета, не оставила его без внимания и сразу приняла.

— До Хла Танда передала мне для вас письмо и сказала, что вы очень хороший человек. — С этими словами он положил письмо на стол.

— Так и сказала? — переспросила До Кхин Эй Сита, распечатывая письмо и с улыбкой глядя на молодого человека.

— Мне понадобится ваша помощь. Свою кандидатскую диссертацию я хочу посвятить истории города Нанда. В колледже мне посоветовали просить вас быть моим научным руководителем.

— Мне сообщили об этом. Кое-какие материалы для вас я уже нашла. Но сейчас самая горячая пора подготовки к новому учебному году, новый набор, начало занятий — все это отнимает уйму времени, так что я не много успела сделать. История древнего города Нанда, его озера, судьба его правителей заслуживают глубокого изучения. Я постараюсь вам помочь.

— Очень надеюсь на это. Ваши статьи в научном журнале об истории города Нанда представляют немалый интерес. Я их возьму за основу, как ключ к разгадке многих загадок, малоизученных вопросов, которых мне хотелось бы коснуться в своей работе.

— У меня есть манускрипты, они проливают свет на некоторые события, касающиеся истории Нанда. В одном монастыре я нашла записки жены правителя по имени Сиха и упросила настоятеля подарить их мне.

— А я отыскал документы самого этого правителя. Но, разумеется, записки его жены принесут огромную пользу.

— Да, вам непременно надо их прочесть.

— Друзья из Швейбэхоу передали мне для вас подарки. Можно, я вам их вечером занесу?

— Конечно, заодно накормлю вас ужином. Быт ведь пока у вас не налажен.

— Спасибо.

Дом До Кхин Эй Ситы стоял на высоком берегу озера Нанда. Из окон был хорошо виден колледж на противоположном берегу, который лунными ночами причудливо отражался на гладкой поверхности озера.

Уже три года До Кхин Эй Сита заведовала кафедрой истории в колледже Нанда, и срок ее контракта кончался. В конце нынешнего года она могла перейти на службу в другой, более известный колледж.

Швейбэхоу она покинула в тот год, когда разошлась с мужем, и старалась не бывать в этом городе. У Чжо Зея ей сосватала мать, как раз в то время До Кхин Эй Сита защитила кандидатскую диссертацию. Но муж ее, доктор медицины, совершенно не интересовался семейной жизнью, не уделял никакого внимания молодой жене, он весь ушел с головой в работу и общался лишь со своими коллегами. До Кхин Эй Сита стала заведовать кафедрой, они разошлись. Молодая женщина сразу же уехала в город, где стала работать в колледже.

После неудачного замужества До Кхин Эй Сита сторонилась людей, почти не заводила знакомств, общалась главным образом со студентами и лишь кое с кем из коллег, так как большинство ее сверстников уже обзавелись семьями.

И вот сегодня она впервые за долгое время была так оживлена. Обычно, придя с работы домой, До Кхин Эй Сита не ужинала, а включала магнитофон, садилась у окна и слушала музыку, глядя на озеро. Ее самой любимой была песня «Ищу цветы в саду, где опали листья» в исполнении Нюн Нюн Сейн. Вот и сейчас она слушала ее, а сама нарезала овощи. На столе стоял вынутый из холодильника пакет с креветками — До Кхин Эй Сите хотелось повкуснее накормить гостя. У нее никто не бывал, тем более мужчины. Поэтому девочка, помогавшая До Кхин Эй Сите по хозяйству, с удивлением смотрела, как та хлопочет. Ровно в половине шестого появился Маун Маун Дейва в белой рубашке, красной араканской пасхоу[21] и темном пиджаке.

— У вас очень удачно расположен дом. До колледжа рукой подать, я с удовольствием прошелся берегом озера. Виды чудесные, всегда прохладный ветерок от воды.

Ведя непринужденный разговор, Маун Маун Дейва невольно залюбовался До Кхин Эй Ситой. Просто, по-домашнему одетая и так же просто причесанная, она выглядела совсем юной в своей красной кофточке с открытым воротом.

— Этот дом я сняла у преподавателей, которые уехали по контракту работать в Шри-Ланка. Здесь тихо, спокойно.

— Почему вы избрали именно этот колледж? Ведь с вашими способностями можно работать в таких больших колледжах, как Швейбэхоу и Швейпьидо?

— Зато здесь проще с жильем. Жить в общежитии я не могу. После развода с мужем я вообще избегаю людей.

— О…

— Вначале колледж и мне показался совсем маленьким, и даже захотелось сразу уехать. Сейчас предлагают работу в Швейпьидо. Не думаю, что мне там будет лучше. Посмотрели бы вы на это озеро ранним утром. Да и вечером здесь очень красиво.

До Кхин Эй Сита подала к столу самый лучший рис, который можно было достать в Нанда, рыбный суп, закуску, соевый соус и другие приправы. Маун Маун Дейва ел с большим аппетитом. Потом они пили чай с сушеными угрями и сладостями. За чаем разговаривали, любовались озером, около десяти Маун Маун Дейва ушел.

До Кхин Эй Сита смотрела ему вслед, думала о своей жизни, любовалась озером, прозрачным и неподвижным.

До Кхин Эй Сита, окруженная студентами, вышла из аудитории. Она не только преподавала, но еще и руководила аспирантами. Ее пригласили в кабинет к ректору.

— Из министерства образования пришло указание — кто хочет, может остаться в Нанда. А вам обязательно надо ехать в Швейпьидо? Хорошо, было бы, если бы вы остались.

— Совсем не обязательно. Но я должна подумать. К концу месяца дам ответ.

В кабинете ее дожидался Маун Маун Дейва.

— Извините, меня задержали.

— Ничего.

До Кхин Эй Сита достала из сейфа манускрипты, перевязанные шелковой лентой.

— Вот рукопись с дневниками Калья Сата Рупы — супруги правителя. Берегите ее — это единственный экземпляр, второго не достанешь.

— Буду беречь как зеницу ока.

— А знаете, ее жизнь очень похожа на мою.

— В самом деле?

— Правитель был вечно занят государственными делами, и ей приходилось жить в одиночестве. Ее жизнь можно уподобить лотосу, выросшему вдалеке от воды. Она много страдала и умерла, так и не познав счастья.

— Но вы-то живете у самого озера.

Она рассмеялась.

— Да, это правда, у меня несколько по-другому — я ищу цветы в саду, где опали листья.

— Вы говорите о песне?

— Да.

— Вы любите музыку?

— Я люблю песни.

Маун Маун Дейва пригласил До Кхин Эй Ситу на концерт гастролеров из столицы.

— Вы сказали, что любите песни, вот я и купил билеты.

Желающих попасть на концерт было много, тем более что кроме артистов должны были еще выступать и известные писатели.

В зале, в основном, собрались преподаватели, младшие преподаватели, лаборанты, студенты. До Кхин Эй Сита чувствовала себя неловко из-за устремленных на нее взглядов и успокоилась, лишь когда в зале погас свет. Певцы исполняли современные песни. До Кхин Эй Сита сегодня воспринимала их по-особому, сегодня все было как-то необычно — и то, что рядом сидел Маун Маун Дейва, и запах его трубочного табака. Иногда ее рука, лежавшая на подлокотнике кресла, невзначай касалась руки Маун Маун Дейва, и тогда женщина испытывала волнение.

После концерта они зашли в молочную. Там было много студентов. Они улыбались До Кхин Эй Сите, она отвечала им тоже улыбкой, а сама с горечью думала: «Какие же они молодые».

Маун Маун Дейва проводил До Кхин Эй Ситу до дома. Озаренное лунным светом озеро сверкало и переливалось.

— Я давно хотел вам кое-что сказать, но никак не мог выбрать подходящий момент. И вот сегодня…

Свет луны действовал умиротворяюще, До Кхин Эй Сита радостно улыбалась.

— Я счастлив здесь — и это ваша заслуга. Мне так не хотелось ехать сюда. Научная работа заставила. Я боялся, что мне здесь будет скучно, неинтересно. Но все оказалось не так. Я очень доволен.

Слова Маун Маун Дейва взволновали До Кхин Эй Ситу.

— Я хотел вам об этом сказать, когда впервые попал в ваш дом, но тогда как-то не получилось. У меня есть невеста в Швейбэхоу. Думаю, вы с ней подружитесь. Мы поженимся после того, как я получу ученую степень.

У До Кхин Ситы пересохло во рту, по спине поползли предательские капельки пота. Ее бросало в жар. В душе стало пусто.

— Ах, вот оно что!

— Вам понравился концерт?

— Да, большое спасибо. — Они подошли к дому.

— До свидания, — Маун Маун Дейва пошел по той самой улице, по которой он возвращался в тот день, когда ужинал у До Кхин Эй Ситы.

До Кхин Эй Сита закрыла окно и стала смотреть на озеро. Вода в лунном свете отливала серебром, ей вспомнились грустные дни… Она отошла от окна, села в кресло. Рука машинально потянулась к магнитофону. Полилась мелодия «Ищу цветы в саду, где опали листья».

«Кейнари[22] не могли жить по разным сторонам ручья. Но вознаграждением за их мучения были дивные слова о любви. Но ведь слова лгут, если мираж принять за действительность».

До Кхин Эй Сита выключила магнитофон, подошла к окну, взглянула на озеро. Оно больше не отливало серебром, его красота словно исчезла. Для До Кхин Эй Ситы.

«Пожалуй, в следующем году поеду в Швейпьидо. Надо заняться языком пали и написать работу о Хлайн Тхей Кхаун Тин[23]. К тому же в Швейпьидо озеро и река красивее, чем здесь…»

Перевод Г. Мининой.

ПХЬЯПОУН ХЛАМОУ НВЕ

Пхьяпоун Хла Моу Нве родился в 1945 г. в деревне близ г. Пхьяпоун. Писать начал рано. В 70-е годы вышли сборники рассказов «Обновленная красота», «Каждой жизни — своя красота» и другие.

Пхьяпоун Хла Моу Нве — лауреат различных литературных премий за лучший роман и сборник рассказов: юмористического журнала «Хата» (1964 г.), журнала «Шудаун» (1970 г.), Института литературы (1972 г., 1973 г., 1974 г., 1975 г.), Национальной литературной премии (1978 г.).

ПАТРИОТ И ВРАГИ

Деревню объяла тишина, нарушаемая лишь шумом реки, бурно несущей свои воды к морю. Но тишина эта была обманчивой…

В стране нарастало антияпонское движение, возглавляемое Национальной Армией. Повсюду шли бои, враги отступали и становились все более жестокими, агрессивными. Теснимые революционной армией, они зверствовали в деревнях, где еще сохраняли свои позиции. Одной из них была деревня Чоукан, расположенная на берегу реки с тем же названием. В эту деревню и направлялись десять японцев с переводчиком. Все мужчины ушли воевать в ряды Национальной Армии, в деревне оставались лишь старики, женщины да дети. Теперь им самим приходилось заниматься промыслом рыбы, креветок, но сегодня море было неспокойным, и люди остались дома. Волны со страшной силой обрушивались на берег, и даже издалека видны были их гребни. Весть о приближении японцев заставила всех попрятаться.

Где-то протяжно завыла собака, и вскоре в деревне появились японцы. Казалось, деревня вымерла.

— Эй, есть здесь кто? Куда все подевались? — крикнул переводчик, с презрением оглядывая жалкие лачуги.

Женщины из укрытия с ненавистью смотрели на лоснящееся лицо Чхи Сан Мауна: он уже не раз был здесь и всегда прихватывал что-нибудь «на память» — то курицу, то свинью. Но страшнее всего были «праздники», которые он устраивал на забаву своим японским хозяевам. Для этих «праздников» ему нужны были молодые женщины, впрочем, не гнушался он и пожилыми. Вот почему, завидев Чхи Сан Мауна, все женщины без исключения попрятались.

— Эй, что вы молчите? Сейчас подпалим и ничего не останется!

Наконец выбежал из дома, поддерживая рукой лоунджи, староста деревни У Каун Нейн.

— Ты что — смерти ищешь? Зачем прятался? — заорал Чхи Сан Маун на перепуганного старосту. Японец, старший сержант, командир отряда, что-то сердито сказал Чхи Сан Мауну.

— Я не… прятался. Я… я спал. — Староста заикался от страха.

— Да заткнись ты, когда господин говорит. Приходили сюда бирманские солдаты? Куда они пошли? Говори, а то несдобровать тебе!

Утром действительно несколько бирманских солдат заходили в деревню и отправились дальше — в деревню Какдей, где им предстояло соединиться с крестьянским отрядом, чтобы совместными силами ударить по японцам. Знают ли об этом враги? Староста растерянно смотрел на японских солдат и молчал.

— Говори же, ну говори! — орал Чхи Сан Маун и так ткнул старосту в грудь, что тот упал прямо к ногам японских солдат. Один из них схватил старосту за волосы и стал трясти, тыкая его лицом в землю. Слезы выступили на глазах у старосты, и он проговорил срывающимся голосом:

— Я скажу, все скажу!

Женщины и дети, наблюдавшие эту сцену из своих укрытий, дрожали от страха. Жена старосты Ма Пан Йин была вне себя от тревоги и гнева. Годовалого младенца Ма Пан Йин кормила в это время грудью, а девочка и мальчик постарше жались к ней и тихонько плакали.

— Говори же, где бирманские солдаты? — продолжал между тем орать Чхи Сан Маун.

— Они были здесь утром, — сплевывая кровь и едва шевеля языком, произнес староста. — Узнали, что вы должны прийти, и спрятались на моем плоту, — это в бухте, на другой стороне.

Чхи Сан Маун перевел слова старосты японскому сержанту. Тот, словно кобра, зашипел от ярости.

— Что же ты молчал? — взвизгнул Чхи Сан Маун. — Сколько их там?

— Пять. — У Каун Нейн показал пять пальцев.

Чхи Сан Маун перевел японцу, тот что-то быстро и резко ответил.

— Покажи нам это место, — приказал Чхи Сан Маун старосте.

У Каун Нейн подошел к берегу, где была привязана его лодка. Японцы последовали за ним. Лодка была довольно вместительной — мешков на двадцать пять риса. В ней лежали сети для ловли креветок. У Каун Нейн, весь красный от возбуждения, сел за весла. Японцы тоже сели в лодку, держа наготове винтовки. Едва они достигли бухты, как нос лодки стал подниматься под напором воды. Море бушевало, но У Каун Нейн, хотя ему и перевалило за пятьдесят, был крепким и быстро направил лодку в открытое море, к плоту, вырисовывавшемуся вдалеке. Он греб изо всех сил, на лбу выступили капельки пота.

Он представил себе, как все деревенские, его жена и дети молятся, чтобы японцы поскорей убрались и можно было бы выйти из укрытия. Он не оглядывался, но знал, что Ма Пан Йин стоит сейчас на берегу и смотрит вслед уплывающей лодке. Никто, наверное, не может понять, что с ним случилось, все думают: уж не повредился ли он в уме от побоев японцев — кто выходит в море в такую погоду?!

Лодку, будто игрушечную, носило по волнам вверх, вниз, вверх, вниз, даже бывалому моряку было бы трудно вынести такую качку. И японский сержант, побледнев, что-то сказал Чхи Сан Мауну.

— Эй ты, поворачивай назад! Нашему сержанту плохо! Его укачало, — крикнул Чхи Сан Маун старосте, — да и мне что-то нехорошо. Умираю, о, боже, умираю…

У Каин Нейн рассмеялся. Чхи Сан Маун с удивлением на него уставился.

— А ты, значит, смерти боишься! Чтоб вы все сдохли, японские холуи!

— Что-то ты очень разговорился. Давай-ка назад поворачивай! — Глаза Чхи Сан Мауна налились кровью, он направил винтовку на У Каун Нейна. Японцы тоже что-то кричали.

— Эй, вы, японские собаки! Знайте же — наши бирманские товарищи сейчас в другой деревне и готовятся дать вам бой. Вы же умрете здесь!

Чхи Сан Маун что-то крикнул по-японски. У Каун Нейн ногой вышиб оружие из рук предателя и ударил его кулаком в лицо. От сильного удара Чхи Сан Маун свалился в воду — в этот момент раздался выстрел. Лодка, потеряв управление, сильно накренилась, готовая вот-вот перевернуться. Преодолевая боль, раненый У Каун Нейн, собрав последние силы, налег на борт лодки, и волна накрыла ее и всех, кто в ней был.

Люди, следившие, затаив дыхание, с берега за всем происходившим, видели, как лодка ушла под воду. Громко заголосила Ма Пан Йин. А волны в море вздымались и грозно шумели…

На следующий день ветер утих, и люди вышли в море. На одной из отмелей они обнаружили убитых японцев и У Каун Нейна, погибшего от вражеской пули.

У Каун Нейн отдал жизнь за родину, убил десятерых японских фашистов и одного предателя, а бирманские солдаты тем временем отбили у врагов деревню Какдей.

Когда жители деревни Чоукан и других прибрежных селений рассказывают о подвиге У Каун Нейна молодежи, они снова переживают события далекого прошлого, и слезы им застилают глаза, а голос дрожит… С любовью обращают они свой взор к морю, их кормильцу, то бурному, то спокойному.

С особым трепетом встречают они день, который отмечается как День сопротивления[24]. Светлые, чистые слезы выступают у них на глазах, а руки сжимаются в кулаки, когда они смотрят на белые гребни волн.

Перевод Г. Мининой.

ЛУЧ СОЛНЦА

Взошла луна. В ее свете капельки росы на траве и на листьях кажутся серебряными. Налетел ветерок и принес с собой аромат гвоздичного дерева.

Деревня Таманчоу погружена в тишину. Смолкли песни жнецов на рисовых полях, в домах не слышно голосов, затихли коровы. Все отдыхают от тяжкого дневного труда.

И только колокольчики на деревенской пагоде нежно позванивают, колеблемые ветром.

В Таманчоу около ста дворов. Испокон веков крестьяне здесь сажают рис. Работа это тяжелая, круглогодичная, без всякого отдыха. Сейчас как раз время уборки. Рис уже сжали, связали в снопы, но копны пока стоят в поле. Скоро их свезут на ток. Начнется обмолот, скирдование соломы, провеивание зерна. И так без конца — кончается одна работа, начинается другая.

Только сон восстанавливает силы для следующего дня. Все крепко спят, лишь Тин Тхейн гонит от себя сон, хотя глаза его слипаются, а голова кружится, как у пьяного. Не очень-то легко бороться со сном, когда наработаешься в поле. И Тин Тхейн дергает себя за волоски на руках и ногах; прислушиваясь к звукам в большом бунгало, он осторожно вылез из-под соломы, вышел наружу и сразу почувствовал озноб. Ему захотелось снова очутиться под теплой соломой и спать, спать. Спасаясь от холода, он повязал голову пасхоу и направился в поле. От рисовых снопов пахло хлебом. Ноги сами несли юношу вперед. То и дело перед ним пробегали полевые мыши.

Пройдя поле, Тин Тхейн вышел к беседке, стоявшей на другом конце деревни, и огляделся. Тишину нарушило грозное рычание собаки, почуявшей чужого. Вскоре послышался легкий шорох, и из темноты вынырнула девушка в накинутом на плечи шарфе. Тин Тхейн бросился к ней.

— Долго ждешь, Хла Йин?

— Да нет, увидела тебя и пошла навстречу. Ты, наверное, не выспался?

Исполненные нежности друг к другу, они вели тихий разговор. Тин Тхейн сразу же забыл про сон, хотя совсем недавно ему пришлось выдержать настоящую битву, чтобы его одолеть. Он любовался миловидным личиком Хла Йин.

— Поначалу очень хотелось спать, — признался юноша, — но как только я увидел тебя, сон словно рукой сняло, просто не верится. Как я хочу, чтобы ты всегда была рядом! Скоро заканчиваются полевые работы. Но о чем ты хотела поговорить со мной, Хла Йин?

— Как раз о том, чтобы быть вместе… К нам приходила мать Мья Сауна, сказала, что после летних работ хочет женить сына. Даст выкуп в тысячу джа. Моя мама ответила, что прежде, чем дать согласие, должна поговорить со мной. Я же сказала, что пока замуж не собираюсь. А мать настаивает, говорит, что мне уже семнадцать и пора думать… Расхвалила Мья Сауна, он-де и скромный, и работящий. Вот какие дела, Тин Тхейн. Так что надо что-то решить, притом поскорее.

Слова Хла Йин обожгли душу Тин Тхейна. Ему стало жарко.

— Конечно, — вздохнул он, — у такой красивой девушки, как ты, полно женихов. Но я постараюсь собрать деньги. В прошлом году мать даже не совершала паломничества, чтобы скопить хоть немного. У меня отложены триста джа. За работу сейчас получу, да еще подработаю в дождливый сезон — глядишь, тысяча и наберется. Так что не горюй. Потяни хотя бы месяц с ответом, а там что-нибудь придумаем.

Они умолкли. Девушка задумчиво смотрела на юношу. Тин Тхейн нежно гладил ее руку.

— Не расстраивайся, Тин Тхейн, ведь пока, кроме разговора с мамой, ничего не было. Месяц-полтора я потяну, а там видно будет.

— Со мной ничего не случится. Я о тебе беспокоюсь. На твою красоту многие зарятся!

— Скажешь ты тоже! Да таких красавиц, как я, — полдеревни! И потом, я не вещь, меня не продашь. Я люблю одного тебя, больше никого мне не надо. Веришь мне?

Хла Йин стыдливо опустила глаза. Тин Тхейн крепко обнял девушку, ощутив прохладу ее кожи, гибкость талии, запах танакхи. И еще аромат цветка гвоздичного дерева, приколотого к ее волосам.

— Хла Йин, ты не только красивая, ты еще и умница.

— Ладно тебе, — рассмеялась девушка, и смех ее эхом разнесся далеко вокруг. Луна повернулась на запад. Пора было расставаться. А как не хотелось!

Тяжело стало на душе у Тин Тхейна после этого свидания. Грустные думы его одолели. Сразу же после окончания летних работ он должен жениться, иначе потеряет Хла Йин. Но надо, чтобы все было по-хорошему, по-людски. А ведь у него нет еще и трехсот джа, о которых он сказал Хла Йин. Они как-то разошлись еще в прошлом году. А ведь надо купить циновку, подушку, одеяло, занавески. Он может взять вперед заработок за дождливый сезон, но это не больше двухсот джа, а чтобы справить свадьбу, нужно самое меньшее еще триста. Откуда он возьмет столько денег? А ведь девушка поверила в него.

Он совсем уже было отчаялся, но тут в голову ему пришла спасительная мысль: посоветоваться со своим другом Хан Мауном. У них в семье было двадцать акров земли и два плуга с буйволами. Хан Маун видел, что его друг чем-то расстроен. Они дружили еще со школьной скамьи.

— Что с тобой, уж не собираешься ли ты похитить невесту? — спросил Хан Маун, когда они встретились на току.

— Похитить не хочу, хочу просить ее руки у родителей.

— Так за чем же дело стало?

— Есть одно затруднение… Мне надо сделать это сразу же после летних работ. Я дал слово и должен его сдержать. Понимаешь, тут вмешалась мать Мья Сауна — она хочет женить сына и выбрала в невесты Хла Йин. Если родители сговорятся, все кончено. Откладывать больше нельзя. А у меня даже после продажи риса в лучшем случае наберется четыреста. Не знаю, что и делать…

— Да, трудновато… Но я ничем тебе помочь не могу.

Тин Тхейн смотрел на ток. Солнце только начало заходить, и работа кипела вовсю. Груды риса, залитые лучами солнца, тихонько шелестели от дуновения ветерка.

— Я не денег прошу у тебя, а совета!

— Очень бы хотел выручить тебя. Но не знаю, что и посоветовать.

Наступило молчание.

— Тебе надо всего сто корзин риса, и все будет в порядке, — первым едва слышно проговорил Хан Маун. Но Тин Тхейн, казалось, не слышал, погруженный в свои мысли. Затем вдруг он решительно повернулся к Хан Мауну:

— Я придумал, но никто, кроме нас с тобой, не должен об этом знать.

Он наклонился к Хан Мауну, крепко сжал его плечо и что-то прошептал на ухо. Хан Маун вытаращил глаза:

— Друг, оставь эту мысль. Подумать и то страшно.

— Главное для меня сейчас жениться и справить свадьбу. От тебя же требуется одно — быть мне верным.

— Что ж, смотри сам. Вероятно, есть и другие способы… А за меня не бойся. Посмотри, к нам бежит дядюшка У Та Чо, да как быстро!

У Та Чо, двоюродный брат матери Тин Тхейна, несмотря на свои пятьдесят, во весь дух бежал к току и, запыхавшись, весь в поту, еще издали кричал:

— Тин Тхейн, беги домой, у матери удар! Мы вызвали врача.

— О, боже… как она себя чувствует?

— Состояние тяжелое. Беги же скорей!

Две маленькие комнатки их дома, крытого пальмовыми листьями, были битком набиты людьми. Едва поднявшись на крыльцо, Тин Тхейн услышал плач Тхвей Йи — дочери У Та Чо:

— Братец, ты опоздал: матушка только что скончалась.

Тин Тхейн обнял мертвую мать и безутешно плакал. Так неожиданно на него свалилось это ужасное несчастье! Мать — главная опора в жизни — ушла, и он остался совсем один.

Нет, не совсем, есть у него любимая, но мать заменить не мог никто.

Теперь Тин Тхейна ни на минуту не покидала тоска и тревога. Единственным утешением было милое личико возлюбленной, оно давало ему силы жить. И он все больше и больше утверждался в своем намерении действовать быстро, по задуманному плану. Сейчас, после смерти матери, женитьба стала для него еще важнее. Если задуманное осуществится, нужная сумма будет у него в ближайшее время. К счастью, хоронить мать ему помогла вся деревня.

При мысли о том, что его одинокой жизни скоро придет конец, Тин Тхейн даже повеселел…

Прохладный ветер дул в спину. В безоблачном небе ярко светила луна, сверкали звезды. При их свете хорошо было видно далеко вокруг.

На току после шумного дня работы, сопровождавшейся задорными шутками, песнями, смехом, все смолкло. Тишину нарушало лишь пение полночных петухов. Ночь выдалась тихая, но холодная.

Тин Тхейн сидел в шалаше, покуривая сигару. Глаза у него слипались, и он часто моргал, чтобы не уснуть. Перед ним лежали нож и джутовый мешок на три корзины риса.

Тихонько, на коленях, он выполз из своего укрытия. Огляделся и быстро пошел в северную сторону. Мокрая от росы стерня больно била по ногам, к тому же он сильно замерз, идя на пронизывающем ветру.

Подойдя к току, он сел, опять огляделся, убедился, что все спокойно, быстро встал и пошел в глубь тока. Перед ним высились горы обрушенного риса. Неподалеку в шалаше спали двое и громко храпели. В хижине на краю поля тоже было спокойно.

Тин Тхейн сел на землю и стал накладывать рис в мешок. Работа была привычной, и мешок быстро наполнился. Юноша завязал его заранее приготовленной веревкой, взвалил на плечи и поспешил обратно, вздрагивая при малейшем шорохе. Даже полевых мышей он пугался.

Холода он больше не чувствовал, наоборот, обливался потом и то и дело вытирал лицо рукавом. Добравшись до своего тока, он бережно поставил мешок рядом с кучей, прикрытой соломой, быстро разгреб ее и развязал мешок. Сердце у юноши бешено колотилось — и от волнения, и от радости: он набрал корзин восемьдесят риса, не меньше. К нему подошел сонный Хан Маун:

— Может, хватит? Смотри, попадешь в беду.

— Не бойся, — ответил Тин Тхейн, воодушевленный результатами своей работы, и обнял друга. — Еще одна-две ночи — и все будет в порядке. А этот рис ты продай вместе со своим.

Тин Тхейн был полон энергии, а Хан Маун засыпал на ходу, ему почему-то не передался оптимизм друга. Стоило Тин Тхейну представить себе улыбающееся с ямочками на щеках лицо Хла Йин, как у него появлялась уверенность в полном успехе дела.

Обойдя несколько токов, Тин Тхейн снова пошел к тому, с которого начал. Как и в первый раз, из шалаша доносился храп. Юноша стал быстро наполнять мешок рисом, но когда он взвалил его на спину, храп неожиданно прекратился, послышалось какое-то движение. Тин Тхейн даже дышать перестал от страха. Потом, слегка оправившись, рванул с места.

— Вор! Вор! — неслось ему вслед. Двое выскочили из шалаша с вилами и ломом и побежали за Тин Тхейном, вскоре к ним присоединился третий с топором в руках.

— Стой! Бросай нож! Убью! — кричал тот, у кого был лом. Вскоре они настигли Тин Тхейна. Озираясь, словно затравленный зверь, Тин Тхейн потянулся было за ножом. Но тут что-то тяжелое обрушилось ему на голову, в глазах потемнело, в ушах стоял звон, колени подогнулись, и он рухнул на землю.

Спустя некоторое время Тин Тхейн застонал и с трудом открыл глаза. Сначала он ничего не видел. Потом различил свет лампы и четверых, стоявших возле него. Он попытался подняться. Какой-то пожилой человек бросился ему на помощь.

— Боже мой! Только сейчас я поверил в случившееся. Никогда бы не подумал, что ты станешь вором. Ведь в жизни иголки чужой не взял. Что же случилось? Была бы жива мать, разве дошел бы ты до такого позора? Да она убила бы себя. Ты осквернил память родителей. Что же толкнуло тебя на воровство? — В голосе говорившего звучали и гнев и сочувствие.

Тин Тхейн слушал его, охваченный чувством глубокой безысходности. Горячие слезы застилали глаза.

— Простите меня, я верну весь рис. Только не отдавайте меня под суд, никогда не случится со мной ничего подобного. Пусть меня накажет староста!

Тин Тхейн рассказал, почему решился на такой поступок. Украденный рис принадлежал У Чи Тауну. И ему, и его сыновьям, которые вместе с Тин Тхейном учились в школе, жаль было юношу.

— Самое дорогое, что есть у человека, это честь, — сказал У Чи Таун. — Ее не заменишь ни богатством, ни властью. Жадность — яд, который убивает честь.

Узнав, что любовь толкнула юношу на воровство и что он раскаялся в совершенном поступке, У Чи Таун отпустил юношу. Тем более что тот вернул весь украденный рис.

Весть о случившемся мгновенно распространилась не только по деревне, но и по всей округе. Тин Тхейна строго отчитали все, начиная от настоятеля монастыря и кончая всеми без исключения родственниками. Иначе как вором его теперь не называли. Тин Тхейн совсем пал духом, избегал людей. Уж лучше бы он отсидел свое, потом по крайней мере мог бы жить спокойно. Все чаще появлялось у него желание скрыться, уехать куда-нибудь подальше, и только мысль о разлуке с любимой его удерживала. Он верил, что Хла Йин его поймет, не станет осуждать, что у нее он найдет поддержку. Они встретились, как обычно, вечером. Ярко светила луна.

— Знала бы я раньше, какой ты есть, держалась бы от тебя подальше. Это наша последняя встреча.

Тин Тхейн ушам своим не поверил, и, хотя дул прохладный ветер, лоб его покрылся капельками пота. Его било как в лихорадке, губы дрожали, он не мог вымолвить ни слова. Наконец, превозмогая волнение, он произнес:

— Мы дружим с тобой с самого детства, вместе играли в битки. Ты же знаешь, что никогда в жизни я не брал чужого. А сейчас поступил так, потому что очень хотел на тебе жениться и справить свадьбу, чтобы все было как у людей. После смерти матери я почувствовал себя таким одиноким, единственным утешением стала мысль о женитьбе. Денег, про которые я тебе говорил, не было. Так все и произошло…

Тин Тхейн тяжело вздохнул, с трудом сдерживая набежавшие слезы. Но девушка оставалась безучастной к его горю, всем своим видом выражая непреклонность.

