Проклятый Лекарь. Том 3

Глава 1

Сосуд показывал уже восемь целых восемь десятых процента. Ледяная, почти критическая отметка.

В приёмном покое «Белого Покрова» царила мертвенная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом страниц романа, который лениво перелистывала дежурная медсестра.

За три часа моего бдения — две аристократки с мигренью и один молодой повеса с алкогольным отравлением.

Жалкие крохи Живы, не стоящие даже того, чтобы встать с кресла.

Я сидел в углу, делая вид, что методично заполняю какие-то карты, и размышлял о фундаментальном парадоксе элитной медицины. Это были плохие охотничьи угодья.

Богатые болеют красиво, но редко по-настоящему смертельно.

Их недуги — это подагра от избытка хамона и вина, мигрени от светских интриг, нервные срывы от неудачных биржевых сделок.

Они приезжают в «Белый Покров», чтобы подлечить печень после очередного бала или фуршета, успокоить истрепавшиеся нервы или сделать модную омолаживающую процедуру.

Умирать они предпочитают медленно, в своих постелях, в окружении наследников и нотариусов. Их смерть — это хорошо спланированное, дорогостоящее мероприятие.

А мне нужны были не капризы. Мне нужны были агонии. Мне нужны были умирающие.

Те, кто отчаянно цепляется за жизнь, кто балансирует на самой грани. Те, от спасения которых Сосуд наполнится не на жалкие десятые доли процента, а на солидные десять, пятнадцать, двадцать.

Мне нужен был сырой, необработанный материал.

Решение пришло внезапно и было до безобразия простым. Если в этом роскошном заповеднике нет подходящей дичи, нужно идти туда, где она водится в изобилии.

В дикие джунгли.

Не «Белый Покров». А Городская больница номер один. В Покров по скорой никого не привозят, а вот туда…

Именно туда круглосуточно свозили весь «неликвид» этого сияющего города.

Рабочих с раздавленными на фабриках конечностями. Жертв уличных драк из спальных кварталов. Горемык с ножевыми ранениями после пьяных ссор в дешёвых кабаках. Детей, попавших под автомобили. Там люди умирали по-настоящему — грязно, быстро, без изящества и комфорта.

Там была моя настоящая работа. Моя кормушка.

— Нюхль, — мысленно позвал я невидимого помощника, дремавшего на моём плече. — Идём на охоту. В другие угодья.

Невидимая тень на моём плече радостно цокнула и нетерпеливо переступила когтистыми лапками. Он тоже заскучал.

Я поднялся, оставив на столе чашку с остывшим чаем, и решительно направился к выходу, не обращая внимания на удивлённый взгляд медсестры. Охота началась.

Вызвал такси к чёрному ходу, чтобы не привлекать лишнего внимания охраны у парадного входа. Машина подъехала быстро.

Водитель — пожилой мужчина с лицом, изрытым оспой, и усталыми, блестящими глазами — удивлённо покосился на мой дорогой костюм и эмблему «Белого Покрова» на лацкане.

— В городскую больницу? Ночью? Вы уверены, барин? Местечко, скажу я вам, не для благородных.

— Уверен, — отрезал я, садясь в прокуренный салон.

Поездка через ночную Москву была настоящим путешествием между мирами.

Мы пересекли невидимую границу, отделяющую сияющий фасад Империи от её грязного, чадящего нутра.

Широкие, залитые ровным светом фонарей проспекты центра сменились узкими, кривыми улочками, где в темноте едва мерцали тусклые лампы в тесных квартирах.

Роскошные особняки с лепниной и гербами уступили место обшарпанным доходным домам с тёмными провалами окон, а те, в свою очередь — мрачным, приземистым баракам и закопчённым фабричным корпусам.

Городская больница номер один была достойным венцом этого депрессивного пейзажа.

Она встретила меня облупленными стенами, с которых пластами сходила штукатурка, и разбитыми ступенями крыльца.

У ворот, освещаемых единственным тусклым фонарём, курили двое санитаров — усталые, заросшие щетиной мужики в засаленных серых халатах.

Я щедро расплатился с таксистом, дождался, пока его автомобиль скроется за поворотом, и шагнул в тень ближайшего дерева, обдумывая план.

Войти с парадного входа, представившись врачом?

Рискованно. Я был одет слишком хорошо для этого места.

Мой костюм кричал о принадлежности к другому, враждебному миру. Потребуют документы, удостоверение, вызовут начальство.

В государственных больницах к чужим докторам из элитных клиник относятся с глухой, застарелой ненавистью — как к конкурентам, ревизорам, шпионам министерства. Я привлеку слишком много внимания.

Войти как пациент? Вот это уже интереснее.

Система имперского здравоохранения, при всей её громоздкости и неэффективности, имела одну фундаментальную аксиому: больной всегда прав.

Точнее, больной всегда имеет право находиться в больнице. Его могут ругать, им могут помыкать, его могут лечить из рук вон плохо, но выгнать человека, обратившегося за помощью, на улицу — на это не пойдёт даже самый чёрствый эскулап.

Особенно если травма очевидна и пациент официально зарегистрирован в приёмном журнале.

Но для этого нужен был «входной билет». Настоящая, видимая травма. Что-то, что не вызовет сомнений, но и не создаст мне лишних проблем.

Я отошёл в самый тёмный угол двора, за мусорные баки, где меня точно не было видно с ворот. Снял пиджак и аккуратно повесил его на ржавый штырь, торчащий из стены. Закатал белоснежный рукав рубашки.

Внимательно осмотрел свою левую руку, прощупывая кости и суставы.

Вывих лучезапястного сустава. Болезненно, но не опасно.

Быстро вправляется, не оставляет последствий. И, что самое главное, даёт идеальный повод наложить шину и получить право на несколько часов отлежаться в больничном коридоре, наблюдая за происходящим.

Идеальная травма для моих целей.

Я взялся за собственное запястье правой рукой, нащупав суставную щель. Сделал глубокий вдох, готовясь к короткому, но неприятному ощущению. И — резкое, выверенное с анатомической точностью движение.

Рванул и провернул кисть одновременно.

Тихий, влажный щелчок. Острая, почти обжигающая боль пронзила руку от пальцев до самого локтя. Я сжал зубы.

Для существа, которое помнило агонию медленного распада от древнего проклятья, это было не более чем укус назойливого насекомого.

Запястье неестественно выгнулось, головка лучевой кости выскочила из своего гнезда. Отлично.

Теперь я не подозрительный тип в дорогом костюме, шпионящий в ночи. Я — обычный пострадавший, нуждающийся в помощи. Я стал частью системы, войдя в неё через единственную дверь, которая всегда открыта. Дверь боли.

Добро пожаловать в городскую больницу, господин Пирогов.

Приёмный покой Городской больницы номер один был идеальным, концентрированным воплощением ада на земле. Он был полным, оглушающим антиподом стерильной тишины «Белого Покрова».

Вместо тишины — хаос.

Стоны, крики, пьяная ругань и усталые, раздражённые окрики персонала сливались в единый, монотонный гул страдания. На жёстких, выщербленных деревянных скамейках в тусклом свете люминесцентных ламп сидели несколько человек — ночной «улов» городской скорой помощи.

Пьяный мастеровой с окровавленной тряпкой на голове, которого поддерживали двое таких же товарищей. Женщина, тихо плачущая над ожогом на руке. Старик, согнувшийся пополам от болей в животе. Вот, пожалуй, и всё.

Это было не место для лечения. Это был конвейер, сортировочный пункт, где ещё живых кое-как отделяли от уже почти мёртвых. Но даже здесь, среди настоящей боли, достойной «добычи» пока не было.

Я быстро просканировал их зрением. Все они были далеки от смерти.

Я медленно подошёл к окошку регистратуры, старательно морщась и придерживая повреждённой рукой здоровую, чтобы не выдать привычку к боли.

— Добрый вечер, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более жалко. — Упал с лестницы… кажется, вывихнул руку. Очень болит.

Регистраторша — дородная женщина лет пятидесяти с усталым, безразличным лицом и следами былой красоты, стёртыми десятилетиями работы в этом славном месте — скучающе подняла на меня глаза от своего журнала. Она окинула мой дорогой костюм беглым, но оценивающим взглядом.

— Паспорт, страховой полис, — буркнула она.

Я протянул ей документы здоровой рукой. Она долго переписывала данные в амбулаторную карту.

— Святослав… Игоревич… Пирогов, — пробормотала она. — Садитесь, ждите. Как травматолог освободится — вызовут.

Отлично. План сработал.

Я официально стал частью системы. Пациент номер сто сорок семь. Теперь я мог сидеть здесь часами, и никто не заподозрит неладное. Я был не чужаком. Я был одним из них. Одним из страдальцев.

Я устроился на свободное место на скамейке в самом дальнем углу, откуда открывался хороший обзор на весь приёмный покой, и погрузился в ожидание. Нюхль, невидимый и неслышимый, уже давно соскользнул с моего плеча и, как настоящая ищейка, начал свою работу.

Он деловито шмыгал между кабинетами, принюхиваясь к их аурам, ища тот самый, сладкий для нас обоих запах угасающей жизни.

Однако было тихо.

Через час ожидания, которое казалось вечностью, из кабинета вышла медсестра и устало выкрикнула: «Пирогов!»

Травматолог оказался молодым, измученным парнем с кругами под глазами и трёхдневной щетиной. Он бегло, почти не глядя осмотрел мою руку.

— Вывих лучезапястного сустава, — констатировал он с равнодушием человека, который видел это тысячу раз. — Сейчас дёрну и можете идти домой.

— Без снимка⁈ — я изобразил панику и возмущение, идеально вжившись в роль капризного, напуганного пациента из высшего общества. — А вдруг там перелом со смещением? У меня очень хрупкие кости от природы! Я требую рентген!

Травматолог устало закатил глаза.

— Слушайте, — его голос был полон вселенской усталости, — это классический вывих. «Штыкообразная деформация». Я их по десять штук за смену вправляю с закрытыми глазами.

— Рентген! — упрямо повторил я, повышая голос. — Это моё законное право как пациента! Если вы откажете, я буду жаловаться вашему главврачу! Прямо сейчас!

— Да ради бога, — махнул рукой измученный доктор. Ему было проще отправить меня на бессмысленную процедуру, чем спорить. — Кабинет тридцать два, второй этаж. Но учтите, там пересменка.

Пересменка — это было именно то, что мне нужно. Прекрасно. Это ещё минимум час, а то и полтора легального нахождения в больнице. Полтора часа охоты.

Рентген-кабинет действительно находился в конце длинного, тускло освещённого коридора. Я устроился на пустой лавке, так как из-за пересменки никого больше не было, и продолжил своё тихое, незаметное наблюдение.

Нюхль, получив мысленную команду, уже давно бегал по этажам, вынюхивая и высматривая достойную добычу. А я ждал. Терпеливо, как паук в центре своей паутины.

Прошёл почти час. Мне сделали снимок. Как я и ожидал — чистый вывих, никаких переломов. С заветным снимком в здоровой руке я вернулся к травматологу.

Он встретил меня с плохо скрываемым раздражением, выхватив у меня из рук снимок и поднеся его к тусклой лампе.

— Ну что, убедились? — цыкнул он. — Чистый вывих, как я и говорил. Ложитесь на кушетку, сейчас вправлю.

— А обезболивающее? — заныл я, вживаясь в роль капризного аристократа. — У меня очень низкий болевой порог! Мне нужна анестезия! Хотя бы местная! Нет, лучше капельницу с анальгетиками! С промедолом!

— Вы издеваетесь? — травматолог побагровел. Его усталость начала сменяться чистой, незамутнённой яростью. — Это делается за одну секунду! Раз — и готово! Больше шума поднимаете!

— Я требую обезболивания! — упрямо стоял я на своём, повышая голос так, чтобы слышали в коридоре. — Это бесчеловечно — вправлять сустав без анестезии! Я буду писать жалобу в Министерство здравоохранения!

— К ТЕРАПЕВТУ! — рявкнул он, поняв, что проще от меня избавиться, чем спорить. Он ткнул пальцем в сторону коридора. — Пусть дежурный терапевт Орлов вам назначает что хотите! Хоть опиум! Кабинет пятнадцать! И чтобы я вас больше не видел!

Я вышел в коридор с чувством глубокого удовлетворения.

План работал идеально. Ещё как минимум полчаса выигранного времени. Я не спеша пошёл по обшарпанному коридору, следуя указателям. Каждый шаг, каждый скрип половиц, каждая секунда ожидания были мне на руку.

Где-то там, в лабиринте этажей и палат, Нюхль продолжал свою охоту. И я чувствовал, что он всё ближе к цели. Мне нужно было лишь тянуть время.

Кабинет номер пятнадцать нашёлся в самом дальнем углу этого захудалого крыла здания.

Доктор Орлов оказался полным, лысеющим мужчиной лет пятидесяти с вечно потным лбом и взглядом человека, который устал. От этой жизни, от этой больницы и от всех пациентов в мире ещё во времена императора Павла Первого.

— Что у вас? — спросил он, не отрываясь от бумаг, которые он с ненавистью перекладывал из одной стопки в другую.

— Доктор, у меня страшный вывих, — начал я свою песню. — А ваш коллега, этот мясник из травматологии, хочет вправлять его наживую! Я требую обезболивания!

— Валерьянки выпейте и не мешайте работать, — буркнул Орлов, даже не подняв на меня взгляда.

— Мне нужно что-то серьёзнее! Доктор, поймите, у меня редчайшее генетическое заболевание! — я сделал драматическую паузу и произнёс фразу, которая родилась в моём мозгу в приступе гениальной импровизации. — У меня аллергия на боль!

Орлов замер.

Его ручка, зависшая над бумагой, дрогнула. Он медленно отложил её, снял очки в роговой оправе, устало протёр их грязным носовым платком, снова надел и наконец поднял на меня свои усталые, водянистые глаза.

— «Аллергия на боль», — медленно, по слогам повторил он, как будто пробовал на вкус самое диковинное и ядовитое блюдо в своей жизни. — Знаете, молодой человек, за двадцать лет практики в этом дурдоме я слышал всякое. Сифилис мозга, одержимость бесами, беременность от святого духа. Но это… это что-то новое. Поздравляю, вы меня удивили.

Я уже готовился разразиться очередной тирадой об особой чувствительности моей тонкой натуры, когда из коридора донёсся шум, который прорвался даже сквозь толстую дверь кабинета.

Нарастающий топот тяжёлых ног, крики, а затем — оглушительный грохот, словно входные двери вынесли тараном.

Орлов вздрогнул и поднял голову от бумаг, его лицо выразило привычное раздражение.

— Опять драка среди ночи, — пробормотал он.

— Проникающее ранение грудной клетки! Срочно! — донёсся из-за двери искажённый крик санитара.

Я встал и открыл дверь как раз в тот момент, когда мимо кабинета почти бегом прокатили каталку.

На ней лежал молодой парень лет двадцати, не больше. Бледный как полотно, с полуоткрытым ртом, из которого вырывались тихие, хриплые вздохи.

Его дешёвая ситцевая рубашка была распорота от плеча до пояса и насквозь пропитана тёмной, почти чёрной кровью.

Нюхль, который материализовался возле меня, невидимой тенью метнулся ко мне и принялся взволнованно тыкать когтистой лапкой мне в ногу, указывая в сторону каталки.

Я прикрыл глаза, активируя некро-зрение.

Картина была прекрасна в своём трагизме.

Жива в теле парня едва теплилась. Это была не река, не ручей — тонкая, вибрирующая, почти прозрачная ниточка, готовая оборваться в любую секунду.

Огромная рваная дыра в ауре зияла прямо в области сердца. Ножевое ранение, судя по характеру повреждений. Глубокое, проникшее в левый желудочек.

Тампонада сердца. Девяносто пять, нет, девяносто восемь процентов смертности без немедленной, высокотехнологичной операции, которую в этой больнице никто и никогда не сделает.

Идеальная добыча.

— Что у нас? — Орлов, забыв про мою «аллергию», тяжело поднялся и подошёл к каталке.

— Драка на Покровской мануфактуре, — торопливо отрапортовал старший санитар, вытирая пот со лба. — Ножом в грудь. Мы его как могли… но он уже почти не дышит, доктор.

Орлов привычным, отработанным за годы движением приложил два пальца к сонной артерии парня. Ничего.

Послушал грудь стетоскопом. Тишина.

Поднял веко, посветил в неподвижный, расширенный зрачок фонариком.

Он выпрямился и с тем же вселенским равнодушием, с которым пять минут назад выписывал мне валерьянку, вынес вердикт.

— Труп по прибытию. Остановка сердца. Везите в морг. Оформляйте документы.

— Стойте! — я резко встал, и мой голос, громкий и властный, разрезал наступившую тишину.

Все взгляды — усталый взгляд Орлова, испуганный медсестры, безразличные санитаров — повернулись ко мне.

Не говоря ни слова, я взялся здоровой правой рукой за своё вывихнутое левое запястье. Короткое, резкое, выверенное с анатомической точностью движение.

ХРУСТ!

Сухой щелчок вправляемого сустава раздался в наступившей тишине приёмного покоя как пистолетный выстрел.

Медсестра вскрикнула и прикрыла рот рукой. Орлов открыл рот, но не смог произнести ни слова. Санитары замерли, глядя на меня с суеверным ужасом.

Я подошёл к каталке, небрежно разминая только что вправленное запястье, и властным жестом отодвинул в сторону оторопевшего санитара.

— Он ещё не труп, — заявил я, и в моём голосе больше не было нытья как у капризного аристократа. В нём зазвенел холодный металл хирурга, вошедшего в свою операционную. — Доктор Орлов, отойдите и смотрите, как надо работать.

— Вы… вы кто такой, чёрт возьми? — наконец выдавил из себя Орлов.

— Доктор Пирогов. Из клиники «Белый Покров», — отрезал я, уже склоняясь над пациентом и активируя целительную силу. — И у вас тут пациент с острой тампонадой сердца, а не «труп по прибытию». Немедленно готовьте малую операционную! Живо!

Мои руки уже работали. Я разорвал остатки его рубашки. Нашёл рану — маленький, почти незаметный прокол между четвёртым и пятым ребром.

Убийца знал, куда бить. Лезвие прошло точно в перикард, сердечную сумку.

Кровь, не имея возможности вытечь наружу, заполнила её, сдавливая сердце, не давая ему сокращаться. Классическая тампонада.

Я положил ладонь ему на грудь. Импульс Живы — мощный, концентрированный — почти всё, что у меня оставалось. Я направил его не в само сердце — это бы просто разорвало его.

Я направил энергию в перикард, заставляя её, как невидимый пластырь, запечатывать разрыв изнутри и одновременно выталкивать скопившуюся, мешающую кровь наружу.

Парень дёрнулся всем телом, как от удара током.

Судорожный, хриплый вдох. Ещё один. Его глаза распахнулись.

— Живой! — ахнула медсестра. — Доктор, он живой!

— В операционную! — рявкнул я на оцепеневших санитаров. — Живо! Ему нужна полноценная операция, я его только стабилизировал! Или вы и этот диагноз будете два часа проверять через рентген⁈

Орлов стоял как громом поражённый.

Из жалкого, капризного нытика с «аллергией на боль» я за долю секунды превратился во властного, уверенного в себе специалиста, отдающего приказы в его собственном отделении.

Контраст был настолько резким, что его мозг, очевидно, отказывался обрабатывать информацию.

— Но… как… — пролепетал он. — Ваша рука… вы же только что…

— Я пациент с вывихом, который вправил себе руку сам, — усмехнулся я. — И заодно врач, который не даёт вам отправить живого человека в морг по вашей халатности. Вопросы зададите потом, в кабинете у главврача. А сейчас — спасать!

Мои слова подействовали. Санитары, очнувшись от ступора, подхватили каталку и бегом покатили её по коридору в сторону операционного блока.

Я шёл быстрым шагом следом, на ходу отдавая распоряжения ошеломлённой медсестре, которая семенила рядом, пытаясь записывать в блокнот:

— Подготовить дренаж для перикарда! Кровь второй группы, резус положительный, для переливания! И позовите мне дежурного хирурга! Любого, кто не спит на ходу и в состоянии отличить скальпель от столового ножа!

Глава 2

У самых дверей операционной, откуда пахнуло холодом и стерильностью, нас встретил дежурный хирург. Он вышел навстречу, вытирая руки полотенцем, и его появление мгновенно остановило нашу суетливую процессию.

На его бейдже было наспех нацарапано: «Сытин П. В.»

Лет сорок пять, ранние седые виски, усталые, но внимательные глаза человека, который видел слишком много смертей, чтобы чему-то удивляться.

В его позе, в том, как он вытирал руки, чувствовалась уверенность опытного ремесленника, а не теоретика.

Консерватор. Человек системы, который, судя по всему, терпеть не может сюрпризы, импровизации и особенно — чужаков на своей территории.

— Стоп! — его голос был не громким, но властным. Он преградил мне путь своим телом. — Кто вы такой?

— Доктор Пирогов, клиника «Белый Покров», — представился я. — Я стабилизировал пациента с тампонадой сердца.

— Спасибо за вашу, без сомнения, неоценимую помощь, — тон Сытина был формально вежливым, но холодным, как его операционная. — Но дальше — это наша работа. Мы справимся. Санитары, в предоперационную.

— Пациент крайне нестабилен, — категорично возразил я. — Моя стабилизация была временной. Я должен присутствовать на операции.

— Исключено, — отрезал Сытин, даже не повернув в мою сторону головы. Он смотрел на пациента, оценивая фронт работ. — Вы посторонний. У вас нет ни допуска, ни привилегий для работы в операционном блоке Городской больницы номер один. Протокол есть протокол. Охрана, проводите доктора к выходу.

За его спиной маячили два санитара — здоровенные мужики с лицами портовых грузчиков, готовые по первому его слову вышвырнуть меня вон. Силой здесь было не прорваться.

Да и скандал мне был абсолютно не нужен — он привлёк бы лишнее внимание начальства, а затем, возможно, и городской стражи.

Я быстро оценил ситуацию.

Сытин был не просто раздражён моим присутствием. Он нервничал. Необычный случай, пациент на грани смерти, а тут ещё какой-то выскочка из «Белого Покрова» с претензиями.

Он боялся. Боялся ответственности. Боялся, что пациент умрёт у него на столе, и ему придётся писать горы объяснительных, почему он пустил в операционную постороннего.

Страх. Лучший мотиватор. И лучший инструмент для манипуляции.

А ставки для меня были высоки. Если меня не будет рядом, когда парень очнётся после наркоза, я не получу его благодарность. Не получу свою заслуженную порцию Живы. Все мои усилия, весь риск, вся эта гениальная охота — всё пойдёт прахом. Я останусь с жалкими крохами в Сосуде.

Нужен был другой подход. Более… творческий.

— Хорошо, доктор Сытин, — я поднял руки в примирительном жесте, изображая полную покорность. — Вы правы. Протокол важнее всего. Оперируйте.

Сытин удивлённо приподнял бровь.

Он явно не ожидал такой лёгкой и быстрой капитуляции от наглого выскочки. Он коротко кивнул и, удовлетворённый своей маленькой победой, направился к массивным дверям операционной.

— Только вот… доктор Сытин, — окликнул я его, когда он уже взялся за ручку. — Имейте в виду…

Он обернулся, его лицо снова исказилось от раздражения.

— Что ещё?

Я не ответил сразу.

Просто посмотрел на него. Спокойно, внимательно, давая тишине сделать своё дело. Я видел, как его раздражение сменяется недоумением, а затем — лёгкой тревогой.

Он ожидал спора, крика, просьбы. А получил тишину. И эта тишина была ему неприятна.

— Прежде чем вы войдёте туда, — сказал я, когда пауза стала почти невыносимой, — вы должны кое-что знать об этом пациенте.

Сытин недоумённо продолжал таращиться на меня.

— Я стабилизировал этого пациента, применив экспериментальный метод, — начал я, мгновенно переключившись на менторский, почти лекционный тон опытного профессора, делящегося знаниями с нерадивым студентом. — Энергетическая коагуляция разрыва перикарда по методике Вирхова-Львова.

Сытин нахмурился, пытаясь переварить услышанное. Имя Вирхова, отца-основателя клеточной патологии, было священным для любого врача. А двойная фамилия «Вирхов-Львов» звучала солидно, научно и абсолютно непререкаемо.

Конечно же, никакой такой методики в природе не существовало. Я придумал её прямо сейчас, на ходу скомбинировав две фамилии, которые пришли в голову.

— Никогда не слышал о таком методе, — осторожно, но с ноткой профессионального интереса в голосе заметил Сытин.

— Неудивительно, — я снисходительно пожал плечами. — Это разработка прошлого года, она ещё не вошла в широкую практику и стандартные учебники. Пока доступна только в нескольких ведущих клиниках. Суть в том, что с помощью сфокусированного энергетического импульса я создал временную стазисную пломбу на разрыве сердечной сумки.

Я на мгновение прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри пациента, а затем посмотрел на большие настенные часы в коридоре — те самые, которые отсчитывали секунды до его смерти.

— Учитывая температуру тела пациента, скорость его метаболизма и примерную степень повреждения тканей… — я сделал вид, что произвожу в уме какие-то сложные вычисления, — моя пломба рассосётся ровно через сорок две минуты.

Сытин заметно побледнел. Его профессиональная спесь начала уступать место чистому, животному страху.

— И что… что это значит?

— Это значит, доктор, что у вас есть ровно сорок две минуты, чтобы вскрыть грудную клетку, добраться до сердца и ушить разрыв левого желудочка. Если вы не уложитесь в этот срок, моя стазисная пломба рассосётся. Произойдёт повторная тампонада. Но на этот раз — на фоне глубокой анестезии и операционного стресса. Организм не выдержит второго удара. Пациент умрёт у вас на столе, и даже я уже не смогу его спасти.

Это была чистая, беспардонная, гениальная в своей наглости ложь. Но Сытин не мог этого проверить. А страх потерять пациента на операционном столе — самый древний и сильный страх любого хирурга — был гораздо сильнее его профессиональной гордости.

— Хорошо, я… я понял, — с трудом кивнул он, бросив тревожный взгляд на большие настенные часы в коридоре. — Сорок две минуты.

— И ещё одно, — я поднял указательный палец, останавливая его. — Самое важное. Ни в коем случае не используйте электрокоагулятор для прижигания сосудов рядом с сердцем!

— Что? Почему⁈ — в его голосе прозвучало отчаяние. — Это же стандартная процедура!

— Моё энергетическое воздействие временно изменило ионный баланс в тканях миокарда. Любой электрический импульс, даже самый слабый, вызовет неконтролируемую фибрилляцию желудочков. Мгновенная, необратимая смерть.

Теперь Сытин был белым как его собственный халат. Я не просто поставил ему таймер. Я отнял у него главный инструмент современного хирурга.

— Но… без коагулятора… я же утону в крови! — прошептал он в ужасе. — Как я должен останавливать кровотечение⁈

— Только холодная сталь и ручное лигирование сосудов, — развёл я руками с видом человека, констатирующего печальный, но неопровержимый факт. — Как в старые добрые времена, коллега. Удачи, доктор. Надеюсь, ваши руки не дрогнут.

Я развернулся и медленно пошёл прочь по коридору, мысленно отсчитывая секунды: три… два… один…

— Постойте!

Бинго. Рыба на крючке.

Я медленно обернулся. Сытин стоял в дверях операционной, и я видел, как в нём борются два зверя. Профессиональная гордость, не позволяющая ему унизиться и попросить о помощи чужака. И ледяной, липкий страх. Страх потерять пациента, страх перед необъяснимым, страх перед моей дьявольской уверенностью.

Страх победил.

— Вы… вы войдёте со мной, — процедил он сквозь зубы. Это была не просьба. Это было признание поражения. — Как… консультант.

— Разумеется, — я кивнул. — Проводите, коллега.

Лёгкая, почти незаметная победная усмешка тронула мои губы. Манипуляция прошла идеально.

Он купился. Купился на весь мой великолепный блеф — от выдуманной методики Вирхова-Львова до последнего слова о фибрилляции.

В предоперационной я тщательно, с ритуальным наслаждением вымыл руки, переоделся в стерильный синий халат. Я вошёл в холодное, залитое светом царство Сытина не как гость, а как хозяин положения.

Он уже стоял у операционного стола, скальпель в его руке едва заметно дрожал.

— Спокойнее, доктор, — сказал я, вставая за его спиной и глядя на обнажённую грудную клетку пациента поверх его плеча. — Дышите ровно. И разрез делайте на два сантиметра левее. Там меньше крупных сосудов.

— Откуда… откуда вы знаете? — пробормотал он, не отрывая взгляда от кожи пациента.

— Я чувствую карту его сосудов, — соврал я, не моргнув глазом.

На самом деле я просто видел их своим некромантским зрением, просвечивая его плоть насквозь. Но об этом доктору Сытину знать было совершенно необязательно. Пусть думает, что это гениальная интуиция. В этом мире люди гораздо охотнее верят в гениев, чем в некромантов.

Следующие полчаса я был не просто консультантом. Я был дирижёром этого кровавого оркестра. Сытин стал моими руками, анестезиолог и сёстры — послушными инструментами.

— Осторожнее с межрёберной артерией, она у него расположена аномально близко, — командовал я, когда скальпель Сытина приблизился к опасному участку.

— Зажим на верхнюю полую вену, но не пережимайте полностью, иначе упадёт давление.

— Шов на разрыв миокарда накладывайте вертикально, а не горизонтально — так будет меньше натяжение тканей при сокращении.

Сытин, поначалу сопротивлявшийся и пытавшийся спорить, быстро понял, что мои команды — не советы, а единственно верный алгоритм действий. Он послушно выполнял все указания.

Его руки перестали дрожать — моя ледяная, абсолютная уверенность передалась ему, давая опору, которой ему так не хватало. Он перестал быть ответственным хирургом. Он стал просто исполнителем. И это его успокаивало.

Операция прошла блестяще. Разрыв был аккуратно ушит. Кровотечение полностью остановлено. Сердце, освобождённое от давления, забилось ровным, сильным ритмом.

— Прекрасная работа, доктор Сытин, — похвалил я его, когда был наложен последний шов. Нужно было вернуть ему толику профессиональной гордости. — Теперь зашивайте и переводите в палату интенсивной терапии.

— А ваша… ваша стазисная пломба? — спросил он, с опаской глядя на монитор.

— Рассосалась точно по расписанию, — не моргнув глазом, ответил я. — Вы успели как раз вовремя.

После операции я не ушёл.

— Я должен лично проконтролировать выход пациента из наркоза, — заявил я Сытину, который уже снимал перчатки.

— Этим займётся анестезиолог, — буркнул Сытин, явно надеясь, что я наконец-то уйду.

Из-за ширмы вышел дежурный анестезиолог — молодой доктор с лицом, похожим на печёное яблоко. Он с любопытством смотрел на меня во время операции.

— После моих энергетических манипуляций могут быть… особенности с реакцией на препараты, — сказал я, глядя прямо на анестезиолога. — Я бы хотел присутствовать. Чтобы, если что, скорректировать ваши действия.

Пожилой врач не стал возражать. Он видел, как я вёл операцию. Он видел, как Сытин беспрекословно выполнял мои команды. Он просто пожал плечами.

— Как скажете, доктор. Лишняя пара умных глаз никогда не помешает, — сказал он, и в его голосе не было враждебности Сытина, только профессиональный интерес.

Сытин, поняв, что потерял последнего союзника, лишь махнул рукой и вышел из операционной.

В тихой послеоперационной палате, где пахло эфиром и антисептиком, я устроился на стуле у кровати спасённого. Анестезиолог сидел с другой стороны, наблюдая за мониторами.

Молодой парень, лет двадцати. Грубые, мозолистые руки фабричного рабочего. Простое, немного грубоватое лицо, но живое. Благодаря мне.

Теперь оставалось только ждать. Ждать пробуждения. И ждать свою заслуженную награду.

Я сидел у его кровати, как коршун, охраняющий свою добычу. Неподвижно, терпеливо. Ждал. Ждал, когда он очнётся и скажет то самое, единственно важное для меня слово. «Спасибо».

Сосуд внутри меня гудел от нетерпения и предвкушения. Я сделал расчёт. Живы должно быть много. Спасение от верной, уже констатированной врачами смерти — это самый дорогой товар на этом рынке.

В сосуде сейчас было чуть меньше восьми процентов. Операция прошла удачно. Я действовал чужими руками и поэтому ничего не было потрачено.

Прошёл час. Я не двигался с места, лишь наблюдал, как медленно, но верно восстанавливаются потоки Живы в его теле после операции.

Наконец, веки парня дрогнули. Пальцы на его правой руке слабо шевельнулись. Он начинал выходить из глубокого наркоза. Он начинал просыпаться.

Я наклонился ближе, почти к самому его уху.

— Просыпайтесь, друг мой, — прошептал я. — У нас с вами есть одно незаконченное дело.

Его глаза медленно, с трудом открылись. Мутный, расфокусированный взгляд анестезии постепенно обретал осмысленность. Он смотрел на белый потолок, на капельницу, на меня.

Глаза парня медленно сфокусировались на моём лице. В них ещё плескались остатки наркотического тумана, боль, страх и тотальное недоумение.

— Где… я? — прохрипел он сквозь пересохшие, потрескавшиеся губы.

— В больнице, — ответил я, проверяя его пульс. Ровный, стабильный. — Городская больница номер один. Вы были при смерти.

— Вы… вы меня спасли? — в его голосе звучало детское, почти испуганное неверие.