— Будда учил — что бы ни случилось в жизни, надо идти честным путем и все уладится. Я верю в это. Настоящий мужчина непременно нашел бы честный путь. А ты выбрал позор. Я больше знать тебя не желаю! — Хла Йин повернулась, чтобы уйти, но Тин Тхейн схватил ее за руку.

— Это твое последнее слово?

— Да! Сколько раз тебе говорить об этом?! Отпусти же меня, я не желаю тебя видеть!

Девушка разрыдалась. Тин Тхейну стало ее жаль.

— Что ж, если так тебе будет лучше, я уйду и постараюсь всей жизнью искупить свою вину, — печально произнес Тин Тхейн. — Больше ты меня не увидишь. Завтра на рассвете я уйду.

В это время раздался протяжный крик совы. Хла Йин еще раз взглянула на любимого и скрылась в темноте. Тин Тхейн долго смотрел ей вслед, затем, не выдержав, горько заплакал, излив в слезах всю накопившуюся за последнее время боль. Его мечты, его надежды рухнули. Тин Тхейну казалось, будто из груди у него вынули сердце.

Бросив последний взгляд на родной дом, Тин Тхейн с чемоданчиком в руках и сумкой через плечо вышел из деревни. Прошлую ночь он не сомкнул глаз, горько плача. Вся деревня от него отвернулась, и ему ничего не осталось, как уйти куда глаза глядят, в надежде найти успокоение на чужбине.

Уже светало, когда Тин Тхейн сел в джип, который шел до Пхьяпоуна. Сердце его разрывалось от боли. Солнце поднималось все выше и выше, роса исчезла. В первый рейс шофер должен был собрать с пассажиров не меньше двадцати пяти джа, а еще оставались свободные места, поэтому он не торопился с отъездом. Тин Тхейн вышел из машины и, чтобы как-то убить время и избавиться от гнетущих мыслей, зашел в буфет выпить кофе.

Вскоре к остановке подъехала машина, и часть пассажиров направились к джипу. Тин Тхейн поспешил допить кофе.

— Тин Тхейн!

— Хла Йин? Ты откуда? — Тин Тхейн едва не поперхнулся от неожиданности. Хла Йин держала в руках сумку. Волосы выбивались из-под небрежно завязанного шарфа. Губы дрожали.

— Куда ты едешь, Тин Тхейн? — едва слышно вымолвила она, задыхаясь.

— Сам не знаю, — так же тихо ответил Тин Тхейн.

— Я поеду с тобой.

— Что?!

— Может, ты не хочешь? — решительно спросила девушка, в глазах у нее стояли слезы.

— Как… ты… со мной… — Тин Тхейн от волнения стал заикаться. Девушка села рядом с ним.

— Разве ты не упрекал меня в жестокости?

Тин Тхейн не знал, что ответить.

— Еду… ты… неужели… ты со мной?!

Хла Йин кивнула головой.

— Тогда давай лучше вернемся в деревню. Я пойду к твоим родителям, поговорю с ними. Справим скромную свадьбу на те деньги, что у нас есть.

Хла Йин согласилась. Тин Тхейн помчался к джипу, который должен был вот-вот отойти, схватил чемодан и сумку. Он снова был весел, полон сил!

Джип отошел, а Тин Тхейн и Хла Йин пошли в родную деревню. Всю дорогу они разговаривали и были безмерно счастливы.

Родные поля с радостью принимали влюбленных в свои объятия.

Из-за туч появился первый луч солнца, и в его свете заиграли, засверкали капельки росы.

Перевод Г. Мининой.

МАУН ТХУН ТУ

Маун Тхун Ту (псевдоним) — молодой прозаик. Печатается в литературно-художественных журналах «Шумава», «Нгвейтари», «Мьявади».

БЕЗ МАТЕРИ

Когда столкнула нас судьба, ему едва минуло девятнадцать лет. Это был бледный, истощенный молодой человек. Левая рука его висела плетью, а одну ногу он заметно подволакивал. Все лицо было покрыто оспинами, грудь пересекал широкий шрам — последствие недавней операции на сердце.

Он прожил так мало, а жизнь уже безжалостно измотала его. Однако ему повезло, что в детстве он учился немного читать и писать. Во время болезни пристрастился к чтению и даже начал писать статьи и стихи. Мне очень хотелось узнать, чем живет, чем дышит этот несчастный. И я с интересом читал все, что он приносил.

Скоро его не стало. Он умер во время повторной операции на сердце. «Мне теперь все равно. Я не жилец на этом свете», — говорил он незадолго до смерти.

«Человек без матери — это, должно быть, то же, что рыба в пересыхающем водоеме. Вы, наверное, слышали это сравнение? Его как будто специально для меня придумали. Я чувствовал себя несчастным и обойденным, потому что вырос без матери. Подобно тому как рыба в пруду, где почти не осталось воды, вынуждена зарываться в ил, так и я в одиночестве искал силы, чтобы противостоять невзгодам. В жизни нет мне покоя; возможно, я найду его после смерти.

Зовут меня Чжо Тхун. Кто дал мне это имя, мать или тетка, не знаю. Знаю только, что отец тут ни при чем. Моя родина — деревня Мьичо в районе Тоунзе. В деревне сто пятьдесят дворов, основное средство существования почти для всех ее жителей — рыболовство. Овощи выращивали, может быть, семей пять. Деревня расположилась на берегу реки Хлайн. На другом ее берегу помню деревни Лепангоун, Ньяунгоун, Заминго. Там рядом с бирманцами жили карены. На нашей стороне в деревнях Вэдаун, Бхаягоун и других бирманцы и карены также жили вместе. Только в деревнях Коунтанджи и Коунманин бирманцев не было. Я не ошибусь, если скажу, что во всем нашем округе бирманцы и карены испокон веков жили вместе, кровь тех и других давно перемешалась. Отца моего звали У Лю Тин, а мать — До Кхин Ньюн. Не думаю, что они были чистыми бирманцами. Не обошлось здесь, конечно, без примеси каренской крови.

До женитьбы на моей матери отец имел другую семью. Разойдясь с первой женой, единственного сына он забрал с собой, прожил с ним месяц, а затем отдал мальчика на воспитание своему старому товарищу из деревни Вэдаун.

Спиртного отец в рот не брал. Был молчалив и необщителен. Невысокий, крепкого сложения, он обладал недюжинной силой. Смотрел сурово, улыбался редко. Говорят, он был лишен чувства сострадания к ближнему. Наверное, это так. Во всяком случае, со мной он обошелся бессердечно. Говорят также, что не любил работать, все делал спустя рукава.

Мать я помню плохо. Осталась в памяти ее светлая кожа. Вообще она была весьма привлекательна. Помню еще, что очень меня любила и повсюду брала с собой. Но недолго она прожила, моя любимая мамочка. Отправилась в мир иной, когда мне едва минуло пять лет. Тот день я никогда не забуду. Раздоры между бирманцами и каренами тогда только начались. Частыми стали стычки между каренами-повстанцами и правительственными войсками. Помню, я едва начал приходить в себя после оспы. Мать понесла меня на реку, чтобы как следует искупать. Отец пошел следом, но спускаться к воде не стал, а сел на высоком берегу и глядел, как мы плескались в воде. Иногда отец и мать что-то кричали друг другу. Вдруг со стороны деревни послышались ружейные выстрелы. В самой ли деревне стреляли, рядом ли где-то — не знаю. Перепуганная мать схватила меня в охапку и бросилась наверх, к отцу. Она передавала меня ему в руки, а над нашими головами в это время низко летел самолет, из которого выпустили пулеметную очередь. Мать откинулась назад, словно кто-то толкнул ее, и покатилась вниз с обрыва к воде. Такой она и осталась в моей памяти на всю жизнь — лежащей навзничь у самой воды.

Дальше я жил без матери. С ее гибелью кончилось мое спокойное существование. Меня, оставшегося без присмотра, отец отправил к своей сестре До Нге Пу, которая жила в той же деревне. Муж ее У Хня Чжи был больным человеком. До Нге Пу и ее муж относились ко мне как к родному сыну. Но я почему-то сразу не понравился их старшей дочери Ма Даун Швей. Она меня невзлюбила.

Отец мой ни разу не зашел проведать меня. Я слышал, что он нашел себе новую жену и у него появился новый сын. Впрочем, об отце до меня доходили только слухи, а самого его я так и не видел. А как я мечтал о нем! Мне не хватало родного, близкого человека. Всю свою сыновью любовь я отдавал дяде. Он платил мне тем же. Но судьба и на этот раз обошлась со мной жестоко. Когда мне исполнилось семь лет, дядя внезапно умер. К тому времени Ма Даун Швей вышла замуж за карена и переехала к нему в другую деревню. Муж ее Со Маун Эй рыбачил, на жизнь им хватало. Оставшись без мужа, тетя временно переехала к старшей дочери и была вынуждена взять меня с собой.

— Мама, отправь ты его к отцу. Мы и так еле-еле концы с концами сводим. Соберешься в деревню — вот и отведи его, — часто и раздраженно говорила Ма Даун Швей матери. Выслушивая очередной выговор, тетя глядела куда-то вдаль, а я во время таких сцен убегал на кухню и прятался там.

— Потерпи немного, дочка, — донеслось до меня однажды из комнаты. — Я с его отцом сначала поговорю. Скажу, что хватит с нас, пусть забирает сына. Но если мальчишке с отцом будет плохо, придется снова к себе взять, — говорила тетушка До Нге Пу. В голосе ее не чувствовалось уверенности. Я проделал дырку в бамбуковой стене, и мне было видно, что Ма Даун Швей сидит на полу, на коленях у нее спит ребенок.

— Дел у тебя и без него хватает. С маленьким — вон сколько забот. Подрастет мой, тогда и возьмешь племянника.

— Так-то оно так, дочка. Я и сама все прекрасно понимаю. А что делать, если его оставить не с кем? — отвечала тетя.

В это время вернулся домой Со Маун Эй. Он услышал конец разговора и понял, о чем идет речь.

— О чем говорили? — строго спросил он, усаживаясь на топчан.

— Да все о Чжо Тхуне.

Со Маун Эй закурил, прокашлялся и, бросив взгляд на жену, сказал:

— Ну вот что. Глупостей не затевай. Если отец согласен, пусть у него остается, а если что-нибудь не так, пускай у нас живет. Научу мальчишку рыбачить. Научится — сам себя всегда прокормит.

Через два дня тетя, наказав мне вести себя как следует, перебралась к себе, в нашу родную деревню. На сердце у меня было тревожно. Пока тетка была в отъезде, у меня ни минуты не было для отдыха. Я поднимался задолго до рассвета, когда раздавался стук колотушки в монастыре. Если же просыпался позже, Ма Даун Швей кричала и ругалась. Не останавливалась она и перед тем, чтобы ударить. Я вставал, разводил огонь и ставил кипятить воду. Если Ма Даун Швей еще спала, то я должен был нянчить ее маленького сына, чтобы тот не капризничал и не мешал ей спать. А уж поспать-то она любила. И очень она была ленивая. Зато мне и присесть не давала.

Она просыпалась, а я брал корзину, полную собранного с вечера щавеля, и шел в деревню Мьичо продавать. До деревни было мили три. Не так-то просто пройти это расстояние с тяжелой корзиной на плече. Да и дорога не лежала ровной скатертью. Приходилось переходить вброд несколько оросительных каналов и довольно глубоких речек. Но мне эти прогулки, несмотря на тяжелую ношу, доставляли большую радость. Так хорошо было вырваться на свободу из дома Ма Даун Швей, где приходилось жить в постоянном страхе. Когда деревня оставалась далеко позади, я ставил корзину на землю и наслаждался свободой: кидал в птиц камнями, лазил на деревья, ловил лягушек и рыбок на рисовых полях. Добравшись до деревни Мьичо, я прежде всего шел к тетушке в дом, чтобы передохнуть. Тетя моя, конечно, это вам не Ма Даун Швей. Она угощала меня пальмовым сахаром и другими сладостями, а если успевал к обеду, то и обедом кормила.

Однажды я возвращался от тетушки к злой ее дочке. Дождь лил уже несколько часов. Вода в каналах и реках сильно поднялась. Речку Котху я всегда смело переходил вброд, однако на этот раз воды в ней было много больше обычного, и сильный поток сбивал с ног. На самой середине я вдруг оступился, и меня понесло в водоворот. Нога никак не могла нащупать дно. Я в страхе выпустил корзину из рук, поток подхватил ее и унес. Меня несло вниз по течению. После нескольких неудачных попыток я зацепился за прибрежные кусты. Это и спасло меня от верной гибели. Корзина, конечно, пропала. Шатаясь, выбрался я кое-как на берег и потом до самого дома не мог опомниться. Ну и досталось же мне от Ма Даун Швей, когда она увидела меня без корзины! Злюка принялась дубасить меня что было силы. Я громко кричал, но она все била и била. К счастью, домой вернулся Со Маун Эй, и тут она оставила меня в покое. Мне было жалко себя. Я проплакал всю ночь, думая о своей несчастной жизни. Так хотелось, чтобы рядом была мать! Только она одна могла бы меня утешить. Отца я ругал самыми нехорошими словами.

Было решено, что я снова буду жить у тетки. Со Маун Эй взялся проводить меня. К этому времени тетка вышла замуж за вдовца У Пхоу Мья, своего ровесника. У Пхоу Мья ко мне никак не относился, просто не замечал, но это было еще невыносимее. Мне исполнилось тринадцать лет, и я, все годы живший в унижении, хорошо понимал, что нам с ним не жить под одной крышей.

И все-таки мне повезло. Я подружился с его внуком Маун Нге. Тот пришел проведать деда, и мы познакомились. Его отец умер от укуса змеи, когда Маун Нге был еще совсем маленьким. Они остались втроем — мать, старшая сестра и он. Жили бедно. Мать была очень больна и не могла работать. Помогали им только монахи из ближайшего монастыря.

Мой отец жил тут же, в деревне, но ни разу не пришел навестить меня. Когда мы случайно сталкивались на улице, он делал вид, что не замечает собственного сына. «За что? За что он так ненавидит меня? Откуда только такие отцы берутся?» — спрашивал я себя. Его родня тоже отказывалась меня признавать. Родственники же моей матери иногда звали к себе, но принимали без особой радости. В деревне, где кругом было столько родственников, я чувствовал себя одиноким и несчастным.

Как-то раз Маун Нге позвал меня пойти с ним в монастырь. Настоятель монастыря У Вимала расспросил подробно о моей жизни и сказал:

— Ты уже большой. Тринадцать лет все-таки. Правда, ни писать, ни читать не умеешь. Не повезло тебе. Я хочу тебя усыновить. Будешь жить в монастыре. Согласен?

Я с радостью согласился. Разве мне не обидно, что Маун Нге книжки читает, а я неграмотный? Я тоже хотел читать книги. У Вимала велел позвать отца. Тот явился, дрожа от страха. Думал, что настоятель будет ругать его за то, что бросил меня. Узнав в чем дело, отец, конечно, возражать не стал. Так я стал приемным сыном настоятеля монастыря.

Я переселился в монастырь и был теперь сыт, одет и учился грамоте. Но я не предполагал, что мой приемный отец У Вимала так вспыльчив и скор на расправу. Если что-либо было ему не по нраву, он хватал первое, что попадалось под руку, и начинал колотить меня без всякой жалости. Пережил я три или четыре таких трепки, и каждый раз приходилось отлеживаться, чтобы прийти в себя. Я старался быть очень осторожным, чтобы не дать повода к побоям. Жизнь в вечном страхе вконец измотала меня.

Я жил в монастыре около года, когда к У Вимала приехала его мать. Как с неба свалилась! Оказывается, она была тяжело больна и приехала к сыну лечиться. С ее приездом у меня не стало времени ни для занятий, ни для отдыха. Целыми днями я должен был ходить за больной, сидеть у ее постели. Не было мне покоя и ночью.

С приездом матери настоятеля в монастыре стала часто появляться некая Ма Кхинь Мья, женщина лет тридцати. Она была очень непривлекательна: коренастая, темнокожая, глаза навыкате, нос расплющенный. Держалась развязно. Каждое утро она приносила больной рисовую кашу, но долго у нее не засиживалась. Поставит тарелку и уйдет в комнату У Вималы. Настоятель явно был к ней неравнодушен. Развязность Ма Кхин Мья — то губки капризно подожмет, то глазками поиграет — не ускользнула от внимания старухи, и она однажды сказала сыну:

— Помни пословицу: с кем поведешься… Не к лицу тебе шашни в твоем-то сане. К добру они не приведут.

— С чего вы взяли, матушка? Вам всегда что-то кажется, — поспешил возразить сын.

А кончилось все вот как: старуха померла. Не прошло и месяца после ее смерти, как У Вимала оставил монастырь, снял с себя монашеский сан, взял мирское имя У Чжо Тху и женился на Ма Кхинь Мья. Он был старше ее лет на двадцать и, видно, очень любил, выполнял все ее капризы. А я опять остался без покровителя, совсем один. У Чжо Тху хотел было взять меня к себе в работники по дому, но Ма Кхин Мья воспротивилась.

— У него в деревне родной отец живет. Не хватало нам только нахлебника в доме, — сказала она.

Я пришел в отчаяние, оказавшись на улице. Меня пожалел мой друг Маун Нге и приютил у себя в доме, где жили еще его больная мать и старшая сестра. Я не мог себе позволить сидеть у них на шее и ничего не делать. Маун Нге предложил мне быть рулевым на его рыбачьей лодке. Лодка была небольшая, вмещала только двоих. Маун Нге стоял на носу и забрасывал сеть, а я должен был вести лодку так, чтобы он мог не отвлекаясь заниматься ловлей. Мы уходили на озеро в четыре часа пополудни и всю ночь проводили на воде. Домой возвращались под утро. Ложились немного вздремнуть, чтобы в пять часов утра снова быть на озере и ставить сети. В полдень вновь возвращались домой, развешивали сети для просушки, обедали. Поспав несколько часов, мы вставали, ремонтировали сети и готовились идти на озеро. Быть рулевым на рыбачьей лодке непросто. Нет времени ни поесть как следует, ни выспаться, а главное — день и ночь на воде. Постоянное недосыпание и недоедание не могли не сказаться на моем здоровье. Хилый и тщедушный от рождения, я и вовсе превратился в скелет. Но что мне оставалось делать? Никакой другой работы у меня не было, и найти негде: в округе жили одни рыбаки. От продажи рыбы мы выручали в месяц около шестидесяти джа. Для жизни в деревне вполне достаточно. Постепенно я научился закидывать сети. Поначалу это мне очень нравилось. Я ликовал, когда попадались большие рыбины, радовался обильному улову. Так я прорыбачил почти три года. Не осталось в округе ни одного озера, где бы я не испытал рыбацкое счастье. Один раз выходили даже на озеро Дуя, что в районе Хинтата.

С работой своей я вполне освоился, хотя и трудно мне было. Одно только внушало мне все большее беспокойство: сколько бы я ни ел, как бы хорошо ни питался, а все не шел на поправку, напротив — худел все больше и больше. К чему это приведет? Мне казалось, что я обречен, и сердце мое сжималось. Я всячески бодрился, говорил себе, что нельзя падать духом, что побеждает лишь тот, кто борется…

Однажды в самом начале сезона дождей мы с Маун Нге, вернувшись в деревню, сидели у него в доме. Мне не хотелось никуда идти, не хотелось никого видеть. В тот вечер зашел к нам У Чжо Тху, тот, что был раньше настоятелем. Он собирался ехать в Рангун. У него было много вещей, и требовался помощник. Он решил взять меня с собой — вот и пришел. Мне было не по себе, но так хотелось побывать в столице, что я согласился. У Чжо Тху вез на продажу в Рангун посуду, циновки и другие вещи, нажитые в бытность его монахом. В городе Дала мы остановились переночевать в монастыре у его старого знакомого. В ту ночь мне стало совсем плохо, я даже начал бредить. У Чжо Тху давал мне пить разные лекарства и при этом крыл меня последними словами, но лучше от этого мне не стало. Промучившись со мной три дня, он оставил меня в монастыре, а сам вернулся в деревню, пообещав приехать через несколько дней. Я проболел почти целый месяц, а он так и не появился. Ни возвращаться в свою деревню, ни оставаться в монастыре мне не хотелось. У меня было десять джа, которые оставил мне на всякий случай У Чжо Тху, и я решил все-таки добраться до Рангуна.

Так я оказался в огромном незнакомом городе. Я не знал даже, как садиться в автобус. Шел по городу, куда ноги вели, и сколько я так бродил, не знаю. Увидел какую-то пагоду и решил передохнуть. Спросил у людей, как она называется. Оказалось — Боутатхаун. Я сидел в тени дерева и думал о своей судьбе. Что делать дальше? Вернуться в деревню? Остаться в Рангуне? Так ничего и не придумал. Тут я заметил, что какой-то парень примерно моих лет внимательно рассматривает меня. Вид у него был неприглядный: сам грязный, длинные волосы, замызганные рубаха и брюки. Подсел ко мне и спросил:

— Ты был на озере Лей?

— Нет, не был, — ответил я. — А где это?

— Вон там. Ты что, не местный? Недавно приехал?

— Сегодня в первый раз приехал. Сам-то я из района Тоунзе. А ты здешний?

— Да. Ты где остановился?

Сказать ему все как есть? Я подумал и ответил:

— Остановился в монастыре Дала.

— Пойдем к озеру.

Мы дошли до озера и сели на берегу. Он рассказал о себе. Зовут его Сейн Твей. Отец работает шофером в каком-то учреждении. Получает сто джа. Сам он учится плохо. Провалился на экзаменах в четвертом классе. Из дома убежал. Родных не видел почти полгода. В первый раз, когда удрал из дома, мать нашла его и со слезами упросила вернуться. Он решил ее не расстраивать и вернулся. Но не прошло и трех дней, как опять убежал. Отец с матерью бросились разыскивать. Отец выдрал его как следует и велел сидеть дома. Но через десять дней Сейн Твей в третий раз убежал. И теперь его уже не искали.

Рассказ Сейн Твея поразил меня. Как же так? Иметь родных отца и мать и не жить дома? Может, родители не любят его?

— Любят. Хотят, чтобы я жил с ними и хорошо учился, — ответил Сейн Твей на мой вопрос.

— Тогда почему же ты решил уйти от них?

— Просто так. Не хочу жить в этом доме, вот и все.

Сейн Твей уговорил меня присоединиться к нему. Сказал, что найдется для меня и угол и работа. А что мне еще нужно было?

Совсем недавно в деревне мы с Маун Нге вытаскивали полные сети рыбы. Теперь мы с Сейн Твеем воровали рыбу на базаре Кили. Повезет — утащим одну-две рыбины. Когда мы попадались, били нас нещадно, грозились даже отправить в участок. Украденную рыбу мы тут же продавали. На вырученные деньги покупали еду. Если оставалось еще немного денег, шли в кино. Сейн Твей оказался ловкачом. Он учил меня воровскому искусству. В толпе не упускал возможности стащить кошелек, а то и золотую цепочку. Пристанище мы нашли под настилом пристани Бо. Особенно широко мы разворачивались во время религиозных праздников, на которые собирались массы народа, открывались базары. Мы не стеснялись очищать карманы подгулявших прохожих, тащили все, что могли, из уличных лавочек, чайных и харчевен. Мне было далеко до Сейн Твея. Я не отваживался на такие отчаянные дела, какие для него были обычными. Меня постоянно влекло к театральным балаганам, где бродячие труппы давали праздничные представления. Сейн Твей тоже любил подобные зрелища.

Однажды мы пошли в кино, и во время сеанса я почувствовал себя совсем скверно. Но Сейн Твей хотел досмотреть фильм, поэтому я тоже сидел до конца. К пристани мы добрались часов в десять вечера. В два часа ночи я проснулся от сильной боли — не мог двинуть левой рукой. Сейн Твей позвал на помощь грузчиков с базара Кили. Те на велорикше отвезли меня в больницу. В приемном покое меня осмотрел дежурный врач и велел отвезти в палату. Так началась моя больничная жизнь.

Персонал больницы, зная, что у меня нет никого из родных, относился ко мне с особой заботой и вниманием. Общение с чуткими людьми приносило мне много радости. Я теперь уверился, что в мире есть не только мерзавцы и негодяи.

Сейн Твей не навещал меня. Уже несколько дней прошло, как меня положили, а он не появлялся. Я не винил его: жилось парню трудно. Даже себя одного прокормить было ему непросто. Я был благодарен ему за то, что он не оставил меня в беде, когда я, неопытный деревенский парень, впервые попал в этот огромный город. Благодаря ему последние пять месяцев я не голодал и не валился с ног от непосильной работы.

Он так и не показался. Но я не чувствовал себя одиноким: вокруг меня были люди — врачи, сестры, больные. Особенно я благодарен соседям по палате. Они кормили меня, убирали за мной, когда я не мог двигаться. Хорошая пища, покой и уход сделали свое дело: я начал постепенно поправляться. Лечащий врач сказал, что у меня больное сердце и что единственный путь вылечить меня — это операция. Но оперировать было еще рано: слишком ослабел. И меня начали к ней готовить.

Три месяца в больнице пролетели незаметно. Хорошо, что в монастыре я научился немного читать. Чтобы скоротать время, я начал почитывать журналы и книжки. Врачи и больные — все поощряли меня.

Потом меня прооперировали, после чего я провалялся в больнице еще три месяца. Потом меня перевели в другую больницу, для хронических больных. Заведовал ею доктор У Пхей Кхин, очень добрый человек. Здесь я еще больше пристрастился к чтению, начал даже сам сочинять стихи и короткие рассказы.

Ко мне приходили из благотворительного совета. Предлагали вызвать отца и обещали мне помочь найти его. Но я знал, что отец не приедет. Если он в родной деревне не замечал меня, то вряд ли проснутся у него отцовские чувства к уже взрослому сыну, хоть он и тяжело болен. И я был прав. Отец так и не появился в Рангуне.

После операции у меня плохо двигалась левая рука. Еще через три месяца я был переведен в дом для нетрудоспособных. Главный врач У Хла Пхей в общении с больными и персоналом выражений не выбирает, но человек он хороший.

Через несколько месяцев, когда моя рука начала немного двигаться, меня устроили на курсы переплетчиков. Для меня это самая подходящая работа. Теперь я уже освоил эту специальность и с ней, я надеюсь, в жизни не пропаду. Беспокоит меня только мое бедное сердце. На сколько его еще хватит?»

Перевод К. Шаньгина.

НЕПУТЕВАЯ

Некоторые говорят, что я от рождения такая непутевая. Потому, мол, все так и сложилось. Другие винят во всем мою мать. А иные почему-то называют балбесом моего отца. Но что эти люди знают обо мне и моей жизни? Что-то где-то услышали — и фантазируют каждый на свой лад. Мне все равно, что они думают и что говорят. Никто не знает о человеке столько, сколько знает он сам. И я считаю, что каждый должен самостоятельно решать свои проблемы, находить выход из любого трудного положения.

В том, что пришлось мне испытать, я не виню ни мать, ни отца. И себя я тоже не чувствую виноватой. Есть такая поговорка: после меня хоть потоп. Это о тех, кто ради своей выгоды готов идти, как говорится, по чужим головам. Вот и по моей голове прошлись. Расскажу сама, как это было.

В школе меня все звали Ма Ин Мей, а дома Пу Су Ма — Косичка. Так ласково окрестил меня отец. В семье нас было четверо — отец, мать, старший брат и я. Жили не бедно. Отец, У Тху Мьяйн, служил в полиции в чине сержанта. Можно сказать, был образованным человеком. Красивым я бы его не назвала, но лицо его и вся фигура были полны мужского достоинства. Моя мать, До Хла Тве, привлекательная, светлокожая, стройная женщина с красивыми глазами, не выучилась ни читать, ни писать. Обидно, конечно: внешне такая симпатичная, а в жизни столь недалекая. Отец познакомился с ней, когда служил полицейским в морской полиции. Мама, тогда уже круглая сирота, ютилась у двоюродной тетки-вдовы, торговавшей в порту приготовленным рисом и жареной рыбой. Зарабатывала эта женщина сущие крохи, к тому же мучали ее постоянные хвори. Когда она не могла подняться с постели, моя мать ставила кастрюлю с рисом на голову и сама шла в порт. Там ее и увидел отец. Он на десять лет старше мамы. Мне кажется, отец ее очень любил и, конечно, баловал. Как всем влюбленным, ему казалось, что она лучшая из всех, и на многие ее недостатки он смотрел сквозь пальцы. Нельзя сказать, что мать пользовалась этим. Просто она не хотела ничему учиться, ни к чему не стремилась, не пыталась стать для отца интересной спутницей жизни. Единственное, что интересовало ее, было кино. Она не пропускала ни одной новой картины. По вечерам вечно ее не было дома. Помешанная на кинематографе, о доме она совсем не заботилась. Хозяйство наше было заброшено, обеды и ужины либо вовсе не готовились, либо поспевали не вовремя. Часто отец возвращался домой усталый, а мама ему говорила: «Ой! А у меня ничего не приготовлено. Лучше бы ты поел сегодня в харчевне». Отец, конечно, в душе сердился, но вида старался не показывать. Повернется молча и уйдет. Брат мой при этом довольно грубо выговаривал матери, не раз требовал, чтобы перестала она торчать в кино, занималась бы домашними делами, но все было напрасно. Отец тоже пытался повлиять на мать, и тоже безуспешно. Тогда я и подумать еще не могла, что безалаберщина эта приведет к развалу семьи.

В тот год, когда я закончила четвертый класс и перешла в пятый, на нашу семью обрушилось несчастье. Отец, который никогда спиртного в рот не брал, стал что ни день приходить домой пьяным. Вовремя он уже почти никогда не возвращался. Появляться часов в десять вечера стало для него обычным. Исчезла теплота и ласка в его обращении с матерью. Да он и разговаривать-то с ней перестал, буркнет: «да» или «нет» — и завалится спать. Мы с матерью терялись в догадках, что случилось. Однажды мы сидели с ней вдвоем и ужинали. Приходит брат и говорит:

— А знаешь, мать, у отца есть другая женщина. Вот до чего ты допустила!

— Что? Ты с ума сошел! Не может быть! Да откуда ты это взял?

— Вот тебе и «не может быть». Ты, кроме своего кино, ничего вокруг не замечаешь, а я уже давно об этом знаю. Говорить только не хотел.

Брат у меня парень серьезный. Просто так, не проверив, болтать не станет. Мама словно онемела. Ей не по силам было выдержать такое.

— Кто она? И вообще, откуда тебе все это известно?

— От торговцев пальмовым напитком. Она их соседка. Зовут ее Ма Кхин Чи. Это не просто слухи. Мои ребята проверяли.

Мать встала из-за стола, взяла тарелку с недоеденным рисом и пошла на кухню. Я — следом за ней. Потом она заплакала. Мне надо было как-то ее успокоить, но нужные слова не находились. Я помыла и убрала тарелки, почистила кастрюли и пошла в гостиную. Брата там уже не было. «Решил пройтись. Ему тоже нелегко», — подумала я, но ошиблась. В тот вечер он не вернулся и не ночевал. Не пришел он и на следующий день. Он просто ушел из дома.

Отец заявился за полночь. Мы с мамой не спали. Она спросила отца, правда ли то, что рассказал брат. Отец не стал отпираться. С матерью была истерика. Отношения между родителями испортились. Теперь они ругались каждый день. Отец кричал, что мать сама виновата, что он вовсе ей не нужен, что так не могло продолжаться до бесконечности. Мать в свою очередь пыталась оправдываться. Кончилось тем, что однажды отец не пришел домой. Матери сказали, что его перевели на другую работу в город Пегу. Он уехал не один, а вместе с Ма Кхин Чи. Мне было обидно, что отец нас бросил, даже не предупредив о своем отъезде. И на брата я была зла: тоже уехал куда-то и не давал о себе знать. Для нас с матерью началась новая жизнь, похожая на дурной сон.

Первое время мы еще делали вид, что ничего не случилось, и жили как прежде. Но вот прошло месяцев пять, и ровное течение жизни начало давать сбои. Впервые я задумалась о людях. Странные они все-таки: когда отец был с нами, дом наш всегда был полон друзей и знакомых. Сейчас же никто не зайдет и не спросит, как живем, на что. В эти тяжелые дни я многое поняла. Раньше все окружающие казались мне добрыми друзьями. Теперь я видела их совершенно в ином свете. И куда это подевались людская доброта, сочувствие? Милые наши знакомые оказались бессердечными, подлыми, жестокими. Такова, наверное, человеческая природа. Стоит человеку оступиться, как он становится никому не нужным. Когда наш дом был полной чашей и мы жили в достатке, многие были нашими должниками. Теперь эти люди нас стороной обходят. Боятся, наверное, что мы попросим у них взаймы. А положение у нас с мамой действительно было хуже некуда. Денег совсем не осталось. У мамы нет никакой специальности, делать она ничего не умеет. Одно время, правда, торговала в порту, но опыта не набрала. Что-то надо было предпринимать. Мы переехали из своего дома в район Чимьинтайн. Нам вернули залог в четыреста джа, и мы сняли небольшую комнатку недалеко от кладбища, заплатив вперед сто джа. Оставшиеся триста мама решила пустить в дело и заняться торговлей. Легко сказать «заняться торговлей». Чем торговать? Где? Как? Все это надо знать. Послушаешь какого-нибудь советчика и вмиг прогоришь. Мама долго колебалась, но в конце концов положилась на соседку До Мья. Та посоветовала торговать овощами на рынке Чимьинтайн. Овощи мама брала у перекупщиков на базаре Кили. Торговля шла неровно. Бывали дни, когда мама возвращалась домой без выручки, иногда барыш был столь незначителен, что едва хватало на еду. Когда же товар не раскупали, нам не на что было купить даже риса и масла.

Школу мне пришлось оставить в самом начале пятого класса. Я не могла ни питаться, ни одеваться так, чтобы не отставать от своих сверстников, и это было для меня слишком унизительно. Вернувшись из школы в последний раз, я проплакала до самого вечера. Хорошо, мамы не было дома. Я не хотела ее расстраивать и к ее приходу привела себя в порядок.

Жизненные невзгоды сделали свое дело: за несколько месяцев мама сильно сдала. От ее цветущего вида не осталось и следа — она похудела, огрубела и постарела. Мне было жалко ее до слез. Чтобы как-то облегчить ее жизнь, я решила помогать ей в торговле.

Теперь мы вместе отправлялись рано утром на базар. Поначалу я сидела рядом, боясь отойти от нее хоть на шаг, но постепенно освоилась, узнала обычаи, нравы и законы рынка, обзавелась знакомыми и постепенно стала здесь своим человеком. У меня даже появились подруги — Кхин Кхин Ти, Мей Мей Хла, Тан Тан И и Эй Эй Ма. Все мы были одногодки и приходили на базар со своими матерями. Скоро я узнала, что мои подруги занимались воровством. Они ловко прибирали к рукам все, что плохо лежало, и, не выходя за ворота базара, сбывали, а выручку тратили по своему усмотрению. Сначала это казалось мне ужасным, но постепенно я привыкла и не отставала от своих подруг. То, что удавалось стащить, я немедленно продавала, а вырученные деньги относила матери. Оставляла себе только на сладости. Мать, разумеется, догадывалась, откуда у меня вдруг появлялись деньги. Она все собиралась поговорить со мной, но так и не собралась. Не до разговоров было — есть-то надо каждый день.

Она уже ни о чем другом не думала, как о своей торговле. Как-то вечером, после ужина, когда мы с ней отдыхали, лежа на топчане, к нам явился незнакомый мужчина лет пятидесяти. Толстый, с брюшком, голова седая, глаза с прищуром, на губах блудливая улыбка. Увидев его, мама изменилась в лице, вскочила с топчана и, услужливо сгибаясь, спросила:

— Какими ветрами вас занесло к нам, У Та Дин? Проходите.

— Что-то ты давно не появлялась. Вот и решил проведать. Уж не случилось ли чего? А это твоя дочь?

— Она, она. Я про нее вам рассказывала. Ма Ин Мей, сходи купи для гостя какого-нибудь курева.

Я собралась было выйти на улицу, но У Та Дин остановил меня:

— Не надо. Я захватил с собой сигары. Красивая у тебя дочь, — заметил он и многозначительно рассмеялся.

Мне был противен его масляный голос и похотливый взгляд. Из уважения к матери я сдержалась и изобразила какое-то подобие улыбки. Потом они с мамой долго шептались, и, кажется, разговор у них шел о деньгах.

— Так я завтра вечером тебя жду. И не вздумай не прийти.

С этими словами он ушел. Мама кинула в мою сторону взгляд.

— Что это за тип? Какой он отвратительный и страшный!

— Он здесь неподалеку живет. Тоже в районе кладбища. Деньги взаймы дает.

— И ты давно с ним знакома?

— Недавно. До Мья познакомила нас.

— А ты… ты брала у него деньги? — спросила я после некоторого раздумья.

— Немного.

— Немного? Сколько?

— Зачем тебе знать? Немного… Триста джа.

— А проценты?

— Двадцать пять. Если дать что-нибудь в залог, то он снижает до двадцати.

— Если он с каждой сотни берет по двадцать пять, — значит, с трехсот — семьдесят пять. Не многовато ли?

По лицу матери я поняла, что мучаю ее своими вопросами. Она смотрела в темный проем окна и молчала.

Как не пыталась мать скрыть от меня правду, я скоро поняла, что произошло. Не в состоянии выплатить долг и проценты, она попала в лапы этого мерзавца. Ростовщик он, видимо, опытный… Стороной я узнала, что он настоящий сутенер и самогоном подпольно торгует и наркотиками, да еще и краденое скупает. Люди рассказали, что одно время он нищенствовал, замотавшись в грязные лохмотья и изображая то прокаженного, то инвалида. И вот моя собственная мать попала в сети к этому пауку-кровопийце. Теперь У Та Дин мог делать с ней все, что хотел. Мать боялась его ослушаться и по первому требованию бежала к нему. Бывало и так, что он присылал за ней далеко за полночь. От жалости и обиды у меня разрывалось сердце. Рыдая, я звала на помощь отца и брата. Но они не слышали.

Однажды мама заболела и довольно долго не могла ходить. Кредиторы с рынка Чимьинтайн по два раза на дню приходили к порогу нашего дома и требовали возвратить им деньги. Мама просила меня сходить к У Та Дину, но я и думать об этом не могла.

— Сходи, милая. Он единственный, кто может помочь. Вечером опять Ма Эй Кхин заявится. Долг ей надо отдать сегодня во что бы то ни стало.

Что мне оставалось делать? Пришлось в конце концов согласиться. Шла я к нему, как на казнь. Разыскала без труда — в районе кладбища все, кажется, знали этого человека.

— А, Ма Ин Мей. Заходи, заходи. Что на пороге стоишь?

— Мама просила дать взаймы тридцатку. Нам долги надо отдать… — сказала я, входя в комнату.

— Мать-то где? — спросил он. На меня пахнуло винным перегаром.

— Мама больна, сама прийти не может. Поэтому прислала меня.

У Та Дин вдруг засуетился, заходил по комнате. Налил мне зеленого чая и вышел в другую комнату.

— Фу ты, черт, — послышалось оттуда. — Ма Ин Мей, поди-ка помоги мне.

Я вошла в комнату. У Та Дин сидел на полу перед металлической шкатулкой для денег и пытался открыть ее ключом.

— Попробуй ты. У меня что-то не получается. Замок иногда заедает.

Я присела рядом и взяла ключ. Вдруг он своей огромной лапой закрыл мне рот, прижал к себе и повалил на пол. Я пыталась вырваться, но у меня не хватило сил.

Не помню, как возвращалась домой. Я протянула матери три бумажки по десять джа и разрыдалась. Потом все ей рассказала. Мы проплакали весь вечер. Мама порывалась то пойти к У Та Дину, то подать на него жалобу в полицию, но так никуда и не пошла. Я не спала всю ночь.

— Нечего реветь. Скажи матери, что эти тридцать джа она может не возвращать, — слышался мне голос У Та Дина.

Что делать? Куда бежать? Не лучше ли умереть?

Стараясь не разбудить мать, я вышла на улицу. Было еще совсем темно. До базара Кили я добралась часам к пяти утра.

— Эй, Ма Ин Мей, у кого ночевала? Что так рано заявилась? — встретила меня подружка Эй Эй Ма из рыбного ряда. Разозлившись, я ударила ее по лицу. От неожиданности она даже завалилась назад, потом осыпала меня грубой бранью. Собрался народ. Не дожидаясь еще большего скандала, я бросилась прочь… В тот день я не пошла ночевать домой. Мама меня искала, но я избегала встречи с ней. Днем промышляла на базаре Кили, а на ночь прибивалась к подруге Тан Тан И. Ее отчим, беспробудный пьяница, был портовым кули. Мать подруги боялась его, заискивала перед ним, старалась угодить ему. Заметив меня, он стал расточать мне всякие похвалы, приставать. От этих его ухаживаний у меня мурашки по коже забегали. Мать Тан Тан И сразу невзлюбила меня и не пожелала это скрыть. Два раза я у них переночевала — больше нельзя было. Куда податься? Я вернулась к маме.

Укрыться от У Та Дина было негде, и мне пришлось покориться ему. Он протянул мне двадцать джа, я взяла их. В другой раз он передал меня какому-то индусу. Тот заплатил мне сорок джа. Из этих сорока У Та Дин взял себе десять. Из пятидесяти, которые заплатил мне китаец, он забрал двадцать. Деньги я отдавала матери. Она брала их, стараясь при этом не смотреть на меня.

Так мы и жили… В октябре, накануне праздника, конца буддийского поста, У Та Дин позвал меня и маму к себе — делать хлопушки на продажу. И надо было так случиться, что именно в этот вечер к нему нагрянула полиция, представители районных властей. Арестовали всех, кто весело проводил время в задних комнатах с моими знакомыми девушками Кхин Тан Вин и Анве. Их забрали в полицейский участок. Туда же привели нас с мамой и еще трех девушек, которые вместе с нами делали хлопушки. Всех нас, задержанных, видимо, можно было принять за шайку во главе с У Та Дином. Однако мы, женщины, были жертвами этого мерзавца, занимающегося грязными делами. В полицейском участке во время допроса с мамой случилась истерика. «Это я во всем виновата! Я! Я! Я! — кричала она. — Я погубила свою дочь! Меня надо убить!»

С большим трудом мы ее успокоили. Как и прежде, У Та Дин пытался сунуть взятку. На этот раз номер не прошел. Суд приговорил его к семи годам каторжной тюрьмы.

Мне не исполнилось еще и шестнадцати лет. По решению суда меня направили в женскую трудовую исправительную колонию, где я стала учиться шить. Я старалась выбросить из головы то ужасное, что мне пришлось пережить за последние годы. Но долго еще снился мне по ночам негодяй У Та Дин, пугая меня, словно привидение. В колонии жилось хорошо, однако тревога за мать, которая осталась совсем одна, не давала мне покоя.

Прошло полгода, и в колонию неожиданно приехал мой отец. Он сказал, что хочет меня забрать к себе. «Судебные власти не возражают, но нужно твое согласие», — сказал он. Я задумалась. Был бы отец один, и думать бы было не о чем. Но у него теперь другая семья, дети. А если я не найду общего языка с мачехой?

— Я решила остаться с мамой. Не могу бросить ее одну, — твердо сказала я отцу. Мой ответ не понравился ему, и он вспылил:

— Что ты заладила: «мама», да «мама». Такой непутевой бабы, как твоя мать, на свете не сыщешь.

«А ты-то лучше?» — хотела я спросить, но сдержалась. Больше отца я не видела. Мама же навещала меня часто. Однажды она принесла радостную весть:

— Твой брат вернулся. Решил с нами жить. Сейчас подыскивает жилье. Как только снимем, сразу переедем.

Я запрыгала от радости. Кончились наши мучения.

— А ты ему все рассказала? — спросила я с тревогой.

— Рассказала. Он меня ругает. Говорит, что если бы не я, не полетело бы все кувырком. Себя тоже ругает за то, что ушел тогда из дома. А работает он теперь в типографии, пользуется доверием хозяина, который собирается передать ему дело.

Спустя неделю ко мне пришел и брат. С ним был владелец типографии У Тхун Найн. Он мне сразу понравился, этот парень с доброй улыбкой на лице. У Тхун Найн сказал, что никогда раньше не бывал в подобных заведениях, — вот и решил составить брату компанию. Оба они утешали меня как могли, а У Тхун Найн все приглядывался ко мне, и эти его взгляды пробуждали во мне незнакомые до сей поры чувства. Потом брат приезжал в колонию раз или два в месяц, обычно вместе с У Тхун Найном. Иногда У Тхун Найн приезжал один. Чем больше было встреч, тем больше он мне нравился и тем ближе становился. В его присутствии я чувствовала себя как-то по-особому уверенно. Я уже знала, что полюбила его, и все говорило за то, что он испытывает ко мне те же чувства. Вскоре меня выпустили из колонии, и я вернулась к маме. У Тхун Найн приходил к нам домой, и наши встречи продолжались.

— Ма Ин Мей, — сказал он как-то. — Я знаю о тебе все. Ты не виновата в том, что тебе пришлось пережить. А я, как только увидел тебя, сразу понял: вот женщина, которая должна стать моей женой. Да, да. Я сразу полюбил тебя. Если ты согласна, то вот тебе моя рука.

Я была благодарна судьбе за то, что сжалилась и послала мне милого, доброго У Тхун Найна. Было бы непоправимой ошибкой отказаться от его предложения. Я и не могла отказаться, потому что любила его. Он стал моим мужем. Стараюсь не повторять промахов моей матери. Я счастливая жена и мать двоих сыновей.

Перевод К. Шаньгина.

НЕУПРАВЛЯЕМЫЙ

Я ничего не видел вокруг, пока глаза не привыкли к темноте. Наконец я с трудом различил лежащего на полу человека. Он спал на спине, согнув ноги в коленях, и громко храпел. В камере стоял тяжелый дух винного перегара, мочи и какой-то гнили. Дышать было нечем. Я посидел немного и тоже вытянулся на цементном полу, попытался забыться, но тут же москиты впились в меня сотнями иголок. Потом по лицу и рукам поползли клопы, и я то и дело стряхивал их. Заснуть, конечно, не было ни малейшей возможности. Караульный отстучал колотушкой девять часов. У дверей камеры послышались шаги, загремели ключами. Вошел полицейский.

— Эй, парень, хватит спать, поднимайся, — громко произнес он, подходя ко мне. Я притворился спящим, но он тряхнул меня за плечо. — Слышишь? Вставай! Твой отец пришел.

— Скажи ему, что сплю.

— Ты одурел, парень. Отец, говорю, тебя ждет. Давай шевелись быстрее.

Я с недовольным видом встал и поплелся за полицейским. Отец сидел в кабинете начальника участка У Чжо Хана. Хозяин кабинета улыбнулся мне и предложил сесть. Я поблагодарил, но продолжал стоять. Отец, бросив суровый взгляд на меня, сказал, обращаясь к У Чжо Хану:

— У меня не так много детей. Всего двое. Этот младший. Но сколько горя я с ним хлебнул — слов нет. Сынок будто задался целью опозорить отца перед всем светом. Это черная овца в нашей семье. Не знаю, что с ним делать. Руки опускаются.

— Напрасно вы отчаиваетесь, — попытался успокоить отца начальник участка. — Не так все безнадежно, как вам кажется. Это возраст такой, да еще приятели на него дурно влияют.

У Чжо Хан хорошо знал, кто мой отец, и старался услужить ему.

— Нет, У Чжо Хан. Все гораздо хуже, чем вы думаете. Это уже четвертый привод. Одного ему было мало. А ведь у мальчишки есть все, что можно пожелать. Я в отчаянии.

Отец повернулся ко мне и, гневно сверкнув глазами, сказал:

— Вряд ли ты когда-нибудь поумнеешь. Сколько раз я пытался помочь тебе — и все напрасно, ты опять за свое. Глаза бы мои на тебя не глядели.

У Чжо Хан смотрел то на меня, то на отца, и ему было не по себе. Я нагло улыбался. Во мне закипала злость. «Зачем ты пришел сюда? Кто тебя звал?» Отец догадался, о чем именно хотел я спросить.

— Ах ты, мерзавец! Ты еще улыбаешься? Все! Хватит с меня! На этот раз сам выпутывайся.

Я не стал дожидаться конца этим восклицаниям, повернулся и быстро пошел к двери. Полицейский, который привел меня сюда, бегом догнал меня.

— Это же твой отец. Разве можно так? — сказал он с упреком.

— Знаю, что так с родителями не обращаются. Но если бы я оставался с ними, то уж непременно наговорил бы им дерзостей, не смог бы сдержаться.

— Да ты вникни: это родной отец!

— Родной. Роднее быть не может. Поэтому и в глаза друг другу не смотрим.

Я вернулся в камеру и снова лег на пол. «Это же твой родной отец!» Над этими словами полицейского снова и снова я задумался. Как же получилось, что мы с отцом ни понять, ни переносить друг друга не можем? Стоит нам встретиться, и тут же между нами стычка начинается. Не удивительно, что посторонние люди стали сомневаться, родной ли он мне. Чувства ненависти у меня к нему нет. Да и как я могу ненавидеть человека, который меня кормит! Но любви тоже нет, и я не могу это скрыть… Сейчас я учусь в десятом классе. Все в семье у нас буддисты. Меня и воспитывали по канонам буддизма, в духе сыновьей любви и уважения к родителям. Я согласен: сын должен любить и уважать своих родителей. Но… нет у меня к ним никаких чувств, и поэтому мне очень тяжело, иногда даже выть хочется. Сколько раз я говорил себе, что должен изменить свое отношение к отцу и матери! Порой мне казалось, что я могу это сделать, однако стоило столкнуться с ними лицом к лицу, как становилось ясно, что ничего уже не изменишь. Родители не верят ни одному моему слову, а я, в свою очередь, не верю им. Мысли мои оборвала колотушка караульного. Полночь… Я хотел спать, но заснуть не мог. А пьяный в углу разговаривал и ругался с кем-то во сне. «Вы не люди, вы звери. Не хотите посочувствовать человеку. Всех вас поубиваю…» Интересно, что с ним стряслось перед тем, как он напился? Кто обидел его? «Бессердечные, бездушные», — продолжал бредить сосед. Все попытки забыться сном ни к чему не привели. Снова мучил меня нескончаемый поток мыслей.

Отец мой У Кхин Маун Чи закончил гуманитарное отделение Рангунского университета. А родился он в одной из деревень Верхней Бирмы, где провел детские и юношеские годы. Перебравшись в город, стыдился своего деревенского происхождения. Спросят его, из какой он деревни, а уж он места себе не находит. Дед мой У Мин Дин, простой крестьянин, поставил целью дать сыну образование, однако добиться этого при малых его доходах было не так-то просто. Но дед старался изо всех сил, и его старания были вознаграждены: увидел он в руках сына университетский диплом. Историю нашей семьи, о давних событиях в ней я узнавал не потому, что родители делились со мной своими воспоминаниями. Ругаясь с отцом, мать имела привычку рассказывать все, что знала о нем, любому из соседей, даже прохожим. Я был невольным свидетелем всех семейных сцен. К этому можно добавить, что моя двоюродная тетка До Лей Мьин с удовольствием удовлетворяла мое естественное любопытство. Запомнился рассказанный ею эпизод о том, как однажды в жизни дед и бабка — родители отца — навестили нас в городе. Эти простые, неграмотные люди были шокированы, когда увидели, что их любимый сын каждый вечер пьет и скандалит со своей женой. Контора, где работал отец, находилась неподалеку от нашего дома. Как-то раз дед проходил мимо нее и в открытое окно услышал, как грубо разговаривал его сын с просителем. Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения деда. Он все рассказал бабушке, и старики, как их не отговаривали, на следующий же день отправились к себе в деревню.

Мать воспитывалась в английском миссионерском интернате, где и получила аттестат зрелости. Английский она, конечно, знала великолепно и признавала все только английское — и еду, и одежду, и все остальное. Иметь дела с простыми людьми считала ниже своего достоинства. Ну как же: у богатых родителей она была единственной дочерью и весьма высоко себя ставила. Общаться с ней на равных было невозможно, поэтому знакомые предпочитали не общаться с ней вовсе. Отцу моему во время ссор она кричала:

— Деревенщина! Только благодаря мне ты в люди выбился!

История знакомства родителей очень проста. Отец мой, будучи военным, был переведен в город, где жили родители моей матери. Чин у отца был высокий, должность тоже. Вокруг него вся городская власть крутилась. Среди отцов города был и У Сан Ва — помещик и владелец рисорушки. Отец часто бывал у него в доме, и ему очень понравилась дочь У Сан Ва. Вскоре договорились о свадьбе. А теперь я часто слышал: «Если ты думаешь, что я по любви вышла за тебя замуж, то ошибаешься». «Я тоже тебя не любил», — не желал оставаться в долгу отец. «Я знаю, почему ты на мне женился», — не успокаивалась мать. «Вот и хорошо, что знаешь», — с издевкой завершал беседу отец.

«Если они не любили друг друга, зачем поженились?» — спрашивал я себя и не находил ответа. Не могу сказать, что ни разу в жизни мне не было хорошо с ними. Все дни до того, как отец получил повышение и власть над целым районом, сливаются в моей памяти в один сплошной праздник. Насколько я помню, мать домашним хозяйством не занималась, никогда не готовила, даже на кухню не заходила. Отцу, как главному воинскому начальству, полагался повар, шофер и мальчик-слуга, однако мать держала в услужении еще и свою двоюродную племянницу До Эй Эй Мьин. Таким образом она могла жить беззаботно, не думая о домашних делах. Когда я родился, она взяла кормилицу, освободившись даже от такой материнской заботы, как кормление ребенка грудью. Мать считала, что дел у нее и так невпроворот — ходить по гостям, посещать рестораны, играть в карты. Мы жили тогда впятером: отец, мать, старшая сестра, До Эй Эй Мьин и я. Теперь сестре исполнилось восемнадцать лет. Она уже трижды пыталась поступить в университет, но все безуспешно. Двоюродную племянницу матери мы ласково назвали просто Мьин. Она была сиротой и еще не замужем. Мать посулила ей золотые горы, если она согласится переехать к нам. И Мьин согласилась. Это была простая, очень спокойная женщина. Говорили, что таких добрых и терпеливых людей на свете очень мало. Могу от себя упомянуть еще о ее деликатности и воспитанности.

Я избегал родителей и целыми днями крутился около Мьин. За мою привязанность она платила любовью и заботой. Ей нравилось баловать меня. А мать совсем забыла, что Мьин была ее племянницей, и относилась к ней как к служанке. Жестким, командирским тоном она давала ей распоряжения. Мне это совсем не нравилось. И нашему повару У Кан Та этот тон тоже был не по душе. Он ненавидел мою мать, хотя вслух об этом не говорил.

У отца были другие интересы. Иногда он сопровождал мать в гости, когда та отправлялась играть в карты, или в ресторан. Обычно же он оставался дома и в одиночестве напивался. Когда он пьянел, его тянуло с кем-нибудь поругаться, и он начинал задирать первого, кто попадался ему под руку. Другим его увлечением были женщины. Впрочем, это никогда не пришло бы мне в голову, если бы не случайный разговор между шофером и поваром, который я нечаянно подслушал.

— Знаешь, Ко Лоун, когда хозяин отправляется в район, я еду с ним без всякой охоты. Приезжает в деревню, вызывает старосту и приказывает найти ему женщину. Тот подчиняется, но часто все оканчивается скандалом.

— Да и мне с ним не сладко. Я не такой расторопный, как ты, а он вызывает меня однажды и говорит, что в районном управлении есть секретарша… Зовут ее так-то… Я, значит, должен устроить им свидание. Вовсе мне не по нраву такие поручения. Уж я начал подумывать, как бы уйти отсюда.

Но все равно жилось мне тогда неплохо. Никому до меня дела не было, а заботились обо мне такие хорошие, добрые люди, как До Эй Мьин и У Кан Та. Я и не подозревал, что скоро кончится мое беспечное житье.

Ту ночь я никогда не забуду. Обычно я сплю крепко, но в тот раз меня разбудили голоса. Прислушавшись, я стал различать слова:

— Не надо, не надо. Оставьте меня. Умоляю вас. Все же узнают. — Это был голос Мьин.

— Никто ничего не узнает. Я же люблю тебя. Будь умницей. — Это говорил отец. От неожиданности я даже сел на кровати. И снова:

— Нет, нет. Уйдите. Скоро вернется ваша жена.

— Не скоро. Мьин, я тебя не понимаю. Ты мне не веришь? Я же действительно люблю тебя, — продолжал уговаривать отец.

— Я умоляю вас. Отпустите, отпустите же! Дети проснутся. Я сейчас закричу!

— Кричи! Ну, кричи!

За стеной послышалась возня, потом звук пощечины.

— О! Ты еще драться! Да как ты смеешь поднимать на меня руку?

Я не знал, что мне делать. В комнате сестры было тихо. Она спала. Я понял, что отец был сильно пьян.

— Ой! Спасите! Меня бьют! — закричала До Эй Эй Мьин.

Я спрыгнул на пол. Крик сразу прекратился. Хлопнула дверь, и послышались быстро удаляющиеся шаги. Я ворвался в комнату к Мьин. Она лежала на кровати, прикрывая одеялом разорванную блузку. Я бросился к ней. Она обняла меня и разрыдалась. Я тоже заплакал.

Наутро До Эй Эй Мьин пришла к матери и стала просить, чтобы ее отпустили к тете.

— Нет, я не могу тебя отпустить. В доме столько дел, а ты разъезжать собралась. А потом раздумаешь и не приедешь. Да и делать тебе там нечего.

Мьин никуда не уехала. Отец вел себя так, словно ничего не случилось. Мьин попросила меня никому не рассказывать о том, что я слышал, и я, как ни трудно это было, молчал, старался только не попадаться отцу на глаза. К сожалению, этим не кончилось. В другой раз свидетельницей оказалась моя сестра. В тот день ей нездоровилось, и она раньше обычного ушла домой, полагая, что отец на работе, мать, как всегда, в гостях и в доме, кроме Мьин, никого нет. Распахнув дверь в ее комнату, сестра увидела Мьин с отцом и остолбенела. Девушка, видимо, сопротивлялась его домогательствам, но уже из последних сил. Спасло ее только неожиданное появление на пороге сестры. И хотя отец приказал дочери помалкивать, она обо всем рассказала матери. С замиранием сердца я ожидал бури, но дело приняло совсем неожиданный оборот. Родители заперлись в своей комнате и около часа выясняли отношения: то доносились крики, то воцарялась тишина. Наконец на пороге появилась мать.

— До Эй Эй Мьин! Иди-ка сюда! — властно крикнула она.

Перепуганная девушка подошла к ней.

— Так… Хороша, ничего не скажешь. Так-то ты решила отблагодарить меня за заботы? Как же ты отважилась отнять у меня мужа? Воровка! Мерзавка! Вот тебе! — набросилась она на Мьин и ударила ее по лицу.

Девушка закрыла лицо руками, но мать толкнула ее, сбила с ног и все норовила ударить ногой. Отец схватил маму за плечи, пытался оттащить в сторону.

— А ты чего вмешиваешься? Любовницу свою защищаешь?

— Тише! Тише! Чего разошлась? Замолчи!

— Не замолчу! Я не прощу ей! Мерзавка! Соблазнительница! Вот тебе! — мать изрыгала оскорбления. Я не мог этого выдержать:

— Ты не права, мама. Мьин совсем не виновата. Это же все отец!

— Не лезь не в свое дело, мальчишка! Что ты понимаешь? — крикнул мне отец.

— Понимаю. Я же все видел.

— Что ты видел? — бросилась вдруг мама защищать мужа. — Это она его соблазнила, а потом все подстроила так, чтобы ты увидел. Понятно тебе?

— Кто тебе это сказал?

— Отец. Он во всем признался.

— Неправда. Как ты могла поверить такой наглой лжи? Сестра тоже все видела. Разве она тебе не рассказывала?

Отец бросился ко мне, размахнулся и влепил здоровую затрещину. Я остолбенел, растерялся, но в следующий миг, охваченный ненавистью, неистово завопил:

— Все вы подонки! Негодяи! Лжецы! — Поднял над головой стул, с размаху грохнул его об пол, перевернул стол, разбил рукой окно. Отец пытался схватить меня и утихомирить.

— Не прикасайся ко мне! Ненавижу! — кричал я в бешенстве. Опрокинув шкаф с посудой, я выпрыгнул из кухонного окна и скрылся в темноте.

Ту ночь я провел в доме У Кан Та. Я ворвался к нему, когда он и вся семья уже спала. Все перепугались, увидев мои окровавленные руки, но не стали ни о чем меня расспрашивать, сообразив, видно, что в таком состоянии я все равно ничего не смогу сказать. Молча перевязали мои раны и уложили спать. Я пытался собраться с мыслями и понять, что же произошло. Почему родители так низко опустились? Зачем им нужна эта ложь? Почему они так несправедливы?

Десять дней я жил в доме У Кан Та, и его домашние заботились обо мне. В школу ходить я перестал. Сестра два раза приходила за мной, но я отказывался возвращаться домой. У Кан Та сказал, что До Эй Эй Мьин ушла от нас. Конечно, иначе она поступить не могла. Потом мать пошла на хитрость. Она привела с собой мою учительницу, и они вдвоем уговаривали меня вернуться в родительский дом. Мне было неудобно перед учительницей, и я согласился. Но я не желал ни с кем разговаривать, старался не оставаться один на один ни с отцом, ни с матерью. С сестрой я хотя и общался, но между нами чувствовалось отчуждение.

Недаром говорят, что беда одна не приходит. Месяца через два после того, как от нас ушла До Эй Эй Мьин, сестра оставила дом, убежала со своим одноклассником Тин Маун Эйем. Он был сыном богача из деревни, расположенной в трех милях от города. Мы с ними были в приятельских отношениях. Мой отец, не поднимая шума, с помощью отряда полиции в два дня разыскал беглецов. Меня пока не трогали, и я, как сторонний зритель, наблюдал родительские метания. Отец скрипел зубами и размахивал кулаками, мать громко ругалась. Они, однако, пытались замять эту историю, скрыть все от людей, но позора избежать не удалось. Новость разнеслась по району мгновенно.

Мать с сестрой уехали в другой город, к деду. Я сочувствовал сестре. Если она и этот парень любят друг друга, зачем же им мешать? Если вам не нравится будущий зять, если считаете, что он недостоин вашей дочери, то попытайтесь отговорить ее. Зачем же применять силу? Но куда там! Надо знать моих родителей! Они даже пытались отомстить бедному парню. Отец действовал по разработанному плану. Как я узнал, Тин Маун Эйя задержали в полицейском участке и каждую ночь били. Отец как будто бы сам присутствовал при этом. В один из тех дней У Кан Та и я ловили на озере рыбу. На сердце у меня было тяжело. У Кан Та, видя это, осторожно заговорил:

— Отец твой совсем распоясался. Думает, на него управы нет. А что, если родители этого парня начнут писать жалобы? Отцу твоему не поздоровится.

У Кан Та искренне желал нашей семье только хорошего.

— Знаешь что, У Кан Та, не вмешивайся ты в это дело, — посоветовал я.