— Да. Ножевое ранение в область сердца. Тампонада перикарда. Вам очень повезло, что я оказался рядом.

Парень попытался приподняться на локтях, однако я мягко, но твёрдо удержал его за плечо.

— Лежите. Вы только что перенесли сложную операцию.

— Спасибо… — слёзы, которые он, очевидно, не мог контролировать, потекли по его щекам, смешиваясь с грязью и потом. — Спасибо вам, доктор! Я… я думал, всё кончено. Там, на фабрике… эта драка… а потом темнота… холод…

Волна благодарности, чистой, беспримесной, накрыла меня тёплым потоком.

Я почувствовал, как Жива, словно густой, подогретый мёд, вливается в мой почти пустой Сосуд. Я на мгновение прикрыл глаза, смакуя это ощущение наполнения, возвращения сил.

Затем я мысленно проверил уровень.

Тридцать процентов.

Всего тридцать жалких процентов.

Я едва не выругался вслух прямо здесь, у постели пациента. За спасение от верной, уже констатированной смерти, за реанимацию человека, которого опытный врач списал в морг, я получил столько же, сколько за правильно поставленный диагноз аристократу с опухолью в голове!

Это было… несправедливо.

Почему? В чём логика этого проклятия?

Жизненная сила простого рабочего с фабрики менее концентрирована, чем у потомственного аристократа? Его благодарность «дешевле»?

Или… или проклятье снова удержало свою «комиссию» за то, что я использовал смешанную энергию при первой стабилизации? Я ведь влил в него импульс Живы, смешанный с частицами моей родной, некромантской силы.

Общий уровень в Сосуде теперь был тридцать восемь процентов. Неплохо, если не знать, какой ценой это досталось.

Этого хватит на десять, максимум двенадцать дней нормальной, спокойной работы. Это был не стратегический запас. Это была всего лишь отсрочка следующей казни.

Я получил ответ на один вопрос — как спасать людей в экстренной ситуации. Но теперь передо мной встал новый, куда более сложный: а стоит ли овчинка выделки?

— Как вас зовут? — спросил я, отчаянно пытаясь отвлечься от внутреннего подсчёта убытков.

— Георгий, — ответил парень. — Георгий Воронов. Работаю на ткацкой фабрике Голубевых.

— Что ж, Георгий, вам нужен покой. Спите. Утром вас, возможно, переведут в палату получше.

Я встал, чувствуя, как свинцовая усталость наваливается на плечи. Ночная охота, казавшаяся такой перспективной, забрала все силы и почти ничего не принесла взамен.

Выйдя из удушающей атмосферы больницы, я поймал ночного таксиста.

— В район Пресни, — бросил я, забираясь в автомобиль и откидываясь на мягкое сиденье.

Предрассветная Москва была пуста и гулка.

Редкие фонари отбрасывали дрожащие жёлтые круги света на мокрую от утренней росы мостовую.

Где-то вдалеке тоскливо залаял пёс. Город ещё спал, не зная, какие драмы разыгрывались в его больницах, какие чудеса и проклятия творились под покровом ночи.

Дома меня встретил Костомар. Он стоял у двери в своей классической позе идеального дворецкого, терпеливо ожидая возвращения хозяина.

— Я ем грунт? — вопросительно произнёс он. В переводе: «Как прошла охота, милорд?»

— Живой, — буркнул я, проходя мимо. — Но толку от этой охоты мало. Иди отдыхай.

Костомар молча кивнул и побрёл в свой угол — тёмную нишу за шкафом, где он обычно проводил дневные часы в неподвижности, экономя энергию.

Я рухнул на кровать прямо в одежде, не удосужившись даже снять ботинки.

Сон накрыл мгновенно, тяжёлый, вязкий, без сновидений. Но он не принёс отдыха. Он принёс лишь тревожные, рваные видения.

Утро в «Белом Покрове» началось как обычно — с утренней планёрки и последующего обхода пациентов. Я двигался по палатам на автомате, проверяя пульс, слушая лёгкие, делая назначения в планшете.

Рутина. Механические, отработанные до автоматизма действия помогали не думать о тикающем внутри меня таймере, о Сосуде, который неумолимо пустел.

Граф Ливенталь готовился к завтрашней операции. Мужчина заметно нервничал — теребил край одеяла, то и дело бросал тревожные взгляды на дверь — но держался с аристократическим достоинством. Аглая была рядом с ним, но я слишком торопился, чтобы хоть словом перекинуться с ней.

Акропольский восстанавливался после лимбического энцефалита с поразительной скоростью. Огромные дозы стероидов сделали своё дело. Он уже не лежал в кровати, а сидел в кресле, диктуя что-то своему секретарю. Купец вернулся к делам.

Но главный сюрприз ждал меня в палате поручика Свиридова.

Он сидел в кровати, бодро перелистывая свежую «Имперскую Газету». Не лежал, измождённый после сложнейшей операции на душе. Не дремал под действием седативных препаратов.

Сидел с идеально прямой спиной, с лёгким румянцем на щеках, словно только что вернулся с утренней конной прогулки.

— Доброе утро, доктор! — приветствовал он меня с широкой, почти голливудской улыбкой. — Прекрасный день, не правда ли?

Я замер на пороге, изучая его. Слишком хорошо он выглядел. Неестественно, пугающе хорошо для человека, который вчера был клинически мёртв.

— Как самочувствие? — спросил я, медленно подходя к кровати и доставая стетоскоп.

— Превосходно! Никогда в жизни не чувствовал себя лучше! — его голос звенел от энергии. — Никакой слабости, голова ясная, как никогда. Даже старые раны, полученные на учениях, перестали ныть.

Я проверил его пульс.

Шестьдесят ударов в минуту. Идеальный, ровный, мощный ритм тренированного атлета. Давление — сто двадцать на восемьдесят. Как в учебнике по физиологии. Послушал лёгкие — чистое, глубокое, спокойное дыхание.

Взял с тумбочки карту с результатами утренних анализов. Все показатели были не просто в норме. Они были идеальны. Гемоглобин, лейкоциты, тромбоциты, биохимия — всё как у образцового гвардейца, готовящегося к параду.

Я активировал некро-зрение.

Потоки Живы в его теле циркулировали с невероятной, почти сверхчеловеческой скоростью и эффективностью. Но в них было что-то ещё.

Тонкие, почти невидимые чёрные прожилки, вплетённые в золотистые струи жизненной энергии, как тёмные нити в дорогом гобелене. Остатки моего некромантского каркаса.

Но они не мешали. Они не вызывали отторжения. Наоборот. Они словно оптимизировали всю систему, укрепляли её, делали более совершенной.

Я не просто починил его. Я его модернизировал. Улучшил.

Некромантский каркас не отторгался. Он стал неотъемлемой частью его энергетической системы. Симбиоз. Противоестественный, невозможный симбиоз жизни и смерти.

— Что ж, поручик, — сказал я вслух, скрывая своё внутреннее смятение за маской профессионализма. — Дела идут на поправку. Думаю, ещё пара дней наблюдения, и можно будет говорить о выписке.

— Отлично! — Свиридов с энтузиазмом хлопнул в ладоши. — Как раз успею собрать вещи.

— Какие вещи? — не понял я.

— Ну как же? — он улыбнулся. — Для переезда, конечно.

— Переезда… куда?

Свиридов посмотрел на меня как на ребёнка, задавшего очевидно глупый вопрос.

— К вам, разумеется. Вы же не думали, что я вас теперь оставлю?

Я сделал вид, что заканчиваю осмотр, делая ничего не значащие пометки в его электронной карте. Нужно было срочно обдумать это странное заявление Свиридова, но не здесь, не сейчас.

— Ладно, отдыхайте, — сказал я, направляясь к двери. — У меня другие пациенты.

Не успел я сделать и двух шагов, как услышал за спиной тихий шорох простыней.

Я обернулся. Свиридов уже стоял возле своей кровати, в больничной пижаме.

— Я с вами, — заявил он с той же сияющей улыбкой.

— Куда со мной? У меня работа. Обход пациентов.

— Отлично. Буду рядом. На всякий случай.

— Поручик, это уже переходит все границы, — я начал терять терпение. — Я ценю вашу… благодарность. Но вам нужно лежать в постели и восстанавливаться.

— Вы не понимаете, доктор, — его голос вдруг стал серьёзным, почти торжественным. Улыбка исчезла с его лица. — Вы вернули меня из ниоткуда. Я был там, на той стороне. Я видел пустоту. Холод. Бесконечную, липкую темноту. И вдруг — свет. Ваши руки, вытаскивающие меня обратно.

Он шагнул ближе, и я увидел в его глазах что-то пугающее. Что-то, похожее на религиозный, фанатичный экстаз.

— Моя жизнь теперь принадлежит вам. Моя честь, мой меч, моя душа — всё ваше. Я буду вашей тенью, вашим щитом. Никто и никогда не причинит вам вреда, пока я жив. Это моя клятва. Клятва офицера.

— Свиридов, это классический посттравматический синдром, — попытался я воззвать к остаткам его разума. — Вам нужен хороший психолог, а не…

— Нет! — он сделал ещё шаг и встал между мной и дверью, преграждая мне путь. — Я не могу отпустить вас одного в эти коридоры. Не могу и не буду.

Его взгляд был фанатичным, но при этом абсолютно ясным и осмысленным. Это не было безумием, которое можно было бы купировать уколом галоперидола. Это было хуже.

Я снова активировал некромантское зрение. На полную, предельную мощность, вливая в него остатки своих сил. Должны быть какие-то изменения. Но сколько ни смотрел — ничего не увидел.

Это было странно. А быть может, попробовать так?

— То есть вы теперь будете повсюду за мной ходить, верно? — задал наводящий вопрос я.

— Конечно, — удовлетворительно заявил Свиридов и добавил: — Я ем грунт!

Глава 3

— Что ты сказал? — нахмурился я.

— Что? — не понял Свиридов. — Ничего. Я ем грунт. Люблю. Иногда. Слабость у меня такая. Сразу предупреждаю.

Свиридов стоял передо мной, вытянувшись по стойке смирно, с пустым, кукольным взглядом. Только что он произнёс абсолютно невозможную для него фразу — «я ем грунт» — с точными, скрипучими интонациями моего костяного слуги.

Нужно было проверить. Проверить глубину этого контроля. Понять, насколько далеко зашло это… порабощение.

— Поручик, три шага вперёд, — приказал я тихо.

Свиридов сделал ровно три шага. Не два с половиной, не четыре. Три механически точных, выверенных шага, как заводной солдат на плацу.

— Повернись кругом. Теперь прыгни на левой ноге.

Разворот был идеальным — ровно сто восемьдесят градусов, без малейшего покачивания. Прыжок — точный, бесшумный, с идеальным балансом.

Человек, вчера переживший клиническую смерть и операцию на душе, не должен был двигаться с такой сверхчеловеческой точностью.

— Подними правую руку и держи ровно минуту.

Рука поднялась и застыла в воздухе, как у статуи.

Я достал свой планшет, включил секундомер и стал наблюдать. Ни малейшей дрожи в мышцах. Ни признака усталости. Статуя из плоти и крови, ожидающая следующего приказа.

Интересно. Насколько далеко распространяется этот контроль? Могу ли я заставить его не просто действовать, но и чувствовать? Унизиться?

— Скажи «я дурак».

— Я дурак, — монотонно, без всякого выражения произнёс Свиридов.

— А теперь скажи это с чувством. С искренним энтузиазмом.

— Я дурак! — воскликнул он с таким воодушевлением и сияющей улыбкой, будто только что сообщил о величайшем открытии в своей жизни.

Достаточно. Не люблю такие эксперименты, но они необходимы, чтобы понять степень послушания.

Дальнейшие исследования можно будет продолжить позже, в более уединённой обстановке. Сейчас было важнее скрыть произошедшее.

Это новое оружие было слишком ценным и слишком опасным, чтобы демонстрировать его кому бы то ни было.

— Слушай мои приказы, — произнёс я чётко, глядя ему прямо в пустые глаза. — Вернись в кровать. Ляг и жди дальнейших распоряжений. Ни с кем не говори о том, что здесь произошло. Для всех ты — обычный пациент, который восстанавливается после тяжёлого шока. Когда я щёлкну пальцами, ты вернёшься в своё нормальное состояние, но в глубине твоего подсознания останется знание: я твой хозяин, и моя воля — закон. Понял?

— Понял, — механически ответил Свиридов.

Я щёлкнул пальцами. Звук получился сухим и резким в тишине палаты.

Взгляд поручика мгновенно обрёл осмысленность. Он моргнул, словно выныривая из-под воды, и слегка покачнулся.

— Что… что произошло? — растерянно спросил он, оглядываясь по сторонам. — Я, кажется…

— У вас был небольшой обморок, — не моргнув и глазом, солгал я. — Последствия травмы. Ваша нервная система всё ещё нестабильна. Ложитесь, вам нужно отдыхать.

— Да, доктор, — покорно кивнул он, безропотно забираясь обратно в кровать. — Простите, если доставил вам неудобства.

Я вышел в пустой коридор и прислонился спиной к холодной стене. Нужно было перевести дух. Нужно было осмыслить случившееся.

Некромантская энергия, которой я сшивал его разорванные каналы Живы, не просто починила их. Она стала их частью.

Смешалась с его собственной жизненной силой, с его душой. Создала нечто невозможное. Противоестественное.

Живую нежить. Химеру.

Он был жив. Его сердце билось, кровь текла по венам, мозг работал. Но в самой его основе, в фундаменте его души теперь лежал мёртвый, некротический каркас. Мой каркас.

В прошлой жизни, будучи полноценным некромантом, я мог создавать либо бездумных зомби — ходячие трупы без воли и разума — либо могущественных личей, разумных, но лишённых плоти и человеческих эмоций существ.

Подчинить себе живого человека, сохранив при этом его тело, его разум, его личность, было невозможно. Это был фундаментальный закон магии. Душа живого всегда сопротивлялась некромантскому контролю, сгорая в процессе, но не покоряясь.

Но моё проклятье, моя вынужденная, противоестественная связь с Живой, очевидно, изменила сами правила игры.

Целительная энергия, которую я вливал в него, стала своего рода «троянским конём». Она усыпила бдительность его души, позволила моим тёмным «швам» проникнуть внутрь и не быть отторгнутыми.

Я получил новую, чудовищную в своём потенциале силу — способность подавлять чужую волю, не убивая и даже не калеча носителя.

Этическая сторона вопроса была… сложной. И важной для меня.

Поднимать мертвецов — одно дело, им, по большому счёту, уже всё равно. Их души давно покинули этот мир, остались лишь пустые оболочки, глина для работы. Но порабощать живых, превращать их в послушных марионеток, сохраняя при этом иллюзию их собственной воли… Это было против моих принципов.

С другой стороны — какой инструмент!

Свиридов сейчас — человек, которому можно доверять. Абсолютно.

Который не предаст, не продаст, не усомнится, не подведёт. Мои глаза, уши и руки в этом мире, где я был так одинок. Мой первый верный солдат. Пускай он получился случайно. И в будущем неизвестно, буду ли я ещё производить таких. Сейчас он у меня был.

Теперь понятно, почему не было благодарности с его стороны. Он теперь навсегда привязан ко мне.

Я смотрел на Свиридова, который покорно лежал в своей кровати, и холодный расчёт Архилича вытеснил все ненужные рефлексии.

Пока я буду просто наблюдать. Изучать этот феномен. Понять его границы, его слабости, его побочные эффекты. И использовать только в самом крайнем случае.

В конце концов, я врач. А не работорговец.

От размышлений о новообретённой власти и её потенциале пришлось отвлечься.

В этом мире, помимо великих открытий, существовала и рутина. У меня были другие, более приземлённые дела — например, телефон Кирилла Красникова, того самого парня из приёмного покоя, который всё ещё лежал в коме и которого я спас пару дней назад.

Телефон, который мой верный Нюхль добыл для меня почти неделю назад из сейфа главной медсестры, так и не был взломан, хотя я регулярно напоминал о нём айтишнику.

Пришло время нанести личный визит.

Подвальный кабинет IT-отдела встретил меня привычным запахом горелого пластика, канифоли и дешёвого, но крепкого кофе.

Местный компьютерный гений, тощий парень лет двадцати пяти с толстыми линзами очков и вечно взъерошенными волосами, сидел, сгорбившись, над вскрытым системным блоком, напоминая хирурга, проводящего сложную операцию на мозге.

Вокруг него на столах, полках и даже на полу громоздились горы разобранных компьютеров, мотки проводов, платы и прочая техническая требуха.

— Гена, — окликнул я его. — Как продвигается мой заказ? Телефон пациента Красникова.

Айтишник вздрогнул, как от удара током, и, выронив паяльник, резко обернулся. На его лице отразилась чистая, незамутнённая паника.

— Ой, доктор Пирогов! Здравствуйте! Я… э… столько дел навалилось, вы не представляете…

— Ты забыл? — мой голос был спокойным, почти дружелюбным, но я вложил в него ровно столько холода, чтобы он почувствовал угрозу.

— Не то чтобы совсем забыл! — замахал он руками. — Просто… приоритеты, вы же понимаете? Главврач Морозов требовал срочные отчёты по расходу магических кристаллов, потом главный сервер бухгалтерии полетел…

Я медленно подошёл к его столу и положил руку ему на плечо. Через кончики пальцев я пустил в него микроскопическую толику моей родной, некромантской энергии.

Совсем чуть-чуть. Как щепотку яда в бокал с вином. Ледяной холод мгновенно просочился сквозь тонкую ткань его рубашки.

— Гена, — произнёс я тихо, почти ласково, но от этого тона у него, кажется, волосы на затылке встали дыбом. — Послушай меня очень, очень внимательно. В этом телефоне, возможно, единственная ниточка к семье парня, который лежит у нас в коме. Его родные, скорее всего, не знают, где он. Может быть, уже похоронили пустое место на кладбище. И если ты к вечеру не взломаешь этот проклятый телефон и не дашь мне список его последних звонков, я лично прослежу, чтобы твой «синдром компьютерной шеи», на который ты постоянно жалуешься, перешёл в стадию полного, необратимого паралича. А если справишься, то больше никаких жалоб на шею у тебя до конца жизни не будет. Ты меня понял?

Я слегка сжал его плечо. Некромантский холод, который до этого был лишь лёгким морозцем, пробрался глубже, касаясь самых нервных окончаний.

Гена побелел как полотно. Его глаза за толстыми линзами очков расширились от ужаса.

— К-конечно, доктор! Всё понял! К вечеру всё будет! Обещаю! Клянусь мамой!

— Вот и славно, — я убрал руку и улыбнулся своей самой ободряющей, врачебной улыбкой. — Я знал, что на тебя всегда можно положиться.

Оставив айтишника, который теперь трясущимися руками пытался подключить телефон к какому-то сложному устройству, я поднялся наверх, в палату интенсивной терапии.

Кирилл Красников лежал всё так же. Без изменений. Бледный, худой, опутанный проводами. В коме. Это уже было не просто последствием его недуга, который я предотвратил. Здесь было что-то ещё. Что-то, что удерживало его сознание в этой серой, безвременной зоне.

Показатели на мониторе, которые должны были быть ровными и скучными, теперь жили своей собственной, тревожной жизнью. Пульс то падал, то необъяснимо взлетал.

Периодически тело парня сотрясала мелкая, судорожная дрожь. И, что самое тревожное, его кожа приобрела странный, восково-жёлтый оттенок, которого я точно не помнил.

Я активировал некро-зрение.

Потоки Живы в его теле были… странными. Тусклыми, вялыми.

Словно что-то высасывало их, истощало изнутри. Это не был блок, как при тромбе, который можно было бы увидеть. Не была и утечка, как при аневризме.

Это было похоже на то, как если бы в его энергетическую систему внедрили крошечного, ненасытного паразита, который медленно, клетка за клеткой выпивал саму жизнь из его тела. Не болезнь, которую я бы увидел как очаг воспаления или некроза. Это было медленное, методичное отравление.

Я посмотрел на его неподвижное, почти безмятежное лицо.

— Что же ты скрываешь, Кирилл Красников? — пробормотал я, делая пометки в его электронной карте. — Какие тёмные тайны прячутся в твоём теле?

Я достал планшет.

Мои пальцы быстро забегали по сенсорному экрану, внося новые назначения с пометкой «Срочно!» Полный токсикологический скрининг. Анализ крови на тяжёлые металлы. МРТ всего тела в режиме контрастирования. И, наконец, биопсия печени. Если это отравление, я найду его источник.

Это была уже не просто кома после несчастного случая. Это было медленное, хорошо замаскированное убийство.

Начиналась новая охота. Новая медицинская загадка, которую нужно было разгадать.

И ключ к ней, возможно, лежал не в пробирках и не в сканерах. А в том самом телефоне, который сейчас потными от страха руками взламывал перепуганный Гена.

Возвращаясь в ординаторскую после визита к Красникову, я услышал крики ещё из коридора. Женские голоса — взвинченные, злые, с неприятными, визгливыми нотками.

Прекрасно. Очередной балаган.

Я открыл дверь и увидел классическую картину из жизни террариума. Ольга Полякова и Варвара стояли друг напротив друга, как два разъярённых петуха перед дракой. Лицо Варвары пошло красными пятнами, она яростно тыкала пальцем в Ольгу. Та была бледной, но не сдавалась, отбивая атаки с упрямым видом.

Между ними, как беспомощный рефери, которого никто не слушает, метался молодой человек лет двадцати пяти с красивым, но грустным лицом.

Пётр Поляков, брат Ольги.

А вот и ты, Петенька!

Мир на мгновение сузился, сфокусировавшись на его фигуре. Брат Ольги. Член той самой золотой компании с выпускного. И, что самое важное, один из главных участников той ночи, когда умер предыдущий владелец этого тела.

Наконец-то. Я так долго ждал возможности поговорить с тобой по душам. Да всё было не до тебя. То бандиты, то вассалы.

— Ты опять подменила мои назначения! За моей спиной! — кричала Варвара.

— Они были неправильными! — огрызалась Ольга. — Ты бы убила пациента! У него почечная недостаточность, а ты назначила ему такие дозы нефротоксичного антибиотика!

— Кто дал тебе право решать за меня⁈ Я его лечащий врач!

— Здравый смысл и базовое медицинское образование, которого у тебя, видимо, нет!

— Девушки, пожалуйста, успокойтесь! Давайте не будем ссориться на рабочем месте! — умолял Пётр, тщетно пытаясь положить руки им на плечи, но они обе его стряхнули.

Они выносили свой грязный конфликт на всеобщее обозрение, превращая ординаторскую в базарную площадь. Пора было заканчивать этот цирк.

Я не стал повышать голос. Я просто подошёл и тихо, но отчётливо закрыл дверь ординаторской на ключ. Щелчок замка в наступившей тишине прозвучал как выстрел.

Все трое замерли и уставились на меня.

— Надеюсь, я не помешал? — спросил я с самой вежливой и ледяной улыбкой, на какую был способен. — Коллеги, — произнёс я спокойно, но достаточно громко, чтобы они услышали. — Что за шум? Не мешайте работать. Если у вас есть профессиональные разногласия по тактике лечения, их принято обсуждать спокойно, как подобает врачам, а не базарным торговкам.

Обе девушки резко обернулись ко мне.

Варвара открыла было рот, чтобы выдать очередную гневную тираду, очевидно, переключив агрессию на меня, но Ольга вдруг побледнела. Резко, страшно, словно вся кровь разом отлила от её лица.

— Что-то… что-то не так… — прошептала она и схватилась за живот.

Её лицо исказилось от внезапной, острой боли. Она вскрикнула — коротко, сдавленно, как будто её ударили под дых — и согнулась пополам.

— Ольга! — Варвара мгновенно забыла о своей ссоре, её гнев сменился испугом. — Что с тобой?

— Сестра! — Пётр бросился к ней. — Оля, держись! Что болит⁈

Но Ольга уже падала.

Я оказался ближе и быстрее. Успел подхватить её, не давая удариться головой о пол, и осторожно опустил на ковёр.

Холодный пот выступил у неё на лбу. Дыхание стало частым, судорожным, прерывистым. Пульс на запястье был едва ощутим — нитевидный, аритмичный.

Все мои мысли о расследованиях, о тайнах прошлого, о Петре как о ключе к разгадке — всё это в одно мгновение вылетело из головы. Передо мной был не источник информации, не участник интриг.

Передо мной был пациент. В критическом состоянии.

— Отойдите! — крикнул я, грубо расталкивая оцепеневших Петра и Варвару. — Загораживаете свет!

Я опустился на колени рядом с ней.

Мои пальцы легли на сонную артерию. Пульс — частый, нитевидный, едва ощутимый, как трепетание крыльев пойманной птицы. Кожа была холодной и липкой от пота. Зрачки расширены, почти не реагировали на свет из окна.

Классическая картина коллапса. Но причина… причина была абсолютно неясна.

Я прикрыл глаза. Активировал некро-зрение.

И увидел то, что даже меня заставило напрячься.

В области её живота, там, где она держалась руками, пульсировал узел абсолютной, чужеродной тьмы.

Это не было похоже на хаотичное разрастание раковой опухоли, которое я видел сотни раз. Не было это и гневным, красным очагом инфекции.

Оно было… живым. Паразитом. Оно не просто находилось внутри неё, оно активно пожирало свет её собственной Живы, втягивая его в себя, как чёрная дыра.

— Что, во имя всех забытых преисподних, с тобой случилось, Ольга? — прошептал я, уже инстинктивно готовя импульс Живы для экстренной стабилизации.

В этот момент Ольга открыла глаза. Она смотрела не на меня, а куда-то внутрь себя, с выражением чистого, животного ужаса.

Это был не обычный приступ аппендицита, не прободная язва и не внематочная беременность. Это было что-то гораздо, гораздо хуже.

Её слова стали последним, леденящим подтверждением.

— Святослав… — прохрипела она, её губы едва шевелились. — Что-то… внутри… и оно… растёт…

Глава 4

Ольга корчилась на полу, её лицо было белым как мел.

Я положил руку ей на живот, точно на то место, где под кожей пульсировала чужеродная тёмная аномалия, и, не колеблясь ни секунды, влил в неё мощный заряд чистой Живы.

Не разбавленной некромантией, не смешанной с аналитическим холодом. Это была именно чистая, концентрированная жизненная энергия. Если внутри неё был паразит, питающийся жизнью, я дам ему столько, чтобы он на время «насытился» и ослабил хватку.

— Что здесь происходит⁈ — в дверях ординаторской появился Сомов, привлечённый криками. Он был запыхавшимся, очевидно, бежал из своего кабинета.

— Она умирала! — выкрикнула Варвара, инстинктивно вцепившись в его рукав, как в спасительный якорь. — А теперь… смотрите!

Эффект был мгновенным.

Под моей ладонью Ольга перестала дёргаться. Цвет медленно начал возвращаться к её щекам, судорожное, прерывистое дыхание стало выравниваться.

Для всех, кто находился в комнате, это выглядело как невероятное чудо. Как некая «энергетическая реанимация» — я словно перезапускал её угасающий организм своей собственной жизненной силой.

— Вы… вы спасли её! — Пётр Поляков смотрел на меня с благоговейным ужасом, как на явившееся ему божество. — Как вы это сделали? Я никогда не видел таких целительных энергетических практик!

Но я видел гораздо больше, чем они. Моё некромантское зрение показывало истинную картину невидимой битвы, которая развернулась внутри её тела.

Мой мощный, концентрированный поток чистой Живы ударил по тёмной сущности в её животе, как таран по воротам осаждённой крепости.

Паразит — а это был именно энергетический паразит, невидимый для обычного зрения — очевидно, не ожидал такого яростного и прямого отпора.

Он мгновенно отступил. Тёмный, пульсирующий узел сжался до размеров горошины и затаился, идеально маскируясь под окружающие ткани.

Интересно. Очень интересно.

Паразит был не просто бездумной амёбой. Он обладал как минимум инстинктом самосохранения. А возможно — и зачатками разума.

— Пульс стабилизировался, — констатировал я, поднимаясь с пола и отряхивая колени. Маска спасителя снова была на мне. — Но это лишь временная мера. Ей нужна интенсивная терапия. Немедленно.

Следующие два часа прошли в организованном хаосе медицинских процедур.

Ольгу немедленно перевели в палату интенсивной терапии, подключили к десятку мониторов, которые пищали и мигали, создавая иллюзию контроля над ситуацией.

Консилиум в составе Сомова, меня, внезапно выползшего из своей норы Решетова и срочно вызванного лучшего гастроэнтеролога клиники, доктора Мишина, склонился над результатами обследований.

Компьютерная томография брюшной полости с двойным контрастированием — абсолютно чисто. Ультразвуковое исследование — никаких аномалий.

Развёрнутый анализ крови, включая онкомаркеры и гормоны — все показатели в идеальной норме. ЭКГ, энцефалограмма — хоть сейчас на выставку «Здоровый человек Империи».

— Невозможно, — пробормотал Мишин, пожилой седовласый профессор, в десятый раз прокручивая на экране срезы КТ. — Я видел последствия коллапса, я видел её лицо. Такой острый приступ должен был оставить хоть какие-то следы. А здесь — ничего.

— Может, сбой в работе аппаратуры? — с надеждой предположил Решетов, но без особой уверенности.

Сомов устало покачал головой и, как старший по званию, взял слово, чтобы подвести черту под этим парадом недоумения.

— Коллеги, — его голос звучал веско и авторитетно. — Очевидно, мы имеем дело с атипичным острым вегетативным кризом на фоне сильного эмоционального стресса. Редкое, но, как мы видим, встречающееся явление. Организм даёт сбой без видимых органических причин. Сейчас пациентка стабильна. Будем наблюдать. Назначим поддерживающую терапию.

Они согласно кивнули. Что ещё им оставалось?

Признать, что их дорогостоящая аппаратура, их дипломы и многолетний опыт оказались абсолютно бессильны объяснить то, что произошло у них на глазах? Конечно, нет. «Вегетативный криз» — идеальный, ничего не значащий диагноз, который позволял всем сохранить лицо.

После консилиума, когда все разошлись, Сомов жестом попросил меня остаться и отвёл в свой кабинет.

Он плотно закрыл за нами дверь на ключ. Молча подошёл к своему столу, открыл нижний, запертый ящик и достал пузатую бутылку дорогого армянского коньяка и два бокала. Налил себе щедрую порцию, а второй бокал пододвинул ко мне.

— Пирогов, — начал он без предисловий, сделав большой глоток. — Что это было?

Я мог бы сказать ему правду. Рассказать про тёмную, живую сущность, которую я видел в её ауре. Но я молчал. И не потому, что боялся, что меня сочтут сумасшедшим. Причина была глубже.

То, что я увидел, относилось к сфере некромантии. «Паразит» был не биологическим организмом, а магическим конструктом, проклятьем.

А целители этого мира, со всей их светлой магией, были слепы к таким вещам. Их дар был устроен иначе. Они могли видеть болезнь — нарушение потоков Живы. Но они не могли видеть то, что эту болезнь вызывает, если оно было порождено магией смерти.

Их целительная сила, какой бы мощной она ни была, была бессильна перед истинным проклятьем. Она могла лишь временно «залатать» урон, нанесённый телу, но не могла изгнать саму сущность. Это как пытаться вычерпать воду из лодки, не заделав пробоину.

Сказать им правду было бы бесполезно и опасно. Они бы просто не поняли, о чём я говорю. А попытка объяснить им природу того, что я вижу, неминуемо привела бы их к вопросу: «А как ты это видишь, доктор Пирогов?» И этот вопрос я пока не был готов услышать.

— Я увидел у неё тотальный энергетический коллапс, — сказал я наконец, выбирая слова, которые они могли понять. — Я просто… перезапустил её систему. Влил в неё свою энергию. Иногда стресс вызывает такие аномальные реакции.

Сомов недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал. Он видел результат, и этого ему было достаточно. А я остался один на один со своим знанием. С пониманием того, что в теле Ольги Поляковой поселилась тьма, справиться с которой в этой клинике не сможет никто.

Кроме меня.

— То, что вы сделали там, в ординаторской… Это была не стандартная медицина. Не реанимация. Я видел, как вы просто положили на неё руку.

— Все системы её организма словно выключились одновременно, — ответил я, тщательно подбирая слова, чтобы они звучали научно, но при этом ничего не объясняли. — Я просто… перезапустил их.

— Влили в неё свою собственную энергию? — Сомов смотрел на меня с той странной смесью восхищения и опаски, которую я уже видел в его глазах. — Так делают все целители, но это не всегда помогает. И этот случай не был бы исключением. В таком кризе вливание энергии подействовало бы скорее отрицательно.

— Иногда это работает, — пожал я плечами. — Не спрашивайте как. Я сам не до конца понимаю механизм. Просто чувствую, что нужно делать. На уровне интуиции.

Он долго молчал, медленно покачивая коньяк в бокале.

— Знаете, Пирогов, — наконец сказал он, глядя не на меня, а на янтарную жидкость. — Я проработал в медицине тридцать лет. Видел многое. Шарлатанов, целителей, магов-самоучек. Но то, что делаете вы… это выходит за рамки всего, что я знаю. За рамки науки. И это меня одновременно и восхищает, и, честно говоря, пугает.

Если бы он знал хотя бы десятую часть правды…

О паразитах, высасывающих жизнь, о некромантии, о проклятьях и ходячих мертвецах… Ты бы не из кабинета сбежал. Ты бы сжёг эту клинику дотла и ушёл в монастырь.