Он ничего не ответил. Больше мы с ним на эту тему не говорили. Вечером я пошел в полицейский участок и добился свидания с Тин Маун Эйем. Вид у него был ужасный: лицо от побоев распухло, под левым глазом кровавый подтек.

За ужином, сидя за столом с родителями, я все-таки решился высказать им все, что думаю:

— Что вы делаете с Тин Маун Эйем? Хватит над ним издеваться. Это все может плохо кончиться.

Отец вытаращил на меня налитые кровью глаза, грохнул кулаком по столу и заорал:

— Кто тебе дал право вмешиваться не в свои дела? Ты еще сопляк, чтобы учить меня. Без тебя знаю, что мне делать.

— Что ты кричишь на меня? Я же дело говорю! Ведь родители Тин Маун Эйя такие же люди, как и вы. Они, по-вашему, молчать будут? Если они начнут жаловаться в разные инстанции, вам не поздоровится. — Я отшвырнул стул и вышел из-за стола. Мое заступничество принесло облегчение Тин Маун Эйю. Его перестали бить. Пошел слух, будто мои и его родители договариваются между собой, чтобы замять это дело. Родственники Тин Маун Эйя, несмотря на унижения и оскорбления, судя по всему, решили не поднимать шума. Жизнь моя в родном доме превратилась в каторгу. Хоть вон беги куда глаза глядят.

Вскоре отца перевели с повышением в Рангун. Он стал начальником какого-то управления. Число прихлебателей и подхалимов увеличилось. Увеличились и возможности побольше ухватить для себя. В этой области у моего отца были большие способности. В Рангуне мать занялась каким-то бизнесом, и круг ее знакомств тоже значительно расширился. К нам заглядывали теперь индийские торговцы, китайские дельцы, крупные и мелкие чиновники государственных учреждений. Сестру мою выдали замуж. У родителей была своя жизнь, у меня своя. Вернее, я как бы со стороны наблюдал за их жизнью. Сам я очень переменился — стал раздражительным, вспыльчивым, хотя у меня не было особых забот. Дома я старался не бывать. В школу и обратно ездил на машине. Перекусив, шел к приятелям и домой возвращался только переночевать. Ни в еде, ни в одежде я не знал отказа, мог делать, что хотел, но счастливым себя не чувствовал. Мне не нравились новые знакомые и друзья матери, не нравилось, как она с ними держалась. Как-то раз, спускаясь в гостиную, я увидел, что молодой клерк сидит с мамой в одном кресле. Я подошел и ударил его по лицу. Мать, представьте себе, вступилась за него.

— Как ты смеешь! — закричала она. — Вечно суешь свой нос не в свои дела.

— Эх ты! Отцу, наверное, не привыкать. Но мне, твоему сыну, стыдно. Не будь ты моей матерью, я и тебя бы побил.

С этими словами я выскочил на улицу. Я бежал к своим приятелям и отводил теперь душу в драках и потасовках. На моем счету было уже несколько приводов в полицию, несколько судебных разбирательств по поводу нанесения телесных повреждений, были дорожные приключения, столкновения с другими машинами.

Теперь я снова в камере предварительного заключения. На этот раз за избиение. У меня есть друг и одноклассник Тхун Мьин У. Он подружился с девушкой по имени Чжо Му Я. Очень красивая, но держится развязно. «Будь с ней осторожен. У нее свое на уме, и она обведет тебя вокруг пальца», — не раз предупреждал я приятеля. Но он не слушал меня и был уверен, что Чжо Му Я искренне любит его. Надо отдать ей должное: язык у нее подвешен был отлично, к тому же и сочинения писала она неплохо. Сбить с толку такого простака, как Тхун Мьин У, ей не составляло особого труда. Сначала они просто гуляли, встречались в зоопарке, в ресторане «Инья», в кафе на берегу Кандочжи. Но вскоре их отношения зашли слишком далеко, и тогда они стали сходиться для свиданий в доме экспедитора, работавшего в конторе его отца. Однажды я отвозил их туда на своей машине. Это была их третья встреча в том доме. На следующий день я узнал, что моего друга задержала полиция. Конечно, его подвела подруга. После свидания они возвращались на автобусе. Было еще не поздно, и Чжо Му Я захотела сходить в пагоду Шведагон. На остановке «Кафе-мороженое» они сошли. И здесь их увидел ее отец, возвращавшийся из города на машине. Он начал допытываться, где они были. Тхун Мьин У решил потихоньку исчезнуть. Отец повез дочь домой и там продолжил расспросы. И тогда Чжо Му Я придумала историю, будто она направлялась к подруге, с которой они договорились пойти в кино. Около нее остановилась машина, в которой был Тхун Мьин У и его товарищи. Они предложили ее подвезти. Она согласилась. Но они обманули ее. Завезли в какой-то дом, и там Тхун Мьин У ее изнасиловал. Я был потом на суде. Чжо Му Я великолепно сыграла до конца этот спектакль — со слезами и заламыванием рук. Ей могли бы позавидовать некоторые известные актрисы. А мой бедный друг говорил правду, и одну только правду. Однако ему никто не верил и не хотел верить. У родителей Чжо Му Я были большие связи и деньги. Кончилось все тем, что мой друг по желанию своей любимой попал в тюрьму. Меня поразила жестокость Чжо Му Я. Чем больше я думал об этой истории, тем больше ненавидел эту противную девицу.

Однажды я увидел ее из машины по дороге домой. Она окликнула меня, я сбавил скорость и подъехал к ней.

— Прокати, — сказал она. Я хотел было сказать, что таких подлых тварей не сажаю в свою машину, но передумал и открыл ей дверцу.

— Ты поступила несправедливо и жестоко по отношению к Тхун Мьин У. Он же тебя любил.

— Но что же делать, если родители не согласны?

— А ты что, с самого начала не знала об этом?

Она не ответила. Я прибавил скорости, и через минуту мы подъехали к озеру Инья. Я остановил машину в тени большого дерева. Поблизости никого не было.

— Выйдем на минутку. Поговорить надо, — пригласил я.

И когда она вышла, подошел к ней вплотную и сильно ударил по щеке. От неожиданности она упала, но тут же поднялась. А я, охваченный гневом и яростью, бил и бил ее по щекам. Удар кулаком свалил ее окончательно. Заметив, что к нам бегут двое прохожих, я спокойно сел в машину, нажал на газ и резко рванул. Вернулся домой, а в два часа дня за мной приехали полицейские. Так я оказался в камере предварительного заключения. Может быть, конечно, я и не прав. Знаю только, что такие подлюги, как Чжо Му Я, заслуживают куда более сурового наказания.

— Эй, приятель, нет ли закурить? — послышалось из другого угла камеры.

Это проснулся мой сосед. Я сел, пошарил по карманам. Соседу повезло: при мне была почти полная пачка сигарет.

— Забирай все, — я протянул ему сигареты.

— Спасибо. — Он ушел к себе в угол и закурил. В камере воцарилась тишина. Издалека долетел рокот автомобильного мотора. «Скорей бы рассвело», — подумал я.

Рано утром полицейский открыл камеру и приказал мне выходить. Я не спал всю ночь и чувствовал себя разбитым. Меня опять привели в кабинет начальника участка.

— Заходи. Садись. Ну, как провел ночь? Спал? — спросил начальник.

— Нет, не спал.

— Ничего. Это тебе наука. Понял, каково в камере? А в тюрьме еще хуже. Тюрьма давно по тебе скучает.

Я молчал.

— А вечером ты вел себя плохо. Это же твой родной отец. Он за вас, за детей своих, волнуется. Как ты этого понять не можешь?

Я молчал.

— Ты, наверно, есть хочешь? Что тебе принести?

Конечно, если бы не отец, разве мне здесь предложили бы поесть, да еще выбирать! Я попросил чай и хлеб с маслом. Пока я ел, пришла сестра с мужем.

— Мы собрались к тебе вчера вечером, но отец велел пойти только сегодня утром. Ну какой же ты дурень невообразимый! Мы были у нее. Лицо разбито, зубы выбиты. Сумасшедший!

Оказывается, они уже пытались уговорить родителей Чжо Му Я простить меня, но те не соглашались. Потом приходили мой отец и мать, просили прощения. В конце концов в суд решили не подавать. Меня взяли к себе сестра с мужем. Возвращаться к родителям я не хотел. Сестра вызвала телеграммой До Эй Эй Мьин, и она вот-вот должна была приехать. Я очень обрадовался предстоящей встрече.

Прошли годы. Я получил университетский диплом. Теперь у меня своя семья, и я очень ее люблю. Спасибо родителям: я знаю, как строить свое счастье. Пусть горький, но памятный урок жизни они мне преподали.

Перевод К. Шаньгина.

ЮВАТИ ТАНГИ МЬИН

Ювати Танги Мьин (псевдоним) — молодой прозаик. Сотрудничает в женском журнале «Ювати». Печатается также в журналах «Санда», «Шумава».

ГОРЬКАЯ ПРАВДА

«Нве! С трепетом посылаю это письмо, в котором хочу заверить тебя в своей любви, преданности и желании всегда быть полезным. Мне нелегко было написать тебе об этом, я долго колебался и вот наконец решился. От всей души сочувствую я твоей одинокой трудной жизни. А теперь решай: ответишь ты на мое чувство или не ответишь. Мы с тобой не чужие, давно знаем друг друга. Возможно, ты рассердишься на меня. Что ж, придется и это вытерпеть. Любовь как болезнь, ее нельзя держать в себе, она требует выхода. Да ты сама все понимаешь — мы уже взрослые и можем обойтись без долгих объяснений. Посоветуйся с тетушкой До Муя. Думаю, она ничего против меня не имеет. Сам отнести тебе это письмо я не решаюсь — каждая встреча с тобой заставляет сильнее биться мое сердце.

Нве! Мне жаль тебя! Ты так одинока! Вверь мне свою судьбу и судьбу своих детей. Я буду относиться к ним как к родным. В следующее воскресенье жду от тебя ответа.

Со У, жаждущий всю жизнь быть подле тебя».

Прочитав письмо, Нве тяжело вздохнула. Вот уж задача так задача! Всю жизнь Нве полагалась на судьбу. Судьба послала ей мужа и его отняла. Нве осталась одна с малыми детьми. Можно ли и на этот раз положиться на судьбу, когда у нее есть дети и вся любовь отдана им? Муж скончался два года назад. С тех пор Нве жила одиноко, но спокойно. Впрочем, жить спокойно молодой вдове невозможно. Все только и говорили с ней о замужестве, кто прямо, кто обиняками. Ей не раз объяснялись в любви, как будто бы искренне, делали предложения. Но… Нве останавливала мысль о детях: как воспримут они чужого человека? Как он будет к ним относиться? Поэтому Нве под любыми предлогами всем отказывала. Конечно, любовь заставляет обо всем забыть, но потом любовь проходит, и все возвращается на свои места. Каждая мать хочет прожить жизнь рядом со своими детьми. Если будущий муж будет любить ее по-настоящему, дети не станут ему в тягость. А если станут? Нве всегда думала только о детях, о том, как бы ее вторичное замужество не принесло им горя и слез.

Главным для Нве были дети, их будущее!

Была и еще одна проблема. Не хотят ли жениться на ней из корысти? Дело в том, что после смерти мужа у Нве осталось кое-какое имущество. И вот теперь письмо Со У вызвало в ней целую бурю чувств.

«Может быть, сделать так или этак?» — раздумывала она. Но решить окончательно ничего не могла. Нве исполнилось тридцать. Сердце ее ничего не подсказывало, да и разум тоже. А тут еще имущество, оставшееся после мужа. Денег у нее почти не было, но был хорошо обставленный каменный дом, участок земли и дорогая машина. Нве, собственно, давно оставила мысль о замужестве, но жизнь брала свое. Пенсии, которую она получала за мужа, не хватало. Хорошо бы, конечно, иметь поддержку. У Нве было немного драгоценностей, но ей жаль было с ними расставаться, как и любой женщине. Нве была молода, в самом расцвете сил, и подумывала о том, что надо бы пересмотреть свое решение относительно замужества. Именно в такой момент и пришло письмо от Со У.

Нве доверяла Со У, не то что другим мужчинам. Она знала его с детства. Когда Нве вышла замуж за Ба Сана, он частенько бывал у них в доме и подружился с детьми. Потом Со У перевели на работу в Таунджи[25], и появился он снова, когда у Нве родился третий ребенок. Со У рассказал, что за это время успел жениться и развестись.

«Так уж пришлось», — объяснил он.

Когда Ба Сан заболел и его положили в больницу, Со У перевели на работу в Рангун. Он постоянно интересовался делами семьи, во всем помогал, а когда Ба Сан умер, взял на себя все хлопоты по похоронам. Со У был для Нве все равно что старший брат. Близкий друг семьи, он был в курсе всех финансовых и других дел в доме. И вот сейчас, прочитав это неожиданное объяснение в любви, Нве не поверила и рассердилась.

Но… трезво поразмыслив, Нве пришла к выводу, что никуда не денешься, на месте упавшего дерева надо посадить другое. Если бы не дети, Нве прежде всего думала бы о любви. «Вверь мне свою судьбу и судьбу своих детей». Нве перечитала эти строки и стала размышлять.

«По правде говоря, Со У самая подходящая для меня партия. Думаю, что я не ошибусь. Но все же надо посоветоваться с тетушкой».

Утром Нве рассказала тетушке о письме. Ведь в следующее воскресенье Со У придет к ней за ответом. Ночью младшей дочери нездоровилось, и Нве почти не спала. Она думала, думала и снова начала колебаться, хотя и считала, что в доме должен быть мужчина.

— Тетушка, Со У ждет от меня ответа.

Дети еще спали, и Нве разговаривала спокойно, не торопясь.

— Конечно, нельзя тебе всю жизнь оставаться одной, а Со У — самая подходящая тебе пара.

Нве улыбнулась прозорливости Со У — он ведь писал о тетушке, наверняка зная, что она будет на его стороне.

— Не знаю только, как он будет относиться к детям, своих-то у него нет.

— Вот и хорошо, что нет. А были бы, я не посоветовала бы тебе за него выходить. Если мужчина любит женщину, он любит и ее детей. Но ты молодая, для тебя главное — любовь. По душе тебе Со У?

Тетушка с удовольствием закурила.

Нве задумалась. Первый раз выйти замуж было совсем просто, а сейчас появилось столько проблем, которые можно решить, лишь когда оба по-настоящему любят. Дети, имущество, взаимное доверие… Только самоотверженная любовь способна выдержать такое испытание. Да, надо как следует все обдумать, как-то выяснить истинные намерения Со У.

Тетушка вообще не верила в любовь и, похоронив мужа, о втором браке и не помышляла. Детей у нее не было, и она жила то у одних родственников, то у других. Нве сразу же подумала:

«Дети, дети! Я не хочу, как тетушка, жить где придется. А потому надо все хорошенько обдумать».

Всю ночь Нве не сомкнула глаз, а утром поделилась своими планами с тетушкой.

Дети спали, женщины вели неторопливый разговор, и тетушка одобрила решение Нве.

В субботу Нве отправила ему письмо.

«Со У!

Ты, наверно, устал загибать пальцы, отсчитывая дни до воскресенья? Хочу тебя успокоить и обнадежить. Ты прав, мы не дети, и долго объясняться нам незачем. Я верю в любовь, основанную на понимании и взаимном доверии. Поэтому прежде чем нам начать совместную жизнь, хочу сообщить тебе следующее. Сегодня у нотариуса переписала дом и участок на детей, а машину продала, — теперь они обеспечены жильем и средствами на жизнь, пока не станут на ноги. Таким образом, дети обременять тебя не будут. Старшие дети останутся на попечении тетушки, а маленькая будет жить с нами. Благодарю тебя за то, что ты намерен взять на себя заботу обо мне. Я сделаю все, чтобы не быть тебе в тягость, главное для меня — твоя любовь. Надеюсь, что все будет хорошо.

Нве».

Все воскресенье Нве напрасно прождала Со У. Он не пришел. Ждала она его и в следующее воскресенье, но он не пришел и не дал о себе знать.

— Может быть, заболел? — Тетушка старалась найти оправдание для Со У. Нве посмотрела на нее с иронической улыбкой. Рядом играла дочка. Нве взяла малышку на руки, покрыла поцелуями ее маленькую головку, повернулась к тетушке:

— Никого не жди, бабушка! Мы не так уж легкомысленно относимся к жизни. И теперь у нас появилось великолепное средство проверить каждого, кто пожелает с нами породниться.

Женщины весело рассмеялись.

— А ведь и правда, Нве, твой способ лучше градусника — все сразу определяет! — проговорила тетушка.

Перевод Г. Мининой.

МА САНДА

Ма Санда — дочь известного писателя и переводчика Ман Тина — родилась в 1947 г. в Рангуне. Окончила архитектурный факультет Технологического института. Выступила с первым рассказом в 1965 г. Автор романа «Не знает, потому что мал» (1971) и других крупных произведений, а также нескольких сборников рассказов. Изучает русскую и советскую литературу.

УТЕШЕНИЕ

— О, уже четыре часа! — воскликнула мать и заторопилась, пересыпая остатки риса из банки в большую алюминиевую кастрюлю. Рисинки падали туда нехотя, кувыркаясь и сталкиваясь друг с другом.

Обычно к четырем часам мать заканчивала приготовление обеда, в это время возвращались домой муж и дети. Пока они принимали душ и приводили себя в порядок, мать успевала разогреть и подать на стол еду.

— Как нарочно, сейчас польет дождь! Не раньше и не позднее, а именно в четыре часа! — Мать с упреком смотрела на небо, сплошь покрытое тучами.

И действительно, вскоре по крыше забарабанили крупные капли. В это время муж как раз выходил с работы, а дети — из школы.

— Надо же! — послышались голоса сыновей. — Не мог подождать, пока мы придем, почти возле самого дома полил! — Они бросили на пол сумки, сели и никак не могли отдышаться. Видимо, им не хотелось раскрывать зонт и они всю дорогу бежали. Один учился в восьмом классе, другой — в девятом. Оба рослые, крепкие, они выглядели одногодками.

— Мама, есть давай! — так повторялось изо дня в день: стоило им увидеть мать, как они тут же просили есть. А мать, как обычно, отвечала, что сперва надо переодеться. — Есть хочется, мама!

— Примите душ! Будем обедать, когда все соберутся. А пока возьмите в шкафу бананы, чтобы червячка заморить.

Сыновья вприпрыжку побежали в душевую. Они всегда были веселые, энергичные. И всегда голодные. Мать поражалась их непомерному аппетиту и в то же время радовалась.

Вскоре из ванной донеслось их пение. Они пели первое, что приходило в голову: «Идет дождь, мы принимаем душ, мама готовит еду. Скоро придет отец, будем обедать, а потом сестра будет мыть посуду».

Слушая их, мать улыбалась. Сколько лет она готовит еду! Еще не будучи замужем готовила.

Она помешала рис деревянной лопаткой. Вода была клейкой, но рис еще не сварился. Убавив огонь в керосинке, мать подумала, что почти всю свою жизнь провела на кухне. И в этом смысле никаких перемен не предвидится. Но это ее нисколько не огорчало. Мать с отцом дружно вели в нужном направлении лодку семейной жизни. Отцу веслом служили перо и бумага, матери — кастрюля и деревянная лопатка. Мать полагала, что гребет своим веслом успешно: кухня была источником экономии, а не утечки доходов.

— Мама, рис убегает! О чем ты задумалась? — нарушил ход ее мыслей сын.

По дому распространился аппетитный запах. Супа сегодня не было, поэтому мать положила в воду от риса утиные яйца, и получилось что-то вроде супа. Утиное яйцо стоит пятьдесят пья. Рис, который останется от обеда, завтра можно поджарить, добавить яйцо, и будет прекрасный завтрак! Впрочем, неизвестно, останется ли рис, — у детей прекрасный аппетит!

До жалованья еще четыре дня, а риса едва на донышке. Мать попросила отца занять денег, если же не удастся, придется заложить кольцо дочери.

— Что сегодня у нас на обед? — спросил старший сын, появившись в дверях и стряхивая капли воды с пасхоу. Он учился на четвертом курсе Технологического института. Среднюю школу он закончил одновременно с сестрой. Она была старше, но просидела два года в последнем классе. Дать высшее образование обоим не хватало средств. Отец зарабатывал немного, и учиться отправили сына — он закончил школу с отличием. А дочь устроилась на службу. Родители были очень огорчены, но разве сладишь со взрослой дочерью?

— В это время года всегда идет дождь.

— А мне нравится!

— Дождь?

— Да. Нравится, когда струи дождя стекают по лицу.

Мать удивленно посмотрела на сына. Тот ничего больше не сказал и побежал в душевую.

Из кухни доносился запах нгапи. Обычно двести граммов нгапи хватало дня на два, и сегодня соус пришлось развести пожиже, добавив пряности.

— А вот и мы! — В комнату вошли отец и дочь, насквозь промокшие.

Болезненная и хрупкая сестра была полной противоположностью, своим крепышам-братьям. Она не переносила холода и часто простужалась.

— Ты вся красная. Озябла? — спросила мать.

— Ничего. — Дочери не хотелось огорчать мать, она быстро переоделась, надела шерстяную кофту, вытерла полотенцем волосы.

— Как следует протри голову! — выходя из ванной, сказал отец.

Волосы у девушки были густые, пушистые, — казалось, вся сила в них ушла.

— Садитесь быстрее, есть хочется. — Младшие сыновья уже сидели за столом, с жадностью вдыхая доносившийся из кухни запах риса.

Стол был маловат для семьи из шести человек, но они привыкли обедать все вместе. Мать потихоньку спросила отца, достал ли он деньги, тот со вздохом покачал головой.

За обедом обсуждали последние новости.

— В автобусах такая теснота! Не удивительно, что все время воруют! Сегодня, например, вытащили кошелек у одного пассажира, — сказал отец.

— И много там было денег?

— Пятьдесят джа.

— Жаль беднягу.

Мать взглянула на кольцо с изумрудом на руке у дочери. Будь у них хоть пятая часть украденного, не надо было бы закладывать кольцо.

— Украли, и хорошо, верно, отец? — сказал старший сын.

— Что?!

— Хорошо, что не у тебя украли, отец. А тот, кого обворовали, впредь будет внимательней. И еще хорошо, что украли пятьдесят, а не сто или тысячу джа.

Все рассмеялись. И отец, который вначале нахмурился, тоже.

— Ох уж эти автобусы! Из-за них я опоздала на работу. Пришла на остановку раньше обычного. Но все автобусы переполнены, они даже накренились от тяжести. Люди висят на ступеньках и влезть невозможно.

— А ты езди на собственной машине, — пошутил младший сын, набив рот рисом.

— Начальник отругал меня, — пропустив шутку брата мимо ушей, продолжала девушка, — хотя я объяснила ему в чем дело. Назвал меня недобросовестной.

— Что же ты ему ответила?

— Что можно ответить начальнику? Справедливости от него ждать не приходится. Я выхожу из дома за полтора часа до работы! Ему хорошо — подали к дому машину, и через десять минут он на службе. А меня обвиняет в недобросовестности.

— Что ж, это хорошо! — снова совсем уже некстати вмешался в разговор старший сын. Мать не выдержала и рассердилась — весь вечер сын болтает всякую чепуху. Заметив, что мать нахмурилась, сын улыбнулся: — Не сердитесь, это я подражаю герою одного рассказа, настоящему оптимисту, который даже в самом плохом старается найти что-то хорошее и тем утешается.

— Что же хорошего в том, что начальник меня отругал? — спросила сестра.

— Хорошо, что только отругал. А ведь мог потребовать от тебя объяснительную записку! Начальник, он все может.

Его слова вызвали дружный смех.

— А еще со мной сегодня случилось следующее. Днем я пошла на рынок. Стал накрапывать дождь, я раскрыла зонтик, а резинку, которой он скреплен, надела на руку. Вдруг подходят двое и говорят: «Пошли с нами, местечко у нас есть».

— Что?! — Отец едва не выронил ложку. Младшие братья во все глаза смотрели на сестру, старший — покраснел, а девушка готова была заплакать.

— Ну и наивная же ты, сестренка! Никогда не надевай на руку резинку. Не носи черной кофты и красной юбки — так одеваются женщины определенной профессии. В наш век надо знать подобные вещи.

— Я не знала. — В глазах сестры загорелся задорный огонек.

— А что хорошего нашел бы ты в этой истории, братец?

— Да, сложновато. — Брат задумался. — Впрочем, знаю. Хорошо, что я не такой, как те двое, которые подошли к сестре.

Все снова рассмеялись.

Обед закончился. Все кастрюли были пусты. Придется все же заложить кольцо. «А в этом что хорошего? — подумала мать, следуя теории старшего сына. — Хорошо, что его приходится закладывать в конце, а не в середине месяца, как это делают многие!»

Перевод Г. Мининой.

ИСТОРИЯ МАЛЕНЬКОГО ЧЕЛОВЕКА

Его звали Ко Хла Сейн. Он был темнокож, среднего роста, не красавец и не урод — словом, ничем особенным не выделялся. Служил он в кинотеатре билетером. И вот однажды, услышав раздавшийся в зале веселый смех, он подумал: «Фильм, наверное, веселый, хорошо бы Ма Кхин Тхейн его посмотреть». Но Ма Кхин Тхейн, так звали его жену, была на сносях и старалась никуда не ходить и уж тем более не ездить в автобусе. Можно было, конечно, взять трехколесное такси, но это обошлось бы в копеечку. Правда, за билеты в кино им не надо было платить. Да она и не любит английские фильмы, продолжал размышлять Ко Хла Сейн. Зато Мизу он бы понравился. Мизу была его трехлетней дочерью. Он не случайно дал ей такое имя. Мизу значит цветок. Его самого судьба не очень-то баловала. Но, может быть, она будет милостива к дочери. Ведь цветок Мизу самый благородный. Ко Хла Сейн улыбнулся, вспомнив, как дочь, провожая его на работу, махала ручонкой и просила купить бисквит.

«Умница она!». При этой мысли у Ко Хла Сейна стало радостно на душе, и он размечтался. Мизу становится стюардессой — она милая, обаятельная. Нет, не стюардессой, врачом. Да, она врач и сама водит «фиат». «А может быть, ей лучше выучиться на инженера», — думал Ко Хла Сейн, когда навстречу ему попадались студентки Политехнического института с сумками через плечо и чертежными принадлежностями в руках. Неплохо стать и учительницей. Вот, поправляя шаль на груди, его дочь стоит у школьной доски.

— Спасибо Джорджу, это он вытащил меня в кино, — так смешно было! — донеслись до слуха Ко Хла Сейна обрывки разговора.

Фильм кончился, и Ко Хла Сейн провожал взглядом выходивших из зала. Его поразила необычайным рисунком юбка на одной из девушек, и он вспомнил, как Ма Кхин Тхейн не раз говорила: «У меня даже нет приличной юбки, чтобы выйти на улицу. Была одна, да и ту пришлось продать, чтобы купить лекарств для Мизу».

«Интересно, сколько стоит такая юбка!» Он знал, что бывают юбки стоимостью в сто, даже в двести джа. На Ко Хла Сейна такие цены наводили ужас, а Ма Кхин Тхейн говорила: «Цена этой юбки — вся наша месячная зарплата!» Ко Хла Сейн радовался, что жена, понимая их положение, ничего не требовала. Да разве могла она мечтать о такой дорогой вещи! Дешевую ткань и то не на что было купить!

— Проходите быстрее, свободных мест много! — Две девушки, распространяя запах дорогих духов, проскользнули в зал и на миг остановились — глаза еще не привыкли к темноте.

— Эй, Хла Сейн, ты что размечтался?!

От неожиданности Ко Хла Сейн вздрогнул, а Ко Тин Пхей весело расхохотался, видя растерянность друга. С ним было трое детей.

— Ну что, найдешь для нас местечко?

— Да, на балконе совсем свободно.

Ко Хла Сейн проводил своих друзей в кинозал без билетов, хотя это было небезопасно: заметит управляющий, даст нагоняй.

— Народу сегодня много!

— Да, говорят, веселый фильм. Так хочется, чтобы Ма Кхин Тхейн его посмотрела!

— За чем же дело стало?

— Да она вот-вот родит!

Ко Хла Сейн закурил сигарету, предложенную другом. Даже от этого удовольствия ему пришлось отказаться: не хватало денег и уже целый месяц он не курил.

— Где жена будет рожать? В больнице?

— Да нет, ведь у нее уже не первые роды. Сестра поможет. Надеюсь, что родится сын.

Ко Хла Сейн с наслаждением затянулся, стряхивая пепел прямо на пол, и нечаянно прожег пасхоу.

— Ну вот, и так нечего носить, а тут последнюю одежонку прожег.

Ко Тин Пхей с жалостью смотрел на приятеля, одетого в когда-то белую, а теперь пожелтевшую рубашку с несвежим воротником и простую клетчатую, уже полинявшую пасхоу. Смазанные кокосовым маслом волосы торчали во все стороны.

— Никогда, наверное, нам не избавиться от нужды!

— Без образования какой достаток! Хоть бы детей выучить, но нам, маленьким людям, и этого не осилить.

— Что значит «маленьким людям»?

— Маленькие люди — это те, что живут в безвестности! Никому до них нет дела. Умрет маленький человек, никто и не заметит, никто не будет горевать. Только жена и дети. Вот умру я, кто-нибудь, может, и подумает: стоял здесь в дверях один в грязном пасхоу, проверял билеты и вдруг куда-то исчез… Жена и дети тоже не будут долго горевать. Вроде бы и не жил на свете человек по имени Хла Сейн. Маленькие люди незаметно приходят в мир и также незаметно уходят.

Ко Тин Пхей удивленно смотрел на друга — что это он вдруг ударился в философские рассуждения?

— Иногда в голову мне приходит сумасбродная мысль — необычной смертью заставить людей вспомнить о твоем существовании!

— Как это?

— Очень просто. Билетер Ко Хла Сейн выбросился из окна третьего этажа и разбился насмерть. Такое сообщение наверняка вызовет интерес.

— Не надо. Лучше жить в безвестности.

Ко Тин Пхей ушел, а Ко Хла Сейн долго не мог отделаться от этих мыслей. «В самом деле, что будет после моей смерти? Ма Кхин Тхейн выйдет замуж». Но тут он одернул себя: «Что это я про смерть думаю? Уж не потому ли, что астролог предсказал неблагополучный год?»

Гоня от себя грустные мысли, Ко Хла Сейн подумал 6 том, что сегодня наконец его сменщик вернул ему давно взятые в долг пять джа: «Порадую домашних — куплю лапшу, Ма Кхин Тхейн так ее любит!» И он с удовольствием потрогал бумажку в пять джа.

Сеанс кончался, и Ко Хла Сейн пошел открывать двери зала. Оживленно переговариваясь, люди выходили из кинотеатра, продолжая смеяться, и настроение у Ко Хла Сейна улучшилось.

Было десять вечера, когда он бодро зашагал к дому. На улице было полно народу, как днем. Ко Хла Сейн зашел в китайскую харчевню купить два пакета лапши.

Жаль, что Мизу уже спит, а может, ее разбудить, пусть полакомится лапшой?

В ожидании, когда ему принесут лапшу, Ко Хла Сейн равнодушно поглядывал на посетителей, думая о том, как обрадуются жена и дочь угощению. От запаха пряностей и тушеной печенки у Ко Хла Сейна слюнки текли. Одним этим запахом можно насытиться, зачем тратить двадцать пять, а то и пятьдесят джа?

В харчевне было довольно много народу, и ждать ему пришлось минут двадцать. Радостный, с пакетами в руках, вышел он на улицу и чуть ли не побежал через дорогу, где в несколько рядов шли машины.

— О, боже!

— О! О! О! — послышались испуганные крики. В спешке Ко Хла Сейн подвернул ногу и упал лицом на асфальт, прямо на него на большой скорости неслась машина: послышался слабый крик, взвизгнули тормоза… Ко Хла Сейн мертвый лежал в луже крови. Рядом валялись два пакета с лапшой.

Собралась толпа.

— Где водитель?

Водитель между тем сам побежал в полицию.

— Жаль беднягу, — тихо произнесла пожилая женщина.

— Конечно, надо соблюдать осторожность, — сказал кто-то, не выпуская изо рта трубки. — Но все равно виноват водитель.

— Он, видно, очень торопился, — раздался чей-то голос. — Ко Тин Пхей, иди посмотри!

Ко Тин Пхей не узнал в погибшем своего друга, с которым только что толковал о маленьких людях. Он взглянул на мертвое тело, весь как-то сжался, сердце дрогнуло, и прошептал: «Что ж, бывает…»

Приехала карета «скорой помощи» и увезла тело. Рассуждая о быстротечности жизни и взывая к богу, люди расходились.

Небо затянуло тучами, ударил гром, известив о приближении дождя, и на землю упали первые крупные капли. Дождь смыл с асфальта кровь Ко Хла Сейна.

Уже на следующий день о Ко Хла Сейне забыли. По-прежнему двигались по дороге машины, было оживленно и шумно. По-прежнему раздавались взрывы громкого смеха. Будто и не погиб вчера под колесами человек. Маленький человек…

— Ма Кхин Тхейн, может, позвать повитуху? — спросила сестра Ко Хла Сейна, вытирая пот со лба Ма Кхин Тхейн. Та была совсем бледной и, чтобы не кричать, до боли закусила губу. Глаза наполнились слезами.

— Ночь прошла, а Хла Сейна все нет.

— Где это он болтается? Знает ведь, что жена должна родить…

— Что-нибудь, наверное, случилось. Я всю ночь не спала.

— Мама, где папа? — спросила Мизу, сидя на корточках. Вместо ответа Ма Кхин Тхейн заплакала навзрыд. — Мама, почему ты плачешь?

— Я не плачу, доченька. — Снова начались схватки, и Ма Кхин Тхейн умолкла. Но даже страдая от боли, она ни на минуту не забывала о муже. Во время первых родов он ни на минуту не оставлял ее, старался утешить, ободрить. Она вспоминала, как шла в больницу, опираясь на плечо Ко Хла Сейна. «Очень больно?» — участливо спрашивал он. А она старалась улыбаться. Где он сейчас? Наверняка что-нибудь случилось. А может, как говорится, увидел свежую рыбку и бросил сушеную?

Пришла повитуха. Она попросила сестру увести Мизу, но девочка ни за что не хотела уходить и все спрашивала:

— Где папа?

— Он пошел купить тебе бисквит!

Сестра Ко Хла Сейна старалась успокоить ребенка. Ей жаль было сноху, и она сердилась на брата за его черствость. На столе лежала газета. Женщина взяла ее и увидела заголовок:

«Автомобильная катастрофа в центре города. Сегодня в половине одиннадцатого вечера человек, перебегая дорогу, упал прямо под колеса машины и погиб. Водитель Хла Маун привлечен к ответственности. Имя погибшего неизвестно».

«А не брат ли это?» — с тревогой подумала женщина.

— Мальчик родился! — радостно крикнула повитуха. Женщина побежала в комнату, где лежала роженица, и, прижав к груди Мизу, без конца повторяла:

— Теперь у тебя будет брат! Брат!

Ее слова заглушил громкий крик новорожденного.

На свет появился маленький человек!

Перевод Г. Мининой.

МАН МЬИН

Ман Мьин родился в 1949 г. По образованию инженер. Печатается с 1971 г. в журналах «Мьявада», «Моу Вей». Выпустил сборники рассказов «Сделано в Бирме» (1977) и «Зов нефрита» (1978).

ОДЕЯЛО

Почтовый поезд по расписанию должен был прибыть в Мичину в два часа дня, но, как обычно, опоздал и подошел к перрону только в шесть вечера. И это еще хорошо. Сколько раз уже бывало, что, опаздывая, он так и не доезжал до Мичины и останавливался на ночь в Могауне. Сегодня мне этого совсем не хотелось — в поезде ехали сюда мои друзья Ко Сейн Лвин и Ко Чжо Мьин. Мне было известно, что постельных принадлежностей при них нет, а провести ночь в поезде без одеял — просто мучение. Правда, у меня этих одеял тоже на всех не хватало, зато у нас на кухне была замечательная печка. В декабре ночи в Мичине очень холодные. Дрова в печке весело потрескивают, но яркое пламя согревает только лицо и грудь, а спине остается мерзнуть. Впрочем, за разговором мы этого не замечаем.

Несколько слов о моих друзьях. Ко Сейн Лвин — ответственный работник молодежной организации «Ланзин», а маленький худенький Ко Чжо Мьин работает в управлении торговли. Впрочем, работа их не представляет для нас важности: нас не особенно волнует положение, которое мы занимаем в обществе, зато объединяет любовь к литературе. Мы говорим о том, кто из нас и что нового прочитал, что показалось наиболее удачным у такого-то писателя в таком-то произведении. Встречи у нас нечастые, и мы так увлекаемся беседой, что порой и о еде забываем. Хорошо, что жены у нас заботливые и вовремя приглашают к столу.

Сегодня друзья нагрянули ко мне, можно сказать, нежданно. Вместе оказались по делам в городе Намти, освободились рано и решили: чем ждать всю ночь на вокзале, лучше встретиться втроем у меня. Едва они сошли с поезда, я тут же предупредил, что одеял у меня на всех не хватит.

— Нечего прибедняться. Твои возможности нам известны. А уж если жаль тебе расстаться со своими одеялами хотя бы на одну ночь, даже ради близких друзей, то, так и быть, удовольствуемся теплом твоей печки, — услышал я в ответ.

Встретив друзей с поезда, я тотчас же послал за местными своими приятелями Ко Нян Ньюном, Ко Та Мауном и Ко Тхин По. Ко Нян Ньюн, владелец ткацкой мастерской, встречаясь с новым человеком, смотрел, по обыкновению, как он одет. Надеялся, вероятно, что новый знакомый предпочтет носить лоунджи, сотканное в его мастерской. Справедливости ради скажу, что была у него и другая привычка — приходить на встречу с друзьями со своей закуской. Не изменил он этой похвальной привычке и на сей раз — принес изрядное количество вяленой говядины. Ко Тхин По тоже появлялся со своим традиционным сувениром — бутылкой. Правда, теперь их оказалось две.

— Ночи нынче холодные… — серьезно объяснил он.

Наша теплая компания расположилась на постеленных у самой печки джутовых мешках. Дом у нас старый. Трудно сказать, кто и когда его строил. Печка — главная его достопримечательность. Такие теперь вряд ли где ставят. Ее словно бы специально соорудили для подобных встреч. Жена пошла укладывать детей спать, оставив нас одних. Как истинная бирманка, она никогда не стесняла мужскую компанию. Ко Нян Ньюн подкинул в печку хвороста и начал рассказывать о том, как был монахом и жил в монастыре, как ушел оттуда и занимался потом сельским хозяйством. Ко Сейн Лвин вспомнил о службе в армии, о боях, в которых ему пришлось участвовать, о холодных ночах, проведенных в окопах.

— Сегодня мы действительно замерзнем без одеял. Только и разговоров что о холоде, — заметил я.

— Есть у меня печальная история про одеяла… Надеюсь, вам будет интересно, — сказал молчавший до сих пор Ко Та Маун.

Мы все повернулись к нему и приготовились слушать.

— Каждый год, когда наступает декабрь, мы дрожим от холода, — начал Ко Та Маун. — И каждый год все говорят, что таких холодов никогда, мол, здесь не бывало. Но поверьте, никогда еще на моей памяти температура в Мичине не падала так низко, как это случилось в прошлом году. Дело было в это же время, в декабре. Домой, в Мичину, привезли сынишку Ту Ту, пятого ребенка в нашей семье. Мы с женой богаты детьми. Конечно, не из зависти к нашему богатству сестра жены решила нам помочь и забрала Ту Ту к себе. Что же касается моей супруги, то она строго следовала расписанию: каждые полтора года в семье становилось на одного человека больше. Таким образом, на тринадцатом году совместной жизни у нас уже было восемь детей. Старшему — двенадцать, а младшей дочке только что исполнился годик. Хорошо хоть двое средних покинули этот мир, прожив в нем совсем немного. Чтобы накормить голодные рты, моей зарплаты, конечно, не хватало. Еле сводили концы с концами. Радость от встречи с жившим вдали от нас сыном была недолгой: бледный, худенький, кожа да кости, он приехал совершенно больным и таял на глазах. Было ему всего пять лет — возраст для счастливых и беззаботных игр. А у малыша не было сил играть, он даже на ногах не держался. Мы вынуждены были отвезти ребенка в больницу. Девятилетней дочке пришлось сесть около него сиделкой, потому что мать опять была на сносях. Что за болезнь прицепилась к нашему сыну, мы не знали, а врачей спрашивать не осмеливались. Знаете, как это бывает — спросишь, а он в ответ: «А если узнаешь, что за болезнь, сам лечить будешь?» Лучше уж не донимать их расспросами.

Через три дня лечащий врач передал с дочкой записку, в которой велел достать лекарство для сына. В больнице его не оказалось. Помчался я в государственную аптеку. Показал рецепт и записку от врача. Но записка не помогла — нужного лекарства мне не дали. Из общественной больницы я также вернулся ни с чем. Пришлось под большие проценты взять денег у ростовщика и отправиться на поиски к частным торговцам. Я обошел не один десяток лавок, но все было напрасно. Было от чего прийти в отчаяние. Без лекарства я не смел появиться в больнице. Как смотреть в глаза несчастному ребенку? Попробуйте представить себе, что чувствует отец, который не в состоянии достать лекарство — единственное средство для спасения ребенка от неминуемой смерти. Наконец я решил обратиться за советом к соседу, дорожному инженеру. И мне повезло. Через три дня упорных поисков у какого-то частника он нашел несколько нужных ампул. Зажав в руке эту величайшую драгоценность, я помчался в больницу, но было уже поздно. Через день Ту Ту не стало. Он умер около трех часов утра. Дежурившая у его постели дочка не решилась бежать домой ночью. Печальную новость мы узнали только на рассвете. Это был для нас тяжелый удар, хотя мы и похоронили уже двух детей. Узнав о кончине сына, мать слабо вскрикнула и потом долго сидела, опустив руки. Ей столько досталось в жизни, что оплакивать очередную утрату у нее уже не хватало слез. Смерть ребенка — большое горе для каждого. А меня еще и обида душила: не в захолустной деревушке, не в крошечной какой-нибудь больничке Ту Ту умер, а в огромной клинике с самым современным оборудованием, где работают врачи, изучавшие медицину за границей. Трудно понять, как в этой больнице не нашлось нужного лекарства, чтобы спасти жизнь маленького человека!

Хоронили Ту Ту в тот же день. Надолго растягивать эту прискорбную церемонию не стали. Да и, правду сказать, не по средствам нам это. Сердобольные соседи сложились и купили гробик. Чтобы лишний раз не надрывать сердце, решили домой сына не забирать. Прямо из морга поехали на кладбище. Там собралось человек пятьдесят. Монах, как положено, прочитал над гробом молитву. Перед тем как опустить его в могилу, в последний раз открыли лицо ребенка. Он словно спал. Бедный Ту Ту! Мальчик ни в чем еще не успел провиниться за свои короткие пять лет. Мы дали ему жизнь, но не сумели вырастить. Что хорошего видел он от нас? Я не мог сдержать слез и мысленно просил у сына прощения. Вечером после похорон я напился до беспамятства.

На следующий день вернулся с работы и тут же лег спать, чувствуя себя совсем разбитым. Дети долго не давали заснуть. Было очень холодно, и каждый старался натянуть на себя одеяло. Не было еще зимы, чтобы не ставила перед нами проблемы с одеялами. Жена сто раз уже чинила их, используя на заплаты старые лоунджи. Но это был временный выход из положения. С приходом новой зимы все повторялось. Трехлетняя дочка часто подползала ко мне и, прижимаясь дрожащим тельцем, жалобно просила: «Согрей меня, папочка». Вот и теперь я вновь почувствовал у себя под боком съежившийся, дрожащий комочек и тут же вспомнил о двух одеялах, с которыми мы расстались. Одно я купил в районном кооперативе. Мне повезло: завезли несколько штук и их разыграли среди желающих. Я вытащил счастливый номер. А еще одно я за пять джа перекупил у другого счастливчика, который не нуждался в одеяле и решил подзаработать. Ту Ту приехал к нам без одеяла: тетка его была не настолько богата, чтобы обеспечить им племянника. Когда Ту Ту положили в больницу, жена отвезла ему два новых одеяла. Больничное было старое и грязное, так мерзко от него разило, что мы не решились укрывать им больного ребенка. В ту ночь, когда Ту Ту умер, старшая дочь, конечно, не подумала об одеялах. Разве ей до них было! Пока дочка добиралась до дома, в больнице Ту Ту завернули в наши одеяла и отправили в морг. Друзья без меня поехали в больницу, положили тело в гроб. Откуда они знали, как поступить с одеялами? На кладбище, когда открыли крышку, я обратил на них внимание. Но не будешь же при людях разворачивать покойного и вынимать их? Теперь, когда дети в доме снова плакали от холода, я вспомнил об этих одеялах и очень о них пожалел. Представляю, что подумали бы люди, узнай они, что отец не о погибшем ребенке тужит, а об утраченных одеялах. Да что на людей обижаться? Пусть думают что хотят. А про себя я, помнится, рассуждал так: «Сына мы положили в больницу, когда болезнь была запущена. Это страшная болезнь. Мне кажется, она похожа на ту, от которой в позапрошлом году умер начальник департамента дорог Ко Тин Тхун Эй. Совсем молодой еще человек сгорел, что называется, на глазах. Куда только его не возили, каким только врачам не показывали. Лечили в лучших клиниках Рангуна и Мандалая. Ничего не помогло. Где уж было выжить нашему бедному мальчику без лекарств и своевременной помощи врачей? Да, чему быть, того не миновать. А вот в том, что лишились двух новых одеял, мы сами виноваты. Поэтому и казню себя. Зачем они, эти одеяла, мертвому? Они нужны живым, чтобы укрыться от холода, чтобы не заболеть».

Становилось все холоднее и холоднее. Выпала роса и, стекая по листьям деревьев, крупными тяжелыми каплями падала на траву. Обычно после работы я пропускал рюмку-другую в закусочной. А в тот вечер пришел домой не согревшись и сразу лег спать. Чувствую, руки и ноги совсем окоченели. Разве при таком холоде дети могут заснуть? Прижмутся друг к другу, чуть пригреются, заснут ненадолго, но вскоре промозглый, настывший воздух опять их разбудит. Стенки дома тонкие, из бамбуковых планок. В щели задувает пронизывающий ночной ветер. Глядя на страдающих детишек, я не переставал думать об одеялах, без пользы лежащих под землей. Люди, покоящиеся на мягких матрацах, нежащиеся под теплыми одеялами, не поймут меня.

Наконец мне самому надоело дрожать от холода. Я понял, что надо действовать. Разбудил зятя, который накануне помогал на похоронах и остался у нас ночевать. Мы вышли на улицу. Недавно пробило десять. Ни души. Зять мой — парень отчаянный. Он сразу же согласился пойти со мной на кладбище. Стоял густой туман. Сквозь него едва пробивался свет луны. До кладбища было не очень далеко. Жилые дома стояли совсем рядом, и нам поэтому было не страшно. При тусклом и бледном свете кладбище с белыми надгробиями и темными могилами выглядело торжественно. Оглядываясь по сторонам, мы подошли к могиле Ту Ту, быстро разбросали рыхлую землю. «В такой холод тело еще не начало разлагаться. Одеяла и стирать не надо. А потом, ведь это мой родной сын», — думал я. Показалась крышка гроба. Мы легко подняли ее, но… одеял там не увидели. Я не поверил своим глазам, обшарил гроб и убедился, что одеял нет. Не может быть! Я прекрасно помню, что Ту Ту был завернут в одеяла.

— Кто-то опередил нас, — первым догадался зять.

В отчаянии я сел на землю и стиснул виски в ладонях. Я посылал проклятия на голову бессердечных негодяев, осквернивших могилу сына. Мы закопали гроб и пошли домой. Весь обратный путь я грозился найти вора и жестоко отомстить ему.

— Что без толку из себя выходить! — сказал зять, которому надоело слушать мою ругань. — Ясно, что на это мог пойти только такой же нищий горемыка, как и мы. — Его слова вернули меня к действительности. Я представил, как мы крадемся по кладбищу, как разрываем могилу… И вдруг рассмеялся. Смех сквозь слезы.

Ко Та Маун умолк. В печке огонь почти погас. Красные блики играли на лицах. Мы молчали, каждый про себя переживая только что услышанное.

Перевод К. Шаньгина.

МОСКИТНАЯ СЕТКА

Тот, у кого есть работа, дом, семья, непременно должен иметь запасную москитную сетку.

Маун Соу Моу вот уже более трех лет работает, больше двух лет женат и больше года ходит в отцах. Но запасную москитную сетку еще не приобрел. Кое-кто может посмеяться и подумать, что Маун Соу Моу просто прибедняется. Поэтому придется объяснить, почему он до сих пор не обзавелся лишней москитной сеткой. Маун Соу Моу служит в государственном учреждении и имеет приличное жалование. Но одна треть его уходит на содержание младшего брата, который учится в университете. Никто Маун Соу Моу за язык не тянул, но несколько лет назад он сдуру поклялся, что, устроившись на работу, не женится и будет помогать брату, пока тот не получит университетский диплом. Однако не прошло и года после того, как его приняли на работу, а Маун Соу Моу встретил Ма Чо Су и женился. Таким образом, половину обещания он так и не сдержал. Теперь, чтобы быть хозяином своего слова, ему ничего не остается, как регулярно выплачивать брату деньги.

Постоянно растущие цены на продукты поедают оставшиеся две трети зарплаты, не позволяя, несмотря на все ухищрения, сэкономить на черный день. Хорошо, что еще удается выкроить на книги, на курево да на чашку чая в соседней харчевне. И в самом деле, не отказывать же себе в ежедневной чашке чая? Не хватало, чтобы знакомые говорили: «Экономит на стакане чая. А еще диплом инженера имеет». Правда, пришлось в конце концов перейти на чаепитие в кооперативной лавке, где стакан стоит всего двадцать пять пья… Да, нелегко живется служащим государственных учреждений в таких городах, как Мичина, где цены на продукты особенно высоки. Курица стоит шестнадцать джа, помидоры — пятнадцать! Перед такими ценами зарплата Маун Соу Моу дрожит, как листок на ветру. Они не страшны только богачам вроде перекупщиков драгоценных камней.

Может, вы думаете, что за годы семейной жизни он сумел хоть что-нибудь приобрести для дома? Ошибаетесь. В месяц по карточкам на семью полагается кусок туалетного мыла, длинная палка хозяйственного мыла, катушка ниток, два пьи[26] риса. Кроме того, за все это время из районного кооперативного магазина семье досталась большая железная тарелка да чашка с блюдцем. А с этой чашкой и блюдцем было одно расстройство. Маун Соу Моу так обрадовался, когда объявили, что будут давать чашки с блюдцами! На черном рынке они слишком дороги, а пить из стаканов надоело. В его воображении рисовался набор из пяти чашек и блюдец для всей семьи. Каково же было его разочарование, когда он вернулся с одной чашкой и одним блюдцем! Решили ими не пользоваться, а поставить для красоты в буфет. Все, что имеется в доме: кастрюльки, тарелки, ложки, вилки, плошки, термос, судки, подушки, простыни — все это было получено по наследству от родителей и понемногу перекочевывало к ним в дом. Мать, когда навещает их, имеет привычку повторять, печально качая головой: «Единственное, что мой сынок приобрел за два года семейной жизни, так это ребенка».

Москитная сетка, которой пользуется вся семья, была прислана матерью, как только они стали жить отдельно. До этого Маун Соу Моу и его жену спасала от москитов сетка, оставшаяся от студенческих лет. Она была небольшой, ее едва хватало на односпальную кровать. Но она вполне устраивала молодых, тем более что время года было холодное и надо было как-то согреваться. Но скоро наступила жара, которая побуждала супругов раскинуться во время сна, спать подальше один от другого. Поэтому присланная матерью сетка оказалась как нельзя кстати. Давно еще посчастливилось ей купить в кооперативной лавке тюль для сетки. Материи для верха и краев не было, и она припрятала покупку для лучших времен. И вот к новому тюлю были пришиты верх и края от старой москитной сетки. Впрочем, супруги недолго блаженствовали: родившийся сын занял под новой сеткой полагающуюся ему часть пространства. Жена старается поддержать сетку в хорошем состоянии. Но по нынешним временам это не так просто. Стирать сетку надо в стиральном порошке, тогда она дольше прослужит. Но как при таких ценах достать порошок? А хозяйственное мыло из кооперативной лавки да палку, которой отбивают белье при стирке, не выдерживает даже мешковина, не то что тюль.

Когда кто-либо из гостей остается у них ночевать, начинается разговор о москитной сетке. Хорошо, если гость догадлив и приехал издалека. Захваченная им в дорогу сетка спасает положение. Климат в Мичине хотя и прохладный, но комары здесь злые, беспощадные. Для недогадливых гостей, приехавших с ночевкой, москитную сетку приходится занимать у соседей. Близким же друзьям Маун Соу Моу советует укутываться с головой в одеяло, причем сам показывает пример, как надо спасаться от москитов без сетки. Приятнее же всего принимать у себя друзей, которые, как и он, предпочитают говорить о книгах, о литературе. За разговорами и не замечают, как проходит ночь, а москиты и москитная сетка и не вспоминаются. Чайник зеленого чая и несколько сигар — вот все, без чего они не могут обойтись.

Итак, остался гость ночевать — и супруги говорят о покупке лишней сетки. Но как только гость уехал, нужда в сетке отпадает, и разговоры о ее приобретении прекращаются.

Сшить новую сетку — дело нелегкое. Конечно, у частников в лавках горы готовых сеток и материала для них. Но цены у частников такие, что дипломированному инженеру с его зарплатой к ним не подступиться. Маун Соу Моу человек непритязательный и многого от жизни не требует. Для него главное два раза в день поесть досыта и вкусно да почитать интересную книжку. Ну а жена и подавно чувствует себя на краю блаженства, если у нее остается несколько пья на сладости.

Без сетки нельзя. Это понимают оба. Понимают, что надо как-то извернуться, чтобы в будущем избежать позора. Ответственным за распределение талонов на товары в кооперативном магазине в их районе является У Мья Пхей. Кроме того, он старший клерк в той же конторе, где работает Маун Соу Моу. Человек общительный, У Мья Пхей питает дружеские чувства к Маун Соу Моу. Тот платит ему тем же и никогда не отказывает в помощи. Как-то раз Маун Соу Моу за партией в шахматы в доме У Мья Пхея сказал приятелю:

— Как только в магазине будет материал для москитных сеток, не забудь меня. Гость приедет — нечем его от москитов закрыть, да и наша поизносилась.

— Что же, ты на свою зарплату у частников купить не можешь?

— Если бы мог, стал бы я просить. А ты тоже хорош. Еще товарищем называешься. Другому на твоем месте не нужно было бы и напоминать. Сам догадался бы помочь ближнему.

— Ну, ладно, ладно. Разворчался… Как только привезут, не забуду, — пообещал У Мья Пхей.

Чтобы закрепить успех, Маун Соу Моу стал незаметно поддаваться, пока не проиграл партию. И надо было видеть, как радовался У Мья Пхей, впервые выиграв у приятеля две партии подряд. Оба расстались довольные друг другом.

— Не забудь, что обещал, — сказал на прощанье Маун Соу Моу.

— Не беспокойся. Сказал — сделаю, — заверил приятель.

Придя домой, Маун Соу Моу тут же передал жене разговор с У Мья Пхеем. Та выслушала мужа без особого энтузиазма.

— Поживем — увидим, — только и сказала она.

Через несколько дней, прослышав, что в магазин привезли материал, Маун Соу Моу поспешил к приятелю и с чувством удовлетворения принял из его рук долгожданный талон на покупку столь нужной материи. Он положил его в нагрудный карман и собрался было уйти, как вдруг на пороге появился Даун Ин Лун. Этот суетливый, вечно куда-то спешащий человек был сослуживцем Маун Соу Моу. Сильный акцент выдавал в нем карена.

— Говорят, материал на сетки привезли? Мне тоже надо. Ты же знаешь, старую мне уже не починить.

— Где же ты раньше был? — всплеснул руками У Мья Пхей. — Я только что отдал последний талон. Всего-то три и было.

— Что же мне теперь делать? Ночью москиты совсем заели — ребятишки спать не могут, — совсем расстроился Даун Ин Лун.

Недели две назад в доме Даун Ин Луна случилось несчастье. Рядом с бараком, в одной из комнат которого проживал он с женой и детьми, росло огромное дерево. Ветки со стороны дороги рубили на дрова, а у самого основания ствола вечно горел костер — сжигали мусор. Кончилось тем, что однажды от сильного порыва ветра прогоревший ствол не выдержал и под тяжестью оставшихся ветвей упал на барак как раз в том месте, где жила семья Даун Ин Луна. Произошло это ночью, когда все в доме спали. Дерево проломило крышу, перекрытия и насмерть придавило жену Даун Ин Луна. К счастью, дети не пострадали, а сам отец семейства отделался небольшими царапинами. Единственная у них москитная сетка оказалась разорванной в клочья. У Мья Пхей и Маун Соу Моу знали о несчастье и чувствовали себя неловко, словно совершили нечестный поступок.

— Вот беда, — тяжело вздохнул У Мья Пхей. — Все раздал, обратно у людей забирать ведь не станешь!

Маун Соу Моу представил, как мучаются во сне детишки Даун Ин Луна, как ворочаются и почесываются от укусов москитов. Отбросив мысли о своих редких ночных гостях, он протянул талон Даун Ин Луну.

— Вот, возьми. Я как-нибудь в другой раз, — сказал он и вышел.

Однажды, вернувшись с работы, Маун Соу Моу потянулся за книгой. Не найдя ее на месте, он с раздражением спросил о ней жену.

— Соседка к нам заходила. Кажется, она взяла! — крикнула та из кухни. Это окончательно вывело его из себя. Надо же! Еще не прочитанную книгу и отдать неизвестно кому!

— Как это взяла? Зачем ты разрешила? Сколько раз тебе надо говорить, чтобы никому мои книги не давать! Я под расписку эту книгу взял. Мне за нее отвечать. А если потеряется?

— Ничего с ней не случится. Завтра пойду и заберу.

— Заберу, заберу. Надоело мне десять раз повторять одно и то же. Сказал не давать — значит не давать.

— У меня нет времени за твоими книгами смотреть. То ребенок кричит, то на базар торопишься, то обед готовить надо. Голова кругом идет.

— Какая ты хозяйка, если не знаешь, что у тебя дома делается?

— Чего ты раскричался? Дала человеку книгу почитать, так ты уже из себя выходишь. Что случилось? Мир из-за этого обрушился? Если книга тебе дороже жены, не надо было жениться.

На работе Маун Соу Моу повздорил с начальником, а вернувшись домой, не сдержался и накричал на жену. А у той целый день ребенок с рук не сходил и вдобавок сырые дрова никак не разгорались. Волновалась, что к приходу мужа обед не будет готов. А теперь из-за какой-то книжки выслушивай незаслуженные упреки. Ма Чо Су не выдержала и расплакалась. А дальше ссора продолжалась по хорошо известному сценарию. Муж и жена без труда находили самые обидные слова, не задумываясь над тем, какую рану наносили они друг другу.

— Прекрати реветь, а то сейчас получишь!

— Ну, ударь! Покажи хоть здесь свою мужскую силу!

— Замолчи, говорю!

— Ну, что же ты? Можешь убить сразу на месте. Жена зачем нужна? Чтобы бить ее. Ну так бей! — кричала Ма Чо Су истошным голосом.

У Маун Соу Моу голова пошла кругом. Он выскочил из дома и решил немного пройтись, чтобы прийти в себя. Побродив по близлежащим улицам, он почти успокоился и направился к дому с намерением помириться. Он был немало поражен, когда увидел, что жена вынимает из раскрытого гардероба свои блузки, юбки, детские вещи и аккуратно укладывает их в чемодан.

— Что здесь происходит?

— Не желаю оставаться в одном доме с бессердечным человеком, который не хочет понять свою собственную жену. С завтрашним поездом я уезжаю к дяде.

— Ты хорошо все обдумала?

— Да.

— Это твое окончательное решение?

— Да.

— И что это я тебя уговариваю? — проснулась в нем внезапно мужская гордость. — Можешь катиться на все четыре стороны! — крикнул он в сердцах.

Их годовалый сынишка смотрел то на папу, то на маму и радостно улыбался во весь рот. Где ему было понять, о чем так громко говорят его родители?

Вечером Маун Соу Моу забрал простыню, подушку, одеяло и ушел спать в другую комнату. Почитав немного, он погасил свет. Мысли о предстоящем отъезде жены не давали ему уснуть. Как же все это произошло? И что он сегодня завелся? Шутки шутками, а семья-то вот-вот развалится. Ма Чо Су женщина добрая, спокойная, но с характером. Если уж завтра уедет, то обратно не вернется. А сынишка? Он же останется без отца! Нет, Маун Соу Моу. Ты должен крепко подумать. Ты мужчина, ты должен уступить. Конечно, всякому ясно: уступи ей сейчас, так потом нелегко уже будет сохранить престиж главы семьи. Тяжело вздохнув, Маун Соу Моу полежал немного, прислушался и ласково позвал:

— Ма Чо Су!

Ответа он не услышал. В доме было тихо.

— Ма Чо Су, ты спишь, что ли?

Молчание.

«Ну и пусть. Скажите, какие мы гордые», — подумал Маун Соу Моу и решил спать. Но не тут-то было. Со всех сторон с противным писком пошли на него в атаку москиты. Маун Соу Моу улыбнулся мысли, которая вдруг пришла ему в голову. Он начал с остервенением хлестать себя по лицу, телу, ногам, приговаривая: «Мерзавцы, негодяи! Вот вам! Вот тебе!.. И тебе сейчас конец будет… Проклятые! Всю ночь не дадут спать! Всего искусали!»

Этот спектакль продолжался минут двадцать.

— Иди сюда, под сетку.

Нет, так просто Маун Соу Моу сдаваться не собирался. Он молча продолжал шлепать себя и отмахиваться.

— Что за человек? Упрямый как не знаю что. Говорят — иди сюда, а он ноль внимания, — притворно сердитым голосом громко сказала Ма Чо Су.

Довольный Маун Соу Моу еще несколько раз стукнул себя по плечу, на котором не было ни одного комара.

— Иди, когда зовут. Только не воображай, что ты очень мне нужен. Жалко тебя. Не выспишься — завтра с больной головой на работу пойдешь.

— Тебе-то что теперь до моей головы? Завтра все равно расстанемся.

— Ладно. Хватит капризничать. Зовут, значит иди.

Маун Соу Моу взял подушку, простыню, одеяло и, улыбаясь в темноте, направился в спальню к жене под единственную спасительную сетку. Жаждущие крови голодные москиты злобно загудели, почуяв, что упускают возможность полакомиться. А из-под сетки послышался шепот, а затем и нежное воркование. Завтрашний отъезд Ма Чо Су отменялся. «А хорошо ведь, что так и не купил я еще одну сетку», — подумал Маун Соу Моу, счастливо улыбаясь собственным мыслям. Придется друзьям и гостям, которым вздумается заночевать у них в доме, приходить со своей москитной сеткой.

Перевод К. Шаньгина.