Но вслух я сказал только:

— Медицина полна загадок, Пётр Александрович. Мы только начинаем их разгадывать.

Сомов недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал.

Он видел результат, и этого ему на какое-то время было достаточно. Он долго, изучающе смотрел на меня, словно пытался разглядеть что-то за маской усталого врача.

В его глазах не было благодарности. Был холодный, аналитический интерес учёного, столкнувшегося с необъяснимым феноменом.

— Что ж, Пирогов, — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни тени тепла. — Продолжайте наблюдение. И докладывайте мне о малейших изменениях. Лично.

Он кивнул, давая понять, что разговор окончен. Я в ответ сделал то же самое и вышел.

Я понял две вещи. Во-первых, он временно отступил, но не поверил ни единому моему слову. Во-вторых, с этого момента он будет следить за каждым моим шагом еще более пристально.

Моя аномальность перестала быть просто интересной особенностью. В его глазах она стала фактором риска, который нужно держать под строгим контролем.

У палаты интенсивной терапии, куда поместили Ольгу, меня поджидал её брат, Пётр Поляков. Он нервно мял в руках стетоскоп, его взгляд метался между тяжёлой дверью палаты и пустым, гулким коридором.

— Святослав! — он бросился ко мне, как утопающий к спасательному кругу. — Спасибо! Спасибо тебе за сестру! Не знаю, как ты это сделал. А сам я растерялся, когда увидел её в таком состоянии.

— Это моя работа, — ответил я сдержанно.

— Нет, стой! Я… я, честно говоря, думал, ты будешь таить на нас обиду… ну, за тот случай… в лесу.

Я остановился.

— Случай в лесу? Да какие могут быть обиды, Поляков, не помню такого.

Он замер. На его красивом, но слабом лице отразилось внезапное, шокирующее понимание.

— Ты… ты ничего не помнишь?

— Если ты мне сейчас всё расскажешь, то буду помнить, — мой голос мгновенно стал ледяным.

Я видел, как он сломался. Его глаза забегали, руки задрожали.

Он был на грани. Страх за сестру, чувство вины за прошлое, шок от моего воскрешения и внезапной агрессии — всё это смешалось в один парализующий коктейль. Он был готов говорить. Ещё одно, последнее усилие.

— Прости, но это… это не моя тайна, — пролепетал он, пятясь назад. Это была последняя, жалкая попытка сопротивления.

— А чья? — спросил я, делая шаг вперёд и окончательно отрезая ему путь к отступлению.

— Ты… ты не должен был выйти из того леса живым, — выпалил он. — Я говорю тебе это только потому, что ты спас мою сестру!

Этого было достаточно. Он боялся. Он был напуган и чувствовал вину.

Мягкие методы больше не работали. Настало время для быстрой, дерзкой психологической атаки. Нужно было сломать его последнюю защиту, пока он не успел опомниться и снова закрыться.

Я действовал не из злости. Мой ход был рассчитан. Чтобы он почувствовал реальную, физическую угрозу, которая перевесит его страх перед кем-то другим — перед Николаем, перед их общей тайной.

Я схватил его за отворот дорогого пиджака и одним резким движением втолкнул в ближайшую пустую процедурную, захлопнув за нами дверь и отрезав нас от остального мира.

— А теперь говори, — прошипел я, прижимая его к стене. — Говори, что произошло в том лесу. Или я возьму вон тот шприц, — я кивнул на столик с инструментами, — вколю тебе лошадиную дозу седативного, и ты проспишь до завтрашнего утра. А я скажу твоему заведующему, что ты пытался украсть препараты. Тебя с позором выгонят из ординатуры «Белого Покрова». А если расскажешь, то я помогу тебе снять этот груз с плеч и вылечу твою сестру. Выбирай.

Он был в ужасе от моей внезапной, звериной агрессии.

— Это не я! Это всё Николай! — затараторил он, желая поскорее закончить. — Он хотел просто подшутить! Он говорил, что это просто сильное слабительное! Думал, у тебя начнётся жуткая диарея, и это будет смешно! Он подлил тебе зелье в пиво! Но когда ты упал и у тебя пошла пена изо рта, мы все страшно испугались и… и сбежали! Мы думали, ты умер!

Я смотрел на его перепуганное лицо. История звучала правдоподобно. Жалко, но правдоподобно. Хотя и требовала проверки.

Я отпустил его.

— Иди к сестре.

Но для себя я уже всё решил. Николай. Тот, кто принёс «шуточное зелье». Пора нанести ему визит. И наш разговор будет совсем нешуточным. Но и с Петром нужно продолжать держать ухо востро.

В холле клиники, когда я уже направлялся к выходу, меня перехватила сияющая Аглая. Она буквально подлетела ко мне, её глаза горели от счастья.

— Святослав! У меня прекрасные новости! Операция прошла успешно! Опухоль удалили полностью!

— Рад это слышать, — кивнул я, а сам уже мысленно подсчитывал будущую прибыль. Граф Ливенталь, спасённый от верной смерти после такой сложной операции… это минимум двадцать, а то и все тридцать процентов Живы. Плюс обещанные сто тысяч. Отличная инвестиция.

— Отец уже приходит в себя. Профессор Абросимов сказал, что всё прошло идеально, без малейших осложнений.

Но сквозь её искреннюю радость за отца я видел и другое. Тонкую, серую тень беспокойства. Её энергетическое поле было нестабильным, как пламя свечи на сквозняке. Она что-то скрывала.

— Аглая, с тобой всё в порядке? — спросил я мягко, как подобает врачу. — Ты рада за отца, но я вижу, что-то тебя тревожит.

Она вздохнула, и её радостная маска на мгновение спала.

— Алексей… он не отвечает. Совсем. У него там, на улицах, настоящая война с «Псами». Бои каждый день.

— Не переживай, — сказал я стандартную утешительную фразу. — Война скоро закончится, и он объявится.

— А я и не переживаю! — она вдруг вскинула голову, и в её глазах сверкнул упрямый, злой огонёк. — Знаешь, доктор, я тут сидела у постели отца и думала. Задолбали! Задолбали эти мужики со своими войнами, своей честью, своими проблемами! Один чуть не умер из-за опухоли, второй может умереть из-за бандитских разборок. А я должна сидеть и ждать⁈ Хватит! Я решила стать самостоятельной. Хочу пойти учиться на врача. Как ты. Помогать людям, а не вытирать кровь с очередного раненого бандита.

Похвальное желание. И абсолютно наивное.

Она видела лишь фасад — чудесные исцеления, благодарность аристократов. Она не видела изнанку — грязь, смерть, интриги и постоянную борьбу за энергию. Впрочем, переубеждать её я не собирался. Скоро она сама передумает.

Мы расстались у выхода. Вежливо, но с холодком. Каждый из нас сделал свой выбор и получил то, что хотел. Я — доступ к благодарности её отца.

Она — новую, пусть и иллюзорную цель в жизни. Но наши дороги были связаны. Я знал это наверняка.

Что ж, меня это более чем устраивало.

Спустившись в своё царство тишины, я застал необычную картину.

У стола доктора Мёртвого стояла молодая женщина в элегантном, но строгом чёрном платье и что-то требовательно говорила. Мёртвый же, в свою очередь, только отмахивался с видом человека, которого пытаются отвлечь от важного дела какой-то ерундой.

— Мне нужна справка о смерти немедленно! — настаивала дама, её голос был твёрдым и лишённым скорби.

— Ничего я вам не дам! Сказал уже!

— Не имеете права!

— Ещё как имею!

Разговора заходил в тупик. Нужно было спасать нашего главного патологоанатома.

— Доктор Мёртвый, позвольте мне, — попросил я.

— Разбирайтесь сами, — буркнул Мёртвый, с облегчением заметив меня. — Конечно, займись баронессой. У меня срочный перерыв на чай.

Он, не говоря больше ни слова, удалился в свою каморку, оставив нас наедине.

— Екатерина Доронова, — представилась женщина, протягивая мне тонкую руку в чёрной перчатке. — Баронесса. Точнее, теперь уже вдова барона Доронова.

Ей было не больше двадцати пяти. Высокая, стройная, с идеальной осанкой. Холодная, аристократическая красота. Но что действительно привлекало внимание — это её глаза.

Умные, тёмно-карие, абсолютно спокойные. В них не было и тени горя. Только деловая сосредоточенность.

— Доктор Пирогов. Чем могу помочь, баронесса? — спросил я.

— Мне нужна официальная справка о смерти моего мужа. Для вступления в права наследства. Но ваш коллега почему-то отказывается её выдавать, ссылаясь на какие-то формальности.

Конечно, отказывается.

Ведь я указал в предварительном заключении «подозрение на отравление». Эта бумажка сейчас лежит в сейфе у Мёртвого, ожидая своего часа. А баронессе, очевидно, наследство нужно срочно.

— Странно. Обычно это действительно простая формальность, если нет подозрений на насильственную смерть. У вас есть предположения, от чего скончался барон?

— Нет, конечно, — ответила она, не моргнув глазом. — Я понятия не имею. Я же не врач. Возможно, внезапный сердечный приступ. Последнее время он жаловался, что у него сердце ноет.

Я усмехнулся. Вот ты и попалась.

— Не нужно ломать комедию, баронесса. Это вы убили своего мужа.

Глава 5

Екатерина Доронова отшатнулась. Её лицо побелело. Рука инстинктивно взметнулась ко рту, пытаясь удержать рвущийся наружу крик.

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — голос, до этого твёрдый, дрогнул. — Это… это чудовищная клевета!

Я видел её реакцию. Стадия первая: отрицание. Классика.

Она ещё не поняла, что играет на моём поле, по моим правилам. Она думает, что это светский салон, где можно задавить оппонента статусом. Но это морг.

Здесь статус есть только у меня и у моих молчаливых пациентов. И её муж, барон Доронов, уже успел мне кое-что прошептать перед тем, как окончательно умолкнуть. Его последняя мысль была очень… красноречивой.

Она попыталась обойти меня, направляясь к выходу. Я не сдвинулся с места. Просто стоял, сложив руки на груди.

— Это возмутительно! — баронесса попыталась вернуть контроль. Она выпрямила спину, её голос обрёл металлические нотки. Маска возмущения вернулась на место, хотя паника в глазах её выдавала. — Я вызову полицию! Вы не имеете права меня здесь удерживать! Я вас уничтожу! Подам на вас в суд за клевету! Вы и дня больше не проработаете в этой больнице!

Я позволил ей выговориться. Когда поток угроз иссяк, спокойно ответил:

— Можете вызвать. Прекрасная идея, баронесса. Вызывайте.

Она замерла, ошеломлённая моими словами.

— Они приедут, — продолжил я тем же ровным тоном, — примут у вас заявление, составят протокол о клевете. А потом я, в качестве врача, проводившего вскрытие, передам им своё официальное заключение.

Я сделал короткую паузу.

— Заключение о том, что ваш муж, барон Доронов, был отравлен редким алкалоидом растительного происхождения. Веществом, которое почти не оставляет следов, если не знать, что искать. И о том, что микроскопические следы этого же вещества были найдены на внутренней стороне его любимой фарфоровой чашки для утреннего чая. Уверен, следователям будет интересно обсудить с вами его утренние привычки.

Её лицо стало совершенно белым. Маска треснула. Угрозы, статус, связи — всё это оказалось бесполезным. Теперь она не нападала. Она защищалась.

Я сделал шаг вперёд и понизил голос.

— Знаете, баронесса, у смерти есть свои секреты. Иногда, в последнюю секунду, сознание успевает подумать о самом главном.

Она смотрела на меня, не дыша.

— И последней, самой отчётливой мыслью вашего мужа была не боль и не страх. Это были два слова. Обращённые к вам.

Я смотрел ей прямо в глаза.

— Он подумал: «Катя… прости…».

Это сработало. Вся её выдержка исчезла. Она медленно осела на жёсткую банкетку для посетителей, её плечи поникли. Полное поражение.

В морге снова стало тихо. Тишина капитуляции. Она сидела, глядя в пол.

Я ждал, пока пройдёт первый шок. А когда тишина стала невыносимой, я задал главный вопрос, который мучил меня с самого начала.

— Так за что он просил у вас прощения, баронесса?

Её защита рухнула. Время переходить от общего обвинения к конкретике. К деталям, которые сломают её окончательно и заставят говорить.

— Наперстянка, — произнёс я ровным голосом. — Дигиталис пурпуреа. Сердечные гликозиды. В малых дозах — лекарство для сердечников. В больших, или при длительном накоплении — яд, имитирующий сердечную недостаточность. Идеальный выбор для тихого убийства.

Екатерина замерла, её взгляд стал стеклянным.

— Вы начали месяца четыре назад, — продолжил я, излагая факты так, будто читал лекцию студентам. — По пять-семь капель в его вечерний бокал коньяка. Достаточно, чтобы вызвать накопительный эффект, но слишком мало, чтобы он почувствовал горечь, особенно замаскированную алкоголем.

Я подошёл на шаг ближе, наблюдая за её реакцией. Она не дышала.

— Сначала была легкая аритмия. Он списал это на возраст и стресс на работе. Потом появилась одышка при подъёме по лестнице. Слабость по утрам. Отёки на ногах к вечеру. Классическая картина хронической сердечной недостаточности, которую ни один врач не отличил бы от естественного течения болезни.

— Откуда вы… — прошептала она.

Её вопрос был предсказуем. Она всё ещё думала, что я говорю только о её муже. Пора расширить поле зрения.

— Я патологоанатом, баронесса. Для меня тело — это книга. И я читаю не только следы яда. Я вижу и то, что вы так тщательно скрываете пудрой.

Она инстинктивно коснулась щеки. Рефлекторное, выдающее её с головой движение.

— Он бил вас. И не только вас. Вашего сына тоже. Особенно когда напивался. Свежий кровоподтёк на вашем запястье, — я указал на её руку, лежавшую на колене, — не старше трёх дней. Судя по форме и расположению, это след от сильного захвата мужской рукой. Он схватил вас, когда вы инстинктивно выставили руку, пытаясь защитить ребёнка. Верно?

Последнее слово прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Как окончательный диагноз.

Слезы текли по её щекам, оставляя тёмные дорожки на дорогом макияже. Но это были не слёзы вины. Это были слёзы человека, чью страшную правду наконец-то кто-то увидел и назвал своим именем.

— Вы правы, — её голос был тихим, но в нём появилась твёрдость. — Но не во всём. Он был не просто жестоким мужем. Он был чудовищем.

Она подняла на меня глаза, и в них больше не было страха. Только лёд.

Я слушал, не перебивая. История была… цельной. Мотив — сильным.

— Автомобильные салоны «ДорАвто» — вы знаете о них? — спросила она. — От отца ему достались три. Скромный, но прибыльный бизнес. За пять лет он расширил империю до двадцати салонов по всей Москве.

— Впечатляющий успех, — заметил я, подталкивая её дальше.

— Построенный на крови! — выпалила она. — Купец Мельников отказался продать свою мастерскую на окраине. Через неделю — несчастный случай. Его автомобиль врезался в дерево на пустой загородной дороге. Братья Соколовы не уступили ему территорию под новый салон в центре. Через месяц пожар уничтожил их дом вместе с ними. «Неосторожное обращение с мангалом» — таким было заключение полиции.

Екатерина встала и начала мерить шагами холодный кафельный пол морга.

— Он хвастался этим! Рассказывал мне за ужином, как ловко устранил очередного конкурента. При ребёнке! Мой восьмилетний сын сидел за столом и слушал, как его отец с улыбкой описывает подробности убийств!

Убийства конкурентов, хвастовство перед ребёнком — это не просто бытовое насилие. Это портрет патологического садиста, упивающегося своей безнаказанностью. Её рассказ приобретал логическую завершённость.

— И вы решили это прекратить, — констатировал я.

— Я пыталась по-другому! — она резко остановилась и повернулась ко мне. — Я просила, умоляла его остановиться, грозила разводом. Он избил меня до полусмерти. Сказал, что если я попытаюсь уйти или обратиться в полицию, он убьёт моего сына. «Несчастный случай на прогулке, дорогая, — она с отвращением передразнила его вкрадчивый голос. — С мальчиками всякое бывает». Тогда я поняла — либо он, либо мы.

Она закончила. В воздухе пахло правдой — горькой и ядовитой, как наперстянка. Её история не вызывала у меня жалости. Но она вызывала… понимание. Логику. Её действия были ответом на прямую угрозу существованию её и её потомства. Рациональный, хоть и незаконный акт самосохранения.

Она смотрела на меня, ожидая приговора. Судьёй, свидетелем, палачом — она не знала, кем я стану для неё.

Но у меня был другой вопрос.

Что теперь мне делать с этой правдой?

Итак, что мы имеем? Убийство, совершённое с помощью яда. Мотив — самозащита и защита потомства. Жертва — серийный убийца, садист и домашний тиран. С точки зрения баланса, его устранение является положительным событием. Мир определённо стал чище и безопаснее без барона Доронова.

Это не сочувствие. Это объективная оценка ситуации. Мёртвых не воскресить. Моя задача — работать с живыми. А она, Екатерина Доронова — это ресурс. Высокопоставленная, богатая, теперь ещё и полностью зависимая от меня вдова.

Баронесса со связями в высшем свете — это не просто союзник, это ценнейший актив. Глупо разбрасываться такими активами ради абстрактного «торжества закона», который в её случае, очевидно, не сработал.

Решение было принято.

— Я не выдам вас, баронесса, — объявил я. Мой голос прозвучал ровно, как будто я сообщал время.

Екатерина подняла на меня взгляд, полный шока и недоверия. В её глазах медленно зарождалась надежда.

— Более того, — добавил я, — я помогу вам. Но взамен мне нужна ваша абсолютная и безоговорочная лояльность.

Эмоциональная плотина прорвалась. Екатерина рухнула на колени и, схватив мою руку, прижалась к ней лбом.

— Спасибо! Спасибо! Вы спасаете нас!

Я мягко, но настойчиво высвободил свою руку. Эмоциональные проявления такого рода бесполезны и только мешают делу.

— Встаньте, баронесса, — мой голос был холодным, отрезвляющим. — Сентиментальность здесь неуместна. Мы не друзья и не спаситель с жертвой. С этого момента мы деловые партнёры. И я ожидаю от вас соответствующего поведения.

Она медленно поднялась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Её взгляд изменился. Испуг ушёл, сменившись сосредоточенным вниманием. Она поняла правила игры.

— Что мне нужно сделать?

— Пока ничего, — я начал излагать условия сделки. — Во-первых, я обеспечу вам нужное заключение о смерти. Мне придётся провести некоторые манипуляции с документами, чтобы обойти подозрения полиции, но это моя забота. Вы получите официальную бумагу через три-четыре дня. Тихо и без скандала.

Она кивнула, впитывая каждое слово.

— А взамен?

— Взамен вы становитесь моими глазами и ушами в высшем свете. Мне понадобится информация, доступ к нужным людям, иногда — содействие в деликатных вопросах. Вы будете моим представителем там, куда у меня нет прямого доступа.

— Согласна. Что угодно, — без колебаний ответила она.

— Хорошо. Тогда первое задание: идите домой. Убедитесь, что вас видели заплаканной. Изображайте скорбящую вдову. Чем убедительнее будет ваше горе, тем меньше к вам будет вопросов. Обо всём остальном не беспокойтесь и ждите моего сигнала.

Она направилась к выходу, но у самой двери остановилась и обернулась.

— Доктор Пирогов… почему вы мне помогаете?

Это был последний тест. Она хотела понять мой мотив, чтобы знать, чего от меня ожидать в будущем. Я дал ей ответ, который она хотела и должна была услышать:

— Потому что верю в справедливость, баронесса. А иногда справедливость требует обходить закон.

Она ушла, унося с собой иллюзию, что её спаситель — борец за справедливость. Пусть думает так. Лояльность, построенная на идее, крепче лояльности, построенной на страхе. А мне нужен был именно такой союзник. Надёжный. И полностью подконтрольный.

Ещё один актив в моей новой игре получен.

Возвращение домой было сродни возвращению в крепость. В мой личный штаб, где ждал самый верный солдат. Костомар двигался по кухне с бесшумной эффективностью автомата, выполняя программу «приготовление ужина».

Суп из чечевицы, как всегда, был приготовлен с идеальной точностью — ни граммом соли больше, ни градусом ниже нужной температуры.

Я сел за стол. Костомар бесшумно поставил передо мной тарелку и устроился напротив. Нюхль тут же запрыгнул мне на колени, ткнулся носом в руку и свернулся клубком, тихо засопев.

— В нашем оперативном подчинении появился новый актив, — начал я, обращаясь к обоим. — Поручик Свиридов. Помнишь того дворянина с приёма у Бестужева?

— Я ем грунт, — ровно произнёс Костомар. Интонация была утвердительной: «Конечно, помню».

— Он теперь мой… особый пациент, — продолжил я, помешивая ложкой суп. — Очень особый. Настолько, что теперь он добровольно не отстанет от меня ни на шаг.

Костомар слегка наклонил череп набок — его универсальный жест, означающий вопрос.

— Придётся брать его на службу. Это создаёт определённые трудности. Пристроить дворянина в качестве телохранителя или помощника к безродному врачу — это нонсенс для местного общества. Это привлечёт ненужное внимание, породит слухи. Нужно будет придумать убедительную легенду. Возможно, «пациент с тяжёлым посттравматическим расстройством, нуждающийся в постоянном врачебном наблюдении». Это объяснит его постоянное присутствие рядом со мной.

Я задумчиво посмотрел на Костомара. Он — идеальный исполнитель. Но он — нежить, его нужно прятать. Свиридов — другое дело. Живой, интегрированный в общество.

— С другой стороны, он может быть полезен. Разведка, наблюдение за нужными людьми. А может быть, даже…

Я не договорил.

Идея создания небольшой, абсолютно лояльной группы… оперативников была слишком заманчивой, чтобы от неё отказываться. Но пока это лишь теория. Нужны дальнейшие испытания и доработка технологии.

Мне не нужно подавлять волю людей. Мне нужно, чтобы они сами хотели служить мне. Служить, чтобы прикоснуться к магии, которую здесь считают запретной и не понимают, на что она способна на самом деле.

Она способна подавлять волю. Это одна из причин запрета. Но не самая весомая. И если не делать всего того, что есть в этом списке, то никто не заподозрит неладного.

Костомар и Нюхль молчали. Но я чувствовал их понимание. Они не просто слуги. Они — часть меня, они ощущают мои амбиции, мой растущий потенциал. И они готовы.

Ночь прошла без происшествий.

Утром палата интенсивной терапии выглядела как рекламный проспект клиники «Белый Покров». Солнечный свет заливал комнату, на тумбочке стояли свежие цветы, а сама пациентка, Ольга Полякова, бодро обсуждала что-то с медсестрой.

Иллюзия полного выздоровления была безупречной.

— Святослав! — она заметила меня и искренне обрадовалась. — Спасибо тебе огромное! Я чувствую себя намного, намного лучше!

Она улыбалась. Люди — мастера самообмана. Они цепляются за малейшее улучшение, принимая передышку за победу.

— Рад это слышать, — кивнул я, подходя к кровати и попутно активируя некромантское зрение.

Картина, открывшаяся мне, была далека от идиллической.

Тёмная сущность никуда не исчезла. Она сжалась до плотного узла размером с грецкий орех, мигрировала из брюшной полости вверх и теперь притаилась, идеально мимикрируя под ткани перикарда — сердечной сумки.

Она учится. Экономит энергию. И готовится к решающему удару.

— Как себя чувствуешь сегодня? — спросил я, беря её руку для проверки пульса. Ровный, спокойный.

— В целом хорошо, правда, — она слегка нахмурилась. — Только… странное ощущение в груди. Будто что-то сжимает изнутри. Не больно, просто… неприятно.

— Давай послушаем, — сказал я, доставая стетоскоп.

Её жалоба была не просто симптомом.

Для меня это было подтверждением данных разведки. Я приложил холодную мембрану стетоскопа к её коже. Слушал не столько её сердце, сколько «его». Паразит обвивал сердечную мышцу как удав, ещё не сжимая, но уже занимая позицию для атаки. Я чувствовал его пассивное, выжидающее напряжение.

В этот момент дверь в палату тихо открылась, и вошёл Пётр. Сегодня он выглядел спокойнее, чем вчера — очевидное улучшение состояния сестры сняло с него часть паники.

— Ну-ну, посмотрите на нашу больную, — с деланной бодростью сказал он, подходя к кровати. — Решила дать медсёстрам отдохнуть и уже принимаешь посетителей?

Ольга слабо, но искренне улыбнулась ему.

— Кто-то же должен заниматься настоящей медициной, пока ты заговариваешь людям зубы, братец.

Они обменивались любезностями, брат и сестра, двойняшки, два врача в одной клинике. Обычная семейная сцена.

Но я, глядя на них через Ольгу, видел совершенно иную картину. Паразит, потревоженный моим пристальным вниманием и притоком чужой энергии в комнату, начал медленно, почти неощутимо сжимать свои невидимые кольца.

— Очень смешно, — парировал Пётр. — Зато мои пациенты от меня уходят с голливудской улыбкой, а не с…

Он осёкся, поняв, что шутка может прозвучать неуместно.

Ольга искренне, заразительно рассмеялась, и этот смех оборвался на полуслове, сменившись коротким, судорожным вздохом.

Улыбка сползла с её лица, словно её стёрли. Глаза расширились от внезапного, животного ужаса. Её рука метнулась к груди, пальцы вцепились в больничную рубашку так, что побелели костяшки.

— Ай! — её голос превратился в сдавленный хрип. — Жжёт! Больно!

Она согнулась, левая рука безвольно повисла вдоль тела — классический признак сердечного приступа.

— Сестра! — крик Петра был полон ужаса, но лишён всякого смысла. Он бросился к ней, просто стоя рядом и не зная, что делать.

Я оттолкнул его в сторону — не грубо, а эффективно, как убирают препятствие с пути. Эмоции — роскошь, которую мы не могли себе позволить.

Мои руки уже разворачивали портативный ЭКГ, быстро прикрепляя электроды к её груди, рукам и ногам. Мне нужны были данные. Нужно было понять тактику врага.

На экране побежала кривая. Пётр, заглянувший мне через плечо, ахнул.

— Ого… Глубокие патологические зубцы Q… Элевация сегмента ST… Доктор, это же… — Ольга осознала страшное. Она не могла даже выговорить этого слова.

— Обширный передний инфаркт миокарда, — закончил я за неё ледяным тоном. Картина была настолько классической, что её можно было печатать в учебниках по кардиологии.

Палата мгновенно наполнилась людьми и суетой.

Медсестра уже кричала в селектор, вызывая кардиологическую бригаду. Пётр что-то лепетал про то, что всё было хорошо минуту назад.

Они видели инфаркт.

Я видел гениальную имитацию. Моё некро-зрение показывало, что её коронарные артерии были чисты. Но паразит, эта тварь, не просто высасывал жизнь.

Он научился манипулировать биоэлектрическими импульсами её сердца, создавая на экране монитора идеальную, неотличимую от настоящей, картину тотального некроза сердечной мышцы.

Дежурный кардиолог Мельников ворвался в палату как шторм. Мужчина лет пятидесяти, энергичный, уверенный в себе профессионал. Быстрый взгляд на монитор, на бледное лицо пациентки. Решение было принято за долю секунды.

— Немедленно в операционную! — скомандовал он, его голос не терпел возражений. — Ангиограф наготове! Готовьте тромболизис! Каждая минута — это омертвевшая ткань миокарда! Живо!

Санитары уже подкатывали каталку. Медсестры готовили шприцы с препаратами. Система работала слаженно, быстро и… вела её к смерти.

Умная тварь. Очень умная. Откуда только она в ней взялась? Было лишь одно объяснение. И после того, как я с ней покончу, я спрошу с того, кто её туда подсадил.

Тварь не просто атаковала — она использовала наши же инструменты, нашу науку против нас. Она заставляла врачей становиться её невольными союзниками в убийстве Ольги.

Они везли её на коронарографию. Процедура, при которой в её здоровые артерии введут контраст и катетер. Это не поможет.

Но стресс от операции, наркоз, препараты — всё это ослабит её и даст паразиту идеальный шанс нанести последний, смертельный удар.

У меня было несколько секунд, чтобы принять решение. Остановить их — и меня сочтут сумасшедшим, силой отстранят от пациентки, и она всё равно умрёт. Не делать ничего — значит позволить им убить её из лучших побуждений.

Позиция изначально была проигрышной. И таймер уже запущен.

Я не просил их остановиться. Я встал на пути каталки. Неподвижный, как скала. Моё тело стало барьером, который им пришлось бы таранить.

— Стоп! — мой голос прозвучал резко и властно, разрезая суету. — Не трогайте её! Это не инфаркт!

Мельников, шедший во главе процессии, едва не врезался в меня. Его лицо побагровело от ярости.

— Вы что, ослепли, Пирогов⁈ — он ткнул пальцем в сторону монитора, который медсестра везла рядом. — Смотрите на ЭКГ! Классика жанра!

— ЭКГ может ошибаться, — отрезал я. — Это не тромбоз коронарной артерии. Это спазм, вызванный… аномальной активностью. Коронарография убьет её!

Спорить с ними было бесполезно. Они видели цифры и графики. Истинного врага видел только я.

Их протокол вёл к смерти. Время для убеждений вышло. Ольга умирала, корчась на каталке.

Настало время для прямого вмешательства.

— Отойдите, Пирогов! Я отстраняю вас от пациентки! Охрана! — взревел Мельников.

Но я уже не слушал.

Я проигнорировал его крики, панику Петра, суету медсестёр. Они перестали существовать. Есть только я, пациентка и враг внутри неё. Я склонился над Ольгой, положив руки ей на грудь, и мир снаружи исчез.

Это была не тихая медитация. Это была работа на пределе, как у штангиста, пытающегося выжать рекордный вес.

Я вливал Живу не хаотично, а сфокусированным потоком, пытаясь создать «зону избыточного энергетического давления», чтобы физически оттеснить паразита от сердечной мышцы.

Паразит ответил.

Он не просто сопротивлялся — он начал активно поглощать мою энергию, становясь сильнее с каждой секундой. Я атаковал врага, пытаясь спасти заложника.

Сосуд показывал тридцать восемь процентов… тридцать… двадцать пять… Пот застилал глаза, стекая по вискам. Мышцы рук и спины свело от чудовищного напряжения.

Двадцать процентов… пятнадцать… Я чувствовал, как хватка твари на сердце Ольги только усиливается. Она задыхалась, её тело выгибалось на каталке.

Десять… Мир сузился до одной точки — моих ладоней на её груди. Я слышал крики Мельникова и вопли Петра как сквозь толщу воды. Они уже не имели значения.

— Давай! Давай! Сдохни, сволочь! — зло рычал я.

Глава 6

Мой крик, естественно, не убил паразита. Жива была для него пищей. Я лишь кормил его, пытаясь отогнать от сердца.

Пора сменить меню. Если он питается жизнью, значит, его должно отравить её противоположностью.

Я перекрыл канал Живы и открыл другой — тот, что вёл к самой сути Архилича.

Собирать остатки тёмной энергии было мучительно. Сосуд был пуст, и теперь я вычерпывал из самого себя.

Это не было похоже на формирование копья. Скорее на создание тончайшей хирургической иглы из концентрированной смерти. Любая ошибка — и я проткну этой иглой не паразита, а саму душу Ольги.

Мне требовалась абсолютная точность.

Я направил эту иглу точно в эпицентр тёмного узла, который всё ещё пульсировал вокруг её сердца. Это был не физический удар, а инъекция чистого некроза в энергетическое тело твари.

На астральном плане раздался беззвучный вопль агонии.

Я видел, как тварь корчится, её структура начала распадаться под действием некротической энергии. Она сжималась, сворачивалась — с ореха до фасолины, до горошины… а потом рассыпалась на тысячи микроскопических спор, которые мгновенно растворились в окружающих тканях, став невидимыми даже для моего зрения.

Проклятье. Тварь не сдохла. Она ушла в спящий режим, рассеявшись по всему организму Ольги, и теперь затаилась гораздо глубже, став ещё опаснее. Неизвестно, где она соберётся в следующий момент.

В тот момент, когда паразит исчез, исчезло и напряжение. И меня накрыл откат.

Комната поплыла перед глазами, в ушах зазвенело. Я рухнул бы на пол, если бы инстинктивно не вцепился в металлический край каталки.

Я мысленно проверил Сосуд. Семь процентов.

Потратил почти всё на атаку Живой, а потом добил остатками некро-силы. Итоговый результат — пиррова победа. Ещё пара таких «спасений» — и можно заказывать себе место в моём же морге.

Хотя Костомар и сам справится.

— Что… что произошло? — голос Ольги был ясным и сильным. Она села в кровати так легко, словно только что проснулась после здорового сна. Недоуменно оглядываясь.

Боль исчезла. Взгляд Мельникова метнулся к монитору.

Кривая ЭКГ, ещё минуту назад показывающая тотальное разрушение, теперь демонстрировала идеальный синусовый ритм. Патологические зубцы Q исчезли. Сегмент ST вернулся на изолинию. С точки зрения их науки, это было абсолютно невозможно.

— Ольга! — Пётр, рыдая, бросился обнимать сестру. — Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь?

Медсестра стояла с открытым ртом, глядя то на Ольгу, то на монитор. А Мельников… он смотрел на меня. В его взгляде больше не было гнева. Там был шок, смешанный с суеверным ужасом. Он смотрел на меня, как на ходячее нарушение всех законов природы.

— Нормально, — удивлённо сказала Ольга Петру. — Даже хорошо. Будто ничего и не было.

Эта фраза, произнесённая в оглушительной тишине, стала приговором их рациональному миру.

Доктор Мельников, казалось, очнулся первым. Он медленно, как во сне, подошёл к монитору. Недоверчиво постучал по корпусу пальцем. Снял очки, тщательно протёр их платком, снова надел.

Наклонился к экрану так близко, будто пытался разглядеть пиксели, найти подвох в изображении. Его научный, рациональный мозг отчаянно искал ошибку в аппаратуре, потому что альтернатива была немыслимой.

— Это невозможно, — бормотал он себе под нос, его взгляд бегал по идеальной кривой на экране. — ST-сегмент не просто опустился, он на идеальной изолинии. Патологического зубца Q нет… Он не мог исчезнуть! Это рубец, это мёртвая ткань! Это как если бы ампутированная нога выросла заново за одну минуту! Аппаратура неисправна! Должна быть неисправна!

Исчерпав все «научные» объяснения, он резко повернулся ко мне. Его растерянность сменилась яростным, требовательным недоумением.

— Пирогов! — его голос прозвучал слишком громко в оглушительной тишине. — Что. Вы. Сделали⁈ Я тридцать лет в кардиологии, я видел спонтанные ремиссии, я видел чудеса, но я НИКОГДА не видел, чтобы острый, обширный инфаркт миокарда удалось… снять! Магическими методами лечат мигрени, мышечные спазмы, но не тотальный некроз сердечной мышцы!

Я смотрел на него, концентрируясь на том, чтобы просто стоять прямо, опираясь на край каталки. Каждое его слово отдавалось гулким эхом в голове. Сосуд был пуст, и тело протестовало против такого варварского обращения.

Если бы ты знал, уважаемый коллега, всю правду.

Ты стоишь здесь, восхищаясь нарушением законов кардиологии. А я только что провёл ритуал экзорцизма с помощью инъекции некро-энергии, сражаясь с разумной тварью, которая эти законы использовала как оружие.

Ты говоришь о магии. Если бы ты на секунду увидел то, что видел я, ты бы не задавал вопросов.

Ты бы позвал священника, а потом санитаров с самой большой дозой успокоительного. Для себя. Ужас — отличный стимулятор для кишечника. И всё это ради временной победы и Сосуда, в котором теперь гуляет ветер.

Я выпрямился, с усилием оттолкнувшись от каталки.

— Иногда нестандартные методы дают неожиданные результаты, доктор Мельников.

Это была констатация факта, который он вынужден принять. Это была стена, о которую разбились все его вопросы. Он остался стоять с открытым ртом, не получив объяснения, а лишь демонстрацию силы.

Пётр и Ольга не слышали нашего спора. Они были в своём мире. Он плакал от облегчения, уткнувшись ей в плечо, она гладила его по голове, всё ещё слабая, но живая.

Медсёстры стояли поодаль, глядя на меня с новым выражением. В их глазах была смесь благоговения и первобытного страха. Моя репутация «чудо-доктора» только что перешла на новый уровень.

Я кивнул Мельникову, словно завершая обычную консультацию.

— Пациентка стабильна. Рекомендую наблюдение и седативные. Ей нужен отдых.

Развернувшись, я пошёл к выходу, не обращая внимания на оцепеневших коллег. Каждый шаг отдавался болью от истощения, но я шёл прямо.

Архиличи не шатаются.

— Святослав, подожди!

Голос Ольги, слабый, но настойчивый, остановил меня у самого порога.

Я остановился, не дойдя до двери, и медленно обернулся. План сработал.

После такого шока всегда наступает волна благодарности — самая чистая, самая концентрированная форма Живы. Нужно было лишь дать им секунду, чтобы осознать случившееся, и сделать вид, что я ухожу, чтобы подстегнуть их.

Я вернулся к каталке. Ольга, оправившись от первого шока, смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Свят, — её голос дрожал от пережитого. — Если бы не ты… Я чувствовала, как умираю. Сердце словно сжимал ледяной кулак. Холод… А потом твой крик… он был не снаружи, он был внутри меня. И эта тьма… она отступила. Спасибо тебе!

Её слова, подкреплённые искренней, концентрированной благодарностью, превратились в энергию. Я почувствовал, как тёплый, живительный поток вливается в мой опустошённый Сосуд.

Пятнадцать процентов. Не густо за спасение от почти неминуемой смерти, но лучше, чем ничего.

Пётр подошёл и крепко, с мужской силой, пожал мне руку.

— Спасибо, Святослав. Ты дважды за день спас мою сестру. Я в неоплатном долгу перед тобой.

Его благодарность была другой — не эмоциональной, как у Ольги, а твёрдой, основательной. Ещё тринадцать процентов. Итого двадцать восемь к тем семи, что были.

Тридцать пять. Уже что-то.

Не стратегический запас, но хватит, чтобы продержаться несколько дней, если не будет новых эксцессов.

— Так, — Мельников, оправившись от шока, решительно шагнул вперёд, возвращая себе роль главного врача в этой ситуации. — Хватит эмоций. Пациентку необходимо немедленно перевести в кардиологическое отделение под постоянное наблюдение. У неё очевидные проблемы с сердцем, даже если сейчас приступ купирован. Это моя специализация, я…

— Нет! — голос Ольги прозвучал неожиданно сильно. Она посмотрела прямо на Мельникова. — Я остаюсь здесь. И моим лечащим врачом будет доктор Пирогов. Он единственный, кто понимает, что со мной происходит!

— Это невозможно! Это грубейшее нарушение всех протоколов! — возмутился кардиолог. — Пирогов — ординатор-терапевт на испытательном сроке! Он даже не штатный врач! А это случай для ведущего кардиолога клиники!

— Это мое право как пациента — выбирать лечащего врача, — упрямо заявила Ольга.

— Сестра права, — спокойно, но твёрдо сказал Пётр. — И как её брат, и как врач этой клиники, я поддерживаю её решение. Мы видели, на что способен доктор Пирогов. Мы доверяем ему больше, чем протоколам.

Мельников посмотрел на меня, потом на упрямых Поляковых и понял, что битва проиграна.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Но я немедленно доложу об этом главврачу Морозову. И если с ней что-то случится, вся ответственность — юридическая, административная и моральная — ляжет на вас, Пирогов.

— Принимаю, — кивнул я. Я принимал не ответственность. Я принимал контроль над ситуацией.

Когда палата опустела и остались только мы втроём, Пётр отвел меня в сторону. Его тон сменился с уверенного на обеспокоенный.

— Свят, отбросим формальности. Скажи честно — что это, чёрт возьми, такое? Что за болезнь, которая сначала имитирует обширный инфаркт? В медицине так не бывает.

— Честно? — я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю. Пока. Это не похоже ни на одну известную мне болезнь. Это нечто атипичное, агрессивное и, судя по всему, разумное в своих действиях. Мне нужны дополнительные, очень специфические исследования. И мне понадобится твоя помощь.

Я не соврал ему.

Я действительно не знал природу этой твари. Пока не знал.

Но я знал, с чем имею дело — с магическим паразитом. И обычные анализы здесь не помогут. Нужен был доступ к совершенно другим источникам. К архиву графа Ливенталя, например. И, возможно, к знаниям, которые я оставил в своём прошлом мире. Но это всё равно, что искать иголку в стоге сена.

Охота на эту тварь только начиналась.

Не прошло и часа, как в палату тихо вошёл Сомов. Он закрыл за собой дверь, создавая пространство для приватного разговора. Его лицо было непроницаемо, но в глазах читалась смесь научного любопытства и карьерного расчёта.

— Пирогов, Мельников ввёл меня в курс дела. Его отчёт звучит как научная фантастика. Элевация ST, патологический Q — и полная реверсия всех признаков за несколько минут после, эм… вашего вмешательства. Как? Какой механизм вы задействовали? Это не похоже ни на одну известную магическую практику.

Я понимал его научный интерес. Но сейчас любая теория — это лишь трата времени. У нас есть нестабильный пациент с рецидивирующими кризами неясной этиологии.

— Пётр Александрович, я обещаю рассказать вам все детали, как только вылечу Ольгу, — уклонился я от ответа. — Сейчас важнее её здоровье. Давайте сосредоточимся на лечении. А для научной статьи у нас ещё будет время.

Он задумчиво кивнул. Он не получил ответа, но получил обещание.

Я видел, как в его голове уже вращаются шестерёнки. «Революционный прорыв», «клиника Сомова», «новая эра в медицине».

Он готов был дать мне любой карт-бланш в обмен на будущие дивиденды. Это меня устраивало.

— Хорошо. Действуйте. Но потом — подробный отчёт. Если вы действительно нашли способ лечить инфаркты энергией, это может быть революционный прорыв.

Или кошмар.

Если весь мир узнает, что рядом с нами живут разумные энергетические паразиты, а единственный, кто может их видеть — проклятый некромант.

Весь оставшийся день я потратил на поиски. Я начал с грубых инструментов. МРТ всего тела в режиме максимального контрастирования — каждый срез, каждый миллиметр её плоти был просвечен и проанализирован.

Результат — идеальное здоровье. УЗИ с допплерографией всех сосудов — кровоток безупречен. Полный биохимический и гормональный скрининг — её анализам позавидовал бы олимпийский чемпион.

С точки зрения здешней медицины, она была абсолютно здорова. Но мне нужно было отвлечь их внимание.

Час за часом я сканировал тело Ольги некро-зрением, сантиметр за сантиметром.

Я искал ту аномальную тень, то искажение в потоках Живы. Ничего. Пусто. Тварь научилась не просто прятаться. Она научилась идеально мимикрировать, полностью сливаясь с энергетической аурой носителя. Мой главный козырь, моё уникальное преимущество оказалось бесполезным.

— Свят, ты уже три часа надо мной колдуешь, — пожаловалась Ольга из кровати. — Я уже выучила все трещинки на потолке. Может, отдохнёшь?

В этот момент в палату заглянула Варвара.

— Как ты, подруга? — спросила она, присаживаясь на край кровати. Её лицо изображало беспокойство. Возможно, оно даже было искренним. Но за ним я видел и другое — любопытство, страх, возможно, даже зависть к Ольге, ставшей центром такого невероятного события. И центром моего внимания. — Я знаю, мы ссорились в последнее время, но я действительно переживаю.

— Спасибо, Варя. Я в порядке. Святослав обо мне заботится, — Ольга с гордостью посмотрела на меня.

Варя не испытала гнева или зависти. Она действительно переживала. И поэтому только сжала её ногу под одеялом.

Следом появился Фёдор. Он был проще. Он тоже действительно переживал.

— Решил проведать коллегу, — улыбнулся он, ставя на тумбочку пакет с апельсинами. — Ну и друга заодно. Свят, ты выглядишь хуже пациентки.

— Спасибо за комплимент, — ответил я, не отрываясь от своих мыслей.

Они болтали о каких-то общих знакомых, о новостях из ординаторской. Их голоса были фоновым шумом. В моей голове крутился один и тот же вопрос: как найти то, что стало невидимым?

Вечером дома, за ужином в тишине, которую нарушало лишь тихое сопение Нюхля, меня осенило. Я механически ел суп, прокручивая события последних дней.

Атака на живот… Мой импульс Живы… Она дёрнулась, паразит отступил. Атака на сердце… Мой крик и некро-удар… Паразит рассеялся. Пассивное сканирование — ничего. Активное вмешательство — реакция.

Вот оно.

— Он прячется от пассивного сканирования, — сказал я вслух, отставляя ложку. — Потому что оно не представляет для него угрозы. Но любая активная инъекция Живы заставляет его реагировать. Он либо пытается её поглотить, либо защищается от неё. В любом случае, он вынужден проявить себя. Он реагирует на приманку.

Костомар, сидевший напротив, наклонил череп, изображая вопрос.

— План прост, — ответил я на его немой вопрос. — Нужно провести провокацию!

Ночь выдалась неспокойной.

Резкий скрип половицы в коридоре выдернул меня из сна. Тело среагировало раньше, чем мозг — мышцы напряглись, дыхание замерло.

Страх — эмоция для жертв. Я — охотник. И сейчас кто-то вторгся на мою территорию.

Я прислушался. Тишина. Только Нюхль, спавший на коврике у кровати, тихо ворчал во сне.

Я двигался абсолютно бесшумно, тенью скользя по полу к двери. Рывок ручки был рассчитан на то, чтобы застать любого врасплох.

За дверью был пустой, залитый лунным светом коридор. Никого.

Я вернулся в постель, но сон больше не шёл. Прошёл час. И снова. На этот раз тихий, шаркающий звук, словно кто-то волочит ногу по паркету. Я снова был у двери, снова рывок, и снова — пустота.

Нюхль проснулся.

Он встал, косточки на загривке поднялись дыбом. Он зарычал — тихий, глубинный звук, полный тревоги.

Фамильяр вглядывался в темноту коридора, принюхивался, но не бросался вперёд. Он не видел врага. Даже он, с его обострёнными чувствами, не мог указать источник. Это настораживало больше всего.

Третий раз это было уже нечто похожее на сипение, на самой грани слышимости. Словно шёпот ветра в щели под дверью. Я встал в третий раз, методично проверил все окна, все замки.

Ничего. Квартира была неприступна. Но ощущение чужого присутствия не исчезало.

Несмотря на почти бессонную ночь, утром я был собран и готов действовать. Паника — удел слабых. Я же столкнулся с тактической задачей, требующей решения.

Уходя, я задержался у двери.

Пальцем, смоченным в капле собственной некромантской энергии, я начертил на внутренней стороне дверной рамы простую печать-ловушку. Никакой сложной магии.

Принцип действия элементарен: руна запоминает астральный отпечаток любого, кто пересекает порог, и сохраняет его до моего возвращения. Примитивная, но эффективная система сигнализации.

— Вечером проверю, кто же ко мне ходит, — сказал я, закрывая за собой дверь.

Моя деятельность в этом городе не осталась незамеченной. Враги начинают проявлять интерес. Или друзья. Что ж, это было предсказуемо. И очень неосторожно с их стороны. Вечером я узнаю имя своего гостя.

Я вошел в палату Ольги не как лечащий врач, а как охотник, готовый расставить силки.

— Ольга, я собираюсь провести провокационную диагностику, — начал я, готовя систему для инфузии. — Я буду использовать свою энергию как приманку, чтобы выманить… аномалию. Это может вызвать дискомфорт в разных частях тела. Твоя задача — немедленно и чётко сообщать, где именно ты чувствуешь боль или давление.

— Делай что нужно, — без колебаний кивнула она. Она доверяла мне полностью.

Я начал вливать Живу широким, рассеянным потоком, создавая «шумовой фон» по всему её телу. Одновременно моё некро-зрение работало на пределе, сканируя каждый орган в поисках аномальной реакции.

— Ай! — она дёрнулась. — Правая почка! Резко кольнуло!

Есть!

Я сфокусировал зрение и увидел его — мимолётную тень, прижавшуюся к почечной лоханке. Я направил туда точечный импульс Живы, чтобы зафиксировать его, но… тень растворилась.

— Теперь печень! — через секунду простонала она, хватаясь за правый бок. — Жжёт!

Я перенаправил поток. Снова увидел его на долю секунды. И снова он исчез, как только моя энергия коснулась его.

— Кашель! — она закашлялась. — В груди что-то мешает…

Лёгкие. Потом желудок. Селезёнка. Снова почки. Он не убегал. Он играл. Он водил меня по кругу, заставляя тратить драгоценный ресурс.

Я понял его тактику.

Это была не паническая беготня, а продуманная стратегия истощения. Каждый мой импульс стоил мне два-три процента Живы.

Каждое его «появление» было ложной целью, заставляющей меня тратить «патроны» впустую.

И к полудню я был зол. Холодной, расчётливой яростью Архилича, чьё превосходство было поставлено под сомнение какой-то мелкой тварью. В палату как раз зашли Пётр и Варвара с сочувствующими лицами, чтобы навестить подругу.

— Как она? — шёпотом спросил Пётр, его лицо было осунувшимся от беспокойства. — Медсёстры сказали, был ещё один приступ…

Варвара молча поставила на тумбочку букет пионов, её взгляд был полон тревоги.

— Состояние стабильно. Но я не понимаю природу патогена, — ответил я, не поворачиваясь к ним, мой взгляд был прикован к лицу Ольги. — Он разумен. Он реагирует на мои действия, он меняет тактику, он идеально маскируется. Я имею дело с противником, который учится.

Мои мысли ходили по кругу: медицина, биология, энергетические паразиты… Но что, если сам подход неверен?

Я оторвался от мыслей и посмотрел на них. На всех троих.

Ольга — носитель. Пётр — виновник инцидента в лесу, принесший «шуточное зелье». Варвара — соучастница, которая якобы отходила. Все ключевые фигуры той ночи собрались в одной комнате. Кроме одного — Николая.

И в этот момент разрозненные детали сложились в единую картину. Лес. Ритуал. Смерть «Святослава». Моё появление. Её болезнь. Это не было цепочкой совпадений. Это были последствия.

— Стойте, — сказал я.

Они замолчали и уставились на меня. Я медленно повернулся к Ольге.

— Я ошибся. То, что внутри тебя — не паразит в биологическом смысле. Его природа иная. Ольга, ты проклята.

Слово повисло в стерильном воздухе палаты, тяжёлое и чужеродное.

— Ольга, посмотри на меня, — мой голос стал тихим и въедливым. — Вспомни. Кто-нибудь желал тебе зла? Проклинал тебя?

Она испуганно замотала головой, но её глаза метнулись в сторону Петра и Варвары. Умоляющий, загнанный взгляд.

Я проследил за ним. Бинго. Тот же страх. Та же паника в глазах.

Они побледнели синхронно, как по команде. Это был не её личный секрет. Это была их общая, грязная тайна. Теперь у меня был рычаг.

— Позвольте, я переформулирую, — сказал я, обводя взглядом всех троих. — Что именно вы сделали в том лесу, что привело к этому проклятию? Кто его наложил? У вас нет времени на ложь и увёртки. Если вы сейчас же не расскажете мне всю правду, я не смогу ей помочь. И она умрёт. Медленно и мучительно. И это будет на совести каждого из вас.

Наступила тишина. Они смотрели друг на друга, решая, кто сломается первым.

Ольга смотрела на меня, её губы дрожали. Слёзы катились по щекам. Наконец она набрала воздуха и прошептала, глядя на меня с ужасом и отчаянием:

— Это был ты!

Прежде чем я успел что-либо сказать или подумать, Варвара, стоявшая за спиной Петра, добавила тихим, полным ужаса голосом:

— И ты проклял не только её. Всех нас.

Глава 7

Слова Варвары повисли в стерильном воздухе палаты как приговор.

Все замерли. Троица переглядывалась под моим пристальным взглядом, как под рентгеновским аппаратом.

Вина, страх, отчаяние — полный диагностический спектр на их лицах. Школьники, пойманные на краже варенья. Только вот это было не варенье, а убийство.

Моё убийство. И моё проклятье. Их!

— Ну? — я скрестил руки на груди, принимая удобную позу. — Я жду. Подробности. Как именно вы меня пытались убить? И не вздумайте ничего упускать или врать — от этого зависит жизнь Ольги.

Для меня их признание не стало откровением.

Скорее, последняя часть пазла встала на место. Я — Архилич Тёмных Земель, повелитель смерти. Логично предположить, что в предсмертной агонии мой реципиент мог инстинктивно наложить проклятие на своих убийц.

Пётр побледнел ещё сильнее и отвёл взгляд. Ольга умоляюще посмотрела на брата, её глаза были полны слёз. Она была слабым звеном.

— Петя, пожалуйста! Расскажи всё, — прошептала она.

— Скажи как есть, Петя! — твёрдо добавила Варвара, её выдержка, казалось, вернулась. — Хватит молчать! Мы должны ему рассказать.

После долгой паузы Пётр наконец заговорил. Его голос был тихим и бесцветным. Он смотрел в пол, на свои руки — куда угодно, только не на меня.

— Мы… мы просто хотели подшутить над тобой, — начал он. — Это была глупая, пьяная шутка. Подлили сильное слабительное зелье в твоё вино.

— И? — мой голос был ровным. — Конкретнее.

— Ты выпил и… — Пётр покраснел, буквально выдавливая из себя слова. — Тебе стало плохо, и ты, громко матерясь… Побежал в кусты.

Ольга закрыла лицо руками и тихо всхлипнула. Варвара с каменным лицом отвернулась к окну.

Вот оно что.

Вот она — причина смертельного проклятия, перевернувшего миры. Не предательство друга, не удар в спину в битве за трон. А пьяная, жестокая забава «золотой молодёжи».

Я смотрел на их скорченные от стыда и страха лица.

В прошлой жизни я уничтожал целые легионы, повелевал армиями нежити, заключал договоры с демонами. И вот, в новой жизни причиной моей «смерти» и последующих событий стало… слабительное.

Вся эта ситуация была настолько абсурдно-банальной, что в ней даже было определённое изящество.

Я выдержал паузу, давая им в полной мере насладиться своим позором. А затем задал следующий вопрос, который логично вытекал из их рассказа.

— Хорошо. Слабительное. А что было потом? Рассказывайте дальше.

Пётр сглотнул, его взгляд бегал по палате. Варвара взяла слово, её голос был ровным, почти отстранённым, будто она пересказывала чужую историю.

— Все смеялись, — сказала она. — Мы были пьяны. Ты тогда побежал в кусты — понятно зачем, что-то кричал оттуда. А мы… мы хохотали ещё сильнее. Николай громче всех. Он кричал что-то обидное, прозвище какое-то… про «грязного Святослава».

— Когда ты вышел из кустов, — подхватил Пётр, его голос был сдавленным, — ты был в ярости. Николай не унимался. Он продолжал издеваться. Ты не выдержал и полез в драку.

Логично. Реципиент был силён физически и даже в ослабленном состоянии не потерпел бы такого унижения.

— Николай легко отбил твою атаку, — продолжил Пётр, явно пропуская детали, в которых он сам, вероятно, не выглядел героем. — Ты упал… и тогда ты это сделал. Ты выкрикнул проклятие.

— На каком-то древнем языке, — добавила Варвара. — Мы не поняли ни слова. Но… мы почувствовали силу. Воздух стал холодным. Будто что-то тёмное и огромное нависло над нами.

Так, значит, проклятие было настоящим. Моя первоначальная гипотеза подтвердилась. Сила слов в ослабленном зельем теле — это не то, с чем стоит шутить пьяным студентам.

— В этот момент мы с Ольгой решили уйти, — быстро сказала Варвара. — Мы сказали парням, что хватит, и это уже не смешно. И ушли в чащу. Мы не видели, что было дальше.

Удобный выход.

Они смылись как раз перед тем, как пьяная забава переросла в убийство. Расчётливый ход, чтобы сохранить возможность отрицания, или простая трусость? Вероятно, и то, и другое.

Пётр молчал. Он был следующим в этой цепочке событий.

— Продолжай, — приказал я.

Он глубоко вздохнул, собираясь с духом.

— Когда они ушли, ты, Свят, пошёл в другую сторону, а Николай… он был не похож на себя. Он сказал, что твоё проклятие очень сильное. Что нужно тебя догнать и… заставить его снять. Или убить. Иначе с нами со всеми случится что-то ужасное. Я не поверил сначала — какие проклятия, это же ерунда! Но он был абсолютно серьёзен. Он начал угрожать мне. Я… я испугался. И согласился.

Страх и давление со стороны лидера. Классический сценарий, по которому слабые люди совершают преступления. Николай был не просто задирой. Он был манипулятором. А Пётр — идеальным инструментом.

— Мы взяли полено, — голос Петра дрожал, каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Догнали тебя уже в глубине леса. Ты шёл, пошатываясь. Николай ударил сзади по голове. Один раз. Ты просто упал и не двигался. Мы… мы проверили пульс. Его не было. Ты был мёртв.

В палате повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Ольги.

— Мы позвали девчонок обратно, — продолжил Пётр. — Николай заставил всех нас поклясться, что мы будем молчать. Что никто и никогда не узнает, что произошло. И мы… мы прикопали тебя там же, в лесу. Под старым дубом.

Вот и вся картина. Мелкая, грязная история.

Пьяная шутка, унижение, драка, проклятие, страх и, как итог — убийство из-за суеверного ужаса. И паническая попытка скрыть следы.

Теперь у меня был полный анамнез. Причина «смерти». И, что гораздо важнее — полный контекст для состояния Ольги.

Финальные части головоломки встали на свои места. Теперь можно начинать лечение.

— Почему вы не запаниковали, когда я появился в клинике? — спросил я. Вопрос был не праздным. Это была важная деталь, недостающий элемент в их психологии. — Мертвец, которого вы лично закопали, вдруг начинает работать с вами в одном отделении, а вы молчите?

— Николай сказал, что прошло слишком много времени, — ответил Пётр, его голос был глухим. — Он сказал, что раз проклятие не сработало сразу на нас всех, значит, мы его нейтрализовали… ну… убийством. Что опасности больше нет.

Логика на уровне амёбы. Если это моё проклятие, то только я и могу его снять. Или изменить.

Вопрос только в том, какое именно проклятие мог наложить умирающий некромант в состоянии аффекта. И хватит ли у меня сил справиться с ним без доступа к полноценной некромантской энергии.

— Хорошо, — сказал я вслух. — Теперь хоть понятно, с чем мы имеем дело.

Троица смотрела на меня со странной смесью страха и робкой надежды. Они ждали приговора.

— Теперь ты нас ненавидишь? — тихо, почти неслышно спросила Варвара.

Я посмотрел на неё.

— Что за бред? — спросил я. — Ненависть — неэффективная эмоция. Вы прокляты, я был убит. Счёт один-один. Все поплатились за ту ночь. Теперь нужно вылечить Ольгу, и инцидент будет исчерпан.

— Прости нас! — Пётр, не выдержав, рухнул на колени у кровати сестры. — Мы были полными идиотами! Мы не хотели…

— Ты… ты святой человек, — прошептала Ольга, глядя на меня со слезами на глазах. — Прощаешь своих убийц…

Святой? Некромант и святой? Оксюморон года.

Дорогая моя, если бы вы знали, сколько кладбищ я поднял на ноги в прошлой жизни, вы бы сейчас пели совсем другие песни. И звали бы не меня, а экзорциста.

— Вставай, Пётр, — сказал я ровным тоном, пресекая эту бесполезную мелодраму. — И выйдите все. Мне нужно пространство и тишина, чтобы подготовиться к процедуре. Ольга, ты, разумеется, остаёшься.

Когда палата опустела, я запер дверь. Задёрнул плотные шторы, погружая комнату в полумрак. Выключил пищащие мониторы, оставив лишь тусклый свет ночника.

Современная медицина была шумом, набором косвенных данных. Чтобы выследить и убить тварь, сотканную из чистой магии, мне нужна была тишина. И концентрация.

Я только успел положить руки Ольге на лоб, чтобы начать тонкую настройку её энергетических полей, как дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

— Что здесь происходит⁈ — Сомов ворвался в палату, его лицо было искажено гневом. — Почему аппаратура выключена? Пирогов, вы в своём уме⁈ Вы оставили пациентку без наблюдения!

— Экспериментальное лечение требует особых условий, — ответил я спокойно, не убирая рук и не поворачиваясь к нему.

— Я не давал разрешения на эксперименты! — отрезал Сомов, подходя ближе. — Мельников доложил мне о ваших… фокусах. Я хочу знать, что вы задумали на самом деле.

— Она проклята, Пётр Александрович, — сказал я, наконец обернувшись и глядя ему прямо в глаза. — И я могу её вылечить.

— Проклята? — Сомов моргнул. Вся его начальственная ярость на мгновение уступила место чистому, профессиональному недоумению. — Вы серьёзно?

Интересно. В существование проклятия он поверил сразу. А в мою способность его вылечить — нет. Логика местных магов-медиков продолжает меня поражать.

— Хотите доказательств? — предложил я, видя, как в его глазах борются скепсис и любопытство. — Я не буду вам рассказывать. Я вам покажу. Загоню паразита в угол. И вы сами почувствуете, как он питается энергией.

Сомов на мгновение задумался, бросил взгляд на Ольгу, потом снова на меня. Амбиции и жажда знаний победили осторожность.

— Показывайте, — кивнул он.

Я снова повернулся к Ольге. Активировал некромантское зрение.

Моя воля стала пастушьей собакой, а рассеянные споры паразита — напуганным стадом овец. Я начал сгонять их, направляя потоки тёмной энергии, создавая невидимые барьеры.

Тварь сопротивлялась, пыталась снова рассредоточиться, но под моим давлением начала сбиваться в единый, пульсирующий сгусток. Я гнал её вниз, подальше от сердца, в район печени.

— Быстрее, щупайте! — скомандовал я Сомову, не оборачиваясь. — Своей Живой, по моему каналу!

Ольга вдруг нервно хихикнула. Побочный эффект от высокой концентрации чужеродной энергии в одной точке.

Я почувствовал, как Сомов неуверенно протянул свой энергетический щуп — тонкий, как игла, поток его собственной Живы. Он коснулся моего энергетического поля, и я пропустил его дальше, направляя, как опытный хирург направляет руку стажёра.

— Так… иду по вашему каналу… вижу искажённую структуру тканей… чувствую… О! — он резко отшатнулся, обрывая контакт, словно коснулся раскалённого металла. — Вот же он! Я его чую! Он действительно… он ест энергию! Высасывает! Никогда такого не видел!

Он смотрел на меня с благоговейным ужасом. Карьерный расчёт, скепсис, гнев — всё исчезло. Остался только шок учёного, столкнувшегося с невозможным.

Маги-лекари лечат Живой, а в фундаментальных законах самой магии не смыслят ни черта. Эх, коллеги. Далеко же отстаёт развитие магии в этом мире от моего предыдущего.

— Ну вы даете, Пирогов! — воскликнул Сомов, его глаза горели смесью научного восторга и амбиций. — Как вы это делаете? Эта методика… она может изменить всё! Меня такому в академии не учили! Я даю вам полное разрешение на любое лечение!

Его научный скепсис испарился, сменившись восторгом неофита. Предсказуемо, но полезно. Мощный источник Живы теперь полностью кооперативный. Этого я и добивался. Он должен был заинтересоваться и начать работать со мной.

— Вы будете ассистировать, — предупредил я. Мой тон был не предложением, а инструкцией. — Подпитывать меня энергией и делать всё, что я скажу, без вопросов и промедления. Согласны?

— Конечно! Абсолютно! — с готовностью кивнул он. Наживка была проглочена без остатка. Исследовательский интерес победил старого, опытного врача.

Я мысленно оценил ресурсы.

Тридцать пять процентов в моём Сосуде — этого было опасно мало для полноценного ритуала изгнания. Но с Сомовым в качестве внешней батареи и Нюхлем, который притаился в моём кармане, как маленький энергетический аккумулятор, шансы были приемлемыми.

Я вышел в коридор, где Пётр и Варвара ждали с напряжёнными лицами.

— Стойте у двери, — приказал я. — Никого не пускать. Ни медсестёр, ни других врачей. Даже если придёт сам Морозов. Что бы вы ни услышали отсюда — крики, грохот, что угодно — не входить. Понятно?

— Понял, — твёрдо кивнул Пётр.

— Мы никого не пустим, — подтвердила Варвара.

Вернувшись в палату, я закрыл дверь. Ольга сидела на кровати, сжимая край одеяла побелевшими пальцами. Её била мелкая дрожь — не от холода, а от чистого, животного страха перед неизвестностью.

— Я… я боюсь, Свят, — прошептала она.

— Знаю. Поэтому сейчас ты немного поспишь, — сказал я ровным, успокаивающим тоном.

Я взял со столика заранее подготовленный шприц с лёгким, быстродействующим седативным препаратом.

— Это поможет тебе расслабиться. Когда ты проснёшься, всё уже закончится.

Она послушно кивнула и подставила руку. Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким, напряжение ушло с лица. Она уснула. Проще работать, когда пациент не дёргается и не мешает своими страхами.

— Немного жутковато, — признался Сомов, глядя на спящую Ольгу и затемнённую комнату.

— Ничего, — сказал я, кладя руки ей на грудь. — Главное — не разрывайте энергетический контакт, что бы ни произошло. Вы мой единственный источник энергии. Если связь прервётся, я не смогу удержать тварь.

Началось.

Я погрузил своё сознание в глубь, в то место, где жизнь и смерть были не противоположностями, а инструментами. Золотой свет Живы, текущий из моего Сосуда, проходил через горнило моей воли и перековывался, превращаясь в свою тёмную, голодную противоположность.

Паразит почувствовал угрозу. Сжатый до этого в плотный узел, он взорвался мириадами спор и метнулся по телу Ольги, как стая испуганных рыб в мутной воде.

Я начал охоту.

Я не просто преследовал его. А строил клетку, переплетая нити тёмной энергии, перекрывая энергетические меридианы, блокируя нервные пути. Я отрезал ему путь к сердцу, затем к мозгу.

— Ассистируйте! — крикнул я Сомову, чувствуя, как мои собственные резервы тают. — Вливайте энергию в мой канал! Сейчас!

Сомов послушно направил в меня мощный, чистый поток своей Живы. Я стал конвертером, живым двигателем, превращающим его жизненную силу в оружие. Мой натиск усилился.

Я почувствовал слабую, но тёплую пульсацию в кармане. Нюхль отдавал всё, что у него было. Маленький, но верный союзник.

— Держите канал! — командовал я.

Клетка сжималась. Я загнал рассеянные частицы паразита в область брюшной полости, спрессовывая их в единое целое.