ДЕВУШКА ИЗ ТАБАЧНОЙ АРТЕЛИ

Утро было необычно холодным. Даже пар шел изо рта. Тонкая фланелевая кофточка, которую надела Ма Лей, не могла согреть ее. И хотя девушка шла быстро, чуть ли не бежала, она продрогла до костей. Тропинка вела через рощу. Здесь еще стоял густой белый туман, неохотно пропускавший робкие лучи утреннего солнца. Трава по обеим сторонам тропинки блестела жемчужинками росы.

Ма Лей работала в артели, изготовлявшей сигары-чируты[27]. Она была такая тоненькая и хрупкая, что в свои двадцать два года казалась маленькой девочкой. Ветерок умыл ее туманом, и кожа ее лица стада еще светлей и нежней.

По этой тропинке Ма Лей ходила каждое утро и в дождь и в холод. Жила она на северной окраине Канбалу, а работа была на противоположном конце города. Ма Лей знала эту тропинку, как свою ладонь. Задолго до того, как она поступила в артель, по этой же тропинке, по поручению матери девчонкой бегала она в город на базар. Став работницей, она поднималась в пять часов, быстро разводила огонь и ставила чайник. Разбудив мать, брала корзинку и бежала на базар, который собирался еще до рассвета. Надо было успеть к самому открытию, иначе не достанется свежих овощей. Любители поспать, приходившие часам к восьми, сплошь да рядом заставали пустые прилавки. Вернувшись с базара, Ма Лей подогревала рисовую лепешку и, наскоро перекусив, бежала на работу. Так было каждый день.

— Бр! Холодно! — поежилась девушка, когда с налетевшим порывом ветра обдали ее, словно душ, капли росы, упавшие с листьев большого дерева. Поняв, откуда слетел на нее неожиданный дождь, девушка засмеялась. Из-за поворота появилась женщина с корзинкой в руке. Это была До Тан Мей, жена лесничего, семейство которого проживало на одной улице с Ма Лей и было хорошо ей знакомо. Женщина шла в сопровождении черной кошки и двух собак. Животные провожали свою хозяйку до края рощи и там ждали, пока она вернется с базара. За терпение и верность они всегда получали что-нибудь вкусное.

— На работу бежишь? — спросила До Тан Мей.

— На работу. А вы что это сегодня так поздно с базара?

— Ждала, пока свинину подвезут.

Перекинувшись парой слов, соседки пошли каждая своей дорогой. Ма Лей улыбнулась про себя. На людях она стеснялась здороваться с этой женщиной. Мало ли что могут подумать о девушке, которая оказывает внимание матери неженатых сыновей! Хотя каждому ясно, что образованные дети из этого семейства вряд ли обратят внимание на простую работницу табачной артели. Один уже инженер, второй еще учится в университете… «Да какое они, собственно, имеют ко мне отношение, — поймала себя Ма Лей на мыслях об этих молодых людях и тут же испугалась. — Нельзя и вида подавать, что думаю о них, особенно при До Тан Мей. А то начнет в шутку «невесткой» называть, стыда не оберешься».

Из рощи Ма Лей вышла к обелиску Независимости. Тут неподалеку все еще шумел базар. Чтобы попасть на работу, надо пересечь его через восточные ворота. При выходе с базара ютятся несколько табачных артелей, но Ма Лей работает не там. Есть в городе еще два или три более солидных заведения по выпуску табачных изделий. Совсем рядом с базаром работает артель «Чи Чи Эй», — названная так по имени ее хозяйки, дочь которой училась вместе с Ма Лей в одном классе. Девушка после школы поступила в университет. Ма Лей же пришлось оставить школу еще в шестом классе и крутить чируты. Чтобы добраться до артели «Чун Швей Ва», где она работает, от базара надо пройти еще не маленький отрезок пути. Артель располагалась в большом деревянном здании под бамбуковой крышей. Просторный двор перед ним усеян табачными отходами.

В это утро Ма Лей пришла на работу самая первая. Она открыла все окна и направилась к своему рабочему месту — в самый угол. Здесь на бамбуковом подносе были приготовлены кучка табака, деревянная плошка с клеем, заостренная палочка, самодельные фильтры и табачные листья. Ножницы в сигарном деле — главное орудие производства. От них зависит количество сигар, которые может сделать работница за день. Поэтому каждая держит ножницы дома и следит, чтобы они всегда были острыми. Ма Лей села и придвинула к себе поднос. Прежде чем приступить к работе, девушка размяла и потерла руки, чтобы согреть их. Затем взяла приготовленный табачный лист, вложила фильтр, насыпала рубленый табак и свернула сигару. Надев на сигару, чтобы она не рассыпалась, прочное бумажное кольцо, девушка одним концом ее постучала о стол, утрамбовывая табак. Затем добавила табаку, заклеила край сигары, точным движением палочки красиво заделала верхний конец. Наконец она украсила сигару фирменной наклейкой. Ловкие руки Ма Лей выполняли все движения так проворно, что очень скоро на подносе выросла горка сигар.

Постепенно помещение наполнилось голосами подходящих работниц, стуком сигар о деревянную подставку, звяканьем ножниц.

В артели работают одни женщины, и все они, как известно, любят поговорить. Есть такой рассказ, будто однажды женщины толпою шли по лесу и были так увлечены беседой, что не услышали, как одну из них утащил тигр. Эту шутку Ма Лей уже слышала. Наверное, в ней есть немного правды. Шум, который иногда поднимается здесь, в артели, — лишнее тому доказательство. Кажется порой, что сюда с городской площади переместился на время базар. Ну как же: работницы приходят сюда каждая со своими новостями и просто не могут не поделиться ими со всеми и каждым. Причем можно сказать наверняка, что любая услышанная здесь новость сегодня же будет известна всему городу. Но болтают ли девушки или посматривают в окна на прохожих, руки их ни на секунду не останавливаются. Для того чтобы иметь приличный заработок, надо за день накрутить хотя бы пятьсот сигар. Ведь за каждую сотню хозяйка платит всего пятьдесят пья.

Ма Кхин Чвей, сидящая рядом с Ма Лей, говорит, что работает здесь только потому, что ей просто нравится крутить сигары. Она пришла сюда совсем еще девчушкой и своим заработком немного помогала родителям. Сейчас ее братья и сестры сами трудятся, и им не составило бы никакого труда взять Ма Кхин Чвей на свое обеспечение, но девушка отказалась и продолжает работать. Кроме того, она до сих пор не замужем.

По другую руку от Ма Лей сидит сорокалетняя старая дева, темнокожая толстушка Ма Джи Ма. Она взяла на себя роль заботливой предводительницы всех незамужних девиц артели. Ее острого языка боятся даже мужчины. Она самая опытная в артели, и Ма Лей с восторгом и завистью наблюдает, с какой быстротой двигаются ее ловкие руки.

Больше половины работниц — девушки лет четырнадцати — пятнадцати из крестьянских семей. Выходя замуж, они, как правило, бросают работу. Остаются только незамужние девушки или старые девы. И о чем только не судачат они, чьи только косточки не перемывают за долгие часы работы! Сегодня, например, обсуждается новость: дочке До Бэ Ма, торговки жареными лепешками, тракторист послал любовную записку. Одновременно сокрушаются по поводу того, что пропал поплин. Короче говоря, здесь со всего района собирается самая последняя информация и отсюда же распространяется по всему району. Большую часть новостей сегодня еще предстоит узнать. Главный их поставщик — Ма Джи Ма. Ей, как говорят, есть не давай, а дай рассказать товаркам о последнем событии. Но никогда при этом она не забывает о работе, и руки ее находятся в непрестанном движении. Ма Лей по собственному опыту знает, что за разговором работа спорится. Когда работаешь молча, не можешь не думать о том, как болят затекшие спина и ноги. Поэтому Ма Лей и сама никогда не молчит, и, разумеется, прощает соседкам любые сплетни, которые они приносят с улицы.

Сегодня работа началась в необычной тишине. Может, оттого, что все продрогли. Женщины крутили чируты, храня молчание. Долго так, конечно, продолжаться не могло. Первой, как всегда, открыла рот Ма Джи Ма. Заглушая стук сигар о деревянные столы и позвякивание ножниц, она крикнула:

— Что, девочки, холодно? Вот то-то! Сколько уж я вам твержу: выходите замуж. А вы все не слушаете.

Работницы захихикали.

— А сама-то чего же? — спросила одна из них.

— До смерти хочу замуж. Да все никак не сыщу подходящего, вот и живу одна.

— Выбор мужа — дело серьезное. Ошибешься — и будешь потом всю жизнь на спиртное ему зарабатывать. Тин Тин И вот можно позавидовать. Повезло ей с мужем, — сказала другая.

Тин Тин И раньше работала в артели, и все женщины ей завидуют. Она была красивая и вышла замуж за чиновника из сельхозуправления. Теперь, когда разговор заходит о замужестве, ее обязательно вспоминают.

— Слышали, девочки? Учитель Тхейн Вин сватался к дочке У То, — сказала Ма Джи Ма.

— Да что ты говоришь? А как же Ко Тин Свей? Мне его так жалко…

— Жалко, так прибери его к рукам.

— Ты все шутишь, а я серьезно говорю. Ко Тин Свей симпатичный и добрый. И должность у него приличная. Пошел свататься, а ему говорят: молод еще!

— Они считают, что раз наш, городской, все его знают, значит, ничего в нем нет хорошего. А я охотно пошла бы как раз за горожанина.

— Женщины у нас ух какие отчаянные! Не успеет какой-нибудь холостяк — учитель или чиновник — появиться в городе, как для него уже расставляют сети. И наверняка попадется.

— Помните, когда стало известно, что начальник торгового управления холост, его секретарши Чо Чо и Тин Сан переругались даже между собой. С ума посходили бабы. Чтобы заполучить мужчину, готовы друг другу горло перегрызть, — сказала девушка, что сидела в центре, прислонившись спиной к деревянному столбу.

— Нет уж. Лучше я всю жизнь одна проживу, чем буду так унижаться и мужа ловить. Как-нибудь себе на жизнь-то заработаю. Вот хоть бы и здесь, — заметила другая.

Пока говорили о мужчинах, Ма Лей молча делала одну сигару за другой и думала о Ко Мьин Мауне, своем любимом. Он был учителем начальной школы и жил со своими престарелыми родителями. Ма Лей любила его и верила ему. Хотя, конечно, сейчас такое время, когда мужчины нарасхват. Вот и Кхин Чвей недавно прочитал в газете, что в Бирме сейчас больше женщин, чем мужчин. Вполне может случится, что другая уведет его прямо из-под носа. Что тогда делать? Об этом лучше не думать. Страшно!

— Ой, девочки! Вон идет наш образованный! — закричала одна из работниц. Все мигом повернулись к окну. Мимо по улице шел высокий, гладко причесанный молодой человек лет двадцати и посматривал на девушек.

Молодой, ты тут не ходил бы,

Наших девушек ты не дразнил бы, —

запела своим хриплым голосом Ма Джи Ма.

Прохожий сразу понял, что песня ему предназначена, и ускорил шаги.

— Вот видишь, Ма Джи Ма, как ты его смутила, — посетовала Ма Лей.

— Пусть не важничает. А то кончил колледж, получил диплом и ходит тут, задается.

— А где он сейчас работает?

— Два года назад кончил, а работы до сих пор нет.

— Сколько денег ушло на учебу, и все напрасно. Лучше уж так, как мы, работать.

— Как сейчас пишут: всякий труд почетен. А парень он, что ни говори, способный. Диплом, что ни говори, в кармане. Вон у До Чайн дети школу так и не закончили. Женились. А о родителях ни один не думает. Кто стариков кормить будет?

— Смотрите-смотрите! Вон женин подкаблучник показался.

Девушки, как по команде, вновь повернулись к окну. Мимо проходил клерк из торгового управления. Маленький, глаза навыкате. Одна уже немолодая работница сказала:

— Герой! Как с женой повздорит, так она его что есть силы за вихры таскает.

Послышался смех.

— Не устали еще языки чесать? Тринадцатого утром вас всех приглашает к себе Ко Сан Кхин на подношение монахам, — сообщила дочка хозяйки артели.

Новость обрадовала Ма Лей. Конечно, будет очень весело. Процессия пройдет по всему городу. Надо приодеться. «Обязательно где-нибудь увижу Ко Мьин Мауна», — подумала девушка. У нее были две выходные юбки, и теперь она решала, которую из них надеть, чтобы больше понравиться любимому. Лицо ее осветилось, что не ускользнуло от прозорливой Ма Джи Ма.

— Знаю, чему ты радуешься. Только гляди — берегись, — не преминула она предостеречь девушку.

После обеда в помещении артели на какое-то время воцарилась тишина. Может, ко сну всех клонило, а может, уже выговорились. Работали молча под звяканье ножниц да стук сигар о бамбуковые столики.

Утром по холодку работа спорится, и до обеда Ма Лей накрутила больше двухсот сигар. Днем же, когда солнце стоит в зените, становится жарко, от яркого света и послеполуденного зноя слипаются глаза. Вот и сейчас руки продолжали двигаться, но работать не хотелось.

— Что, девочки, совсем скисли? А ну-ка, хватит дремать. Давайте песню споем, — решила расшевелить товарок Ма Джи Ма.

Одна из девушек в отдаленном углу затянула песню. Другая поддержала ее, третья в такт песне застучала сигарой по деревянному столу.

Ма Лей отобрала пять самых ровных табачных листьев и скрутила из них сигары. Это для Ко Мьин Мауна. Она отложила их в сторону. Испокон веков девушки ее профессии подносят сигары в подарок своим любимым. Об этом еще два века назад одна поэтесса писала:

Она не покупала ему табак.

Она сама срывала табачные листья,

Но не сушила их, как другие,

На солнце или у огня.

На ночь она клала листья к себе на ложе,

Согревала и сушила их теплом своего тела.

Это был подарок для милого.

В помещение не вошла, а прямо-таки вплыла толстая, вся увешанная золотом и драгоценностями хозяйка артели До Кхин Тхей. На ней была дорогая красивая юбка и белая нейлоновая блузка.

— Было бы очень кстати, если бы вы остались поработать вечером. Сейчас на наши сигары хороший спрос. Больше сделаете, больше заработаете, — заявила она и ушла.

— «Больше заработаете». Ишь какая добренькая. А о том, что она за наш счет еще больше наживется, не сказала. Мы тут выкладывайся, а она еще больше жиреть будет, — возмущенно заявила Ма Джи Ма.

Ма Лей молча продолжала работать. Ма Джи Ма никак не могла успокоиться:

— Чем больше мы крутим сигар, тем больше золота она покупает. Я у нее уже больше двадцати лет работаю, и как была простой работницей, так и осталась. Не разбогатела. А ее превосходительство До Кхин Тхей выстроила себе за это время каменные хоромы, золота да серебра понакупала. До нас ей дела нет. Помните, когда в прошлом году табачного листа не было, сколько мы без работы сидели? Сделала она для нас хоть что-нибудь?

— И чего люди курят эти сигары? Что в них хорошего? — пожимая плечами, сказала Ма Кхин Чвей.

— Ты не понимаешь, потому что сама не куришь. После обеда выкурить сигарету — просто наслаждение, — возразила Ма Джи Ма.

— Удовольствие удовольствием, а каждая сигара или сигарета жизнь укорачивает. Вот так-то! — настаивала на своем Ма Кхин Чвей.

— Это кто тебе сказал?

— Маун Лей книжку медицинскую читал. Там об этом написано.

Эти слова зародили тревогу в груди Ма Лей. Как же так? А Ко Мьин Маун тоже курит. Значит, и его жизнь с каждой сигарой укорачивается. Надо, чтобы он бросил курить. А сигары, что приготовила для него? Не станет она дарить их ему. Она смешала их с другими сигарами. Штук четыреста она уже сделала. Если постараться, к концу дня будет не меньше шестисот. И ее руки забегали в привычном ритме. Из заработанных в день трех джа она может отложить пятьдесят пья. Дырки, проделанные в ушах, у нее все еще пустые. Что хорошего могут подумать люди в городе о девушке, у которой нет даже сережек? Мысль о желанных сережках подстегивает Ма Лей, но руки устали и отказываются подчиняться. Девушки вокруг работают, поджав под себя ноги, и к концу дня они так затекают и спина так ноет, что трудно бывает подняться. Лица у работниц бледные, потому что целый день проводят они в закрытом помещении без солнца. После нескольких лет работы в сидячем положении у каждой портится фигура, неестественно выпирает живот. Легкие их привыкли к табачной пыли, но к трем часам дня становится так душно — ну просто нечем дышать.

— Эй, куда собралась? Не рано ли? — раздался голос Ма Джи Ма.

— Триста пятьдесят штук. С меня достаточно. Всех денег не заработаешь, — ответила девушка по имени Ма Хнин У и с независимым видом направилась к выходу.

Она хорошенькая и особого рвения к работе не проявляет. То ей надо в больницу, то на вокзал. Почти всегда уходит раньше времени. У ее родителей, кажется, водятся деньжонки, поэтому она особенно и не нуждается. Ма Лей не любит ее за улыбочки и многозначительные взгляды, которыми та щедро одаривает мужчин. Вот и сегодня вырядилась. Вроде бы студентка из колледжа, а не работница из табачной артели. Надрываться она не хочет! Не жадная, мол! А мы жадные, что ли? А тут еще начала строить глазки Ко Мьин Мауну. Конечно, тут у нее не выгорит. Он парень спокойный, и ему нравятся такие девушки, как Ма Лей… Она опять вспомнила, что сигары укорачивают жизнь Ко Мьин Мауну. А он не расстается с сигарами. Между прочим, он умеет писать стихи. Говорит, что сигара помогает ему сочинять. Ма Лей совсем не против того, чтобы ее любимый сочинял, но зачем при этом укорачивать себе жизнь? Надо ему сказать, чтобы он не отвечал на заигрывания Ма Хнин У. Как она в прошлый раз около него увивалась! Все хи-хи да хи-хи.

— Ой! — вскрикнула Ма Лей и посмотрела себе на руку.

— Что случилось? — перепугалась соседка Ма Кхин Чвей.

Ма Лей ножницами порезала левую руку. Брызнула кровь.

— Пошли быстро. Надо перевязать, — сказала подруга и поднялась с места.

За целый день так устаешь, что к концу работы руки отказываются подчиняться. Одно неосторожное движение — и вот она, травма. А ножницы-то острые, наточены с особой тщательностью. Так что нет ничего удивительного…

Ма Джи Ма собрала сигары, накрученные Ма Лей за день, и отдала приемщице. Хозяйка перевязала девушке руку и недовольно сказала:

— Черт знает о чем думаете во время работы. Вот и результат. Теперь и работать не сможешь, и денег не получишь. Можешь отправляться домой.

Прикусив от боли губу, Ма Лей пошла к выходу. Позади слышался ворчливый голос хозяйки:

— Только и знают, что об ухажерах болтать да хихикать. Как палец себе только не отхватила.

Ма Лей хотелось обернуться и нагрубить, но она сдержалась. Было уже четыре часа. Знакомой тропинкой девушка возвращалась домой. Шла медленно, опустив голову. Каждый шаг отдавался в пояснице. Роса, конечно, давно уже высохла. Листья и трава потеряли за день свою утреннюю свежесть. Ма Лей тоже оставила в душном помещении весь запас сил. Да к тому же еще и порезалась.

И вдруг она увидела Ко Мьин Мауна. Он повернул из переулка и шел ей навстречу. В холщовой куртке, с шанской сумкой[28] через плечо. Настоящий учитель. Ко Мьин Маун, увидев девушку, удивился и обрадовался.

— Так рано сегодня? Что-нибудь случилось?

— Руку ножницами поранила, — сказала девушка чуть не плача и показала ему перевязанный палец.

— Сильно порезалась? — Ко Мьин Маун осторожно взял ее руку. Ма Лей через силу улыбнулась.

— Нет, не очень.

И тут она обратила внимание на сигару в его руке. Ма Лей выхватила ее и бросила на землю.

— Все куришь эти дурацкие сигары. Пошли.

Ко Мьин Маун, ничего не понимая, пошел вслед за ней. В руках он крутил коробок спичек. Девушка посмотрела на него, не рассердился ли, потом взяла его за руку.

— Я не хочу, чтобы ты курил, Ко Мьин Маун, — сказала она, словно прося прощения. Но в ее голосе звучала и убежденность.

Перевод К. Шаньгина.

МОНЕТА

Чем дольше смотрел Ко Ба Ке на монету, что лежала у него на ладони, тем больше он ее ненавидел. Чем больше думал об этой кругляшке достоинством в двадцать пять пья, тем сильнее топорщились от злости его усы.

Это была обыкновенная монета последнего образца. Алюминиевая, легкая, как пушинка, тусклая, со стертым рисунком. Ничего не было удивительного в том, что от долгого хождения по рукам она потеряла первоначальный блеск. Но чья-то дерзкая рука сделала зачем-то ножом ровные надрезы по всему ее периметру. Мало того, что монету перестали уважать за легкость, так теперь еще и обошлись с ней самым жестоким образом. Впрочем, в душе Ко Ба Ке она не вызывала ни малейшего сочувствия. Сегодня она то и дело лезла на глаза, словно насмехалась над ним.

Ко Ба Ке работал кондуктором в автобусе, который курсировал между новым районом Рангуна и парком Такин-Мья. Темнокожий, с большим, увеличенным лысиной, лбом и заметно выступающим животом, было ему около сорока лет. Самым примечательным во всем его облике были густые черные усы. Когда он улыбался, усы смешно поднимались.

— Ко Ба Ке! Со своими усами ты смахиваешь на известного артиста, — говорили ему друзья.

— Усы я ношу лет двадцать. Ваш артист еще под стол пешком ходил, когда я начал их отращивать, — парировал Ко Ба Ке.

У этого человека был веселый нрав. Он понимал шутки и сам умел беззлобно пошутить. Но сегодня монета испортила ему настроение. Она действовала кондуктору на нервы. Представьте себе, что кто-то действует кому-то на нервы. Просят человека утихомириться, а тот не внемлет доброму совету. Тогда появившуюся проблему разрешает кулак. Но в данном случае грубая сила ничего решить не могла.

Когда и как эта злосчастная монета попала к нему в кондукторскую сумку? За целый день вошли в автобус и вышли из него столько пассажиров! Где тут было припомнить, кто же это все-таки сунул ему искалеченную монету!

Сегодня выходной день. Все учреждения, институты, школы закрыты. Наверное, по случаю выходного пассажиры благодушно настроены и приятно улыбаются. А у кондуктора обычный трудовой день. Ему то и дело приходится протискиваться через толпу пассажиров из одного конца автобуса в другой, взимая плату за проезд и отрывая билеты. Монету-калеку он обнаружил у себя в сумке около часа дня, когда рассчитывался с только что вошедшей пассажиркой. Обычно у него не было времени внимательно рассматривать каждую попадавшую ему в руки монету. Любую угадывал он на ощупь по размеру и форме. Монетка с округленными зубчиками — пять пья, чуть побольше, четырехугольная — десять пья. Так и на этот раз он оторвал билет, вернул вошедшей сдачу и сразу же занялся другими пассажирами. Но пассажирка не была бы настоящей женщиной, если бы не проверила сдачу.

— Эй, кондуктор, посмотрите!

Ко Ба Ке, который в это время рассчитывался с другим пассажиром, обернулся на голос. Женщина, которой он только что оторвал билет, протягивала ему монету.

— Посмотрите, что вы мне дали.

Ко Ба Ке взял в руки изрезанную ножом монету.

— Эту монету я не возьму. Дайте мне другую, — потребовала пассажирка.

Ко Ба Ке не мог определенно сказать, что он не давал женщине эту монету. Да и, судя по внешнему виду пассажирки, по тону, которым она потребовала обменять монету, она не способна была на обман. Но и брать монету себе ему не хотелось. Поэтому, изобразив подобие улыбки, Ко Ба Ке вежливо попытался уговорить женщину:

— Вы напрасно беспокоитесь. Эту монету примут у вас везде.

— Ничего подобного. Нигде ее не примут, — не сдавалась женщина.

Сказать ей, что у него нет мелочи, нельзя. Каждому же ясно, что мелочи у него полная сумка.

— В чем дело? Вы отказываетесь принять монету? Но вы же сами мне ее дали! — продолжала настаивать пассажирка.

Ко Ба Ке ничего не оставалось делать, как оставить монету-калеку у себя. Получив свои деньги, женщина еще долго не могла успокоиться:

— Безобразие! Из-за каких-то двадцати пяти пья столько разговоров. Да я бы в конце концов могла выбросить эту монету, но только из-за принципа решила добиться своего, — ворчала она.

Ко Ба Ке был возмущен, и ему стоило немалых усилий, чтобы сдержаться и не нагрубить. Собственно, при чем здесь эта женщина? Сам виноват. Надо смотреть, какие деньги принимаешь от пассажиров.

— Да и кому приятно изуродованную монету в руки брать! Интересно, взял бы он жену со шрамом на лице? — не успокаивалась женщина, обращаясь за поддержкой к своей спутнице.

Вот вредная! Будто знает, что Ко Ба Ке еще не женат. В автобусе душно и жарко. Спина Ко Ба Ке была мокрая от пота, но он не давал себе ни минуты отдыха. Автобус шел обычным рейсом, а голова Ко Ба Ке неустанно думала, как избавиться от монеты.

На одной остановке в автобус поднялся монах. Он протянул десятку и попросил билет за тридцать пья. Ко Ба Ке решил не упускать случая — вряд ли монах станет пересчитывать деньги. И хотя у него была пятерка отдельной бумажкой, он вернул монаху восемь бумажек по одному джа, а остальные добавил мелочью. Но мудрый монах не попался на эту удочку.

— Эй! Кондуктор! — услышал он из глубины автобуса. Нетрудно было догадаться, что и монаху не по душе пришелся подкидыш. Но Ко Ба Ке на этот раз решил не сдаваться. С невинным видом он подошел к монаху.

— Дай-ка другую монету, — сказал монах и протянул ему старую знакомую.

— А в чем дело? — удивленно спросил Ко Ба Ке.

— Ты что, считаешь, что я только что из деревни приехал? Нет, дорогой, я здесь, в столице, уже три года живу. Меня не проведешь. Всучил, видите ли, негодную монету и доволен. А ну-ка давай другую, — строго потребовал монах.

Услышав шум, пассажиры обратили внимание на кондуктора и монаха. Ко Ба Ке быстро сообразил, что вступать в спор с разозлившимся монахом не имеет смысла. Поднимет крик, позору не оберешься. А то и зонтиком по спине огреет. И Ко Ба Ке без лишних слов дал монаху другую монету, а его старая знакомая перекочевала к нему.

— Что случилось? — спросил шофер автобуса, когда монах вышел на остановке.

— Да ничего особенного. Говорит, что я подсунул ему порченую монету, — рассмеялся Ко Ба Ке и, обращаясь к пассажирам, сказал, как обычно, громким голосом: — Граждане пассажиры! Прошу заранее предупреждать, кто сходит на следующей остановке. Потом не говорите, что проехали. Кто не успел взять билеты, прошу оплатить проезд. Не загораживайте вход и выход! Не висните на подножках! Опасно для жизни! Можете сорваться! Водитель, поехали!

Эти слова кондуктору приходится повторять раз по сто в день. Когда я смотрю на него со стороны, он напоминает мне мать, которая приучает своих бестолковых детей к порядку.

Мысли Ко Ба Ке то и дело возвращаются к злосчастной монете. Перед глазами стоят ее надрезанные края. Встретить бы сейчас того, кто ее так изуродовал, кажется, руки бы оборвал. «Вот так глупость одного человека лишает покоя другого», — думал Ко Ба Ке. Он хоть и простой кондуктор, но, разумеется, не станет убиваться из-за четвертака. Только обидно все-таки, что ему, проработавшему в Рангуне почти десять лет, нахально подсунули порченую монету, а он и не заметил, как тот крестьянин, который купил корову, а уж потом спохватился, что не посмотрел ей в зубы. Нет, не надо так спешно избавляться от монеты, иначе опять впросак попасть можно. Не подсовывай ее пассажиру, пока не изучишь его. Кончится тем, что люди догадаются, какие мысли у тебя на уме. Тогда и от монеты не отделаешься, и позора не оберешься.

Шел уже пятый час. В это время пассажиров обычно мало. На остановке Аупазутаун в салон вошел солидный мужчина лет пятидесяти, хорошо одетый, с портфелем. Сев на свободное место, он сразу же раскрыл газету и углубился в чтение, не обращая ни на кого внимания. Ко Ба Ке остановился около пассажира и стал наблюдать за ним. Тот с интересом знакомился с сообщениями из-за рубежа. «Кто заменит У Тана на посту Генерального секретаря ООН», — прочитал Ко Ба Ке крупный заголовок через плечо читающего. «Вцепился в газету так, словно его собственную кандидатуру предлагают», — съязвил про себя Ко Ба Ке.

— Берите билет, — сказал он громко, а про себя подумал: «Хорошо бы у него не было мелочи. Тогда он без моей монеты не уйдет». Ожидания Ко Ба Ке оправдались. Изучая новые данные о количестве американских самолетов, сбитых во Вьетнаме, пассажир в то же время пошарил в кармане и протянул кондуктору купюру в один джа. Ко Ба Ке воспрял духом. «Этот не будет проверять сдачу», — решил он.

— Вам до какой остановки?

— За двадцать пья.

Ко Ба Ке положил в протянутую руку билет и сдачу — восемьдесят пья. Сердце его неровно стучало. Пассажир, не глядя, сунул деньги в карман куртки. Пронесло! До свидания, монетка! Ко Ба Ке радостно улыбнулся и пошел в конец салона к только что вошедшим пассажирам. Отрывая очередной билет, он на всякий случай бросил взгляд на того, и… в груди у него словно что-то оборвалось. Тот сложил газету и смотрел на кондуктора. «Попался!» — подумал Ко Ба Ке.

— Эй, кондуктор! Можно вас на минутку?

Ко Ба Ке, опустив голову, подошел к пассажиру.

— Есть у вас свободная минутка? Хотелось бы перекинуться с вами парой слов.

Ко Ба Ке молча кивнул головой и присел рядом на свободное место. Пассажир спросил, сколько он получает, есть ли у него жена, дети, где живет. Удовлетворившись ответом, он, улыбаясь, сказал:

— Вы мне сразу понравились. Таких вежливых и внимательных кондукторов теперь не часто встретишь. Обычно ваш брат ведет себя грубо. Разговаривает с пассажиром словно с врагом.

Довольный похвалой, Ко Ба Ке выпрямился и готов был с гордым видом пройтись по салону, — мол, знайте наших, — но вовремя сдержался.

— Работа наша нелегкая. Сколько за день людей повстречаешь! А люди все разные. Попадаются такие, которые ни за что и обругать могут. Я со всеми одинаково вежлив. А как же иначе! Это же моя работа. Она меня кормит.

— Правильно. Если бы все так рассуждали, у нас на транспорте дела куда лучше пошли бы. Народ бы вас больше уважать стал. Кстати, вы не могли бы оказать мне одну услугу?

— Да, конечно. Мне было бы приятно оказаться вам полезным.

— Да совсем пустяк. Когда вы мне сдавали сдачу, я заметил, что одна монета попалась с изъяном. Вам не трудно будет поменять ее?

Ко Ба Ке взял монету. Однако решимость избавиться от нее с каждой неудачной попыткой возрастала.

На остановке Пансхоутан в автобус вошел прилично одетый молодой человек лет двадцати. Он держался с достоинством, и можно было предположить, что это студент или успешно начинающий карьеру служащий. Он сел на свободное место рядом с девушкой. Молодой парень да еще при такой симпатичной соседке вряд ли станет унижаться и вступать в спор из-за каких-то двадцати пяти пья. Он протянул один джа и попросил билет за тридцать пья. Ко Ба Ке вернул семьдесят пья монетами, среди которых была и покалеченная. Он решил, что ни под каким видом не примет ее обратно.