Тварь билась в агонии, пытаясь прорвать мои барьеры. Она, загнанная в угол и отчаявшаяся, начала светиться больным, фиолетовым светом, собирая всю свою сущность для последнего, самоубийственного удара.

И тут произошёл взрыв.

Волна сырой, хаотичной энергии вырвалась из тела Ольги. Воздух в комнате затрещал, как от разряда молнии.

Энергетическая связь с Сомовым с треском оборвалась. Лампочки на потолке вспыхнули и погасли, погрузив нас в абсолютную, звенящую темноту.

* * *

Варвара и Пётр стояли у запертой двери, как два часовых у входа в преисподнюю.

Варвара старалась не прислушиваться к звукам, доносившимся из палаты, но это было невозможно. Сначала была тишина, а потом началось…

Глухой, утробный гул, который, казалось, исходил не из комнаты, а из самих стен клиники. Потом вскрики — короткие, сдавленные, принадлежавшие то ли Ольге, то ли самому Сомову.

И какое-то мерзкое, влажное шипение, от которого по коже бежали мурашки.

— Ты думаешь, у него всё под контролем? — нервно прошептал Пётр.

Он переминался с ноги на ногу, его лицо приобрело землистый оттенок.

— Святослав знает, что делает, — ответила Варвара твёрдо, скорее убеждая себя, чем его.

Но внутри у неё всё сжималось от ледяного страха. Они доверили жизнь Ольги человеку, которого сами же и убили. Ирония судьбы была настолько жестокой, что хотелось смеяться.

Внезапно всё изменилось.

Свет под дверью полыхнул ослепительно-фиолетовым, заставив их зажмуриться. За ним последовал глухой удар, будто внутри комнаты уронили на пол что-то невероятно тяжёлое, что-то весом в тонну.

Стены коридора ощутимо содрогнулись. Лампы над головой замигали, затрещали и погасли на пару долгих, бесконечных секунд, погрузив коридор в темноту.

Когда они снова зажглись, из-под двери уже валил густой, сизый дым. Он пах странно, едко — смесью озона, как после сильной грозы, и чего-то горького, похожего на жжёные травы.

А потом — наступила абсолютная, мёртвая тишина.

Они переглянулись.

В глазах Петра плескался чистый, животный ужас. Не сговариваясь, они рванули вперёд. Пётр дёрнул ручку — заперто. Тогда они навалились на дверь плечами, один раз, второй. Хлипкий замок не выдержал и с треском поддался.

Они ворвались в палату.

Картина, открывшаяся им, была впечатляющей. Комната была заполнена медленно рассеивающимся дымом. Все мониторы были мертвы, их экраны чёрно зияли в полумраке. Запах озона стал почти невыносимым.

Ольга лежала на кровати. Спокойная, умиротворённая, будто спала. Её грудь ровно вздымалась. Жива.

Сомов сидел на стуле, вжавшись в него так, словно пытался стать с ним одним целым. Он был мокрый как мышь, волосы прилипли ко лбу, а в глазах застыло выражение человека, только что заглянувшего в бездну.

А посреди всего этого хаоса стоял Святослав. Стоял посреди палаты, тяжело дыша.

Рукава его рубашки были закатаны до локтей, открывая сильные, покрытые венами предплечья. Тёмные волосы в беспорядке растрепались, падая на лоб.

Капельки пота, блестя в тусклом свете аварийной лампы, стекали по его вискам и шее, теряясь в воротнике рубашки. На его лице не было паники или страха. Только глубокая, всепоглощающая тень мрачного удовлетворения. Победителя.

Свет из окна падал на него сбоку, выхватывая из полумрака рельеф мышц, блеск влажной кожи.

Варвара смотрела на него, и это было не просто облегчение от того, что Ольга жива. Это было что-то другое. Что-то, что не имело никакого отношения к страху или дружбе.

«Чёрт», — подумала она, чувствуя, как внизу живота медленно разливается жар. — «Как же он красив! Настоящий мужчина».

Не смазливый мальчик-аристократ, каких она видела сотнями. А что-то настоящее. Опасное. Сила, которая только что вырвала Ольгу из лап чего-то.

И эта сила была чертовски притягательна.

— Получилось? — голос Петра, срывающийся от надежды, нарушил звенящую тишину. Он бросился к кровати сестры. — Ольга здорова?

Варвара не двигалась с места, её взгляд был прикован к Святославу. Она видела, как он медленно перевёл дыхание, как спало напряжение с его плеч. Он не ответил сразу, словно обдумывал, как преподнести новость, которая была сложнее простого «да» или «нет».

— Давно видели Николая? — спросил он наконец, и его голос, хриплый от усталости, прозвучал в задымленной палате как приговор.

Вопрос был настолько неожиданным, что Варвара нахмурилась. Какое отношение ко всему этому имел Николай?

— Давно, — ответил Пётр, отрываясь от Ольги. — Он на больничном уже неделю. А что?

Святослав обвёл их троих тяжёлым взглядом.

— Похоже, он тоже болен, — мрачно сказал он. — Потому что то, что было в Ольге — только половина сущности. Вторая половина — в Николае. И судя по всему, она сейчас очень активна. И очень зла.

Глава 8

Паразит-проклятье вёл себя слишком избирательно для обычной магической заразы. Проклятия, наложенные в агонии, обычно хаотичны. Они бьют по всем в радиусе поражения, как шрапнель.

А это… это было похоже на снайперский выстрел.

— Меня смущает только одно, — произнес я, не поворачиваясь к ним, мой взгляд был прикован к Ольге. — Вас было четверо ключевых участников. Вы двое, Ольга и Николай. Но проклятье почему-то разделилось только между Ольгой и Николаем. Оно проигнорировало вас. Почему?

Пётр нахмурился, переваривая вопрос. Варвара подошла ближе к кровати Ольги, её взгляд метался между мной и пациенткой.

— Может, у нас иммунитет? — предположил Пётр без особой уверенности. — Или до нас с Варварой оно не дотянулось?

— Иммунитет, — повторил я, позволяя себе лёгкую, почти незаметную усмешку. — К целенаправленному проклятью. Интересная теория. И нет, Пётр, магия — это не грипп, она не передаётся воздушно-капельным путём и не зависит от дистанции. Проклятие — это программа. И у этой программы были конкретные цели.

Я снова посмотрел на Ольгу.

Нужно было изучить не саму болезнь, а её этиологию. Я активировал некро-зрение, но на этот раз сфокусировался не на поиске тёмных сгустков, а на остаточной сигнатуре. На магическом почерке того, кто создал эту тварь.

Энергетические нити, из которых было соткано проклятие… их структура, способ плетения, сама «мелодия» их вибрации. Я видел это раньше. Сотни, тысячи раз. В зеркале.

Это был мой стиль. Мой почерк. Но… более грубый. Упрощённый. Как если бы гениальный художник увидел свою картину, нарисованную талантливым, но неопытным учеником.

Проклятие наложил не я, но тот Святослав, что умирал в лесу, вложил в проклятие свою волю. Свою программу.

Душегуб Малый.

Я узнал характерную энергетическую сигнатуру, как старый солдат узнаёт звук вражеского оружия. Паразит-проклятье из арсенала некромантов Старой Школы.

Я сам использовал подобных тварей лет триста назад, когда воевал с Орденом Серебряного Рассвета. Хитрая штука — не убивает сразу, а медленно высасывает жизненные силы.

— Паразит выбрал крайности, — сказал я вслух, формулируя свои мысли для аудитории, которая смотрела на меня с затаённым дыханием. — Ольга — ментально слабейшая из вашей четвёрки. Чувствительная, эмоциональная, открытая. Идеальная первичная цель для сущности, питающейся эмоциями и жизненной силой.

— А Николай? — тихо спросила Варвара.

— Сильнейший. Лидер, доминант, альфа, — я покачал головой, будто объяснял очевидные вещи студентам. — Классическая тактика Душегуба — захватить самого слабого для питания и самого сильного для контроля. Чтобы через него управлять остальной «стаей». А середнячков, — я бросил короткий взгляд на Петра и Варвару, — оставить в покое, чтобы не распылять силы.

— Ты… ты говоришь об этом так, словно знаешь из личного опыта, — заметил Пётр, и в его голосе прозвучали нотки подозрения.

— Читал в старых фолиантах, — соврал я, не моргнув глазом. — В библиотеке клиники есть закрытый раздел, посвящённый паранормальной медицине. Весьма поучительное чтение.

Они поверили. Или, по крайней мере, сделали вид. Правда была слишком сложной для их понимания. Но для меня всё было ясно. Дело не в проклятии как таковом. Дело в том, кто его наслал. И зачем.

— Нужно найти Николая, — решение пришло мгновенно, холодное и абсолютное, как хирургический вердикт. — И как можно быстрее.

— Зачем? — Пётр выглядел растерянным, его мозг не успевал за скачками моего анализа. — Ты же… ты её вылечил.

— Я не вылечил её. Я провёл ампутацию, — поправил я, указывая на шею Ольги. На её бледной коже проступила тончайшая, почти невидимая сеть тёмных прожилок у основания шеи, похожая на засыпающий мицелий. — Видишь? Корневая система ещё жива. Я отсёк ту часть, что была в ней, от основного «тела». Через несколько часов эта дрянь начнёт регенерировать. А в Николае сейчас вторая половина этой сущности, и она наверняка уже поняла, что её близнец под угрозой.

Сомов, всё это время молча и напряжённо переваривавший информацию, решительно шагнул вперёд. Шок в его глазах сменился деловой решимостью. Он понял ставки и потенциальную научную славу.

— Берите мою подпись на разрешении на выезд, — сказал он деловито, доставая из кармана ручку и блокнот с бланками разрешений. — Три отсутствующих ординатора в середине рабочего дня — это плохо, но не критично. Спасение пациента на дому по экстренному вызову — это уважительная причина.

— Вы прикроете наше отсутствие? — уточнила Варвара, в её голосе прозвучала нотка удивления.

— Разумеется, — Сомов поправил очки, его взгляд был острым и цепким. — Но с одним условием. Если получится, привезите этого Николая сюда. В клинику. Я хочу своими глазами увидеть полное изгнание этой сущности.

Это было не просто любопытство. Это жажда знаний, которую я видел у многих учёных. Желание препарировать чудо, разложить его на составляющие и вписать в учебники под своим именем. Похвальное стремление.

— Договорились, — кивнул я.

Команда была сформирована. План — утверждён. Охота переходит в активную фазу.

Мы едва успели выйти в коридор, как буквально уперлись в массивную фигуру главврача Морозова. Он не шёл — он стоял, заложив руки за спину, и ждал. Его обычно невозмутимое лицо было искажено холодным, сдержанным гневом.

— Куда это вы все собрались в разгар рабочего дня? — его голос не гремел, но от его ледяного тона, казалось, воздух в коридоре стал на несколько градусов холоднее. — Что за цирк вы устроили в палате интенсивной терапии? Почему вся аппаратура выведена из строя?

— Экстренная ситуация с пациенткой, Александр Борисович, — начал было я, но Морозов одним резким движением руки прервал меня.

— Экстренная? — он сделал шаг вперёд, и Пётр с Варварой инстинктивно попятились. — Судя по паническим докладам медсестёр, вы устроили там какой-то шабаш! Крики, вспышки света, выведенная из строя электроника! Это клиника, Пирогов, а не площадка для ваших сомнительных фокусов!

В этот момент из палаты, спокойный как удав после сытного обеда, вышел Сомов. Он аккуратно прикрыл за собой дверь, встал рядом со мной и посмотрел на Морозова поверх очков.

— Александр Борисович, это была моя ответственность, — произнёс он ровным, почти скучающим тоном. — Я лично санкционировал проведение экспериментальной процедуры.

— Экспериментальной? — Морозов побагровел. — Без моего ведома? В моей клинике?

— С разрешения этического комитета и согласно внутреннему протоколу, — парировал Сомов, не меняя тона. — Протокол номер восемьдесят четыре дробь семнадцать. «О применении альтернативных энергетических методик при неэффективности стандартной терапии». Всё строго по инструкции.

Морозов на мгновение опешил. Он явно не ожидал такого бюрократического контрудара. Пока он лихорадочно пытался вспомнить, существует ли вообще такой протокол, Сомов сделал нам едва заметный жест рукой — мол, уходите, пока я его держу.

— Пойдёмте в мой кабинет, Александр Борисович, — Сомов мягко, но настойчиво взял главврача под локоть. — Я подробно изложу вам суть методики и покажу предварительные результаты. Уверяю, вы будете впечатлены. Это может стать настоящим прорывом для «Белого Покрова».

Мы не стали дожидаться развязки этого административного поединка. Сомов купил нам время. И я собирался использовать его с максимальной эффективностью. Пока два титана боролись за власть и репутацию, мы отправились на настоящую охоту.

Автомобиль Петра оказался новеньким «Руссо-Балтом» с гербом на капоте — дорогая игрушка для ординатора. Впрочем, его фамилия и так недвусмысленно намекала на то, что медицинская карьера — не единственный источник его дохода.

В салоне пахло новой кожей и дорогим парфюмом — резкий контраст с запахом озона и страха, который остался в палате.

— Дом Николая в Хитровке, — сообщил Пётр, плавно заводя мотор. — Минут двадцать езды, если без пробок.

Варвара устроилась на заднем сиденье. Рядом со мной. Слишком близко для соблюдения формальных приличий, но я не стал комментировать. Физическая близость лишь ещё один фактор в уравнении, не имеющий особого значения, пока он не мешает выполнению задачи.

— Откуда ты всё это знаешь, Святослав? — спросил Пётр, выруливая на широкую улицу. Его голос был напряжён. — Про этих… паразитов и проклятия. В медицинском институте такому точно не учат.

— У каждого свои секреты, Пётр, — уклончиво ответил я, глядя на проплывающие за окном фасады зданий.

— Секреты, которые спасают жизни, — добавила Варвара со своего места. Её голос был тёплым, с ноткой восхищения, которая была абсолютно неуместна в нашей ситуации.

Интересно.

Прежний Святослав, судя по всему, был не так прост. Он не просто наложил проклятие. Он использовал сложную, почти забытую формулу.

Значит, он баловался запретными знаниями. Иначе с чего бы моему сознанию, моей сущности Архилича выбрать именно это тело? Резонанс душ. Случайным он не бывает.

— А нельзя… просто отозвать это проклятие? — с надеждой спросил Пётр, сворачивая на гудящее Садовое кольцо. — Ну, как-то развеять его?

Я усмехнулся.

Можно. Если бы тот, кто его наложил, был сейчас здесь.

Но предыдущий владелец этого тела отправился в последнее путешествие без обратного билета. А я лишь новый жилец в его доме.

Я могу бороться с последствиями его предсмертной ярости, но отозвать чужое заклинание, особенно такое — задача иного порядка

— Это так не работает, — сказал я вслух. — Паразитическое проклятье — это не заклинание, которое можно отменить. Это живая магическая сущность. Её нужно найти и убить.

— Как болезнь, — кивнула Варвара с пониманием.

— Именно. Только антибиотики тут не помогут.

Дальше мы ехали молча.

Блестящие витрины и чистые тротуары центра сменились мрачными, обшарпанными фасадами Хитровки. «Руссо-Балт» выглядел здесь чужеродным бриллиантом в куче мусора.

Пётр остановил машину у старого доходного дома с тёмными провалами окон.

— Приехали, — сказал он. — Четвёртый этаж, квартира сорок два.

Охота начинается.

Дом в Хитровке был под стать своей репутации — старое здание с облупившейся штукатуркой, пропахшее сыростью и запустением. Тусклый свет едва пробивался сквозь грязные окна на лестничной клетке.

Скрипучая, изъеденная временем лестница отвечала на каждый наш шаг гулким, протестующим эхом. Лифт в доме не работал. Квартира Николая располагалась на четвёртом этаже.

Мы поднялись, и Пётр постучал. Сначала вежливо — костяшками пальцев, потом настойчивее — уже кулаком.

— Коля! Это Петька! Открой, нам нужно поговорить!

В ответ — тяжёлая, гнетущая тишина.

— Может, его нет дома? — с ноткой облегчения в голосе предположил Пётр.

Предположение было логичным. Но я уже чувствовал… тишину. Нездоровую, вязкую тишину, какая бывает в домах, где смерть уже присматривает себе жильца.

— Подождите, — сказал я. — Позвоните ему. Иногда люди не слышат стук в дверь, но вибрация телефона в кармане может их разбудить.

Это была не просто идея. Это была ширма. Мне нужно было несколько минут, чтобы провести настоящую разведку.

Пока Пётр, с облегчением ухватившись за рациональное предложение, искал номер в записной книжке, я мысленно отдал приказ Нюхлю.

Невидимая тень соскользнула с моего плеча, метнулась к двери и просочилась в щель под ней, как струйка дыма.

— Проверить все комнаты, — мысленно отдал приказ я. — Найти хозяина. Оценить состояние. Доложить.

Пётр приложил телефон к уху. Хотел дозвониться до Николая. Мы услышали длинные, безнадёжные гудки.

Варвара нервно смотрела на обшарпанную дверь, её пальцы сжимали ремешок сумочки. Я стоял абсолютно спокойно, но мой мозг уже принимал и обрабатывал информацию, поступающую от Нюхля.

Отчёт был быстрым, чётким и безрадостным.

Образ: тёмная комната, пахнущая пылью и болезнью. Хозяин на полу, лицом вниз, рядом с опрокинутым стаканом воды. Дыхание — редкое, поверхностное, почти незаметное.

И главное — пульсирующий сгусток тьмы в районе его груди. Активный. Голодный. Гораздо больше, чем тот, что был в Ольге.

— Он там, — сказал я, и Пётр вздрогнул, опуская телефон. — И ему очень плохо. Он не ответит.

— Откуда ты… — начал Пётр, но я его перебил, переходя к действию.

— Неважно. Нужно выламывать дверь. Немедленно.

— Что? — он побледнел. — Но это же… незаконно! Частная собственность! Нас арестуют!

— Арестуют, если мы оставим человека умирать за запертой дверью, имея возможность его спасти, — отрезал я. — Выбирайте, Пётр: протокол или жизнь пациента.

Варвара сделала шаг вперёд, вставая рядом со мной. Её плечо почти коснулось моего.

— Святослав прав, — сказала она твёрдо, глядя на Петра. — Мы врачи. Наш долг — спасать жизни. Мы должны войти.

Пётр посмотрел на решительное лицо Варвары, потом на моё. Он был в меньшинстве. Сглотнув, он кивнул.

— Хорошо. Как… как мы это сделаем? — спросил Пётр, скрестив руки на груди.

Я посмотрел на хлипкий замок старой двери.

— Просто. Отойдите, — велел я.

Дверь поддалась с третьего удара плечом. Сухая древесина треснула, хлипкий замок вылетел из рассохшейся рамы, и мы ввалились в тёмную, пахнущую пылью прихожую.

— Коля! — крикнул Пётр в пустоту.

Я не стал тратить время на крики. Нюхль уже передал мне чёткие координаты: прямо по коридору, вторая дверь налево. Спальня.

Я вошёл первым. Николай лежал на полу возле кровати, скрючившись в позе эмбриона. Его лицо было серым, губы синюшными, а дыхание редким, поверхностным и хриплым. Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным запахом болезни и застарелой мебели.

Я опустился рядом с ним на колени.

Какой абсурд. Спасать того, кто был главным инициатором убийства моего реципиента. Того, кто был второй целью проклятия, которое я же и наложил.

Я активировал некро-зрение. Это был не предположительный диагноз. Это была констатация факта.

Паразит предстал во всей своей отвратительной красе.

Эта тварь была вдвое крупнее и… зрелее той, что сидела в Ольге. Чёрные, пульсирующие щупальца оплетали сердце, лёгкие, печень, впиваясь в них, как корни сорняка в плодородную почву.

Но самое страшное было не это. Головная, если можно так выразиться, часть паразита присосалась к основанию черепа, к стволу мозга, взяв под контроль базовые рефлексы. Он не просто питался. Он пилотировал это тело.

— Он… он умирает? — голос Петра за спиной дрожал.

— Пока нет, — ответил я, прикладывая пальцы к шее Николая. Пульс был слабым, нитевидным. — Но он близок. Паразит почти выпил его досуха.

Я направил в тело Николая тонкую, контролируемую струйку Живы — не для лечения, а для временной стабилизации. Как капельница с физраствором для пациента в шоке. Просто чтобы он не умер у меня на руках.

Затем я попробовал начать ритуал изгнания.

Сконцентрировал свою волю, формируя из некро-энергии тонкий скальпель, чтобы отсечь хотя бы одно из щупалец. Но после первого же пасса я почувствовал яростное, ожесточённое сопротивление.

Паразит, почувствовав угрозу, вцепился в органы хозяина с такой силой, что любая попытка оторвать его привела бы к разрыву тканей. Это было похоже на попытку вырвать глубоко вросшую опухоль голыми руками.

— Чёрт, — выругался я вполголоса. Моих сил было недостаточно. Сосуд был почти пуст, а тварь слишком сильна и глубоко интегрирована. — Нужен Сомов. Его энергия. Без него я не справлюсь.

— Значит, везём Николая в больницу, — решительно сказала Варвара, уже оценив ситуацию.

— А как мы его понесём? — запаниковал Пётр. — Он же… он тяжёлый! И что мы скажем?

— Вдвоём справимся, — я кивнул Варваре, вставая. — Пётр, прекрати панику и принеси из спальни одеяло. Завернём его и понесём. Скажем, что нашли коллегу без сознания. Это, в конце концов, правда.

Спуск по узкой, скрипучей лестнице с почти безжизненным телом Николая превратился в настоящее испытание. Пётр, пыхтя и спотыкаясь, нёс ноги.

Я, двигаясь спиной вперёд, держал плечи. Варвара шла рядом, придерживая одеяло и, что важнее, поддерживая тонкий, вибрирующий поток целительной энергии, направленный в грудь пациента.

— Держи стабильный поток, — инструктировал я её на ходу. — Не пытайся лечить, просто поддерживай. Не давай пульсу упасть ниже сорока ударов в минуту.

— Я понимаю, — она кивнула, сосредоточенно хмурясь. Её лицо побледнело от напряжения.

В машине Николая осторожно уложили на заднее сиденье. Варвара без колебаний села рядом. Я устроился на переднем пассажирском сиденье, но развернулся вполоборота, чтобы контролировать состояние обоих — и пациента, и целительницы.

— Устала? — спросил я через несколько минут, заметив, как на её лбу выступила испарина, а дыхание стало более частым.

— Справлюсь, — упрямо ответила она, не отрывая взгляда от лица Николая.

Но ещё через десять минут я увидел, как её руки, лежавшие на его груди, начали мелко дрожать. Паразит, почувствовав внешний источник энергии, начал активно сопротивляться, высасывая силы не только из своего носителя, но и из неё.

Её целительная Жива утекала в него, как вода в песок.

— Давай помогу, — я протянул руку назад через спинку сиденья и накрыл её пальцы своей ладонью.

Контакт получился неожиданно интимным в тесном пространстве автомобиля.

Варвара вздрогнула от моего прикосновения, но руку не убрала. Я почувствовал, как её энергия трепещет на грани истощения.

Я влил в неё небольшую, но концентрированную порцию своей Живы — не чтобы лечить, а чтобы подзарядить её как батарейку. Ровно столько, чтобы поддержать её силы, не создавая зависимости.

— Спасибо, — выдохнула она, и в её взгляде, который она на мгновение подняла на меня, мелькнуло что-то большее, чем простая благодарность.

К больнице мы подъехали через пятнадцать минут. У служебного входа нас уже ждал Сомов, которого Пётр предупредил по дороге. Он всё предусмотрел и выслал вперёд бригаду санитаров с каталкой.

Операция по спасению Николая начиналась. Когда мы были на этаже терапии и вышли из лифта, к нам выбежал Пётр Александрович.

— Морозов ушёл? — спросил я у Сомова, пока мы быстро катили каталку с Николаем по гулкому коридору.

— Нейтрализован. На время, — ответил Сомов с тенью усмешки. — Я подал ему официальный рапорт об «атипичном случае спонтанной ремиссии при остром коронарном синдроме» и намекнул, что предварительные данные могут произвести фурор в Министерстве здравоохранения. Он не мог это проигнорировать.

— И он поверил? — в моём голосе прозвучало искреннее удивление.

— Ни единому слову, — уверенно ответил Сомов. — Морозов не дурак. Он не поверил моим объяснениям, но он поверил своим глазам и показаниям аппаратуры. Он знает, что произошло нечто выходящее за рамки. И он ушёл не потому, что я его попросил, а чтобы занять выгодную позицию. Если это прорыв, он представит его как своё достижение. Если провал, он возглавит комиссию по расследованию. В любом случае, он будет наблюдать. Издалека.

Сомов ошибался насчёт Морозова. Я это прекрасно понимал. Старый паук занял выжидательную позицию. То, что я творил в клинике, его явно не устраивало. Не зря же наблюдение было полностью убрано. Он готовил ответный удар по мне, с этим фактом спорить было невозможно.

Я займусь им после того, как улажу все дела. А пока мне нужно убить долбанного паразита.

Палату Ольги за час успели привести в идеальный порядок. Пол был вымыт, сгоревшая аппаратура заменена на новую, и даже едкий запах озона полностью выветрился. Комната снова стала стерильной операционной, готовой к следующему акту.

— Ставьте каталку здесь, рядом с кроватью Ольги, — скомандовал я санитарам. — Будем работать с обоими одновременно.

— Обоими? — удивился Сомов, когда санитары вышли. — Но в Ольге же… вы его изгнали.

— Я провёл ампутацию, а не полное истребление, — напомнил я, проверяя пульс у спящей Ольги. — Корневая система осталась. Если не выжечь её сейчас, пока основное тело в Николае ослаблено, она получит сигнал и затаится еще глубже. Потом будет в разы сложнее. Мы должны атаковать врага на двух фронтах одновременно.

Пётр топтался в дверях, его лицо было бледным, и он избегал смотреть на неподвижное тело Николая. Вина и страх смешались на его лице в одну жалкую гримасу.

— Ты идешь? — спросила Варвара, уже закатывая рукава.

— Я… я лучше снаружи постерегу, — пробормотал он, отступая в коридор. — Вдруг Морозов вернётся раньше времени.

Я не стал его осуждать или уговаривать. Страх — плохой ассистент в такой операции. Пётр сейчас бесполезен. Пусть сторожит.

Варвара бросила на него короткий, презрительный взгляд, а затем решительно кивнула мне. Она была готова.

Команда в сборе.

— Пётр Александрович, вы первый, — обратился я к нему. Мой тон был деловым, как у хирурга перед операцией. — Встаньте у изголовья Николая. Вы будете проводником, через вас пойдёт основной поток энергии.

Он кивнул и без колебаний занял указанное место, его научное любопытство явно перевешивало страх.

— Варвара — в ногах у Ольги. Ты будешь якорем. Твоя задача — удерживать барьер, не дать этой твари сбежать или рассеяться.

— Поняла, — она встала напротив Сомова, её лицо было бледным, но решительным.

Я занял позицию между двумя кроватями — в эпицентре будущего ритуала. Нюхль, до этого дремавший в кармане, неслышно материализовался у моих ног, маленький сгусток тьмы, готовый к работе.

Ритуал начался с создания барьера.

Я начал чертить в воздухе сложные символы, сплетая тончайшие нити моей оставшейся некромантской силы с чистой, медицинской Живой, которую поставлял Сомов.

Вокруг палаты начал формироваться полупрозрачный, мерцающий кокон, отрезая нас от остального мира.

Паразит в Николае почувствовал угрозу. Он забился, его щупальца судорожно дёрнулись, пытаясь зарыться глубже в ткани носителя. Но деваться ему было некуда.

— Держите поток! — крикнул я, начиная основную фазу изгнания.

Тёмная тварь взвыла — не звуком, который можно было бы услышать, но самой своей сутью, отчего воздух в палате, казалось, завибрировал. В тот же миг корневая система в теле Ольги ожила. Тёмные прожилки на её шее вспыхнули и начали расти, пытаясь восстановить разорванную связь.

— Не дам! — прорычал я, направляя всю мощь ритуала на уничтожение основного тела паразита.

Битва длилась долгие десять минут, которые растянулись в вечность.

Паразит отчаянно цеплялся за жизнь, я же методично выжигал его концентрированным некромантским огнём и лекарской целительной силой.

Сомов, стиснув зубы, превратился в живой проводник, через который в меня вливался мощный поток его Живы, поддерживая ритуал.

Варвара стояла как скала, её собственная энергия укрепляла барьер, не давая сущности ни единого шанса на побег.

Наконец, с последним, отчаянным всплеском тёмной энергии паразит сдался.

Его основное тело в Николае и остатки корневой системы в Ольге одновременно вспыхнули тусклым, фиолетовым светом, а затем рассыпались в мельчайший серый прах, который тут же развеялся в воздухе, не оставив после себя ни единого следа.

Победа. Чистая и окончательная.

Мы вышли из палаты, пошатываясь от усталости. Позади, на чистых простынях, спали два человека, вырванные из лап смерти — глубоким, исцеляющим сном без кошмаров и боли.

— Великолепно! — Сомов сиял как начищенный самовар, его обычная сдержанность испарилась без следа. — Вот это я понимаю, настоящая магическая медицина! А то всё физрастворы да инъекции. Скучища смертная!

Он по-дружески хлопнул меня по плечу, чего раньше никогда себе не позволял.

— Премию выпишу внеочередную. Всем троим. Такая работа должна поощряться! — сообщил Сомов.

Пётр, не говоря ни слова, проскользнул мимо нас в палату, чтобы сесть у кровати сестры. Его битва на сегодня была окончена. Мы с Варварой остались в опустевшем коридоре вдвоём.

— Вот и всё… закончилось, — сказала она тихо, глядя на меня с плохо скрываемой надеждой. — Кризис миновал.

Я изучал её лицо — уставшее, бледное, но светящееся каким-то внутренним огнём. Адреналин от совместной работы, от пережитой опасности и, наконец, от победы действовал как мощный афродизиак.

Она стояла чуть ближе, чем того требовали приличия, и не делала попыток увеличить дистанцию.

— Закончилось? — я позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — А хочешь, я покажу тебе кое-что по-настоящему интересное?

— Что именно? — в её голосе, несмотря на усталость, появились игривые, любопытные нотки.

— Помнишь тот маленький ключ, что я тебе подарил? — спросил я тихо. — И ту особенную комнату, о которой я говорил?

Её пальцы инстинктивно коснулись тонкой цепочки на шее, где висел тот самый маленький ключ. Глаза Варвары расширились.

В них отразился идеальный коктейль — жгучее любопытство, явное возбуждение и лёгкая, щекочущая нервы тень страха. Она знала, что это игра с огнём, которую я начал много дней назад.

И была готова играть.

— Думаю, самое время её посетить, — прищурившись, сказал я.

— Веди, — решительно сказала она.

Глава 9

Я повёл Варвару по коридорам мёртвой части клиники. Пятнадцатый этаж.

Официально это законсервированное исследовательское крыло. Неофициально — место, куда не заглядывали даже уборщицы.

Пыль в воздухе танцевала в редких лучах аварийных ламп, а гулкое эхо наших шагов было единственным звуком в этом царстве тишины.

— Куда мы идём? — спросила Варвара, её голос звучал приглушённо.

Она старалась не отставать, её рука инстинктивно держалась ближе к моей.

— Увидишь, — ответил я, сворачивая в боковой коридор, где даже аварийные лампы были выключены.

И в этой абсолютной темноте, в самом её конце, из-под одной-единственной двери без номера пробивался странный, живой, пульсирующий фиолетовый свет.

— Открывай, — сказал я, кивнув на тонкую цепочку на её шее. — Ключ у тебя.

Она на мгновение замерла, а затем её пальцы коснулись маленького ключа, который я подарил ей много дней назад. Смесь возбуждения и тревоги в её глазах была почти осязаемой.

Она вынула ключ из-под блузки. Её пальцы слегка дрожали, когда она вставляла его в замочную скважину. Ключ повернулся с тихим, отчётливым щелчком, который прозвучал в тишине коридора как точка невозврата.

Внутри оказалась бывшая лаборатория, но от неё остались лишь тени.

Стальные столы были сдвинуты к стенам, а центр комнаты занимал большой, потёртый кожаный диван. На полках вместо колб и пробирок стояли странные фигуры: черепа неизвестных животных, тускло светящиеся кристаллы, старинные фолианты в кожаных переплётах.

А фиолетовый свет, как оказалось, исходил от старых стерилизационных ламп под потолком, перенастроенных на мягкий, обволакивающий спектр.

— Это… — начала Варвара, ошеломлённо оглядываясь.

Я молчал, давая ей возможность самой всё осознать. Это место я нашёл случайно несколько недель назад по наводке Нюхля.

Оно странным образом притягивало меня, словно здесь был скрытый источник силы или старый якорь, связанный с моей сущностью. Нюхль обследовал его вдоль и поперёк, но не нашёл ни тайников, ни артефактов, ни остаточных следов магии. Просто заброшенная, забытая всеми комната с декором.

Варвара закончила осматриваться и медленно повернулась ко мне. В фиолетовом полумраке её глаза казались темнее и глубже. В них больше не было ни страха, ни удивления.

Только понимание. И что-то ещё. Что-то, что я видел в глазах победителей после тяжёлой битвы, в глазах тех, кто прошёл через пламя пожаров и выжил.

Варвара сделала один, едва заметный шаг ко мне. Глубокий, чуть сбившийся вздох. Этого было достаточно.

Я увидел в её глазах всё: восхищение силой, которую она сегодня наблюдала; благодарность за спасённую подругу; адреналин, всё ещё бурлящий в крови, и чистое, неприкрытое желание.

Она поняла всё без слов. В следующую секунду её губы накрыли мои. В этом поцелуе не было ни нежности, ни прелюдии.

Только голодный, отчаянный порыв — благодарность, восхищение и желание, смешавшиеся в одно целое. Её руки обвили мою шею, а тело прижалось так плотно, что между нами не осталось даже воздуха.

Адреналин, опасность и совместная победа. Лучшего афродизиака не существует.

Моя ладонь скользнула по её спине, опустилась ниже, под край её форменных брюк, и сжала упругую ягодицу. Она ответила на это действие тихим, сдавленным стоном мне в губы, прижимаясь ещё теснее.

После серьёзного ритуала это именно то, что нужно для сброса напряжения. И для закрепления союза.

Фиолетовый свет от старых стерилизационных ламп мягко заливал комнату, превращая тени в бархатные узоры на стенах. Воздух был неподвижным и тёплым.

После бури всегда наступает затишье. Наступило оно и сейчас.

Варвара лежала, устроив голову у меня на плече. Её дыхание было ровным, а тело расслабленным. Адреналин от битвы и последующая страсть сделали своё дело, забрав остатки сил.

Мозг же отдыхать не собирался. Первоначальный шок от полного истощения прошёл, и я по привычке запустил внутреннюю диагностику.

Сосуд, который я оставил практически пустым, на отметке в двадцать процентов после ритуала, теперь показывал стабильные двадцать три.

Я мысленно перепроверил данные. Двадцать три. За вычетом потраченной на поддержание жизнедеятельности энергии, чистая прибыль составляла около трёх процентов.

Интересно.

Я смотрел на спящую Варвару. Жива от интимной близости? Или побочный эффект её пикового эмоционального состояния? Благодарность, смешанная с удовлетворением и чувством безопасности?

Новый, нестабильный, но потенциально возобновляемый источник? Требуются дальнейшие исследования.

— Давно у меня никого не было, — вдруг тихо призналась она, не открывая глаз. Её палец лениво чертил узоры на моей груди. — А в тебя… ты мне всегда нравился. Как парень. Но последнее время. Ты ведёшь себя как мужчина, и я… иногда таю от одного твоего взгляда.

Её слова были не откровением, а скорее очередным пунктом в анамнезе этого тела.

Прежний Святослав был не только начинающим некромантом-недоучкой, но и объектом девичьих грёз. Загадочный, недоступный… Классический образ, который всегда привлекает определённый тип женщин, ищущих в мужчине не партнёра, а ребус.

Интересное наследство.

Тело, проклятье, враги… и вот теперь — влюблённая союзница. Определённо самый полезный актив из всех.

Вернувшись в отделение, я первым делом сделал обход. Палата, где ещё час назад бушевала битва на грани миров, теперь была образцом больничного порядка.

Я подошёл к кровати Ольги, затем к Николаю. Бросил беглый взгляд на мониторы. Показатели в идеальной норме. Но я не доверял машинам. И активировал некро-зрение. Там, где раньше пульсировали узлы тьмы, теперь было чисто.

Энергетические каналы медленно восстанавливались, как земля после пожара. Работа выполнена безупречно. Оба пациента спали глубоким, исцеляющим сном.

Двадцати трёх процентов в Сосуде мне хватит. Не густо, но это уже оперативный резерв. Хватит, чтобы спокойно продержаться до завтрашнего вечера, если не будет новых форс-мажоров.

А дальше — сбор долгов. Граф Ливенталь. Его благодарность за операцию и спасённую дочь, помноженная на его статус и эмоциональное состояние, должна принести солидный куш. Процентов двадцать, если не тридцать. Неплохая инвестиция.

Проходя мимо сестринского поста, я заметил санитара.

Молодой парень, лет двадцати пяти. Он слишком старательно протирал уже идеально чистую стену. Его взгляд, вместо того чтобы быть уставшим или скучающим, как у всего остального персонала в конце смены, был напряжённым.

И каждые несколько секунд он бросал короткий, нервный взгляд на меня.

Шпион. Диагноз был поставлен мгновенно, с той же точностью, с какой я определяю редкое заболевание. Примитивный, но очевидный. Морозов перешёл от пассивного наблюдения к активным действиям. Игра началась.

Я намеренно изменил маршрут.

Вместо того чтобы пойти в ординаторскую, я свернул в боковой коридор, ведущий к лабораториям. Через десять секунд из-за угла «случайно» появился он же, с той же тряпкой, делая вид, что ищет какое-то пятно на стене. Его траектория движения была нелепой и неэффективной с точки зрения уборки, но идеальной с точки зрения наблюдения за мной.

Примитивно. Даже оскорбительно примитивно.

Морозов, главный врач элитной клиники, человек, плетущий сложные административные интриги, поставил следить за мной… этого любителя. Он мог бы нанять профессионала из службы безопасности. Но он использовал этого дрожащего юнца. Почему? Хочет сэкономить? Или он недооценивает меня настолько сильно?

Последний вариант был наиболее вероятным. Даже слегка оскорбительным.

Но это было хорошо. Враг, который тебя недооценивает, уже наполовину проиграл. Он думает, что играет в шахматы с выскочкой-ординатором. Он не знает, что сел за доску с тем, кто эти шахматы изобрёл.

— Нюхль, — мысленный приказ был коротким и чётким. — Объект санитар. Слежка. Хочу знать всё: куда идёт, с кем говорит, что передаёт. Полный отчёт по возвращении.

Невидимый слуга беззвучно отделился от моей фигуры и поскакал за шпионом, как струйка дыма за сквозняком.

Оставив разведчика выполнять свою работу, я направился прямиком в кабинет к Сомову. Враг сделал свой ход, теперь пришло время для моего. Нужно было превращать потенциального союзника в реального заговорщика.

Я постучался и, не дожидаясь ответа, вошёл в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Простейший жест рукой, и «полог тишины» — базовая техника, которую знал каждый некромант — окутал помещение, отсекая нас от всего мира.

Это был не просто ритуал. Это был сигнал. Сигнал о том, что разговор будет выходить далеко за рамки официальных протоколов.

Сомов поднял голову от бумаг.

Он отложил ручку, снял очки и посмотрел на меня. Это был жест не усталости, а предельной концентрации. Он понял, что это не очередной отчёт о пациенте.

— Пётр Александрович, нам нужно поговорить о будущем этой клиники, — начал я без предисловий.

— Слушаю вас, коллега, — произнес он настороженно.

— Морозов теряет контроль, — я присел напротив, как будто ставил диагноз пациенту. — Симптомы: прогрессирующая паранойя, неэффективное распределение ресурсов, слежка за ключевыми сотрудниками с помощью некомпетентного персонала. Клиника больна, Пётр Александрович. И болезнь сидит в кресле главврача.

— Вы о чём-то конкретном? — Сомов медленно принялся протирать стёкла очков, его взгляд был непроницаем.

— У меня есть поддержка покровителей этой клиники, — я не стал перечислять имена. — Они инвесторы. И они хотят видеть здесь современную медицину, а не феодальные разборки. Они мой ресурс. И, соответственно, могут стать вашим.

— И вы предлагаете… — он сделал паузу, подбирая слово, — переворот?

— Я предлагаю партнёрство, — поправил я. — Вы становитесь главврачом. Ваш административный опыт и положение позволяют занять такую должность. А я стану вашим заместителем по научной и лечебной работе. Мои методы, которые вы сегодня наблюдали, станут вашими. Вместе мы превратим эту клинику из доходного места для аристократов в ведущий научный центр Империи. И получим неограниченный доступ к ресурсам.

Я закончил говорить и замолчал, давая Сомову время всё обдумать.

Видел, как в его голове идёт расчёт. На одной чаше весов — риск. Гнев Морозова, провал, крах карьеры. На другой — власть, слава, возможность войти в историю медицины. И я. Непредсказуемый, опасный, но невероятно эффективный. Лучшая карта в колоде.

Он долго молчал, глядя в окно на ночной город. Затем медленно повернулся ко мне.

— Это очень серьёзное предложение, — медленно произнёс Сомов, наконец отводя взгляд от окна. — Оно требует… взвешенного подхода. Мне нужно подумать.

Но в его глазах я уже видел ответ. Амбиции, которые он сдерживал десять, а то и пятнадцать лет, рвались наружу. Он уже мысленно примерял кресло главврача. Вишенка почти созрела, осталось только дождаться, когда она сама упадёт мне в руки.

Управляемый амбициозный Сомов куда лучше параноидального Морозова.

Я наблюдал за игрой эмоций на его лице. Он был умён, но его мотивация — карьера, научная слава, признание — была до смешного прозрачной. Он был предсказуем. Идеальная фигура для того, чтобы поставить её во главе, самому оставаясь в тени.

— Пока будете думать, подумайте вот о чём, — добавил я, вставая. — Мне нужно остаться на ночное дежурство сегодня. Официально оформите как отработку за сегодняшнее отсутствие.

Он на мгновение удивился резкой смене темы, но тут же понял суть. Это был не просто запрос. Это был первый тест нашего неофициального альянса.

— Это я могу устроить, — без колебаний кивнул Сомов. — Считайте, что уже оформлено. Я передам распоряжение на сестринский пост.

Я кивнул и, не прощаясь, вышел, сняв полог тишины.

Сомов согласился. Маленькая услуга, незначительное нарушение протокола, но это был знак. Он уже начал играть в мою игру.

И я уже догадался, почему он согласился так быстро, поверив совсем молодому ординатору.

* * *

Кабинет главврача клиники «Белый Покров» был его логовом. Панели из тёмного морёного дуба поглощали звук, массивный стол внушал уважение, а огромное, от пола до потолка окно открывало панорамный вид на город.

Александр Борисович Морозов сидел в своём кожаном кресле, методично постукивая по полированной поверхности стола дорогой перьевой ручкой.

Напротив, вытянувшись по стойке смирно, стоял Крутов, начальник службы безопасности клиники — бывший офицер медицинской службы Императорской Гвардии, человек старой закалки, чьё лицо, казалось, было высечено из гранита.

— Александр Борисович, Пирогов остаётся на ночное дежурство, — чётко доложил Крутов. — Соответствующее распоряжение от заведующего Сомова только что поступило. Протокол пассивного наблюдения придётся отменить. Ночью в отделении много посторонних — медсёстры, дежурные врачи. Наш человек будет слишком заметен.

Морозов не нахмурился. Напротив, его тонкие губы растянулись в улыбке, лишённой всякого тепла.

— Отменить? Напротив, Крутов. Ночь — это не помеха. Ночь — это наше главное преимущество. Меньше свидетелей, меньше суеты. Идеальные условия.

Крутов непонимающе молчал.

— Активируйте протокол «Карантин», — тон Морозова сменился с задумчивого на ледяной и приказной. — Берите его тихо, лучше всего в ординаторской, когда он останется один. К утру он должен быть в нашем специальном помещении в подвале.

— Но, господин главврач, если он действительно… некромант, как предполагаете вы и наши источники… — начал Крутов, и в его голосе не было страха, лишь профессиональная оценка рисков. — Мои люди могут не справиться.

— Для таких случаев у нас в арсенале имеется кое-что из старых запасов, — Морозов открыл нижний, запертый на ключ ящик стола и положил на него тяжёлый, тускло поблёскивающий в свете лампы браслет. — Императорская сталь, прошитая рунами подавления магии. Любой маг в таких превратится в обычного смертного. Проверено в ходе Туркестанской кампании.

Он с лёгким стуком закрыл ящик.

— И помните, полковник. Официально — это внеплановая проверка на употребление запрещённых наркотических препаратов. У меня, как у главврача, есть все полномочия её инициировать при малейшем подозрении. Бумаги я уже подписал. Всё должно быть чисто и по протоколу.

— Понял, — коротко кивнул Крутов. — Леонид и Вячеслав справятся. Они у нас специалисты по… тихой работе. Опыт службы в Гвардии.

— Вот и отлично, — Морозов откинулся в кресле, давая понять, что совещание окончено.

Когда Крутов вышел, беззвучно прикрыв за собой массивную дверь, Морозов остался один. Он медленно поднялся, подошёл к огромному окну и посмотрел вниз, на огни клиники, раскинувшиеся под ним.

— К утру, — произнёс он в тишине кабинета, — мы наконец узнаем, кто же такой на самом деле наш загадочный чудо-доктор Пирогов. И какие тайны он скрывает.

* * *

Воздух в подвальной комнате видеонаблюдения был густым, пах остывшим кофе и работающей электроникой. Десятки мониторов отбрасывали на стены пляшущие тени, превращая небольшое помещение в центр нервной системы всей клиники.

Леонид, бывший гвардеец с квадратной челюстью и старым шрамом, рассекающим бровь, лениво следил за экранами. Рядом с ним, откинувшись на стуле, сидел Вячеслав — бывший военный маг с ранней сединой на висках и усталыми глазами человека, который видел слишком много и хорошего, и плохого.

— Гляди-ка, вон наш чудо-доктор пошёл, — Леонид ткнул толстым пальцем в один из экранов. На чёрно-белом изображении высокая фигура Святослава Пирогова сворачивала в коридор, ведущий к ординаторской. — В гнездо своё направляется. Отдыхать.

— Нормальный же мужик, — вздохнул Вячеслав, не отрывая взгляда от монитора. — То, что он сегодня с этой Поляковой сделал… наши штатные маги бы неделю возились, вызывали бы консилиум, и то не факт, что справились бы. А он вошёл, крикнул, и всё.

— Ага, — хмыкнул Леонид. — А этот парень, говорят, за час всё разрулил. Я слышал, он ещё и графскую дочку на прошлой неделе с того света вытащил!

— И не только, — кивнул Вячеслав. — Моя Маша в терапии работает, говорит, он там такие диагнозы ставит, что профессора за голову хватаются. Людей, которых уже в морг списывали, на ноги поднимает.

— А Морозов нам премию за прошлый квартал так и не выплатил, — мрачно проворчал Леонид, переводя взгляд на другой монитор. — Говорит, дефицит бюджета. При этом себе в кабинете ремонт затеял, панели из красного дерева заказал.

— Старый хрыч совсем с катушек съехал, — Вячеслав устало покачал головой. — У него паранойя. Помнишь Волкова из хирургии? Три дня парня в подвале продержали на сыворотке правды, а потом отпустили его. Обвиняли в воровстве наркотиков, и сыворотка это подтвердила, а сейчас ничего, работает.

В этот момент над столом тихо звякнул селектор.

— Первый второму.

Вячеслав нажал на кнопку и ответил:

— Слушаю, первый.

— Протокол «Карантин» активен, — донёсся из динамика холодный, лишённый эмоций голос Крутова. — Объект в ординаторской. Приступайте.

Вячеслав выключил связь. Они с Леонидом переглянулись.

— Ну, приказ есть приказ, — Леонид тяжело поднялся, разминая затёкшие плечи. Он подошёл к монитору. — Всё, наш объект в ординаторской. Сидит за столом, голова видна над спинкой кресла. Лицом к окну, спиной к двери. Идеально. Хоть немного разомнёмся.

Он направился к металлическому сейфу в углу, открыл его и достал два тяжёлых браслета из тусклой, серой стали, испещрённой рунами. Вячеслав, тоже поднявшись, молча взял их. Его пальцы, привыкшие к работе с энергией, ощущали исходящий от них холод, подавляющий любую магию.

— Пойдём, поздороваемся с гением, — пробормотал Леонид, проверяя крепление электрошокера на поясе.

— Только постарайся его не сломать, — тихо ответил Вячеслав, направляясь к выходу. — Хорошие врачи нынче редкость.

— А плохие начальники на каждом шагу, — закончил за него Леонид, и они вышли в гулкий подвальный коридор.

Они вышли из комнаты наблюдения и бесшумно двинулись по гулким подвальным коридорам к служебному лифту. По пути Леонид не отрывал взгляда от телефона — тёмный силуэт в ординаторской не двигался.

— Странно, что он даже не шевелится, — заметил Вячеслав, когда двери лифта с шипением открылись.

— Может, задремал, — пожал плечами Леонид. — После такого дня любой бы вырубился. Тем лучше для нас.

Они поднялись на нужный этаж. Ночные коридоры отделения были пусты, только дежурная медсестра дремала на посту в дальнем конце, уронив голову на журнал. Тишину нарушало лишь монотонное гудение вентиляции.

— Тихо, — прошептал Леонид, когда они подошли к двери ординаторской. Он двигался с грацией хищника, совершенно несвойственной его массивной фигуре.

Вячеслав кивнул и достал из-за пояса свёрток. Развернув его, он явил чёрный мешок из плотной, грубой ткани, прошитой тускло поблёскивающими серебряными нитями — стандартное средство для быстрой нейтрализации магов.

Они замерли у двери, как два волка перед прыжком на спящую жертву. План был прост и надёжен, как имперский штык.

Леонид бесшумно повернул ручку. Дверь в ординаторскую открылась без единого скрипа — петли в элитной клинике регулярно смазывали.

Фигура за креслом не шевелилась. Затылок с тёмными, растрёпанными волосами чётко выделялся в круге света от настольной лампы. Идеальная цель.

Охранники переглянулись и коротко кивнули друг другу. Леонид, затаив дыхание, начал обходить кресло слева, его тяжёлые ботинки не издавали ни звука на больничном линолеуме. Вячеслав двинулся справа, уже разворачивая чёрный антимагический мешок.

На счёт «три» Вячеслав резким, отточенным движением набросил мешок на голову сидящего.

В тот самый момент, когда плотная ткань коснулась волос, в ординаторской погас свет.

Не просто погас. Полная, абсолютная, чернильная темнота накрыла помещение, как будто кто-то выключил не только лампы, но и сам свет.

И в этой неестественной тишине раздался нечеловеческий вой.

Это был не крик боли или ярости. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах. И звучал он прямо у них в головах.

Глава 10

Я сидел в тишине ординаторской, делая вид, что изучаю историю болезни. На самом деле отсчитывал секунды до появления гостей.

Мой невидимый соглядатай, Нюхль, уже доложил об их приближении пару минут назад, передав мне чёткий образ: двое, в форме службы безопасности, вооружены стандартными шокерами и антимагическими браслетами.

Любители.

Нюхль, притаившийся невидимой кляксой на потолке у выключателя, передал мне финальный образ: рука в тактической перчатке бесшумно поворачивает дверную ручку.

Три… два… один…

Грубая, пахнущая пылью ткань антимагического мешка коснулась моих волос. Точно по расписанию. И в тот же миг, по моей мысленной команде, ординаторская погрузилась в абсолютную, непроглядную тьму.

Нюхль выполнил свою часть плана идеально.

А затем из массивного дубового шкафа для одежды, где обычно хранили халаты и шапочки, раздался звук, от которого у любого нормального человека душа ушла бы в пятки.

Это был не крик и не рык. Это был глубокий, скрежещущий, могильный рёв, который, казалось, вибрировал в самих костях.

— Я ЕМ ГРУУУУУУУНТ! — взревел Костомар таким голосом, будто сама смерть решила лично представиться и поинтересоваться планами на вечер.

Мешок тут же выпал из ослабевших рук мага.

Я услышал глухой стук падающего тела, затем второй, сопровождаемый отчаянным скрежетом ножек стула и сдавленным матом. Они даже не пытались драться. Они просто упали.

— Что за чёрт⁈ — выдохнул Леонид, его голос дрожал.

В кромешной темноте раздался медленный, размеренный скрип — скрип костей, шагающих по линолеуму. В этот же момент Нюхль стал щекотать лодыжки барахтающихся на полу мужчин, не давая подняться.

А затем на плечи каждого из них легли руки. Костлявые, твёрдые и невыносимо холодные. Руки, которые не могли принадлежать живому человеку.

Костомар, ты прирождённый актёр. Такое мы одобряем.

Я не спеша снял с головы бесполезный мешок и аккуратно сложил его на столе.

— Я ем грунт, — прошептал скелет загробным шёпотом прямо над ухом Леонида.

Охранник издал тонкий, жалобный звук, подозрительно похожий на писк испуганного котёнка, и обмяк.

Я окинул взглядом поле боя сквозь темноту.

Картина была достойна кисти художника-баталиста. Два здоровых мужика из службы безопасности валялись на полу. Леонид был в глубоком обмороке, а маг Вячеслав смотрел на возвышающегося над ним двухметрового скелета с выражением абсолютного, детского ужаса на лице.

Две обезвреженные цели, ноль потерь с моей стороны. Операция прошла успешно.

Ну что, господа. Теперь поговорим.

Костомар тем временем спокойно связал обоих охранников их же ремнями и усадил на два стула спиной ко мне, лицом к шкафу.

В наступившей тишине вспыхнули два фосфоресцирующих зелёных огня — глаза Нюхля. Он, по моей команде, расположился на полу так, чтобы свет бил снизу вверх, искажая тени и превращая обычную ординаторскую в декорации к простому, но эффектному ужастику.

Передо мной сидели два связанных охранника, а перед ними, в зловещем зелёном свете, возвышалась двухметровая фигура Костомара. Специально для представления я накинул на него чистый медицинский халат. В полумраке его череп, подсвеченный снизу, выглядел особенно зловеще.

Я встал за спинами пленников, готовый начать спектакль.

Костомар медленно, с сухим костяным щелчком открыл челюсть.

— Господа, — произнёс я спокойным, ровным голосом, а скелет синхронно двигал челюстью, создавая идеальную иллюзию. — Вы совершили очень большую ошибку.

— Оно… оно говорит! — Леонид дёрнулся, пытаясь отползти вместе со стулом, но связанные руки и ноги не позволили.

Отлично. Первая стадия — отрицание — пройдена. Переходим ко второй — принятию ужаса.

— Да, я говорю, — продолжил я через рот Костомара, вложив в голос нотки могильного холода. — И я очень, очень недоволен. Знаете, что обычно случается с теми, кто нападает на моих друзей?

Костомар для наглядности свободной правой рукой взялся за своё левое предплечье. С тихим, влажным хрустом, который отчётливо прозвучал в тишине, он… отсоединил всю руку от локтя. Небрежно помахал ею в воздухе, как дирижёрской палочкой, а затем с таким же лёгким щелчком вставил обратно на место.

— Мать честная… — выдохнул Вячеслав, его голос превратился в дрожащий шёпот.

— Они становятся такими же, как я, — завершил я мрачно. — Костлявыми. Вечными. И очень, очень голодными.

* * *

Вячеслав прошёл три военных кампании. Он видел, как боевые маги Ордена Серебряного Рассвета развоплощали людей, превращая их в облака визжащего пепла. Это было страшно, но… быстро. Это было оружие, пусть и чудовищное в своей эффективности.

Он видел монстров на северных границах — безмозглые, шаркающие куклы, управляемые нитями воли повстанческих хозяев. Они были предсказуемы. У них не было разума, только приказ. Их можно было уничтожать десятками, как заводные мишени в тире.

Но это… это было другое.

Этот скелет не просто двигался. Он рассуждал. Он срежиссировал этот спектакль. Он наслаждался их страхом, растягивая его, как хороший кофе.

И эти проклятые зелёные глаза, светящие снизу, отражающиеся в пустых глазницах… Вячеслав понял, что они столкнулись не с солдатом и не с монстром. Они столкнулись с разумом, для которого террор — это искусство.

Всё их снаряжение, вся их подготовка, антимагические браслеты, шокеры — всё это было бесполезно. Они были двумя мышами в банке, с которыми играл сытый, скучающий кот. В тот момент Вячеслав был готов продать душу дьяволу, лишь бы он отпустил их живыми.

* * *

Я видел их ужас. Достаточно. Терапевтическая часть допроса окончена. Пора переходить к деловой.

— Впрочем, — продолжил я устами Костомара, намеренно убирая из голоса могильные нотки и переходя на ровный, деловой тон, — есть и более конструктивная альтернатива вашему превращению в костную муку. Вы можете работать на меня.

— Что… что вы хотите? — прохрипел Леонид, его голос дрожал.

— Хочу? — переспросил я устами Костомара, и в голосе прозвучало искреннее, древнее удивление. — Морозов платит вам деньги. Я не плачу своим слугам. Взамен вы получаете нечто более ценное. Вы получаете… жизнь.

Я сделал паузу, давая им осознать простую истину их положения.

— Морозов смертный параноик, который бросает вас на задания, сути которых вы не понимаете. Я — сила, которую вы даже не можете начать осознавать. Вы можете вернуться к нему. И я вас отпущу. Но в следующий раз, когда он пошлёт вас за мной, я не буду так… снисходителен. Вы станете частью моей коллекции. Молчаливой и очень послушной.

Костомар медленно протянул свою костяную руку и легонько коснулся плеча Вячеслава. Тот вздрогнул, как от удара током.

— Или вы можете служить мне. И тогда вы будете видеть истинную изнанку этого мира. И, возможно, проживёте достаточно долго, чтобы понять её. Выбор за вами: остаться его слепыми пешками… или стать моими зрячими фигурами.

Костомар, следуя моему мысленному приказу, медленно наклонился, и его пустые глазницы оказались на одном уровне с их испуганными лицами. Зелёный свет от Нюхля играл на полированном черепе.

— Я ем грунт? — спросил он с вопросительной интонацией. Я мысленно перевёл его универсальный вопрос: «Ну так что, господа? Мы договорились?»

— Согласны! — выпалил Леонид.

— На всё согласны! — почти в один голос с ним выдохнул Вячеслав. — Только… только уберите… его!

Сделка заключена. Два новых оперативника в моём распоряжении.

Я вышел из-за их спин, где всё это время стоял в тени, и, когда Костомар спрятался в шкаф, спокойно щёлкнул выключателем. Обычный, резкий свет больничных люминесцентных ламп залил ординаторскую, безжалостно превращая театр кошмара обратно в скучный служебный кабинет.

— Вот и славно, — сказал я уже своим голосом, глядя на двух взрослых мужчин, дрожащих на полу. — Представление окончено. Можете идти. Развяжите себя и возвращайтесь на свой пост. Доложите Морозову, что объект, то есть меня вы не нашли. НИГДЕ! И помните — сегодня вы ничего не видели и не слышали. Просто тихое, скучное дежурство. Понятно?

Они судорожно закивали, не в силах вымолвить ни слова.

Спотыкаясь, путаясь в собственных ногах и толкая друг друга, они вывалились из ординаторской. Я слышал, как их торопливые, панические шаги затихли в дальнем конце коридора.

Я снова выключил свет, чтобы никто не видел Костомара на камерах.

Тот выполз из шкафа.

— Я ем грунт! — Костомар с лёгким щелчком отсоединил свою левую руку и дружелюбно помахал ею им на прощание. Хоть они уже и давно ушли.

— Да-да, туда им и дорога. Браво, Костомар, — похвалил я. — Достоин императорской сцены. Твой выход был безупречен.

— Я ем грунт! — скелет с гордостью выпрямился, ударив себя костяшками пальцев в грудину, и отвесил глубокий, скрипучий театральный поклон.

Я достал из шкафа для спецодежды запасной медицинский халат самого большого размера, хирургическую маску и шапочку.

— Надевай. С этого момента ты — доктор Костин. Мой новый интерн из травматологического отделения. Очень молчаливый, потому что у тебя сильная ангина и ты потерял голос. Будешь просто кивать и держать руки в карманах.

Пока Костомар, шурша костями, неуклюже, но старательно облачался в медицинскую униформу, я размышлял о предстоящем. Его лица практически не было видно.

Старый параноик Морозов. Ты так боишься врагов, что не замечаешь, как сам создаёшь их из тех, кто мог бы быть тебе лоялен. Сегодня ты потерял двух человек из службы безопасности. Они больше не твои. Они мои.

Ночь только начиналась.

И я остался здесь не для того, чтобы пугать охранников. У меня были дела поважнее. Пока вся клиника спит, её защитные системы ослаблены. Это идеальное время для тихой, незаметной охоты.

Охоты за информацией. Мне нужно попасть в архив. И в личный кабинет Морозова. Нужно понять, что он знает обо мне на самом деле. И кто ему об этом доложил.

А к утру ты, Александр Борисович, потеряешь гораздо больше, чем двух пешек.

— Готов, доктор Костин? — спросил я, когда скелет наконец справился с завязками на халате и надел медицинскую маску на лицо. — У нас ночной обход. Начнём, пожалуй, с кабинета главврача.

Мы двинулись по ночным пустым коридорам — я и мой странно молчаливый, высоченный коллега. Костомар оказался на удивление способным учеником.

Он старательно держал костяную спину идеально прямо и шёл тем размеренным, чуть пружинящим медицинским шагом, который я ему продемонстрировал. Руки, как я и велел, он держал в глубоких карманах халата. Со стороны это выглядело почти убедительно. Почти.

На третьем этаже, когда мы проходили мимо поста медсестры, из подсобного помещения выкатилась тележка, а за ней — сама уборщица. Пожилая, полная женщина с добрым, но уставшим лицом и седыми волосами, выбивающимися из-под косынки.

Непредвиденная переменная. Минорная, но требующая аккуратного обращения.

— Ой, доктор Пирогов! — она всплеснула руками, её голос гулко разнёсся по пустому коридору. — А я-то думала, вы уже домой ушли. День-то какой у вас был, вся больница гудит! А это кто ж с вами такой высокий?

— Это доктор Костин, — представил я, не сбавляя шага. — Мой новый интерн из травматологии. Показываю ему, как проходит ночная смена.

Уборщица присмотрелась к Костомару, и её материнское сердце, очевидно, дрогнуло от жалости. Благо, зрение у нее было плохое, а в коридоре царил полумрак.

— Батюшки-святы, какой же худенький! — она подошла ближе, беззастенчиво разглядывая его фигуру. — Милок, да ты когда последний раз ел-то нормально?

Если бы она только знала, насколько он худенький.

— Я ем грунт… — с ноткой вселенской печали в голосе пробормотал Костомар из-под маски. Это была идеальная интонация.

— Чего, прости? — уборщица приложила ладонь к уху. — Говори громче, милок, я стара уже, не слышу ничего.

— У него острый ларингит, — быстро вмешался я, положив руку Костомару на плечо. — Говорит очень тяжело, почти шёпотом.

— Ой, бедненький ты мой! — женщина сочувственно всплеснула руками. — И худой как щепка, и горло болит! А работаете по ночам, изверги вас заставляют! Вот что, милок, ты это… ты завтра в столовую заходи, как смена кончится. Я там дежурю. Я тебе борща налью, наваристого, пожирнее, с мозговой косточкой! А то ж смотреть страшно — одна кожа да кости!

Последняя фраза была настолько точной, что я с трудом сдержал усмешку.

Самый опасный мертвец, которого я когда-либо знал, ветеран бесчисленных войн, только что был приглашён на тарелку жирного борща из жалости. Потому что у него…. внимание — одни кости!

— Я ем грунт, — с явной благодарностью в голосе кивнул Костомар.

— Вот и правильно, что согласился! — уборщица по-свойски погрозила ему пальцем. — Молодежь нынче совсем себя не бережёт, не питается нормально. Всё эти ваши диеты дурацкие! А потом ходят, костями гремят!

Она покатила свою тележку дальше по коридору, продолжая бормотать что-то о неправильном питании современной молодежи и о том, что в её время все были румяные и здоровые.

Мы прошли дальше.

— Отличная работа, доктор Костин, — тихо сказал я. — Вы произвели фурор.

Кабинет главврача располагался на последнем административном этаже. Здесь было тихо, как в склепе — ковровые дорожки глушили шаги, а массивные двери кабинетов были плотно закрыты.

Нюхль скользнул вперёд, его аморфное, невидимое тело просочилось сквозь замочную скважину двери с табличкой «Главный врач Морозов А. С.».

Через пару секунд в мой мозг поступил чёткий отчёт. Две камеры в коридоре, одна внутри кабинета, над столом — передал он мне образами. Тонкая, почти незаметная паутина магической сигнализации на дверной ручке и на массивном сейфе в углу.

— Нюхль, займись камерами и сигнализацией, — мысленно приказал я. — Замкни контур на себя. Пусть пишут статичную картинку пустого кабинета.

Через минуту невидимка вернулся, довольно фыркнув. Путь был чист.

Я открыл дверь, и мы вошли в святая святых «Белого Покрова». Кабинет был именно таким, каким я его и представлял. Массивный дубовый стол, глубокие кожаные кресла, портреты членов императорской семьи на стенах. Всё здесь кричало о статусе, власти и консервативных ценностях.

— Ищем документы, компромат, что угодно подозрительное, — скомандовал я шёпотом. — Разделяемся. Ты — шкафы, я — стол.

Костомар кивнул и бесшумно направился к застеклённому стеллажу, где хранились какие-то медицинские диковинки и награды. Первым делом он взял в руки человеческий череп, верхняя часть которого была срезана и отполирована, превращая его в пепельницу.

— Я ем грунт! — с ноткой глубочайшего возмущения произнёс он, потрясая находкой.

— Да, безвкусица полная, — согласился я, методично вскрывая ящики стола один за другим. — Варварство.

Следующим объектом его внимания стал полноразмерный анатомический скелет, стоявший в углу.

— Я ем грунт? — Костомар подошёл к нему и деликатно потрогал пластикового собрата за плечо, явно спрашивая: «Ты не из наших, случайно?»

— Это учебное пособие, Костомар. Он никогда не был живым. Ну, в том смысле, как ты, — пояснил я, просматривая очередную папку с финансовыми отчётами.