— Поменяйте мне, пожалуйста, эту монету. Боюсь, ее никто не примет.

— Это почему же? Еще как примут!

— Она вся ножом изрезана.

— Ну и что из этого? Видно же, что это двадцать пять пья! Берите, берите. Да у меня и менять-то не на что.

— А если никто у меня не примет?

— Не примут, вернете мне обратно. Тогда обменяю. Но такого быть не может, чтобы не приняли. Это же деньги, которые выдает государственный банк. Можно в суд подать на того, кто откажется принять. Обязательно примут. Кто решится нарушить закон?

— Хорошо. Я возьму, но если у меня откажутся ее принять, в следующий раз на эти деньги у вас же куплю билет.

— Конечно, вне всякого сомнения.

«Ха! В следующий раз! Пусть поймает меня на линии!» — подумал Ко Ба Ке и облегченно вздохнул. Парень вроде тоже успокоился. Насвистывая веселый мотивчик, Ко Ба Ке продолжал обслуживать пассажиров. Автобус приближался к конечной остановке.

— Дайте, пожалуйста, билет за пять пья.

Ко Ба Ке обернулся. Парень, улыбаясь, протягивал злополучную монету.

— Но я же дал вам билет! — с недоумением сказал Ко Ба Ке.

— Правильно. Я сел на остановке Пансхоутан и хотел сойти на улице Мидоун, а теперь я решил до конца маршрута проехать. С меня еще пять пья.

— Какие пустяки! Тут всего пол-остановки осталось. Езжайте без билета.

Но парень был не из тех, кто без боя отступает. Голова, видно, у него на плечах есть.

— Нет. Бесплатно я не поеду. Это незаконно. Хочу заплатить, что мне положено, и ехать спокойно. Это же не ваш собственный автобус, а государственный. А государство обманывать нельзя.

На это Ко Ба Ке ничего возразить не мог. Решив не связываться с этим пройдохой, он забрал монету. И тут ему показалось, что молодой генерал Аун Сан[29], чье изображение на монете не было затронуто ножом, внезапно подмигнул.

Перевод К. Шаньгина.

АУН МЬИН

Аун Мьин (псевдоним) — молодой бирманский прозаик. Печатается в ведущих литературно-художественных журналах «Нгвейтари», «Шумава», «Мьявади».

У ЙИН БА

— Между прочим, у этого пенька есть своя история, — сказал мой друг, разгребая ногой листья вокруг пня.

«Пенек как пенек. Ничем не отличается от тысяч других, что остаются торчать над землей, когда ствол срубят», — подумал я. Но слова друга поневоле задержали мой взгляд на том, что осталось от мангового дерева.

— Здесь бесславно закончил свою жизнь один из повстанцев-националистов.

— Расскажи, — попросил я, поскольку слова его пробудили во мне любопытство.

— Не только в деревне, — начал мой друг, — во всей округе не было человека, который не знал бы У Йин Ба. Особенно популярен он был среди тех, у кого имелись дети. Не подумай, что это человек был знатен и богат. Просто он владел единственной в округе маленькой парикмахерской, и скромного дохода, который она приносила, ему хватало на жизнь. Он не пил, не играл в азартные игры, и это снискало ему у односельчан чувство уважения и симпатии. Он всегда готов был помочь каждому, кто обращался к нему. В свою очередь дети души в нем не чаяли. Добрый, отзывчивый парикмахер всегда участвовал в церемониях, посвященных присвоению ребенку имени или пострижению в монахи. В представлении детей и их родителей У Йин Ба был необыкновенным кудесником. В самом деле: с помощью ножниц и бритвы он за какие-то минуты превращал заросших деревенских мальчишек в красавчиков, которыми любовалась вся деревня. И каждого встречного такой мальчишка с гордостью оповещал: «А я был в парикмахерской У Йин Ба!»

А потом в деревню пришли повстанцы-националисты. У Йин Ба не проявил никакого интереса к новой власти. Ему было безразлично, кого стричь и брить. Он занимался только своим делом и только так зарабатывал себе на жизнь.

Спустя некоторое время односельчане стали часто замечать парикмахера в обществе пришельцев. Каково же было их удивление, когда однажды в руках у него увидели они винтовку! Он стал своим человеком у чужих людей, которых никто не звал. У Йин Ба словно подменили. Получив винтовку в руки, он, видимо, счел, что отныне обрел право повелевать жителями деревни. По приказу новых властей он ходил по домам и требовал уплаты налога, а тем, кто отказывался подчиняться, угрожал суровыми карами. Он вел себя так, словно сам был одним из пришельцев, словно не прожил в деревне всю жизнь, словно не платили ему люди за труд добрым отношением. Односельчане начали бояться его, избегать, а потом и здороваться с ним перестали.

— Как же это могло произойти? — с недоумением спросил я.

— На этот вопрос трудно ответить. Скажу только, что, желая, видимо, выслужиться перед новыми властями, он день ото дня становился более жестоким. И, вероятно, не без его участия пропало из деревни несколько человек, которые не желали покоряться незваным гостям. У Йин Ба все больше входил в доверие к властям, верно служил им, и его беспощадность испытали на себе не только односельчане, но и жители многих деревень в округе. Люди молча, опустив голову, выполняли его приказания. Тех, кто пытался усовестить зарвавшегося парикмахера, постигла незавидная судьба. Крестьяне, не желавшие терпеть насилие, уходили подальше от родных мест.

— И все же, как могло такое случиться? — снова задал я вопрос.

— Не знаю. Ума не приложу, какая муха укусила человека, которого так уважали и даже любили в деревне. Будто дьявол в него вселился или заворожил кто… Ведь поначалу, когда У Йин Ба стал своим человеком у пришельцев, люди даже обрадовались. Как-никак, а все-таки свой человек. Неизвестно, как поведут себя чужаки, а этот в случае чего заступится за своих. Но вскоре все поняли, как они жестоко ошиблись.

— Ну и что же было дальше?

— А дальше у повстанцев дела пошли хуже. Правительственные войска начали наступление, и пришельцы вынуждены были отходить, оставляя одну деревню за другой. Вскоре ушел со своими хозяевами и У Йин Ба. Жить стало легче. Крестьяне наконец вздохнули. О парикмахере старались не вспоминать. Поговаривали, что он ушел от повстанцев, сколотил банду и занимается грабежом. Были еще слухи, будто он заболел малярией и пропадал где-то в джунглях. Так это или нет — никто не знал, да и не старался узнать.

Прошло довольно много времени. Вдруг кто-то принес новость, что У Йин Ба сдался властям. И как бы в подтверждение этого известия, через несколько дней он собственной персоной появился в деревне.

— И что же было дальше? Как его встретили?

— Не спеши, сейчас узнаешь. Заявившись в деревню, У Йин Ба как ни в чем не бывало опять открыл свою парикмахерскую. Люди проходили мимо и с любопытством поглядывали не него, не веря своим глазам. Да, вот он, У Йин Ба, готовый снова принимать клиентов! А где же его винтовка? Неужели приснились землякам мучения, которые они терпели от него? Да, У Йин Ба был тот же, но люди были уже не те! Теперь они хорошо знали этого мерзавца и обходили его дом стороной. Ни один человек не желал у него стричься, никто не здоровался с ним. Его сторонились, словно чумного. Его просто не замечали.

У Йин Ба каждое утро открывал свою парикмахерскую и, просидев в ней целый день, закрывал. Его ножницы лежали без дела.

Однажды люди заметили, что парикмахерская с утра не открылась. Хозяин ее исчез. По деревне пошли слухи. Одни говорили, что он ушел к повстанцам в джунгли, другие считали, что он уехал в Рангун. Никто не видел, как он ушел из дома с веревкой. На краю леса он повесился.

— Да, вот так история!

Жители деревни закопали тело, а дерево срубили.

Перевод К. Шаньгина.

ТОУ ТОУ

Тоу Тоу (псевдоним) — писательница молодого поколения, с детства увлечена литературой. Автор трех десятков рассказов, нескольких романов. Печатается в основном в журнале «Санда».

СТАРАЙСЯ СТАТЬ ЛУЧШЕ

Бирманское народное поверье гласит: «Кто позаботится о воде для людей, тому его добрый поступок за три зачтется». Потому-то До Нгвей Тин не пожалела денег и из своих скромных сбережений построила колодец для общего пользования. К колодцу приходили измученные зноем утолить жажду, желающие освежиться прохладной водой или постирать. Видя, скольких людей она облагодетельствовала, До Нгвей Тин про себя радовалась.

— Берите, берите воду, — говорила она каждому, кто появлялся у колодца, — вам — польза, а мне — радость! Пусть вам будет всегда хорошо!

И людям в самом деле было хорошо. Но вскоре выяснилось, что чрезмерная доброта несет с собой не одну только радость. У колодца часто можно было услышать такие разговоры:

— Эй, подруга! Знаешь, соседка моя совсем обнаглела. Ее мужу прибавили зарплату, так она с утра до вечера бегает по магазинам. Купила в кредит три отреза и три раза в день меняет наряды.

— Это еще ничего. Вот у моей соседки вечно все пригорает, а если у других подгорит, она скандалит. А я взяла однажды обмазала перцем рыбу, поставила в духовку да еще специй положила, а сама ушла. Представляешь, какой пошел дух! Этот урок ей дорого стоил. Ребенок у нее чуть не задохнулся, пришлось в больницу везти.

Мужчины обсуждали свои проблемы:

— А ну, приятель, давай посчитаем, у кого баб больше? Эх, и любят же они меня! Так и льнут! Написал тринадцать писем, все по разным адресам. Восемь уже ответили. Хочешь, покажу? Обхохочешься!

— А зачем письма писать, время тратить? Я делаю проще: подхожу, беру за руку и так ласково, тихонечко говорю: «Я люблю тебя». Скажешь так два-три раза — и она твоя. У меня таких целых полдюжины набралось.

— О, боже, боже, — вздыхала До Нгвей Тин, размышляя о современных нравах. Все чаще ей приходила в голову мысль закрыть колодец, чтобы не слушать этих ужасных разговоров. Но ведь должен же кто-то творить добро.

— Зато каждый день мне засчитывается добрый поступок, — утешала она себя. — А они пусть говорят что хотят, заткну уши — и все.

Постепенно До Нгвей Тин привыкла к этой неблагочестивой болтовне и перестала обращать на нее внимание. Но как-то один разговор ее заинтересовал, и она стала прислушиваться.

— Сейчас везде одна деревенщина. Ну и хитрецы! В Рангун пробрались, чиновниками заделались, нос кверху задрали. А нам и деваться некуда. Вот я коренной рангунец. Иголку могу в Рангуне найти. Пусть у нас нет степеней, зато мы можем говорить по-английски. А они, деревенские олухи, после монастырской школы[30] только и могут, что похваляться тканями с озера Инлей да умением драться на кулаках. Что ни говори, а деревенского от городского всегда отличишь.

Голос говорившего показался До Нгвей Тин знакомым. Его слова задели женщину за живое. Она сама родилась и выросла в деревне, но потом обстоятельства сложились так, что ей пришлось уехать в Рангун. Трое ее сыновей окончили монастырскую школу, затем получили специальное образование и сейчас занимали хорошие посты в государственных учреждениях. В человеке, с таким пренебрежением отзывавшемся о деревенских жителях, явно говорила зависть.

«Эй, горе-горожанин? По-твоему, деревенские — не люди? Да ты просто завидуешь им. Постарайся сам чего-то добиться». — Эти слова едва не сорвались с языка Да Нгвей Тин, но, взглянув на говорившего, она не решилась их произнести.

Этого человека она часто видела у колодца и кое-что о нем знала. Он был, пожалуй, ровесником ее среднего сына, жил вдвоем с матерью в маленьком домике напротив. Участок, на котором стоял дом, им не принадлежал, и его владелец требовал либо перенести дом, либо уплатить за землю пять тысяч джа, которых у них, конечно же, не было. Сейчас рангунец остался у колодца один, его собеседник ушел и продолжал стирать белье, совсем ветхое. Мать этого человека До Нгвей Тин не раз видела у колодца. Ей было за пятьдесят, но она все еще оставалась красивой и статной. Сейчас она служила гувернанткой. Отца До Нгвей Тин никогда не видела. Все в округе знали, что бабка рангунца была замужем за англичанином, что он хорошо зарабатывал и содержал не только детей, но и внуков, которые сохранили западные взгляды, манеры и настроения. Рангунец был дважды женат, но обе жены ушли от него, и долгое время он жил на заработки матери.

«Мой сын в таком же возрасте, но пока и не думает жениться, — думала До Нгвей Тин, — ведь ему надо заботиться о матери. Нет, с моим сыном его не сравнить, пустой человек! А я еще хотела с ним спорить, что-то ему доказывать. Ладно, пусть болтает что хочет».

В ту холодную ночь многие жители деревни Инма проснулись задолго до рассвета. Их разбудили винтовочные выстрелы, пулеметные очереди и пронзительные крики — на деревню напал отряд каренских националистических повстанцев.

Шел 1948 год. Молодое бирманское государство, только что завоевавшее независимость, переживало период внутренних междоусобиц. То тут, то там вспыхивали восстания правых и левых националистов, и для борьбы с ними были организованы отряды самообороны.

Нападение на деревню Инма было столь неожиданным, что деревенской охране и пожарникам пришлось отступить. Деревню заняли каренские сепаратисты.

— Эй, поднимайтесь все! Выходите на улицу, не бойтесь!

Этот крик услышали Пхоу Кха и До Нгвей Тин сквозь закрытые окна.

— Ваш староста ранен! Вы окружены! Сдавайтесь!

Охваченные паникой, люди спасались кто как мог.

— Нгвей Тин! — сказал Пхоу Кха. — Бери детей и беги!

— И ты с нами, Пхоу Кха, а вещи оставим. Бог с ними, — ответила До Нгвей Тин.

Они с грустью смотрели на свою лавку, когда снаружи донесся крик:

— Эй, открывай! Не то все спалим!

Вместе с детьми они через заднюю дверь спустились к ручью, который протекал сразу за домом и образовывал тихую заводь, окруженную кустами. Под ними-то и укрылась семья До Нгвей Тин, стоя прямо в воде.

Карены грабили дома, требовали золото, серебро, ценные вещи. Кто не мог откупиться, тех избивали, а то и пристреливали. Бандиты выломали дверь в лавке До Нгвей Тин и ворвались внутрь.

— О, да здесь мыло есть! Вот удача! Жене как раз нужно мыло. И свечи есть, и спички. Даже пасхоу!

— И сахар! Уж не помню, когда я сладкое ел. Надо и для детей прихватить. Вот и масло. У нас оно как раз кончилось.

Карены перевернули все вверх дном. Напились, наелись и еще с собой немало унесли. Вот только риса не нашли нигде, хотя обшарили все углы.

Пусть грабят, только бы их самих не нашли, не то убьют.

Наконец раздался спасительный звук гонга, возвестивший о том, что карены покинули деревню.

Пхоу Кха с женой и детьми вернулся в дом.

— О, боже! Да здесь ничего не осталось! — Нгвей Тин не могла сдержать слез. Дом походил на кладбище после налета грифов.

— Не горюй! — утешал Пхоу Кха жену. — Главное, что мы живы. Чо Нюна, пожарника, убили! Он вместе с отрядом самообороны сражался с каренами, но силы оказались неравными, и пришлось отступить. Но у повстанцев большие потери. Чо Нюна схватили и пытали, требуя, чтобы он указал, где находится отступивший отряд. А потом убили. Что же горевать о вещах!

— Нам лучше отсюда уйти. Карены могут вернуться в любую минуту. Не дай бог узнают, что мы бирманцы, да к тому же еще прятались.

В то время еще существовала колониальная традиция разжигания национальной вражды в стране, и карены воспринимали бирманцев как колючку в глазу.

— Ты права, надо уходить, — согласился с женой Пхоу Кха.

— Хорошо бы детей покормить, они есть хотят.

Они заглянули на кухню, но и там все было перевернуто: посуда и мебель разбиты и сломаны.

— И здесь ничего нет. Только глиняный горшок уцелел. Сварю, пожалуй, в нем рис.

— А я пойду посмотрю, может, немного осталось масла! — Топча валявшиеся на полу черепки от битой посуды, Пхоу Кха пошел искать масло. — Есть чуть-чуть, на донышке, и ложка нашлась, — сказал он обрадованно.

В уцелевшие тарелки он положил рис детям, а себе было не во что.

— Нгвей, может, еще есть тарелка? — спросил он.

— Нет ни одной. Положи на поднос. Главное, чтобы еда попала в желудок.

В один миг их жизнь круто изменилась. Усердно работая и на всем экономя, они скопили немного денег и открыли лавку. Все шло хорошо. И вдруг на них словно обрушились все пять напастей[31].

— Нгвей Тин, поешь и ты. Тут еще остался рис.

Сидя за столом, они с особой остротой чувствовали, как нужны друг другу в это тревожное время.

— Эй, нет ли у вас «пайо»? — Снаружи послышался топот сапог, и в дом вошел один из повстанцев. Пхоу Кха только ушел спрятаться в ручье.

— Вы хотите сказать «тайо», скрипка? Нет, скрипки у нас нет, есть мандолина. Возьмите, если нужна. Присаживайтесь, угощайтесь. — От волнения и страха Нгвей Тин беспрерывно говорила. Повстанец посмотрел на испуганную женщину, на жалкую трапезу, сказал: «Ешьте, ешьте» — и ушел.

Вернулся Пхоу Кха и стал укорять жену:

— Ну и глупа же ты! «Берите мандолину». Да разве ты не знаешь, что по-каренски «пайо» значит — бирманец? Слышишь, он расспрашивает соседей? Пожалуй, не буду есть дома, возьму рис с собой. Если тебя опять спросят про «пайо», не предлагай мандолину, не то карен обозлится и всех убьет.

Пхоу Кха снова спрятался в ручье. Но не будешь же вечно сидеть по горло в воде, умрешь — пусть не от пули повстанцев, так от простуды. Надо бежать из деревни. Но куда?

— Нгвей Тин, ведь неизвестно, сколько времени здесь будут стоять повстанцы. А ведь я когда-то был в отряде пожарников. Если они узнают об этом, несдобровать мне.

Всех, кто состоял в отряде самообороны или в пожарной команде, повстанцы убивали. И люди бежали из деревни. Наиболее безопасным местом был Рангун. Туда и решили податься муж с женой.

— Эй, открывай! Проверим, кто тут есть!

До Нгвей Тин замерла от страха.

— Пхоу Кха, прячься скорее! — Она подталкивала мужа к выходу.

— Никуда я больше не пойду. Будь что будет. У меня есть кинжал — буду сражаться!

— О, боже, и не думай об этом! Детей погубишь. Ты один, а их много. Прячься скорее!

Пхоу Кха снова спрятался, а Нгвей Тин отворила дверь.

— Входите, никого у нас нет. Ищите, если вам хочется.

Нгвей Тин подняла лампу. При ее свете дом, где все было перевернуто, производил удручающее впечатление. Но повстанцы не стали искать, их внимание привлекли сережки До Нгвей Тин. Они забрали их и ушли.

На рассвете, взяв оставшиеся сто джа и кое-какие вещи, До Нгвей Тин с мужем двинулись в путь. В Рангуне у них не было ни родных, ни знакомых. Приют они нашли в монастыре.

— Не отчаивайся, — успокаивала жена Пхоу Кха. — Все образуется. Главное, что мы живы.

Они отдали сыновей в монастырскую школу. Нгвей Тин торговала фруктами, а Пхоу Кха стал работать кондуктором автобуса. Жизнь постепенно налаживалась, но проблем было много…

А тут еще случилось несчастье. Однажды, стоя на подножке автобуса, Пхоу Кха задумался. Водитель в это время резко затормозил, и Пхоу Кха упал прямо на мостовую. Сломал руку, долго лечился в больнице и дома. Они еле сводили концы с концами, живя на заработок Нгвей Тин. Разрешения властей на торговлю у нее не было, как и у большинства мелких торговцев, поскольку муниципальные сборы, налоги да еще расходы на взятки чиновникам были непомерно велики. И вот однажды по рынку пронеслось:

— Облава, облава!

Торговцы и торговки подхватили свои подносы, лотки и ящики и бросились врассыпную. Нгвей Тин не знала, что значит облава, кроме того, она никак не могла поднять корзину, полную винограда.

— Молодой человек, — обратилась она к парню, который направлялся к ней, — помогите поднять корзину. Говорят, началась облава, я не знаю, что это такое, но все бегут, значит, и мне надо бежать.

— Ха! Ха! Ха! — рассмеялся парень. — Посмотри на мою шапку. Такие носят представители муниципалитета. Как увидишь такую шапку — беги со всех ног!

— О, боже, боже! Прошу вас — отпустите меня! О, я несчастная, пропала моя головушка!

— Ладно, иди! Но чтоб больше я тебя здесь не видел!

Он поднял корзину Нгвей Тин и помог ей выбраться из толпы. Та еще не оправилась от испуга — ей хотелось и плакать и смеяться.

Наконец Пхоу Кха выздоровел. Работу кондуктора он потерял и теперь помогал жене торговать. Они оптом закупали мандарины, сразу по нескольку корзин, а продавали их в розницу. Каждая корзина приносила доход в один-два джа. Оптовые торговцы охотно отпускали им товар в кредит, потому что видели, что перед ними честные люди.

Потом они сами стали оптовыми торговцами и снабжали фруктами мелкие лавчонки и ларьки.

— Пхоу Кха, хорошо бы нам купить дом, хватит жить в монастыре, и мальчиков надо дальше учить.

Живя очень экономно, они скопили нужную сумму и приобрели небольшой дом. Сыновья были приучены к труду — старший готовил еду, средний стирал белье, младший убирал дом. Это не мешало им хорошо учиться. Они успешно закончили среднюю школу, стали хорошими специалистами и уважаемыми людьми. Прошло много лет…

Пхоу Кха скончался. Нгвей Тин теперь не работала и жила с сыновьями. Они построили в монастыре, где когда-то нашли приют, дом отдохновения. Мать радовалась, что ее дети строго соблюдают посты и религиозные обряды, — поистине, они достойные люди!

Вот что вспомнила До Нгвей Тин, когда услышала у колодца разговор о деревенских. Он завидует всем деревенским, в том числе и моим сыновьям, которые вышли в люди. А сам живет кое-как, он как пустоцвет — никому не приносит пользы. Ни стране, ни людям, ни самому себе. Да и чего ждать от человека, который живет на иждивении у матери! Мы хоть и деревенские, зато честно трудимся, честно живем, сыновья приносят пользу родине. Дети в соседнем доме поют песню: «Старайтесь стать лучше, делайте добро!» Хороший человек живет не только для себя, он всему народу приносит пользу. А что толку в таких людях, которые даже о себе не могут позаботиться! Пусть говорят что угодно, мне нет до этого никакого дела. До Нгвей Тин прожила свою жизнь честно, вырастила и воспитала детей, которые стали достойными гражданами своей страны. Ей было чем гордиться.

Перевод Г. Мининой.

МАУН ВУННА

Маун Вунна (настоящее имя — У Сейн Тан) печатается в ведущих литературно-художественных журналах «Шумава», «Мьявади» и других. Известный сценарист, активно работает в области кино.

КИНОРЕЖИССЕР

Прежде всего я должен рассказать вам о том, как встретились Маун Эйн Та и Тин Мья Хмуэй.

Семнадцати лет Маун Эйн Та был принят простым рабочим в частную киностудию. Там его кормили, а ночевал он на съемочной площадке среди декораций. В день съемок ему платили три джа, деньги немалые по тем временам. На них можно было поесть, и купить пачку хороших сигарет, и сходить в кино. На неделе обычно бывало два или три съемочных дня. В остальные дни Маун Эйн Та поливал цветы в саду у хозяина, колол дрова, помогал готовить декорации для предстоящих съемок. Вместе с ним на студии работали еще трое подсобных рабочих.

В то время как-то не принято было, чтобы владелец студии выступал в роли режиссера-постановщика. Но его хозяин У Мьин Тан составлял исключение. Человек со средствами, который решил заняться кинобизнесом, обычно открывал собственную студию и нанимал режиссера, а также актеров.

Маун Эйн Та мечтал стать режиссером. Хозяин студии У Мьин Тан, человек требовательный, сам досконально знал дело и подбирал на киностудию людей опытных, обязательных, исполнительных. Хитрецов и обманщиков и дня не держал. Был он вспыльчивым, но не злым. Его главный помощник, Ко Чи Аун, талантливый режиссер и администратор, не гнушался никакой работой и, когда не хватало рабочих рук, сам колол дрова, поливал сад.

Маун Эйн Та старался во всем подражать Ко Чи Ауну, который был для него кумиром. Студия состояла из операторской, монтажной и декораторской группы, административного отдела и отдела рекламы.

В обязанности Маун Эйн Та входило выполнять поручения начальников всех этих групп и отделов. И он с готовностью делал все, о чем бы его ни просили. Этим он отличался от остальных трех рабочих: Ба Тина, Джи Мьина и Аун Нгвея. Те признавали лишь одного — начальника, на указания других не реагировали. Маун Эйн Та связывал свое будущее с работой на киностудии. А для этого, как он сам справедливо считал, нужно досконально знать и уметь делать все, что связано с производством фильмов.

Как-то раз после шести вечера, когда все разошлись и в студии оставались только Маун Эйн Та и ночной сторож, вдруг зазвонил телефон. Маун Эйн Та поднял трубку.

— Кто это? — раздался голос режиссера.

— Это я, Маун Эйн Та.

— Ты дежуришь?

— Да.

— А еще кто-нибудь есть? Где Джи Мьин?

— Ушел в кино.

— В таком случае придется тебе это сделать. Запри контору и сбегай домой к Ко Чи Ауну. Скажи, чтобы сейчас же шел в студию и оттуда срочно позвонил мне домой. Понял?

— Понял, хозяин.

Ко Чи Аун жил недалеко, но дома его не оказалось. Он, как и предполагал Маун Эйн Та, сидел в клубе за кружкой пива.

— Хозяин велел срочно идти в студию и оттуда ему позвонить, — сказал Маун Эйн Та.

— Что-нибудь случилось?

— Судя по всему, что-то важное. Может быть, монтировать надо.

— Этого еще не хватало. Я выпил изрядно, и в таком виде мне неудобно появляться. Скажи ему, что не видел меня. Ничего, подождет. У него все дела срочные. Завтра приду пораньше, и все сделаем.

Маун Эйн Та не хотелось врать, но ничего другого не оставалось. Не успел он войти в контору, как раздался звонок.

— Почему так долго нет звонка? — раздался в трубке нетерпеливый голос.

— Я только что вошел. Нигде его нет. И дома не знают, куда он ушел.

— Черт бы его побрал, придется мне самому приехать. Скажи сторожу, чтобы открыл монтажную. А ты жди меня, никуда не уходи. Ты можешь мне понадобиться.

* * *

Через полчаса У Мьин Тан на машине подкатил к студии.

— Попроси сторожа посидеть вместо тебя в конторе, а ты пойдешь со мной в монтажную.

В монтажной У Мьин Тан открыл шкафы, где стояли кассеты с пленками.

— Ну-ка полезай наверх, достань восьмую часть «Ангела и дьявола».

Маун Эйн Та не раз помогал мастеру по монтажу Ко Сан Хлайну, поэтому чувствовал себя здесь как дома. А с «Ангелом и дьяволом» они провозились не один вечер.

— Я могу помочь вам склеивать пленку, — сказал Маун Эйн Та.

У Мьин Тан удивленно посмотрел на рабочего.

— Ты умеешь склеивать пленку?

— Умею.

— А ну-ка, покажи, как это у тебя получается, — сказал У Мьин Тан и протянул ему два куска пленки.

— Готово, хозяин, — через минуту сказал Маун Эйн Та и показал хозяину склеенную пленку. У Мьин Тан внимательно осмотрел место склейки и остался доволен.

— И давно ты этому научился?

— Давно.

— Но ведь я запретил входить в монтажную посторонним.

— Ко Сан Хлайн часто просит меня принести ему чаю. Так что волей-неволей я тут бываю почти каждый день. Я заинтересовался его работой, и он мне показал, как и что надо делать.

— Ну что ж, сегодня мне твоя помощь пригодится, — сказал У Мьин Тан, с улыбкой глядя на смышленого и любознательного парня. — Постарайся клеить аккуратно.

— Все будет в порядке, хозяин.

Нельзя сказать, что с того дня положение Маун Эйн Та изменилось, он продолжал работать разнорабочим, но хозяин часто прибегал к его помощи, и благодаря этому юноша с каждым днем все больше и больше вникал в кинопроизводство.

* * *

Тин Мья Хмуэй училась на первом курсе университета. Она очень любила кино и мечтала стать киноактрисой. Отец ее, У Пан Хмуэй, занимал важный пост в правительственном учреждении. Одним из его близких друзей был У Мьин Тан. У Пан Хмуэй прекрасно разбирался в киноискусстве, и У Мьин Тан всегда прислушивался к его мнению. Оба считали, что фильм должен обладать тремя основными качествами: морально не травмировать зрителя, быть развлекательным и воспитывать эстетический вкус. Все фильмы У Мьин Тана пользовались успехом и приносили солидный доход.

У Мьин Тан и У Пан Хмуэй познакомились на свадьбе, куда они были приглашены, подружились и стали встречаться семьями. Тин Мья Хмуэй тогда еще училась в школе. О своем намерении стать киноактрисой она заявила отцу, когда ей не было и пятнадцати. Тщетно пытался У Пан Хмуэй отговорить ее.

— Не знаю, что и делать, — сказал он У Мьин Тану. — Дочь вбила себе в голову, что будет киноактрисой, и все.

— Ничего в этом нет плохого, — ответил У Мьин Тан. — Внешние данные у нее есть. Правда, мала еще. Кончит школу, а там видно будет. В свободное от занятий время пусть приезжает ко мне на студию. Посмотрит, послушает, побывает на съемках.

— Вот за это спасибо. Для того, кто собирается заняться искусством, это очень важно.

— Каждой девушке хочется быть красивой, иметь кучу поклонников. А киноактрисы обычно пользуются успехом. Но не каждого, кто снимается в кино, можно назвать человеком искусства. Немало таких, кого близко нельзя подпускать к студии. Актерами не рождаются. Актера надо заботливо растить, как выращивает садовник цветы или плодовые деревья.

— С радостью отдал бы дочь в ваши опытные, надежные руки.

— Спасибо за доверие. Приезжайте как-нибудь на студию всей семьей, посмотрите, как мы работаем, думаю, вам будет интересно.

* * *

Как-то в субботу, когда на студии все были заняты подготовкой к съемкам, у входа остановилась машина. Из нее вышел крепкий мужчина лет пятидесяти, полная женщина и очень хорошенькая девушка. Это приехал У Пан Хмуэй с женой и дочерью. Дочь сразу же привлекла внимание своей внешностью.

Гостей встречал сам У Мьин Тан. Неподалеку от площадки поставили низенький столик и плетеные кресла. Отсюда было можно, не мешая работе, наблюдать за съемками.

Первыми в день съемок на студии обычно появлялись главный распорядитель и операторы. Рабочие-декораторы заканчивали подготовку за день до съемок. Сейчас операторы были заняты проверкой освещения и аппаратуры. Маун Эйн Та с другими рабочими им помогал.

Маун Эйн Та, когда увидел Тин Мья Хмуэй, подумал, что она очень фотогенична. Приехал главный администратор Ко Ба Та. В его обязанности среди прочих входило позаботиться об обеде для всех занятых на съемках. Обед обычно заказывали заранее в одном из близлежащих кафе.

— Ко Ба Та, ты у своей зазнобы обеды не заказывай, ничего вкусного она приготовить не может, вся голова у нее тобою занята. Сам у нее обедай. Тебя она ублажит. А уж мы лучше у тетушки До Твей Тин поедим, — сказал один из рабочих.