Костомар с явным сочувствием покачал головой и по-отечески погладил пластиковый макет по черепу.

Затем он обнаружил стопку рентгеновских снимков и, не найдя другого источника света, поднёс их к светящимся зелёным глазам Нюхля, используя его как негатоскоп.

— Я ем грунт! — радостно воскликнул он, показывая мне один из снимков. Видимо, принял эти изображения белых костей на чёрном фоне за семейные фотографии.

— Если вы двое не прекратите дурачиться, — не выдержал я, — то я отправлю вас в анатомический музей. Тебя, Костомар, как экспонат «скелет неизвестного аристократа, злоупотреблявшего борщом». А тебя, Нюхль, в банку с формалином под табличкой «неопознанная магическая аномалия, вид плотоядный».

Оба немедленно прекратили баловство и с удвоенным рвением принялись за поиски. Костомар начал методично перебирать папки в шкафу, а Нюхль юркнул под стол, обнюхивая пол в поисках тайников.

Я активировал некро-зрение, надеясь найти то, что всегда сопровождает тёмные тайны — остаточные эманации страха, следы старой крови или ауру мёртвых тканей. Но кабинет был стерильно чист. Слишком чист даже для перфекциониста, которым был Морозов.

Странно. Морозов параноик. А у любого параноика обязательно должен быть тайник. Место, где он хранит свои самые грязные секреты.

Тогда я переключил фокус восприятия. С тьмы на жизнь. И сразу же почувствовал. За массивной стеной, увешанной дипломами, слабо, едва заметно пульсировала жизненная энергия. Подавленная, истощённая, но определённо человеческая.

— За стеной кто-то есть, — сообщил я своей команде. — Живой человек. Ищем потайную дверь.

Мы принялись за работу с утроенной энергией. Я методично простукивал дубовые панели, ища пустоты. Нюхль, распластавшись по поверхности, искал аномалии в магическом фоне. Костомар проверял книжные полки — классическое место для скрытых рычагов и механизмов.

Наконец, Нюхль замер у большого, написанного маслом портрета первого главврача клиники, сурового бородатого старца в пенсне.

— Здесь, — передал он мне мысленный образ. — Тройная защита. Магическая печать, сложный механический замок и ещё что-то… старое. Тёмное.

— Нюхль, деактивируй магию. Костомар, готовь свой универсальный ключ.

Ящерка принялся за работу.

Его крошечные, острые как иглы когти скользили по поверхности стены, находя ключевые узлы магического плетения. Он не рвал их, а действовал точнее — коротким, концентрированным импульсом собственной энергии, выпущенным через кончик когтя.

Он перекусывал соединение, гася узел. Один за другим узлы печати гасли, словно крошечные лампочки. Это была ювелирная работа, требующая терпения и точности.

Через три долгих минуты последняя руна, вырезанная на стене под картиной и до этого невидимая, тускло вспыхнула и окончательно погасла.

Костомар шагнул вперёд. С лёгким щелчком он отсоединил фалангу своего костяного указательного пальца и вставил её в замочную скважину, которая обнаружилась за отодвинутой картиной.

— Я ем грунт, — сосредоточенно пробормотал он, орудуя косточкой, как опытный взломщик отмычкой.

Щёлк. Ещё один. Механический замок поддался.

Осталось последнее — старинная защита, которую я узнал по характерному, знакомому рисунку энергии. Магический замок. Примитивный, студенческого уровня, но для обычного мага или взломщика — непреодолимый.

Я приложил ладонь к холодной стене и влил в неё каплю своей родной, некромантской силы. Древний механизм, дремавший десятилетиями, узнал родственную энергию и с тихим скрежетом отозвался.

Часть стены беззвучно отъехала в сторону, открывая за собой узкий, тёмный проход, из которого пахнуло сыростью и застарелым отчаянием.

Мы шагнули внутрь. Воздух был спёртым, пахло пылью, старой бумагой и чем-то неуловимо-химическим. Нюхль, следуя моей мысленной команде, увеличил яркость своих зелёных глаз, и их призрачный свет выхватил из темноты небольшой, лишённый окон кабинет.

Это было тайное сердце Морозова, и оно было грязным.

Вдоль стен — уходящие под потолок стеллажи, забитые одинаковыми серыми папками. Массивный, старомодный сейф в углу, похожий на железный гроб.

Небольшой лабораторный столик с химическим оборудованием и полками, аккуратно заставленными пузырьками и склянками. Я узнал некоторые этикетки — хлороформ, сильные опиаты, транквилизаторы.

Аккуратный набор анестезиолога-любителя. Инструменты для того, чтобы заставлять людей молчать и всё забывать.

— Бинго, — прошептал я, снимая с полки первую попавшуюся папку и открывая её.

Мне не нужно было долго читать. Финансовые махинации.

Поддельные отчёты о закупках оборудования. Аккуратные таблицы откатов от поставщиков медикаментов. Морозов годами методично и безжалостно обворовывал собственную клинику. Банально, но эффективно.

— Я ем грунт, — Костомар ткнул костяным пальцем в сторону сейфа. Там, очевидно, хранилось самое интересное.

— Потом, — отрезал я, закрывая папку. Компромат — это полезный инструмент, но сейчас меня интересовало другое. — Сначала нужно понять, кто здесь источник Живы.

Я снова закрыл глаза и сосредоточился, отсекая все посторонние шумы, фокусируясь только на восприятии жизненной энергии. Источник был близко. Очень близко. Он был не в этой комнате. Он был за ещё одной стеной, прямо за стеллажом с папками.

В дальнем углу тайного кабинета, за стеллажом обнаружилась ещё одна дверь — узкая, стальная, почти незаметная на фоне серых стен. Источник жизненной энергии был за ней.

— Нюхль, открывай, — приказал я.

Невидимка просочился в простой механический замок, и через несколько секунд раздался тихий щелчок.

За дверью оказалась крошечная комната без окон. Скорее большая кладовка, переоборудованная в камеру.

Вся обстановка — узкая койка и металлическая тумбочка.

На койке, лицом к стене, лежала девушка лет двадцати. На ней было дорогое, но сильно помятое вечернее платье.

Длинные каштановые волосы разметались по грязной подушке. На бледной коже запястий отчётливо виднелись покрасневшие следы от верёвок.

Я подошёл и осторожно проверил пульс на сонной артерии — ровный, но слабый, нитевидный. Зрачки, когда я приподнял веко, были сужены до размера булавочных головок.

Дыхание — поверхностное, едва заметное.

Барбитураты, возможно, в смеси с бензодиазепинами.

Я поставил мгновенный диагноз. Классическая снотворная смесь. Держит человека в полубессознательном, управляемом состоянии, стирая краткосрочную память.

Вернулся в первую комнату и быстро осмотрел полки с препаратами. Как я и ожидал, рядом с пузырьком тиопентала натрия стояла ампула с флумазенилом — специфическим антидотом.

Морозов был осторожен. У него был не только яд, но и противоядие.

— Костомар, придержи ей голову. Аккуратно.

— Я ем грунт, — скелет подошёл к кровати и невероятно бережно, кончиками костяных пальцев, приподнял голову девушки, пока я вводил препарат в локтевую вену.

Эффект наступил почти сразу. Через минуту веки девушки дрогнули. Она издала тихий стон и медленно открыла глаза — большие, карие, сейчас затуманенные действием лекарств.

— Где… где я? — прошептала она, её взгляд был расфокусирован.

— В клинике «Белый Покров», — ответил я спокойным, ровным голосом. — Я доктор Пирогов. Вы в безопасности. Как вас зовут?

— Анна… — она попыталась сесть, но я мягко удержал её за плечо.

— Не торопитесь. Препарат ещё не полностью выведен из организма. Как вы здесь оказались?

— Главврач… — её глаза расширились от ужаса при упоминании имени. — Он… я пришла на собеседование. На должность младшей медсестры. Он проводил его лично. Сказал, что я идеально подхожу, предложил выпить чаю… за успешное трудоустройство. А потом… я помню только, как голова закружилась… и очнулась уже здесь.

— Как давно вы здесь?

— Я не знаю, — она задрожала, её взгляд метался по тесной каморке. — День? Неделю? Я не помню. Он приходит… делает уколы… и я снова засыпаю…

— Так, пойдёмте, нужно выбираться отсюда, — сказал я, поднимаясь на ноги.

Девушка медленно покачала головой, и в её глазах, до этого затуманенных, появился настоящий, осознанный ужас.

— Нельзя, — прошептала она. — Я здесь не одна!

Глава 11

Её слова подтвердили мои подозрения. Теперь нужно было перейти от общего факта к конкретике, но её состояние было нестабильным.

— Хорошо, — сказал я, снова присаживаясь на край койки. Мой тон стал мягче, как у врача, работающего с травмированным пациентом. — Расскажите мне о них. Где они?

Она моргнула несколько раз, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд на моём лице.

— В большом зале, — пробормотала она, её голос был тихим и неуверенным. — Там, где проходило собеседование. Мы все там… ждали своей очереди.

Я активировал некро-зрение, фокусируясь не на органах, а на тонкой архитектуре её нервной системы. Картина была ясной. Следы барбитуратов создавали характерные завихрения в потоках Живы, текущих по нейронным путям — классическая картина наркотической интерференции.

Но главное я увидел в области её гиппокампа, отдела мозга, отвечающего за формирование долговременной памяти. Потоки энергии там работали с перебоями, как старый синематограф. Короткие вспышки осознанности… и снова откат к одной и той же зацикленной картинке.

Временная петля.

Классический симптом длительного воздействия седативных препаратов, подавляющих функцию гиппокампа. Мозг, неспособный формировать новые воспоминания, раз за разом возвращается к последнему яркому, эмоционально заряженному событию перед началом химического воздействия. Она была заперта не только в этой комнате. Она была заперта в одном-единственном моменте своего прошлого.

— Анна, — произнёс я ровным, спокойным голосом. — Послушайте меня внимательно. Вы сейчас не в зале ожидания. Вы находитесь в тайной комнате за кабинетом главврача. Собеседование давно закончилось.

Она нахмурилась, её взгляд выражал полное недоумение. Её мозг отчаянно сопротивлялся информации, которая не вписывалась в его зацикленную программу.

— Но… это невозможно. Я же только что была там. Я видела девушек. Светлана плакала, а Маша пыталась её успокоить. Мы сидели на деревянных скамейках… там пахло свежим лаком и чьими-то духами.

Её показания были бесценны, но абсолютно ненадёжны. Она была ключом к местонахождению других жертв, но её разум — повреждённым, зацикленным архивом.

Просто вывести её отсюда было нельзя — в таком состоянии она могла наделать глупостей и поднять тревогу. Моя задача усложнилась: мне нужно было не просто спасти остальных, но и как-то «перезагрузить» её сознание, не вызвав при этом необратимых повреждений.

Я сменил тактику.

— Анна, — сказал я, меняя тон на более деловой. — Расскажите мне об этом зале. Опишите девушек, которых вы там видите. Каждая деталь, каждая мелочь может быть важна.

Охота на «коллекцию» Морозова началась. И моим единственным проводником была пациентка, застрявшая во времени.

Костомар стоял неподвижно за моей спиной, но я услышал тихий, сухой щелчок — звук костяных суставов, сжимающихся под нечеловеческим давлением. Он понял. Понял всё без слов.

— Я ем грунт, — произнёс он, и это был не вопрос и не утверждение. Это был низкий, вибрирующий звук, похожий на скрежет камней глубоко под землёй. Холодная, абсолютная ярость.

Даже для меня, Архилича со стажем, существовали границы. От моей руки падали легионы. Но это была война. Это была политика. Это было выживание вида. Я никогда не опускался до того, чтобы ломать беззащитных ради садистского удовольствия.

Власть, построенная на страхе и насилии — это власть рабовладельца, признак фундаментальной слабости. Она хрупка и требует постоянного контроля. Настоящая власть — это когда сильнейшие следуют за тобой добровольно, не из страха, а из уважения к твоей силе и мудрости. Мои личи, мои рыцари смерти — они служили мне, потому что видели во мне порядок и цель.

Я смотрел на дрожащую Анну и ставил диагноз её мучителю. Морозов — не властитель. Он — паразит. Мелкая, трусливая тварь, упивающаяся страданиями тех, кто слабее. Он не строит империю. Он коллекционирует бабочек, предварительно оторвав им крылья.

— Я ем грунт? — Костомар сделал едва заметный шаг к двери, его пустые глазницы были вопросительно устремлены на меня. Он — оружие, ожидающее команды.

— Нет, — покачал я головой, кладя руку на его костяное плечо, чтобы остановить. — Эмоции — плохой советчик в тактике. Наша первая цель — эвакуация заложников.

— Я ем грунт, — кивнул Костомар, давая понять, что готов в любую секунду броситься, найти похитителя и разорвать его. Однако для Морозова у меня была приготовлена куда более изощрённая участь. Смерти он не заслуживал. Пока.

Я посмотрел на Анну.

— Сначала спасаем невинных. Месть подождёт.

Мой тон не оставлял места для возражений. Это был не отказ. Это была отсрочка приговора.

Я смотрел на Анну, и холодный расчёт вытеснил первоначальную ярость.

Морозов был много кем, но он точно не был дураком. Соискательницы на должность младшего медицинского персонала. Девушки из провинции, приехавшие в столицу за мечтой о лучшей жизни.

Без влиятельных родителей, без связей, без денег на хороших адвокатов. Их исчезновение легко списать на суету большого города. Сбежала с ухажёром, нашла другую работу, вернулась домой, не предупредив. Идеальные жертвы — невидимые, безгласные. Умно. Отвратительно, но с тактической точки зрения — безупречно.

Проблема была не в Морозове. И не в том, как спасти девушек. Проблема была во мне.

Сейчас я — ординатор на испытательном сроке. Формально — взломщик, находящийся в личных апартаментах главврача в четыре часа утра. Если я просто выведу отсюда девушек, Морозов не будет кричать о похищении. Он умнее.

Он заявит о взломе с целью кражи документов для шантажа. Девушек он представит как пациенток из частного крыла, которых я, воспользовавшись их невменяемым состоянием, пытался использовать в своих целях.

Его слово против моего. Главврач частной имперской клиники против безродного ординатора с сомнительным прошлым. Он обернёт ситуацию так, что я из спасителя превращусь в преступника. У него хватит хитрости и связей, чтобы выйти сухим из воды, а меня — утопить.

Значит, просто спасти их недостаточно. Нужно сделать так, чтобы у него не было шансов на оправдание.

— Нужны свидетели, — сказал я. — И официальный повод.

Не просто спасательная операция. Мне нужно было срежиссировать спектакль. Спектакль, в котором я буду не взломщиком, а героем. А Морозов — злодеем, пойманным с поличным на глазах у всего честного народа.

Я снова повернулся к Анне.

— Анна, подумайте, — я снова сел рядом с ней, взял её за руку, проверяя пульс. Он был частым, но стабильным. — Постарайтесь вспомнить. Где именно этот зал, где вы ждали собеседования?

— Внизу, — она неуверенно махнула рукой. — Или наверху? Я не помню… Нас вели по какой-то служебной лестнице. Там было много ступенек.

Бесполезно. В её состоянии «большой зал» мог быть чем угодно — актовым залом на втором этаже, конференц-залом в административном крыле или вообще фрагментом сна, смешавшимся с реальностью. Она была ненадёжным свидетелем. Её показания легко оспорить, сославшись на действие препаратов.

— Сначала нужно привести вас в порядок, — решил я, вставая. — Стабилизировать ваше состояние. И только потом мы сможем использовать вас как нашего главного свидетеля. Костомар, — обратился я к своему немногословному помощнику. — Обыщи эту комнату. Мне нужны все препараты, которые он ей колол. Полный список. Я должен понять, чем именно он её травил, чтобы подобрать правильный антидот. Начинаем операцию по «перезагрузке» нашего главного свидетеля.

Пока скелет методично и бесшумно начал перебирать склянки, я сам подошёл к столику. Полный антидот — это дело времени. Но мне нужна была информация сейчас. Мой взгляд скользнул по рядам ампул в поисках чего-то простого и эффективного. Противоположности седативному эффекту.

И вот оно. Проще некуда. Несколько ампул с раствором кофеина-бензоата натрия. Старый, добрый, абсолютно легальный стимулятор, который можно найти в любой клинике. Морозов, в своей педантичной предусмотрительности, держал под рукой не только яд, но и самое простое средство для пробуждения.

Он не нейтрализует барбитураты полностью, но должен пробить их пелену и дать нам окно относительной ясности. Мне нужен был не просто спасённый заложник. Мне нужен был вменяемый свидетель.

— Это поможет вам прийти в себя, — пояснил я Анне, которая смотрела на меня с доверчивой опаской. Я ввёл препарат внутримышечно, быстро и безболезненно.

Затем я достал телефон и набрал номер, который теперь был записан у меня под кодовым именем «Актив №1».

Гудки шли недолго.

— Алло? — голос Леонида на том конце провода был сонным, но настороженным.

— Это Пирогов, — сказал я ровным, спокойным тоном. — Вы с Вячеславом срочно нужны в кабинете главврача.

На том конце провода наступила тишина, а затем послышался сдавленный кашель. Он поперхнулся.

— Что-то… что-то случилось? — в его голосе появилась неподдельная тревога. Он, очевидно, решил, что его ночное приключение получило неожиданное и неприятное продолжение.

— Случилось, — подтвердил я. — И вам это не понравится. Идите быстро. И тихо. Через служебный лифт. Не привлекайте внимания.

Я повесил трубку, не дожидаясь ответа. Приказ отдан. Они придут. Страх — отличный мотиватор. А я сегодня внушил им достаточно страха, чтобы он перевесил их лояльность к Морозову.

Пока охранники будут добираться со своего поста в подвале, у меня есть несколько драгоценных минут. Я повернулся к массивной, старомодной громаде сейфа, стоявшего в углу. Документы на стеллажах — это полезный компромат на вора. Но настоящее чудовище, похититель, держит свои главные секреты не в папках, а за толстой сталью.

— Костомар. Твой выход.

Скелет кивнул и подошёл к сейфу. Он с интересом оглядел сложный лимбовый замок, затем снова с лёгким щелчком отсоединил фалангу своего указательного пальца.

— Я ем грунт, — сосредоточенно пробормотал он и вставил костяную отмычку в замочную скважину.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тихими, едва слышными щелчками. Костомар медленно поворачивал лимб, прислушиваясь к работе механизма с сосредоточенностью опытного медвежатника. Один щелчок. Второй. Третий. Массивный ригель внутри с глухим скрежетом отошёл в сторону.

Костомар распахнул тяжёлую дверь.

Внутри сейф был устроен с той же педантичной аккуратностью, что и сам кабинет. Несколько стопок документов в одинаковых серых папках, несколько шкатулок с драгоценностями и толстые пачки имперских кредитных билетов. Морозов был не только параноиком, но и предусмотрительным казнокрадом.

Первая же папка, которую я взял с верхней полки, была озаглавлена «Фин. отч — ос». Внутри — двойная бухгалтерия, аккуратно сведённая в таблицы. Откаты от поставщиков медикаментов, фиктивные закупки несуществующего оборудования, счета на подставных лиц. Чистая, концентрированная уголовщина. Достаточно, чтобы посадить его лет на десять, а клинику — погрузить в скандал на десятилетие. Это было не просто доказательство. Это было оружие.

— Костомар, держи, — протянул я папку скелету. — Это — официальная причина его отставки.

— Я ем грунт! — он бережно, словно это был хрупкий артефакт, прижал документы к своей костяной груди.

Следующая папка заставила меня напрячься. На её обложке было выведено аккуратным каллиграфическим почерком: «Пирогов С. — объект».

Я быстро пролистал содержимое. Здесь было всё. Отчёты о моём назначении. Копии моих диагнозов с пометками Морозова на полях. Подробные показания того санитара Семёна из морга, который жаловался на мои «странности». Записи с камер наблюдения, где я появлялся в неурочное время. Морозов был методичен. Он вёл дело, собирая улики.

И в конце, на последней странице, был его вывод, написанный размашисто, красными чернилами: «Подтверждено. Некромант. Особый протокол».

Эх, жаль. Теперь никогда не узнать, что за «особый протокол» он против меня включил. Или это были Леонид и Вячеслав? Тогда это не особый протокол, любительский. Как колбаса.

— Эту тоже забери, — передал я вторую папку Костомару. — И смотри не перепутай. Первая — для полиции, вторая — для камина.

— Я ем грунт, — кивнул он с абсолютным пониманием. Он убрал обе папки под свой просторный халат.

В этот момент я услышал тихий звук подъезжающего служебного лифта. Мои новые «союзники» прибыли.

Дверь в тайный кабинет тихо скрипнула, и внутрь, как напуганные мыши, проскользнули Леонид и Вячеслав. Оба выглядели помятыми, их лица были бледными, а глаза нервно бегали по сторонам, очевидно ожидая увидеть двухметрового скелета, пьющего чай из черепа.

Они его не увидели, потому что Костомар отошёл в тень. Но увидели меня.

Дверь едва успела за ними закрыться, когда я двинулся. Не дал им времени опомниться, задать вопросы, оценить обстановку. Моя рука метнулась вперёд, мёртвой хваткой вцепившись в воротник формы Леонида. Одновременно я коротко кивнул Костомару, который тут же вынырнул.

Скелет понял без слов. Бесшумное движение — и Вячеслав с глухим стуком оказался прижат к стеллажу с папками. Костяные пальцы, твёрдые как стальные тиски, сжались на его плече.

— Вы что, совсем охренели? — прорычал я, встряхивая Леонида так, что у него застучали зубы. — Бордель тут устроили?

— Какой бордель? — Леонид смотрел на меня с выражением чистого, неподдельного изумления. — О чём вы, доктор?

— Девушки, — я тряхнул его ещё раз, приподнимая над полом. — Накачанные наркотиками девушки в потайных комнатах! Не строй из себя идиота!

Глаза обоих охранников расширились от шока.

— Какие девушки⁈ — Вячеслав попытался вырваться из хватки Костомара, но лишь беспомощно дёрнулся. — Мы ничего не знали! Клянусь матерью! Я впервые вижу эту комнату!

Я всмотрелся в их лица. В их расширенные зрачки. Я искал ложь, тень соучастия, страх быть пойманным. Ничего. Только животный страх передо мной, абсолютное недоумение и растущий, непонимающий ужас от моих слов. Они не врали.

Я разжал пальцы, и Леонид мешком осел на пол, жадно хватая ртом воздух.

— Морозов держит здесь девушек, — пояснил я, мой голос сменился с яростного рыка на холодный и точный, как скальпель. — Не одну и не две. Похищает, накачивает наркотиками.

Наступила тишина, нарушаемая лишь судорожным дыханием Леонида. Вячеслав перестал дёргаться и медленно повернул голову, глядя на меня. Страх в его глазах медленно сменялся чем-то другим — холодной, тошнотворной волной понимания, за которой последовало чистое омерзение.

— Мать честная… — выдохнул он. — Мы служили… извергу? Или работорговцу?

Ответ на этот вопрос пока найти не удалось. Но это лишь дело времени.

Два бывалых солдата, чей мир только что перевернулся, стали выглядеть скверно. Их отвращение к Морозову было искренним, их страх передо мной — осязаемым. Но страх — вещь ненадёжная. Сегодня он заставляет подчиняться, а завтра — бежать или предавать. Мне нужно было нечто большее. Мне нужна была связь.

— Слушайте меня внимательно, — я встал между ними, мой голос был тихим, но он заполнил всё пространство комнаты. — Одно дело — молчать из страха. Смотреть в другую сторону, когда я прохожу мимо. Совсем другое — активно помогать мне в том, что должно случиться. Это война, господа. Короткая, но грязная. Мне нужны не испуганные наблюдатели. Мне нужны верные солдаты.

Старые вояки переглянулись. Они были людьми системы, людьми присяги. Они понимали вес таких слов.

— Я требую больше, чем ваше молчаливое согласие, — продолжил я. — Мне нужна клятва. Клятва на крови, что с этого момента ваша верность принадлежит мне.

Тишина. Вячеслав смотрел на меня, и в его глазах боролись страх и что-то ещё — странное, почти иррациональное уважение к силе, которую он видел. Леонид хмуро смотрел в пол.

— Странным образом, — медленно произнёс Вячеслав, первым нарушив молчание, — но я готов. После того, что я видел сегодня… и того, что вы нам рассказали… я готов идти за вами хоть на край света, доктор.

— Согласен, — глухо кивнул Леонид. — Мы служили чудовищу, думая, что служим порядку. После этого другого выбора нет.

Интересный эффект. Искренняя лояльность, выкованная за час. Это результат страха от ночного театра? Или побочное действие моей силы, остаточный отпечаток моей воли на их сознании?

Это требовало дальнейшего изучения. Но сейчас важен был результат.

— Хорошо. Тогда скрепим договор.

Я достал из своего медицинского несессера стерильный скальпель. Одним быстрым, точным движением я начертил на пыльной поверхности лабораторного стола простую руну связывания — три пересекающихся круга, заключённые в треугольник. Древний, как сама смерть, и надёжный, как гильотина.

— По капле крови от каждого, — скомандовал я. — В центр.

Они без колебаний шагнули вперёд. Вячеслав первым, за ним Леонид. Используя то же лезвие, они прокололи себе пальцы. Три тёмные капли — моя, мага и солдата — упали в центр руны.

Символ вспыхнул. Неярко, без спецэффектов. Просто тусклый, голодный красный свет, который на мгновение озарил их бледные лица. Руна запульсировала один раз, как медленное тяжёлое сердцебиение, и погасла, оставив на столе лишь едва заметный тёмный след. Связь была установлена.

— Теперь предательство будет стоить вам жизни, — предупредил я, мой голос был ровным, как кардиограмма покойника. — Буквально. Руна выпьет её до капли, где бы вы ни находились.

Красный свет погас. Связь была установлена. Время пускать новые инструменты в дело.

— Леонид, остаёшься здесь, — распорядился я, мой тон сменился на деловой, как на утренней планёрке. — Твоя задача — охранять Анну и все улики в этих комнатах. Звони в городскую полицию. Не в службу безопасности, а именно в полицию. Скажешь, что во время ночного обхода услышал крики о помощи из кабинета главврача. Дверь была заперта, ты её выломал и нашёл вот это всё. Понял?

— Так точно, — чётко, по-военному ответил он.

— Костомар, ты с ним. Если кто-то, кроме полиции, попытается войти в эту дверь до их приезда — останавливай. Любыми методами.

— Я ем грунт! — скелет встал у входа в тайную комнату, как несокрушимый часовой.

— Вячеслав, идёшь со мной. Будешь на подхвате. Мы ищем остальных девушек. Нюхль!

Невидимая до этого тень материализовалась на моём плече.

— Ищи. Подвал, технические этажи, заброшенные лаборатории. Ищи источники Живы. Слабые, подавленные, похожие на ауру Анны. Быстро.

Костяная ящерица коротко кивнула, её зелёные глаза на миг вспыхнули в полумраке, и она растворилась в тенях, устремившись на поиски. Охота началась.

Подвал клиники «Белый Покров» представлял собой настоящий лабиринт из пыльных кладовок, гудящих технических помещений и бесконечных стеллажей старого архива, пахнущих тленом и забвением.

Мы с Вячеславом двигались быстро и бесшумно, как тени, методично проверяя каждую дверь. Я шёл впереди, а он — чуть позади, прикрывая тыл, его рука не отрывалась от рукояти служебного шокера. Он снова был на войне.

Мы следовали за невидимым проводником. Я не видел Нюхля, но чувствовал его — как лёгкое дуновение холодного ветерка, указывающее направление.

Наконец, в самом дальнем, заброшенном углу подвала, в кладовой, заставленной старым уборочным инвентарём, Нюхль остановился. Я почувствовал, как он материализовался у моих ног и начал нетерпеливо царапать когтями грязный бетонный пол.

— Здесь? — я присел на корточки, отгоняя паутину.

Под толстым, многолетним слоем пыли и мусора обнаружился тяжёлый чугунный люк с массивным, проржавевшим замком.

— Ещё один уровень, — присвистнул Вячеслав, подходя ближе и разглядывая находку. — Суб-подвал. Я двадцать лет здесь работаю и даже не подозревал, что он существует.

Нюхль, не дожидаясь приказа, снова стал невидимым и просочился в узкую щель между люком и полом. Через минуту он вернулся, его костяное тело буквально вибрировало от возбуждения. Он передал мне короткий, но ёмкий образ: темнота, сырость и несколько тусклых, едва тлеющих огоньков жизни.

Внизу были люди. Живые, но на самой грани.

Замок на люке оказался сложной комбинацией механики и магии. Старая, ещё доимперская работа.

— Справлюсь, — пробормотал Вячеслав, доставая из кармана набор тонких отмычек. — В гвардейской разведке приходилось и не такое вскрывать. Правда, обычно без магической составляющей. С этой частью, доктор, придётся помочь вам.

Пять минут напряжённой, ювелирной работы. Он возился с механикой, я — аккуратно, кончиком скальпеля, смоченного в моей энергии, разрывал нити охранных заклинаний. Наконец, раздался глухой, тяжёлый щелчок, и замок поддался.

Вдвоём мы с трудом подняли массивную крышку люка. Из темноты пахнуло холодом, плесенью и отчаянием.

Мы спустились по скользкой железной лестнице в абсолютную темноту. Нюхль спрыгнул с моего плеча и побежал вперёд, его зелёные глаза превратились в два ярких фонаря, выхватывающих из мрака детали окружения.

То, что мы увидели внизу, заставило даже видавшего виды Вячеслава грязно выругаться.

— Мать честная… что за на хрен!

* * *

Утро началось прекрасно. Солнце заливало кабинет мягким золотистым светом, кофе, сваренный личным секретарём, был идеальной температуры, а настроение у Александра Борисовича Морозова было боевым. Предстоял отличный день.

Первым делом он проверил утренние отчёты на своём столе. Финансы в порядке, небольшие хищения из аптеки были пресечены. Министерство здравоохранения прислало официальное письмо с благодарностью за безупречную организацию благотворительного вечера. Всё шло по плану.

«Стоп, — подумал Морозов, перебирая бумаги. — Где отчёт от ночной смены службы безопасности?»

Он слегка нахмурился и набрал прямой номер начальника службы безопасности.

— Крутов? Где отчёт по ночной операции «Карантин»? Почему Пирогов до сих пор не в изоляторе?

— Доброе утро, Александр Борисович, — голос полковника на том конце провода звучал удивлённо. — Ночная смена прошла абсолютно штатно. Леонид и Вячеслав доложили о полном порядке. Пирогов, согласно их рапорту, мирно провёл всё дежурство в обходах по больнице, и захват не представлялся возможным.

— Обходах⁈ — Морозов почувствовал, как к вискам приливает кровь. — Ты хочешь сказать, они его не взяли⁈

— Приказа не поступало, господин главврач. Может быть, вы забыли, но «Карантин» этого не подразумевает… Вы…

— Я лично отдал тебе приказ активировать протокол! — взревел Морозов в трубку. — Найди этих идиотов! Уволь к чёртовой матери! Обоих! А потом придёшь ко мне и напишешь рапорт по собственному желанию! Ты меня понял, полковник⁈

Он с силой швырнул трубку на аппарат, не дожидаясь ответа. Фарфоровый корпус телефона треснул. Некомпетентные, бесполезные болваны! Всё, абсолютно всё приходится делать самому!

Он почувствовал, как в груди нарастает знакомое, неприятное напряжение. Нужно было срочно расслабиться. И он знал, как это сделать.

«Новенькая уже должна была созреть, — подумал он, направляясь к большому портрету на стене. — Трёх дней обычно достаточно, чтобы сломить волю даже у самой упрямой».

Он стремительно прошёл в первую тайную комнату, не обращая внимания на царивший там лёгкий беспорядок. Сейчас его мысли были заняты другим.

Он открыл дверь во вторую, обитую звукоизоляцией, комнату и замер на пороге.

Кровать была пуста. Простыни скомканы, но девушки не было.

— Где она⁈ — вырвалось у него.

Паника, холодная и липкая, накатила ледяной волной. Он бросился назад, в основной кабинет, его сердце колотилось где-то в горле. Если она сбежала, если она уже рассказала кому-то…

Глава 12

Паника была сродни физическому удару. Холодный пот мгновенно выступил на лбу Александра Борисовича Морозова. Сердце, которое он так тщательно проверял у лучших кардиологов, в усиленном ритме забилось в груди.

Он выскочил из тайной комнаты, пронёсся через свой кабинет и рывком распахнул дверь в приёмную, чуть не сбив с ног секретаршу, которая как раз несла ему утренний кофе на серебряном подносе.

— Александр Борисович! — испуганно воскликнула она, едва удержав равновесие.

— С дороги! — рявкнул он, грубо отталкивая её плечом в сторону.

Поднос качнулся. Фарфоровая чашка соскользнула, с оглушительным звоном разбившись о паркет. Горячий кофе брызнул на стену, оставляя тёмные, уродливые потёки. Морозову было всё равно.

«Если сбежала одна девчонка — это проблема, — лихорадочно думал он, несясь по пустому утреннему коридору. — Но решаемая. Можно объявить её сумасшедшей, наркоманкой. Списать всё на ложный донос из мести. Но если кто-то нашёл остальных… если кто-то нашёл подвал…»

Он достиг служебной лестницы, ведущей в подвальные помещения и, перепрыгивая через ступеньки, на бегу достал из внутреннего кармана защищённый телефон без опознавательных знаков. Он набрал номер, который не был записан в контактах, но был выжжен в его памяти.