— Тебе главное — брюхо набить. А тут реквизиты для сцены с принцем пропали. Что делать? Голова кругом идет.

— С принцем как-нибудь разберешься, а без обеда никто работать не станет.

— Не беспокойтесь, с голоду не умрете.

Ко Ба Та вскочил в джип и куда-то умчался. Маун Эйн Та, занятый установкой юпитеров, время от времени поглядывал в сторону гостей, которые с интересом слушали У Мьин Тана. Тин Мья Хмуэй хотелось посмотреть, что делается на площадке. Она уже представляла себя актрисой, которая готовится к съемкам, мечтала о своем первом фильме, который принес ей успех и славу, о восторженных рецензиях в журналах, о фотографии, помещенной во всю обложку, о восторженных зрителях, об автографах.

— Видите, сейчас на площадке все готово для съемок, — говорил У Мьин Тан. — Лампы на высоких подставках — это юпитеры. Они по пятьсот ватт, а бывают раз в десять мощнее. На тех, кто снимается, направлено сразу несколько таких ламп. От них больно глазам и очень жарко. Так что актерам нелегко приходится. Скоро приедут актеры, и ты сама увидишь, какая трудная у них работа.

Маун Эйн Та и его товарищи, закончив дела, сели передохнуть, закурили и принялись обсуждать Тин Мья Хмуэй.

— Девчонка ничего, симпатичная, — заметил Маун Эйн Та. — Из нее может выйти толк. Но, конечно, надо учиться.

— Скажите пожалуйста, какой провидец выискался! — засмеялся Джи Мьин. — Уж не собираешься ли ты взять ее себе в жены?

— Не болтай!

— Эй, ребята! Подойдите кто-нибудь сюда! — крикнул хозяин.

Маун Эйн Та положил сигару и хотел подойти, но его опередил Джи Мьин. В работе он был ленив, зато всегда готов услужить хозяину.

— Принеси три чашки кофе и пирожные, — сказал У Мьин Тан.

— Не беспокойтесь, У Мьин Тан. Не отрывайте рабочих от дела. У них и так много работы, — сказал У Пан Хмуэй.

— Ничего. Время еще есть. Господа актеры, надо полагать, появятся не раньше одиннадцати.

Джи Мьин помчался в ближайшее кафе выполнять распоряжение хозяина.

— На правой щеке у нее такая симпатичная родинка. А как от нее пахнет французскими духами! По-моему, это «Шанель», — заметил Джи Мьин, вернувшись к товарищам.

— Можно подумать, что он разбирается в духах. Да ты нюхал их когда-нибудь? Хотя бы флакон из-под французских духов видел?

— Нюхал и флакон видел. Конечно, я могу ошибиться. Моя сестра всегда душится. Она говорит, что самые дорогие — французские духи «Шанель».

— Твой нос вряд ли отличит французские духи от нефранцузских. Да и пахло этими духами, я уверен, не от девушки, а от мамаши, а ты ошибся.

Приехал наконец актер, которого все ждали, и сразу же направился к У Мьин Тану.

— Прошу прощения, немного задержался, ездил подписывать контракт на участие в съемках «Вершины мира».

— Ничего, ничего. Ваша партнерша еще не приехала. Кстати, разрешите представить. Мой товарищ, У Пан Хмуэй, его супруга, дочь.

— Рад познакомиться.

Актер невольно задержался взглядом на хорошеньком личике Тин Мья Хмуэй. А девушка в свою очередь не сводила восторженного взора с известного киноартиста, игра которого ей так нравилась.

— Посмотри! Уставился на нее, как удав на кролика. Того и гляди, проглотит. Ни одной красотки не пропустит, — толкнув локтем в бок Маун Эйн Та, заметил Джи Мьин.

Но вот прибыла актриса со своей свитой: гримершей, костюмершей, матерью, подругой и служанкой.

— Всех с собой привезла! Или кого-нибудь дома оставила? — пошутил У Мьин Тан. — Может, за остальными машину послать?

— Оставила. Кошку Пусси и собаку Бобби. Но я думаю, что какое-то время смогу без них обойтись.

* * *

Тин Мья Хмуэй не пропускала ни одной съемки. Она появлялась в студии не реже двух раз в неделю, часто в сопровождении отца, который тоже заинтересовался съемками, монтажом и озвучиванием. Его знакомые в свободное время играли в гольф, бильярд, он же считал это пустой тратой времени и охотно поддерживал увлечение дочери киноискусством.

Из рабочих на студии У Пан Хмуэю больше всех нравился Маун Эйн Та, старательный, исполнительный, усердный. Он охотно отвечал на все вопросы, с которыми к нему обращались У Пан Хмуэй и его дочь.

Как-то раз отец с дочерью появились на студии до начала съемок. Маун Эйн Та как раз готовил интерьер комнаты, где должно было происходить действие, и выбирал на стене место для картины. У Пан Хмуэй, который, стоя позади него, наблюдал, заметил:

— По-моему, надо чуть выше.

— Верно. В домах обычно вешают выше, но я должен повесить ниже, иначе не попадет в кадр. Декоратор и оператор должны представлять заранее, как будет выглядеть на экране эпизод.

— Как интересно! Ты просто молодец! Ладно, занимайся своим делом. Я не буду мешать.

Тин Мья Хмуэй прислушивалась к их разговору. Маун Эйн Та ей улыбнулся. Она ответила ему улыбкой.

— Я думаю, это самое подходящее место. Но мастер по декорациям может не согласиться. Тогда придется перевесить.

— Ты давно здесь работаешь?

— Года три.

— Что собираешься делать дальше?

— Мечтаю стать режиссером и снимать фильмы.

— А актером быть не хочешь?

— С моей-то внешностью?

— Главное талант, а не внешность.

— Нет у меня к этому призвания.

— Призвание — великая вещь. Без него ничего не добьешься. Не только в кино.

* * *

В то время владельцы частных киностудий испытывали большие трудности из-за нехватки пленки. Правительство в целях экономии валюты сократило ее импорт. Кинокомпаниям не разрешалось одновременно снимать несколько фильмов. У Мьин Тан уже давно готовил Тин Мья Хмуэй к съемкам. Но вскоре выяснилось, что студия прогорела. У Мьин Тан не привык делать фильмы в спешке. Ему приносила радость кропотливая работа над каждым фильмом. Но прибыль все уменьшалась, а долги росли. В конце концов У Мьин Тан вынужден был продать все съемочное оборудование, и студия перешла в собственность богача-торговца. Тому было все равно, какие снимать фильмы, лишь бы получать побольше доходов. Он оставил У Мьин Тана режиссером, но потребовал, чтобы тот приступил к съемкам немедленно.

— Через два, максимум три месяца картина должна выйти на экран, — заявил он.

Рассуждал он просто: если правительство не дает пленку сразу на несколько фильмов, — значит, надо ускорить выпуск. При такой постановке дела нет времени думать о художественных достоинствах фильма. Но для У Мьин Тана создание картины было не просто бизнесом, а прежде всего творческим процессом, поэтому он отказался подписать контракт на таких условиях. Вместе с ним студию покинул Ко Чи Аун, его правая рука, а также Маун Эйн Та. Ко Чи Аун, известный среди владельцев киностудий как талантливый режиссер, тут же получил несколько предложений и снял подряд несколько фильмов, которые имели успех. Он скопил достаточно денег, чтобы подумать о собственной студии, но прежде всего нужен был хороший сценарий, который сразу привлек бы публику и сделал фирму популярной. Ко Чи Аун видел, что из Маун Эйн Та будет толк, и решил сделать его редактором текстов. Когда Ко Чи Аун начал разговор о сценарии, Маун Эйн Та предложил ему свой, уже давно написанный. Ко Чи Аун прочел и решил, что это как раз то, что нужно. Легкий, развлекательный сюжет. На такие фильмы зрители с удовольствием ходят после трудового дня.

— Теперь дело только за деньгами, — сказал Ко Чи Аун. — Моих не хватит. Придется занять у дяди из Мандалая. Заставим актеров раскошелиться. Пусть войдут в долю. Может получиться неплохой фильм. И прибыль хорошую принесет. Внакладе никто не останется.

— Тогда за дело, — согласился Маун Эйн Та.

Этот простой коммерческий фильм оказался на редкость удачным, принес его создателям известность и немалый доход. Ободренные успехом, Ко Чи Аун и Маун Эйн Та решили не мешкая приступить к работе над следующей картиной. Так Маун Эйн Та прочно вошел в мир киноискусства.

* * *

Потерпев банкротство, режиссер У Мьин Тан вынужден был оставить любимое дело. Теперь, встречаясь с У Пан Хмуэем, он уже не советовал его дочери сниматься в кино. Но девушка слышать ничего не хотела. И как только студия «Маха» пригласила ее сниматься, она не раздумывая согласилась. Сын владельца студии Ко Мин Лвин еще в университете обратил внимание на Тин Мья Хмуэй. Она считалась одной из самых красивых девушек университета. Тин Мья Хмуэй не скрывала от сокурсников своего намерения стать киноактрисой и очень переживала из-за того, что еще не снялась ни в одном фильме.

Ко Мин Лвин, получив диплом, сразу же стал главным администратором на студии отца. Сам он не очень-то разбирался в киноискусстве и подыскивал для студии людей сведущих. Дела у фирмы шли неплохо, и Ко Мин Лвин подумывал о роли для Тин Мья Хмуэй в одном из фильмов.

Он влюбился в девушку с первого взгляда, когда увидел ее в университетском городке, и решил добиться своего. Он сказал Тин Мья Хмуэй о своих чувствах, но та ответила отказом, намекнув, что связана обещанием. И вот сейчас, став администратором на студии, Ко Мин Лвин решил пойти на хитрость: зная о ее давней мечте, он предложил девушке сняться в фильме у него на студии.

Тин Мья Хмуэй догадывалась об истинном намерении Ко Мин Лвина и посоветовалась с отцом и У Мьин Таном.

— Фирма «Маха» пользуется хорошей репутацией. Фильмы выпускает неплохие. Кое-что мне у них нравится. Кто там режиссер?

— Ваш же Ко Чи Аун.

— О, тогда нечего раздумывать. Соглашайся.

Ко Мин Лвину не стоило большого труда уговорить отца, человека делового, взять на роль в очередном фильме молодую актрису. Для него главное было как можно меньше вложить капитала и как можно больше получить прибыли, а актриса с именем потребовала бы много денег. К тому же отец был хорошо знаком с У Мьин Таном и его рекомендация сыграла в судьбе девушки не последнюю роль.

Прежде чем дать окончательный ответ, Тин Мья Хмуэй позвонила Ко Мин Лвину.

— Мне надо с тобой поговорить. Приезжай к часу, если можешь.

— Конечно, могу.

В назначенное время Ко Мин Лвин, полный радужных надежд, помчался к девушке.

— Я хочу, чтобы в наших отношениях все было ясно, — сказала Тин Мья Хмуэй.

— Того же и я хочу. Иначе нам трудно будет работать, — ответил Ко Мин Лвин.

— Не скрою, я бы рада получить от вашей студии предложение. Но я не хочу быть тебе обязанной. Помнишь наш разговор в университете?

— Еще бы! Ты сказала, что связана обещанием. Но я знал, что это неправда.

— Да. Я никому ничего не обещала.

— В чем же дело?

— Не торопи меня, Ко Мин Лвин. Я очень хорошо к тебе отношусь.

— Значит, мне можно надеяться?

— Повторяю тебе: я никому не хочу быть обязанной. И не хочу думать, что благодаря тебе осуществится моя мечта.

— Понимаю. Но поверь мне, твои опасения напрасны. Придет время, и ты сама в этом убедишься.

* * *

Ко Чи Аун, Маун Эйн Та и Ко Мин Лвин приехали к Тин Мья Хмуэй, которая должна была подписать контракт. Маун Эйн Та давно не видел девушку и с интересом смотрел на нее.

— Я слышала, ты работаешь с Ко Чи Ауном? — спросила она.

— Да.

— Он мой самый верный партнер и помощник, — сказал Ко Чи Аун. — Фильм будем снимать по его сценарию. Он написал его по повести писательницы Ма Эй Мья. Читала?

— Читала. Мне отведена роль дочери богача?

— Да. Роль интересная.

— Постараюсь не подвести и хорошо сыграть.

Маун Эйн Та был уверен, что девушка справится с ролью, однако считал, что ей лучше не сниматься вместе с известными актрисами, которые могут оттеснить ее на второй план. А он хотел, чтобы девушка до конца реализовала свои способности. Маун Эйн Та чувствовал себя скульптором, которому предстоит изваять из великолепного куска гранита скульптуру.

* * *

На съемочной площадке, как обычно, царила суета. Маун Эйн Та, как автор сценария, редактор и помощник режиссера, был занят по горло.

— Маун Эйн Та, отрепетируй диалог, — распорядился Ко Чи Аун.

В диалоге участвовали известный актер и Тин Мья Хмуэй. Девушка никак не могла войти в образ дочери богатого человека.

— Нет, Тин Мья Хмуэй, не так. — Помощник режиссера был недоволен. — Говори так, словно приказываешь.

— Я не умею приказывать.

— В жизни, пожалуй, это хорошо. Но актер на то и актер, чтобы уметь делать все. Давай еще разок попробуем.

И девушка снова и снова повторяла слова своей роли.

— А сейчас говори с раздражением. Поняла?

— Ну, что там у вас? Давайте отрепетируем весь диалог, — сказал Ко Чи Аун.

Некоторое время он слушал актеров с довольным видом, потом вдруг обратился к Тин Мья Хмуэй:

— Человеку, незнакомому со сценарием, может показаться, будто ты с кем-то ругаешься. Голову подними повыше. Теперь чуть опусти. Вот так. Смотри на своего собеседника свысока, веки слегка прикрой. Ты же дочь богача. У тебя в руках деньги, власть. Давай-ка еще раз попробуем.

Снимать эпизод Ко Чи Аун разрешил только после пяти или шести репетиций. При словах: «Внимание! Мотор!» — Тин Мья Хмуэй почувствовала дрожь в коленях, сердце учащенно забилось. Посещая студию У Мьин Тана, она не раз слышала эти слова. Но одно дело смотреть на съемки, а другое — самой в них участвовать под ослепительным светом юпитеров, когда на тебя направлена камера.

Перед съемкой Маун Эйн Та подошел к девушке.

— Послушай меня, Тин Мья Хмуэй. Когда начнется съемка, представь себе, что ты здесь одна. Играй так, как умеешь. Если ошибешься, Ко Чи Аун остановит съемку.

Но съемка прошла удачно, без срывов, и девушка была бесконечно благодарна Маун Эйн Та за поддержку.

В свободное от съемок время Маун Эйн Та обычно сидел в своей комнате, готовясь к очередной репетиции. Ко Мин Лвин же не отходил от Тин Мья Хмуэй ни на съемках, ни в свободное от съемок время. Он привозил девушку на студию, отвозил домой.

— Послушай, Маун Эйн Та, упустишь свою ученицу. Видал, как ухлестывает за ней Ко Мин Лвин? — заметил как-то Ко Чи Аун.

— Они друзья по университету.

— Друзья-то они друзья. Но своими ухаживаниями он пока ничего не добился. А ты не зевай, а то опоздаешь.

— Куда мне спешить? Сейчас главное помочь ей стать настоящей актрисой, а там видно будет.

— Дело твое. Поступай как знаешь. Только хочу тебе дать совет: искусство искусством, любовь любовью. Времена вздохов и любовного томления прошли. Если нравится, надо добиваться своего.

— Не про меня этот драгоценный камень.

— Ты имеешь в виду свое положение в обществе? Не все сразу. Ты и так многого добился. А впереди у тебя успех и слава.

— У нее университетский диплом, а я всего девять классов закончил.

— В наше время не диплом важен, а специальность, которая дает возможность содержать семью. Я тоже университетов не кончал.

— Знаешь, я просто питаю к ней добрые чувства, хочу ей помочь. А с Ко Мин Лвином у них вроде бы все хорошо.

* * *

Ко Чи Аун теперь передал почти всю режиссерскую работу Маун Эйн Та.

Некоторые владельцы киностудий для создания фильма приглашали талантливых режиссеров, платили им большие деньги, но в титрах ставили не их имена, а свои. Так было и с Маун Эйн Та. По рекомендации Ко Чи Ауна он создал два таких фильма и хорошо заработал. Узнав об этом, У Мьин Тан был вне себя от гнева. Он позвал Маун Эйн Та к себе домой и отчитал.

— Как же ты пошел на это? Ты, мой ученик! Почему ты продал свое честное имя какому-то негодяю, ничего не смыслящему в кино? Мне стыдно за тебя! Если еще раз так поступишь, больше мне на глаза не показывайся.

— Я хотел проверить себя как режиссера. А потом… мне нужны деньги.

— Тебе нужны деньги? Тогда оставь кино и займись контрабандой. Такие, как ты, позорят кино. Выходит, что в кино работают только дельцы, ничего общего не имеющие с искусством. Торговать искусством! Что может быть позорнее!

— Я понял, У Мьин Тан. Я виноват. Больше это не повторится.

— Что ж, посмотрим. А сейчас ступай.

После этого разговора Маун Эйн Та продолжал снимать, писать сценарии, но выступать в роли «режиссера за экраном» наотрез отказывался, хотя было немало выгодных предложений. Наконец ему повезло. Одна частная студия пригласила его снять фильм и подписала с ним контракт.

Впервые Маун Эйн Та выступил в качестве режиссера-постановщика. Тин Мья Хмуэй к этому времени успела сняться в четырех фильмах и играла гораздо увереннее. Звездой она еще не стала, но уже была известна зрителям.

Маун Эйн Та написал сценарий и с большим трудом уговорил владельца киностудии пригласить на главную роль молодую актрису.

— Давно мы с тобой не виделись. Где ты пропадал? — спросила Тин Мья Хмуэй, когда Маун Эйн Та заехал к ней домой.

— Весь в делах. Борюсь за жизнь, за место под солнцем.

— А ко мне зачем приехал? Ведь не просто же так, навестить?

— Я теперь в «Комете» и режиссер-постановщик. Подписал с ними контракт. Владелец студии предоставил мне право подобрать актеров. Хочу предложить тебе главную роль. Согласна?

— Ты еще спрашиваешь? Конечно, согласна!

* * *

Действие фильма «Душа возлюбленной» происходило в деревне. Времени для съемок было в обрез, поскольку партнер Тин Мья Хмуэй снимался еще в нескольких фильмах. Съемочная группа работала в бешеном темпе. Сам Маун Эйн Та поздно ложился, а чуть свет вставал. С вечера продумывал план завтрашних съемок.

Съемочная группа расположилась в двухэтажном доме, построенном еще при англичанах. Режиссер и актеры занимали верхний этаж.

Как-то поздно вечером Маун Эйн Та вышел с мандолиной на веранду. В тишине зазвучала грустная песня. Он часто пел эту песню, работая мальчиком на побегушках в студии, когда оставался дежурить на ночь.

Тин Мья Хмуэй не спалось той ночью. Сначала она не поняла, кто поет, но, прислушавшись, узнала голос Маун Эйн Та и улыбнулась. Ей было приятно думать о нем. Как много он для нее сделал, да и сейчас делает. Во время съемок каждый раз к ней подходит, дает дельные советы. Девушка чувствовала, что его отношение к ней больше чем дружеское, и невольно сравнивала его с Ко Мин Лвином. Маун Эйн Та ни разу не заводил разговора о чувствах, но взгляд его говорил о многом. Как-то во время репетиции Маун Эйн Та сказал:

— Глазами человек может сказать то, что не выговорит вслух.

* * *

— У тебя очень приятный голос, — как бы между прочим заметила Тин Мья Хмуэй на следующее утро, когда они остались вдвоем. Маун Эйн Та сразу понял, что девушка слышала, как он поет.

— Я разбудил тебя? Прости. Мне вчера не спалось, но я старался петь тихо.

— Ты пел очень тихо. Я даже не узнала вначале твой голос. Но мне тоже не спалось.

— Эту песню я знаю с детских лет.

— Споешь мне ее сегодня вечером, когда освободишься?

— Ну что ты! Я ни при ком не могу петь. Сразу все слова из головы вылетают.

— А ты представь, что ты один, что вокруг никого нет. Помнишь, как ты учил меня держаться на съемках?

— Но я не актер и не певец.

* * *

Фильм завоевал большой успех и вошел в список конкурсных картин. Критики писали о Тин Мья Хмуэй как об одной из претенденток на специальный приз.

Тин Мья Хмуэй с нетерпением ждала Маун Эйн Та. Должен же он ее поздравить. «Неужели я люблю его?» — спрашивала себя Тин Мья Хмуэй, и ответ был один: да, люблю! Но почему он забыл о ней? Почему не позвонит? После окончания съемок они виделись всего раз во время просмотра. Она надеялась, что он снова пригласит ее на главную роль в фильме, который собирался снимать. Но из прессы узнала, что Маун Эйн Та уже пригласил актрису на главную роль.

После шумного успеха в фильме «Душа возлюбленной» Тин Мья Хмуэй получила сразу несколько предложений. Она подписала четыре контракта. В двух из них режиссером был Маун Эйн Та.

Без Ко Мин Лвина она на съемочной площадке не появлялась. В ожидании съемок сидела с ним на скамейке в саду студии, и Маун Эйн Та приходилось посылать за ней, когда наступало время съемки.

— Скажи, что сейчас приду, — говорила девушка, а сама продолжала беседовать с Ко Мин Лвином. Даже он волновался, а она не двигалась с места. — Ничего, подождет.

Маун Эйн Та с трудом сдерживал раздражение. «Пусть себе на здоровье любят друг друга, но зачем же мешать работе? Успех, видно, вскружил ей голову, и она зазналась».

Наконец она появлялась и говорила как ни в чем не бывало:

— Что же, продолжаем сниматься.

Так повторялось несколько раз, и Маун Эйн Та решил с ней поговорить. Как-то вечером он позвонил ей домой. К телефону подошла мать.

— Можно попросить Тин Мья Хмуэй?

— А кто спрашивает?

— Маун Эйн Та.

— Сейчас позову.

Минуты две она не подходила, и он в сердцах чуть не бросил трубку.

— Да, я слушаю.

— Это я, Маун Эйн Та.

— Здравствуй. Какими судьбами? А я уж думала, ты забыл номер моего телефона.

— Нам надо поговорить. Ты сейчас будешь дома?

— Я собиралась в кино, но если у тебя важное дело, могу подождать.

Через несколько минут они сидели рядом в холле ее дома.

— Я мог все это сказать на съемочной площадке. Но там кругом люди. Ты ведешь себя вызывающе. Каждый раз демонстрируешь свою независимость. К чему это? Это твоя работа, она кормит тебя. Хочу предупредить тебя по-хорошему. Ты быстро идешь в гору, но можешь так же быстро скатиться вниз. Я бы этого не хотел. Слишком много сил я потратил, чтобы сделать тебя настоящей актрисой. Вот все, что я хотел тебе сказать. Встретимся завтра на студии. До свидания.

На следующий день съемки не состоялись. Тин Мья Хмуэй не пришла. Она заявила, что не желает больше находиться на студии. Владелец студии курсировал между ее домом и домом режиссера, пытаясь их примирить.

— Сколько картин снял, и все было нормально, а с вами — одно мучение, — сказал он Маун Эйн Та.

— Я ее ничем не обидел, просто предупредил, чтобы голова от успехов не закружилась.

— Не обижайся, но мне бы хотелось знать, было что-нибудь между вами?

— Что ты имеешь в виду?

— Говорят, ты был ей вроде наставника, ввел ее в мир кино, помог стать актрисой. Она постоянно говорит, что в значительной мере своим успехом обязана тебе.

— Ничего между нами не было. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Я чисто по-человечески ей помогал.

— Что делать — ума не приложу. Сегодня снова был у нее. Говорит: или берите на мое место другую, или меняйте режиссера. С этим, говорит, мы не сработались.

— Так и сказала?

— Так и сказала. А как взять другую актрису? Куда девать отснятую пленку? Сколько денег потрачено!

— Я нашел выход! Можно попросить Ко Чи Ауна поработать вместо меня.

Таким образом расчеты Тин Мья Хмуэй на то, что Маун Эйн Та придет ее упрашивать, провалились.

Владелец студии пригласил всех участников съемок и сообщил, что на место Маун Эйн Та пригласил Ко Чи Ауна.

— Что ж, пусть будет так, — сказала Тин Мья Хмуэй и убежала в гримерную, где дала волю слезам.

Попытки Ко Чи Ауна их примирить ни к чему не привели.

* * *

Как-то утром в доме Маун Эйн Та раздался телефонный звонок.

— Да, слушаю.

— Это я, Тин Мья Хмуэй. Ты будешь сегодня на студии?

— Да.

— Я заеду.

Они сидели и молча смотрели друг на друга.

— Ты победил, — сказала она.

— Не понимаю. В чем? Разве я с кем-нибудь соревновался?

— Все ты понимаешь. Ты ведь знаешь, что я тебя люблю. Мне казалось, что и ты меня любишь.

— Тин Мья Хмуэй, дорогая, я не давал тебе повода так думать. Я уделял тебе много внимания, это верно. Я был уверен, что ты можешь стать хорошей актрисой. Как радуется мастер, создавший из куска гранита великолепную скульптуру, так радовался я твоим успехам в кино.

— Выходит, я для тебя просто кусок камня, — печально усмехнулась девушка.

— Зачем ты так, Тин Мья Хмуэй?

— Ты талантливый режиссер, но ты забыл, что я не холодный гранит. Я женщина с душой и сердцем, способными любить. А у тебя вместо сердца кусок холодного гранита. Прощай. Я выхожу замуж за Ко Мин Лвина.

Девушка ушла, а Маун Эйн Та так и сидел не двигаясь, погруженный в грустные размышления.

Перевод К. Шаньгина.

Примечания

1

Бирманский Новый год начинается месяцем тагу (в середине апреля).

2

Мохинга — национальное блюдо бирманцев из лапши, рыбы, специй.

3

Нгапи — паста, приготовляемая из рыбы и специй.

4

Танакха — цитрусовое дерево, из коры и корней которого изготавливают пудру, ароматические притирания.

5

Куркума — растение из семейства имбирных. Желтым порошком из корня куркумы мажутся роженицы.

6

Джа (кьят) — основная денежная единица Бирмы; выпущена в обращение в 1952 г. взамен бирманской рупии. В одном джа содержится 100 пья.

7

Лоунджи — национальная одежда бирманцев, напоминающая длинную юбку. Мужские и женские лоунджи различаются по цвету материи, по рисунку и фасону.

8

Праздник шинпью — обряд посвящения в монахи.

9

В Бирме различают три сезона: влажный жаркий (июнь — октябрь), прохладный сухой (ноябрь — февраль), жаркий сухой (март — май).

10

Ю-Би-Эй — Государственная бирманская авиакомпания.

11

Шаны — одна из народностей, населяющих Бирму. Шаны-мужчины носят брюки, в отличие от бирманцев, носящих лоунджи.

12

Дану — одна из народностей, населяющих Бирму.

13

В сельской местности дома строятся на сваях 1—2 метра высотой.

14

«Ланзин» — молодежная организация при ПБСП, правящей в стране партии Бирманской социалистической программы.

15

Такин Кодо Хмайн (1876—1964) — классик бирманской литературы, общественный деятель, лауреат международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1954).

16

Дуриан — большой южный фрукт со специфическим запахом.

17

Таможенный контроль действует в Бирме при въезде из пограничных районов в центральную часть страны.

18

Такейта — рабочий район столицы.

19

Дхоби (доуби) (инд.) — прачка, обычно мужчина.

20

Бирманская пословица, означающая несбыточные мечты.

21

Пасхоу — мужская юбка.

22

Кейнари — сказочные полуптицы-полулюди; живут, по представлениям бирманцев, в Гималаях. Символизируют горячую любовь и преданность.

23

Хлайн Тхей Кхаун Тин (1833—1875) — известная поэтесса и музыкант.

24

День сопротивления отмечается в Бирме ежегодно 27 марта.

25

Таунджи — главный город Шанского национального округа.

26

Пьи — мера веса, приблизительно равная двум килограммам.

27

Чирута (черута, чарут) — бирманские сигары длиной шесть — восемь дюймов.

28

Имеется в виду полотняная сумка, изготовленная в Шанском национальном округе.

29

Аун Сан (1915—1947) — национальный герой Бирмы. С 1944 г. президент Антифашистской лиги народной свободы. В 1945 г. возглавил восстание против японских оккупантов, в 1945—1947 гг. руководил борьбой за независимость.

30

Монастырская школа в Бирме — традиционная система начального образования.

31

Согласно буддизму, пять напастей — это наводнение, пожар, правитель, вор, завистливый сосед.

Content

Луч солнца

ПРЕДИСЛОВИЕ

НОВЕЛЛЫ

У ТЕЙН ПХЕЙ МЬИН

КОГДА ЗЕМЛЯ ПОКРЫВАЕТСЯ ЦВЕТАМИ ПАДАУ

ЛЮБОВЬ НА ЗАХОДЕ СОЛНЦА

СУЕТА СУЕТ

У ТУКХА

ОДНАЖДЫ…

ДО КХИН МЬОУ ЧХИ

МУДРЫЙ УЧИТЕЛЬ

ТИН ТЭ

РАССКАЗ БАДЖИ ХМУНА

ЛИНЙОУН ТИ ЛВИН

БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ

САМАЯ БОЛЬШАЯ ЦЕННОСТЬ

ТИН СХАН

МУДРОСТЬ ОТЦА

СО У

КУКАРЕКУ…

ТО ТА СХВЕЙ

НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ…

ТЕПЕРЬ ИНЫЕ ВРЕМЕНА

ТЭККАДОУ ТУ МАУН

НЕСЧАСТНАЯ ДО ПУ СИ

МАУН СИТУ

ПРЕКРАСНОЕ УТРО

МИН ШИН

ОТВЕРЖЕННЫЕ ДЕТИ

ТЭККАДОУ МАУН МАУН КХИН

УЛОВ РЫБАКА СЕЙН ТО

ЗОВ ПОЛЕЙ

ПОХИЩЕНИЕ

СЕЙН СЕЙН

ПО ВЕЛЕНИЮ СЕРДЦА

ДАУН НВЕ СХВЕЙ

ПОЗОР

МИН ДЖО

СРЕДСТВО ОТ НЕДУГА

МИН ТУ ЙЕЙН

В ПОЕЗДЕ

ПХОУН МЬИН

БАТИСТ И НЕЙЛОН

МАУН ТАЯ

НАЗОВИ ЕГО ИМЯ!

ТЭККАДОУ МЬЯ СЕЙН

ДОЖДЛИВЫЕ НОЧИ

ИЩУ ЦВЕТЫ В САДУ, ГДЕ ОПАЛИ ЛИСТЬЯ

ПХЬЯПОУН ХЛАМОУ НВЕ

ПАТРИОТ И ВРАГИ

ЛУЧ СОЛНЦА

МАУН ТХУН ТУ

БЕЗ МАТЕРИ

НЕПУТЕВАЯ

НЕУПРАВЛЯЕМЫЙ

ЮВАТИ ТАНГИ МЬИН

ГОРЬКАЯ ПРАВДА

МА САНДА

УТЕШЕНИЕ

ИСТОРИЯ МАЛЕНЬКОГО ЧЕЛОВЕКА

МАН МЬИН

ОДЕЯЛО

МОСКИТНАЯ СЕТКА

ДЕВУШКА ИЗ ТАБАЧНОЙ АРТЕЛИ

МОНЕТА

АУН МЬИН

У ЙИН БА

ТОУ ТОУ

СТАРАЙСЯ СТАТЬ ЛУЧШЕ

МАУН ВУННА

КИНОРЕЖИССЕР

Примечания