— Слушаю, — раздался на том конце холодный, безэмоциональный мужской голос.

— У нас проблема. Есть беглянка, — выпалил Морозов, его дыхание сбилось.

— Реши её, — голос на том конце был холоден как сталь скальпеля. Это был не совет. Это был приказ.

— Я не понимаю, что происходит! Моя ночная охрана не отвечает!

— Что с остальными? — вопрос был задан без малейшего изменения тона, словно речь шла о лабораторных образцах.

— Бегу проверять!

— Делай, что должен. Кавалерия уже выезжает.

Связь оборвалась. Короткие гудки прозвучали в сдавленном воздухе лестничной клетки как приговор. Морозов замер на мгновение, чувствуя, как по спине стекает струйка холодного пота. «Кавалерия»… Это означало, что ситуация вышла из-под его контроля. Окончательно.

Он практически скатился по последнему лестничному пролёту и оказался в техническом подвале. Не останавливаясь, его дорогие туфли скользили по бетонной пыли, пока он не достиг самого дальнего, заброшенного угла — кладовой, заставленной старым уборочным инвентарём.

С силой, рождённой паникой, он отшвырнул в сторону ржавый стеллаж со старыми вёдрами, который с грохотом упал на пол. Под ним виднелся тяжёлый чугунный люк.

Пальцы дрожали, когда он доставал из кармана старинный, массивный ключ. Он возился со сложным, проржавевшим замком, один раз ключ соскользнул. Выругавшись сквозь зубы, Морозов вставил его снова и с усилием повернул. Раздался глухой, тяжёлый щелчок.

Схватившись за кольцо, он с натугой поднял массивную крышку люка. Из темноты пахнуло холодом, плесенью и отчаянием, как всегда. Не колеблясь, он спустился по скользкой железной лестнице в абсолютную темноту.

Приземлившись на каменный пол, он прошёл вперед. Там была еще одна дверь, кодовый замок на которой давно не работал. Он вошёл в неё.

На мгновение замер, жадно вглядываясь в тусклый свет аварийных ламп подземелья.

И выдохнул.

Четыре девушки были на месте. Каждая в своей камере. Их глаза были пустыми, движения — вялыми. Накачанные препаратами, они были послушными куклами в его коллекции. Одна спала, другая безучастно смотрела в стену, третья тихо что-то напевала себе под нос.

«Хорошо, — подумал он, вытирая липкий пот со лба. — Только одна. Сбежала только новенькая, Войтенко. Это можно исправить. Это ещё можно исправить».

Облегчение, иррациональное и кратковременное, накрыло его. Он ещё не знал, что худшее ждёт его впереди.

* * *

Я стоял в маленькой, душной кладовке в подвале, которую капитан Громов за несколько десятков минут превратил во временный командный пункт.

Один из бойцов группы захвата, специалист по технике, развернул на старом столе портативный комплекс наблюдения. Несколько тонких, как паутина, магических нитей-сенсоров тянулись от него под дверь и дальше по коридорам — к тайному кабинету Морозова и входу в подземелье.

На небольшом экране мерцало зернистое, но чёткое изображение. Полицейские технологии были не такими дорогими, как в клинике, но не менее эффективными.

Рядом со мной, плечом к плечу теснились капитан городской полиции Громов — крепкий, седовласый мужчина лет пятидесяти с густыми усами и спокойными, всё видящими глазами — а также мои новоиспечённые союзники, Леонид и Вячеслав.

Они старались выглядеть профессионально, но я видел напряжение в их плечах. Ночь выдалась для них насыщенной. Костомара пришлось спрятать в соседней кладовке списанных капельниц — объяснять капитану полиции наличие двухметрового живого скелета было бюрократическим кошмаром, которого я хотел избежать.

— Группа захвата на позициях, — сообщил капитан Громов в рацию, его голос был низким и ровным. — Ждите моей команды.

Интересно. Сколько раз этот человек проводил подобные операции?

Судя по его абсолютному спокойствию и отсутствию лишних движений — не первую и не десятую. Он не был просто полицейским; он был охотником, привыкшим загонять в угол опасную дичь. Преступление в имперской частной клинике «Белый Покров» — это не работа для участкового. Леонид, следуя моим инструкциям, позвонил и попал сразу куда следует. Леонид знает своё дело.

В этот момент один из экранов, показывающий служебную лестницу, ведущую в подвал, ожил. На нём появилась фигура, двигающаяся быстро, почти бегом. Александр Борисович Морозов. Даже на зернистом, магическом изображении его паника была очевидна. Лицо бледное, движения резкие, дёрганые. Он не шёл. Он бежал к своей ловушке.

— Черт, — выругался капитан, наклоняясь ближе к монитору. — Он увидел пустую комнату. Сейчас обнаружит пропажу остальных и поднимет тревогу. Мои люди не успеют его взять.

— Нет, — возразил я, не отрывая взгляда от экрана, где дёрганая фигура Морозова металась по своему тайному кабинету. Я изучал язык его тела, как историю болезни. — Он не будет искать. Не сам. Он поручит это другим. А сейчас ему нужно успокоиться. Он будет делать это привычным для себя способом.

— Откуда такая уверенность? — капитан резко повернулся ко мне, его взгляд был острым и недоверчивым. На экране Морозов уже сшибал секретаршу.

— Посмотрите на его движения, — пояснил я спокойным, почти лекционным тоном. — Резкие, некоординированные. Зрачки расширены, даже на этой камере видно. Адреналиновый выброс зашкаливает. В таком состоянии у человека отключается высшая нервная деятельность, он переходит в режим примитивного мозга: бей, беги или замри. Но есть и четвёртый вариант — поиск знакомого, успокаивающего паттерна поведения. Для него это…

Я не договорил. На соседнем экране, показывающем вход в подземелье, Морозов уже вставлял ключ замок. Он ворвался внутрь.

— Если он прямо сейчас прикоснётся хотя бы к одной из них, — прорычал капитан в рацию, его голос стал низким и опасным, — мои люди его растопчут. И до суда он не доживёт. Приказ понятен?

— Поверьте, капитан, — сказал я спокойно. — Этого не потребуется. Всё гораздо интереснее. Просто смотрите.

А ведь мог бы и не удержать своих людей. Его останавливает профессионализм и следование протоколу. Или… любопытство? Желание увидеть, чем закончится этот спектакль, который я для него устроил, перевешивает всё остальное.

Отчасти он меня проверял, чтобы понимать с кем имеет дело. Умно. И хитро.

На одном из мониторов Морозов подошёл к третьей камере слева. Девушка внутри — рыжеволосая, лет двадцати, с лицом, полным веснушек и ужаса — инстинктивно попятилась к дальней стене.

— Нет, пожалуйста! Не надо! — её отчаянный крик был слышен даже через потрескивающие динамики системы наблюдения.

Морозов, не обращая внимания на её мольбы, открыл решётку и грубо схватил её за руку. Девушка попыталась вырваться, упереться ногами в пол, но куда ей было против взрослого, разъярённого мужчины.

— Всё! — капитан Громов схватился за рацию. — Группа захвата, приготовиться к штурму…

— Стойте! — я резко перехватил его руку, не давая нажать на кнопку передачи. — Если войдёте сейчас, не узнаете главного!

— Какого ещё главного⁈ — капитан был в ярости, его глаза сверкали. — Он же сейчас её…

— Посмотрите внимательнее, — настаивал я, мой голос был абсолютно спокойным. — Это не то, о чём вы думаете.

Морозов выволок девушку из камеры и бросил на холодный каменный пол в центре подземелья. Она попыталась отползти, но он с удивительной для своего возраста и комплекции проворностью догнал её и одним движением прижал к полу, навалившись всем весом.

— Долго ещё⁈ — прорычал капитан, его рука снова потянулась к рации. — Если он снимет ремень, я отдаю приказ.

— Терпение, — ответил я, хотя самому было тошно наблюдать за этим. Тошнотворное зрелище. Но это было необходимо. Одно дело — поймать насильника. Его адвокаты могли бы списать всё на аффект, на стресс и подтасовать согласие его жертв. Совсем другое — поймать чёрного мага за его работой. Тут уже не отвертеться.

В рацию раздались нетерпеливые, искажённые помехами голоса группы захвата:

— Капитан, даёте добро? Мы готовы. Жарёхин сейчас ему башку прострелит, и мы все подтвердим, что пистолет сам выстрелил.

— Ждать моего приказа! — рявкнул в рацию Громов.

И тут на экране началось то, ради чего я заставлял всех ждать.

Морозов поднялся над дрожащей девушкой. Он не стал её раздевать. Вместо этого он вытянул над ней руки, и они засветились тусклым, красным светом.

Он начал что-то бормотать, и из тела девушки начали медленно подниматься тонкие, серебристые, едва заметные на камере нити — её Жива. Её жизненная сила. Морозов втягивал их в себя, его лицо исказилось в гримасе чудовищного наслаждения. Он прикрыл глаза.

— Мать честная, — выдохнул Вячеслав, стоявший за моей спиной. — Он же… он её выпивает!

— Вот теперь! — скомандовал я, отпуская руку капитана. — Берите его! Быстро!

— Группа захвата, вперёд! — рявкнул капитан в рацию.

На нескольких экранах одновременно появились тёмные, стремительные фигуры в чёрной тактической форме. Дверь в подземелье не открылась — она вылетела внутрь, сорванная с петель мощным таранным ударом.

— СТОЯТЬ! ПОЛИЦИЯ! — прогремел усиленный магией голос, который заставил затрещать динамики в комнате наблюдения.

Морозов обернулся, и на его лице отразилось не отчаяние, а чистая, концентрированная ярость загнанного в угол хищника. Он вскинул руки, и из его ладоней сорвались две короткие, но яркие, как сигнальные ракеты, огненные стрелы.

Но группа захвата была готова. Первый боец, шедший впереди, резко выставил руку. Руна на его тактическом браслете вспыхнула ярким, синим светом, разворачивая перед ним полупрозрачный энергетический щит. Огненные стрелы ударились в него и безвредно рассыпались искрами.

Второй и третий, не теряя ни секунды, обошли его с флангов, двигаясь слаженно, как единый механизм. Морозов попытался ударить короткой молнией, но и она разбилась о персональные защитные амулеты бойцов, зашитые в их форму.

Неплохо. Стандартное гвардейское снаряжение, но в умелых руках работает безотказно. Капитан не привёл сюда обычных патрульных.

— Сукин сын! — прошипел Морозов, попятившись к стене.

Боец справа, вооружённый короткой дубинкой, усиленной парализующими чарами, сделал выпад и нанёс короткий, точный удар ему по ногам. Морозов рухнул на колени, его магия прервалась. Ещё двое навалились сверху, профессионально заламывая ему руки за спину.

— Вы не понимаете, что делаете! — орал он, его лицо было искажено от боли и унижения. — У меня связи! В самом министерстве! Я вас всех уничтожу! Сгною в тюрьме!

Один из бойцов, самый крупный, молча шагнул вперёд и наступил ему сапогом на затылок, прижимая лицом к холодному каменному полу. Все крики мгновенно прекратились.

Когда всё было кончено, мы вошли в подземелье — я, капитан Громов, Леонид и Вячеслав. Воздух здесь был тяжёлым, пахло плесенью и остаточной магией.

Я сразу направился к рыжеволосой девушке, которая всё ещё лежала на полу. Она была без сознания, но дышала. Я приложил пальцы к её шее. Пульс — слабый, нитевидный, не больше сорока ударов в минуту.

Активировав некро-зрение, я увидел истинный масштаб повреждений. Её жизненная сила, её Жива была выкачана почти на треть. Ещё несколько минут такого «лечения от главврача», и в её организме начались бы необратимые некротические процессы. Морозов, несмотря на весь его опыт, все равно оставался опасным дилетантом, который играл с силами, которые не понимал до конца.

Я положил ладонь ей на лоб и влил тонкую, точно отмеренную струйку собственной Живы — не для исцеления, а для экстренной стабилизации. Ровно столько, чтобы поднять давление, выровнять пульс и не дать ей умереть от шока. Остальное восстановится само.

Веки девушки дрогнули. Она медленно открыла глаза — большие, зелёные, полные непонимания и боли.

— Всё хорошо, — сказал я, улыбнувшись. — Вы в безопасности.

— Спасибо… — прошептала она, и её глаза закрылись.

Лёгкий, едва заметный тёплый поток коснулся меня. Два процента Живы потекли в мой почти пустой Сосуд. Маловато, но в моём положении любая кроха была ценнее золота.

— Медики уже в пути, — сообщил Вячеслав, убирая рацию. — Будут через пять минут. Заберут и её, и остальных.

Бойцы в чёрной форме уже выводили остальных девушек из камер одну за другой, накидывая на их плечи тёплые одеяла. Они были дезориентированы, напуганы, но живы.

— Итак, — обратился я к капитану, который мрачно наблюдал за этой процессией. — Вы видели ритуал на мониторе.

— Видел, — коротко кивнул Громов, не отрывая взгляда от последней спасённой девушки. — Но не понял. Что это было?

— Кража жизненной силы, — пояснил я ровным, лекционным тоном. — Древняя, запрещённая практика. Выкачиваешь Живу из молодых, здоровых доноров, поглощаешь её и добавляешь к своей. Продлеваешь молодость, отсрочиваешь старость и смерть.

— Сука, — сплюнул один из бойцов, стоявший рядом. — А что с теми, кто был до них? Он их убивал?

— Вряд ли, — покачал я головой. — Слишком много возни с трупами. Нужно спрятать, избавиться… это привлекает лишнее внимание, даже для человека его положения. Гораздо проще стереть краткосрочную память с помощью тех же препаратов, которыми он их накачивал, и отпустить. Сказать, что не подошли по итогам стажировки. Они ничего не помнят, а он получает то, что ему нужно, без лишних рисков. Но это лишь мое предположение. Куда именно он их девал — это предстоит выяснить вашей службе.

— Это мы проверим, — кивнул Громов. — Мы теперь всё по нему проверим.

— Капитан, — обратился я к Громову. — Покопайтесь в дате его рождения и личном деле.

— Зачем?

— Подозреваю, нашему главврачу гораздо больше лет, чем указано в его паспорте, — сказал я. — Такие ритуалы не осваивают за пару лет. Для этого нужны десятилетия практики.

— Вы ничего не докажете! — прохрипел Морозов, пытаясь приподнять голову, но сапог бойца снова мягко, но настойчиво вернул её на место. — У меня лучшие адвокаты в Империи! Вы все — жалкие, ничтожные пешки! Вы даже не представляете, кто за мной стоит! Я выйду отсюда через час, а вы все будете стёрты в порошок!

Звук шагов на каменной лестнице заставил всех замереть. Это были не тяжёлые ботинки группы захвата. Это был размеренный, чёткий стук дорогих туфель и ритмичный, сухой щелчок трости.

Из теней лестницы появилась фигура, совершенно неуместная в этом сыром, грязном подземелье.

Граф Бестужев. В безупречно скроенном костюме, с серебряной тростью в руке, он выглядел так, словно только что покинул императорский бал, а не спустился в темницу.

— Господа, — кивнул он, его спокойный взгляд скользнул по бойцам, по спасённым девушкам и, наконец, остановился на мне.

— Ваше сиятельство? — капитан Громов был явно ошеломлён. — Как вы здесь оказались?

— Уважаемый Святослав Игоревич был достаточно любезен, чтобы предупредить меня о возможном инциденте, — граф медленно окинул взглядом подземелье. — Я слушал всю операцию через частный канал связи. Полагаю, доказательств более чем достаточно?

Морозов, всё ещё прижатый сапогом к полу, сумел повернуть голову. Его лицо было искажено смесью ужаса и последней, отчаянной надежды.

— Бестужев! Ты не посмеешь! У меня есть покровители! Ты знаешь, кто за мной стоит!

— Были, — холодно поправил граф, и в его голосе прозвенела сталь. — После того, что я здесь увидел и услышал, ни один здравомыслящий человек в Империи не станет вас защищать. Это я вам лично обещаю. Считайте свою карьеру, репутацию и свободу… аннулированными.

Охота была окончена. Теперь начиналось вскрытие.

Лицо Морозова, прижатое к полу, исказилось в маске чистой ненависти. Он выплюнул сквозь стиснутые зубы короткую, гортанную фразу на древнем, мёртвом языке, а потом заорал:

— Будь ты проклят, Пирогов!

Я мгновенно активировал некро-зрение и увидел это. Воздух вокруг него исказился, и из его воли сформировалась тонкая, как игла, стрела тёмно-фиолетовой энергии. Концентрированная злоба, нацеленная прямо мне в грудь.

Серьёзно. Проклятье? Против Архилича? Это как пытаться потушить вулкан стаканом воды. Оскорбительно.

Я лишь усмехнулся.

Одним ленивым движением воли, даже не поднимая руки, я выставил перед собой тонкий, едва заметный щит из собственной тёмной энергии. Не для того, чтобы блокировать, а чтобы просто… отвести.

Проклятье коснулось моего барьера и, как бильярдный шар, отлетело в сторону. Оно с шипением врезалось в каменную стену, оставив после себя пульсирующее чёрное пятно, от которого поползли трещины.

— БУДЬТЕ ВЫ ВСЕ ПРОКЛЯТЫ! — взревел Морозов, поняв, что его атака провалилась.

И тут я увидел нечто гораздо более опасное. Не один точечный удар, а веерный залп. Множественное проклятье, разлетающееся на всех присутствующих в подземелье — на капитана, на бойцов, на Леонида и Вячеслава. Непрофессионально, хаотично, но для обычных людей — смертельно.

Проклятья — это практически моя специальность.

Мир вокруг замедлился.

Для меня время словно растянулось, истончилось. Я видел каждую из восьми фиолетовых стрел, видел их траектории, видел цели. Я собрал остатки своей некромантской энергии, смешал её с крохами Живы, которые получил от спасённой девушки. Тьма для нейтрализации, жизнь для скорости. Идеальный коктейль.

Моя воля разделила этот поток на восемь тончайших, как паутина, нитей.

Точечные удары. Каждая фиолетовая стрела встретила свой серебристо-чёрный контрзаряд. Они столкнулись в сантиметрах от своих целей не с грохотом, а с тихим, почти беззвучным треском, рассыпаясь на миллионы безвредных искр, которые тут же погасли.

Время вернулось в свой обычный ритм.

— Что это было? — спросил один из бойцов, инстинктивно потрогав свой защитный амулет.

— Неудачная попытка, — ответил я.

Боец, который держал Морозова, очевидно, решил, что с него хватит. Он достал из подсумка стандартный кляп и умелым движением засунул его Морозову в рот, прекращая поток бессмысленных угроз.

Хаос штурма медленно утихал, сменяясь методичной эффективностью полицейской работы. Медики осматривали спасённых девушек, следователи в штатском опрашивали бойцов группы захвата, а Морозова, теперь молчаливого и окончательно сломленного, уводили прочь в антимагических кандалах.

— Если бы не вы, Святослав Игоревич! — Граф Бестужев подошёл ко мне, постукивая своей серебряной тростью по каменному полу. — Какой ужас здесь творился! Империя в долгу перед вами.

— Я просто делал свою работу, ваше сиятельство, — ответил я.

— Да уж, — усмехнулся капитан Громов, подходя к нам. — За такое дело мне точно дадут внеочередного майора. Спасибо, доктор.

— Всем спасибо, — ответил я. — Но впереди еще много работы. Нужно найти остальных жертв, разобраться с возможными сообщниками.

— Этим займёмся мы, — кивнул капитан. Его лицо снова стало серьёзным и деловым. — У нас есть все записи с камер, показания девушек и сам Морозов. Мы раскрутим этот клубок до последней нитки. А вы идите отдыхать.

Отдых. После такой ночи только он мне и был необходим.

Я повернулся к Леониду и Вячеславу, которые стояли поодаль, наблюдая за происходящим.

— Вы молодцы. Идите домой, отсыпайтесь.

— Спасибо, что доверились нам, доктор, — сказал Вячеслав. В его голосе больше не было страха, только твёрдое уважение.

— Да, — кивнул Леонид, криво усмехнувшись. — Это было… поучительно.

Они ушли. Ночь, полная ужаса и откровений, подходила к концу. Но я знал, что это не конец. Это было только начало.

Уже в такси я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как свинцовая усталость наливается в мышцы. Ночь была долгой. Костомар сидел рядом, молчаливая, громадная фигура, укутанная в плащ с капюшоном. Никто бы и не заподозрил, что он скелет.

Нюхль, свернувшись клубком, мирно дремал на моём плече, его маленькое костяное тельце едва заметно вздымалось в такт дыханию.

— Я ем грунт? — тихо спросил Костомар. В его интонации не было сомнения, скорее, запрос на подтверждение. «Всё прошло по плану, милорд?»

— Да, всё прошло успешно, — ответил я, прикрывая глаза.

Девятнадцать процентов. Я мысленно проверил Сосуд. Начальные три от Анны, когда я её разбудил. И всё. Ни капли от остальных пятерых девушек — они были слишком дезориентированы и напуганы, чтобы испытывать осознанную благодарность.

Негусто. Вся эта грандиозная операция, спасение семи человек, свержение тирана — и ноль процентов чистой прибыли. Неэффективно.

Это означало, что завтрашний день придётся посвятить не отдыху, а активной работе. Нужно было срочно пополнять запасы. Граф Ливенталь, поручик Свиридов, граф Акропольский — мои «отложенные» инвестиции теперь приобретали критическую важность.

Такси остановилось у моего дома. Я расплатился с водителем и, поддерживая уставшее тело силой воли, поднялся по лестнице на свой этаж.

У самой двери я замер.

В воздухе висело едва заметное, неправильное напряжение, которое мог почувствовать только тот, кто привык считывать потоки энергии. Защитная руна, которую я начертил вчера утром. Её чистая, острая сигнатура была… смазана. Она зафиксировала присутствие. Но странное — не живое и не мёртвое. Пустое.

Я осторожно провёл рукой над дверью, не касаясь дерева, а считывая остаточную энергию, как слепой читает письмена Брайля.

Не некромантия; я бы узнал своё искусство. Не элементальная магия; не было и следа огня, воздуха или земли. Не демоническая; отсутствовал характерный привкус серы и отчаяния. Это было что-то… иное. Что-то холодное и древнее, но фундаментально отличающееся от холода могилы.

— Я ем грунт? — обеспокоенно спросил Костомар, почувствовав моё напряжение.

— Кто-то был здесь, — ответил я, мой голос был тихим, но в тишине подъезда он прозвучал как набат. — И оно всё ещё может быть внутри. К счастью, я знаю, что это.

Глава 13

Я открыл дверь, мысленно готовясь к любой неожиданности.

Нюхль, невидимый и бесшумный, уже просочился внутрь, сканируя каждый угол. Но квартира была пуста. Костомар, не обращая внимания на наше напряжение, с усердием кинулся протирать кухонный стол. Отчёт Нюхля был краток: чужих нет.

Странно.

Руна зафиксировала вторжение, но внутри — никого. Значит, гость не стал задерживаться. Или же его природа такова, что мои фамильяры не могут его засечь. Это усложняло задачу.

После бессонной ночи и утренней зачистки в клинике тело было на пределе. Состояние, которое в медицинских терминах можно было бы описать как «критическое истощение ресурсов». Но сон был непозволительной роскошью, пока угроза не идентифицирована.

Я принял решение. Чтобы выследить эту тварь, мне нужны были специфические реагенты.

— Костомар, — обратился я к скелету, который с методичной точностью протирал и так идеально чистый кухонный стол. — Задачи на день: первая — полная уборка помещения. Вторая— приготовление пищи. Мне нужно отлучиться.

— Я ем грунт! — воскликнул он с таким энтузиазмом, что его нижняя челюсть щёлкнула с особым усердием. Бывший дворецкий и капитан гвардии обрёл новый смысл жизни в ведении домашнего хозяйства. Что ж, каждому своё.

Нюхль тут же вернулся ко мне и материализовался на плече. Он нетерпеливо переступил когтистыми лапками, его зелёные глаза-бусинки вопросительно уставились на меня.

Я провёл быструю внутреннюю диагностику. Сосуд показывал девятнадцать процентов. Стрелка была практически на нуле. Физически это ощущалось как тяжесть в каждом мускуле и лёгкий, едва заметный туман в голове.

Этого было достаточно для тихого похода по магазинам, но не для каких-либо… непредвиденных осложнений.

Основная директива для этой вылазки была простой: поддерживать низкий профиль. Никаких героических спасений на улице. Никаких драк в подворотнях. Никакой лишней траты энергии. Мне нужно было не совершать подвиги, а просто купить ингредиенты.

Первый шаг в охоте на любое существо — это понять его след. А для этого мне были нужны компоненты.

Улицы дневной Москвы кипели жизнью, полной противоположностью тишине и стерильности клиники. Стальные трамваи с оглушительным звоном вписывались в крутые повороты, распугивая голубей. Из открытых дверей кофеен доносился густой аромат свежей выпечки и горького шоколада.

Я шёл, не привлекая внимания, обычный врач в строгом костюме, смешавшийся с толпой. Моя цель была проста и прозаична — несколько аптек и лавка алхимических реагентов на другом конце квартала.

Проходя мимо старинного особняка, зажатого между булочной и табачной лавкой, я заметил витрину, заставленную пыльными хрустальными шарами, колодами карт таро и выцветшими амулетами. «Салон мадам Зарецкой — Взгляд в Будущее. Снятие порчи. Гарантия», — гласила потускневшая позолоченная вывеска.

Шарлатанство.

Я уже сделал шаг, чтобы пройти мимо, когда тяжёлая дубовая дверь салона со скрипом приоткрылась сама собой. Я даже не собирался заходить.

— Входи, молодой человек. Я тебя ждала, — раздался из тёмного проёма хрипловатый, как будто натёртый наждаком женский голос.

Я остановился. Это было не приглашение, а приказ, облечённый в вежливую форму. Внутри, в полумраке, за небольшим столом, покрытым потёртой бархатной скатертью, сидела древняя старуха. Её глаза были совершенно молочно-белыми, без зрачков, и смотрели куда-то сквозь меня, сквозь стены, сквозь саму реальность. Слепая.

— Благодарю, но я спешу, — вежливо отказался я, не переступая порога. У меня не было ни времени, ни энергии на подобные представления.

— Мёртвые ищут тебя, — произнесла она, и я замер. Её слова были негромкими, но они ударили с силой набата. — Но не все желают зла. Некоторые хотят предупредить.

Старая ведьма что-то знает.

Или просто удачно угадала, почувствовав мою ауру. В любом случае, это было неожиданным и тревожным фактом. Но с восемнадцатью процентами в Сосуде ввязываться в разговор с местными провидцами было тактически неразумно. Это проблема на потом.

— Спасибо за предупреждение, — ровно кивнул я и, не дожидаясь ответа, вышел обратно на залитую солнцем шумную улицу.

Нужная лавка нашлась в узком, затенённом переулке между антикварным магазином и букинистической лавкой. Её легко было пропустить — ни ярких огней, ни зазывал. Лишь старая, облупившаяся деревянная вывеска, на которой готическим шрифтом было выведено: «Артефакты и диковины господина Шмыгина».

Внутри царил организованный хаос.

Пыльные полки, уходящие под самый потолок, ломились от странных, а порой и откровенно жутких предметов: черепа мелких животных, мутные колбы с разноцветными жидкостями, стопки старинных гримуаров в потрескавшейся коже, засушенные травы, свисающие пучками с балок.

В воздухе висел густой, сладковатый запах полыни, серы и старой бумаги. Некоторые артефакты на полках слабо, болезненно мерцали в полумраке, испуская последние остатки своей силы.

Хозяин — худой, суетливый мужчина с жидкими усиками и бегающими глазками — вынырнул из-за заваленного свитками прилавка.

— Чем могу служить, уважаемый? — его улыбка, полная мелких, жёлтых зубов, напомнила мне оскал голодной крысы.

Я не тратил времени на приветствия.

— Мне нужна серебряная пыль лунного помола, — сказал я прямо.

Глаза господина Шмыгина загорелись алчным огнём.

— О, да вы знаете толк в настоящих редкостях! — воскликнул он, потирая сухие ладошки. — Серебряная пыль лунного помола! Редчайшая вещь! Чистейший концентрат! У меня, смею заверить, осталась последняя банка во всей Москве!

Он нырнул под прилавок и с почтительным видом извлёк оттуда небольшую пузатую банку из тёмного стекла, наполненную мутноватым серебристым порошком.

— Всего пятьдесят тысяч рублей! — объявил он с заговорщическим шёпотом. — И это, можно сказать, по дружбе! Для ценителя!

Я молча взял банку, повертел в руках. Она была тяжёлой, порошок внутри лениво пересыпался. На стеклянном донышке мелким, едва заметным шрифтом была выбита дата изготовления — три года назад.

Три года?

Я усмехнулся.

Серебряная пыль лунного помола полностью теряет свои магические свойства ровно через полгода после изготовления. Это знает любой студент-первокурсник магической академии, но редко когда проверяет. Он пытается продать мне абсолютно бесполезный, просроченный порошок по цене небольшого поместья.

Я незаметно кивнул Нюхлю. Невидимая тень соскользнула с моего плеча и, как струйка дыма, просочилась под старую, рассохшуюся дверь, ведущую в подсобку. Разведка началась.

— Можно взглянуть на другие ваши товары? — спросил я с самым невинным видом. — Вдруг найдётся что-то ещё интересное.

— Конечно, конечно! — Шмыгин расплылся в своей крысиной улыбке, предвкушая солидную прибыль. — Прошу! Проходите в подсобку, там у меня настоящие сокровища! Только для избранных клиентов!

Пока он семенил к двери, Нюхль уже передал мне чёткий мысленный образ. Стеллажи подсобки от пола до потолка были забиты точно такими же пузатыми банками «последней во всей Москве» серебряной пыли. Десятки, если не сотни банок.

Я прошёл внутрь. Запах пыли и химикатов здесь был ещё гуще. Я взял с полки первую попавшуюся банку, открутил тяжёлую крышку и поднёс к носу. Резкого, холодного запаха озона, характерного для свежей пыли, не было и в помине.

— Толчёное стекло с серебряной краской, — констатировал я ровным, почти скучающим тоном и одним резким, выверенным движением схватил Шмыгина за воротник его засаленного сюртука, прижимая к стеллажу.

Банки на полках испуганно звякнули.

— Вы пытались продать мне подделку за пятьдесят тысяч рублей? — спросил я, глядя ему прямо в бегающие от ужаса глаза.

— Что вы! Что вы! Какая подделка⁈ — заюлил он, пытаясь вывернуться из моей хватки. — Это… это ошибка! Недоразумение! Мальчишка-ученик перепутал банки, я его высеку! Настоящая пыль в сейфе, я сейчас принесу! Это всё он, негодник!

— У вас нет ученика, господин Шмыгин, — холодно заметил я, усиливая нажим. — Вы работаете один. Последние пять лет.

Паутина лжи порвалась. Его лицо исказилось от ярости и загнанного в угол страха.

— Барбос! Фас! — прохрипел Шмыгин, его лицо исказилось от ярости и страха.

Из-за груды старых ящиков выскочил огромный, мускулистый волкодав — жуткая помесь овчарки с чем-то явно демоническим. Шерсть клоками, налитые кровью глаза и пасть, полная жёлтых клыков размером с мой палец. Пёс издал низкий, утробный рык и, не раздумывая, бросился на меня.

Серьёзно? Боевой пёс против того, кто командовал легионами адских гончих? Это даже не смешно. Это оскорбительно. Я почуял его вонь, когда еще заходил сюда.

— Нюхль, — мысленно скомандовал я. — Манёвр номер три. Пусть щенок поиграет.

Нюхль, который до этого момента сидел на моём плече абсолютно неподвижно, воспринял приказ с нескрываемым восторгом. Он пулей бросился вперед.

В тот момент, когда волкодав был в полуметре от моего горла, он вдруг взвизгнул, как щенок, которому наступили на лапу. Его тело в воздухе дёрнулось, и он с глухим стуком рухнул на пол, так и не долетев до цели. Невидимые зубы моего фамильяра вцепились в его хвост.

Волкодав с рычанием развернулся, щёлкая челюстями и кусая воздух там, где, по его мнению, должен был находиться обидчик. Но Нюхль уже был в другом месте — его невидимые когти задних лап царапали псу морду, а зубы дёргали за уши.

Начался абсурдный, односторонний бой. Огромный пёс-убийца крутился волчком на одном месте, рычал, лаял, щёлкал челюстями, но его противник был абсолютно невидим и вездесущ. Для Шмыгина это, должно быть, выглядело как внезапный приступ бешенства у его верного охранника.

Наконец, после особенно болезненного укуса за самое чувствительное место, боевой дух волкодава иссяк. Он издал последний, жалобный визг, поджал хвост и, скуля, забился в самый дальний и тёмный угол подсобки, больше не проявляя ни малейших признаков агрессии.

— Хорошая работа, Нюхль, — мысленно похвалил я. — Минус одна проблема.

Теперь осталась вторая. Я медленно повернул голову к Шмыгину, который с открытым ртом смотрел на своего поверженного защитника. Его последняя надежда на спасение только что с позором капитулировала.

— Что… что это было? — пролепетал Шмыгин, переводя выпученные от ужаса глаза с поверженного пса на меня. — Он… он сошёл с ума?

Нет. Он просто встретил хищника постарше. И в отличие от тебя, он достаточно умён, чтобы понять, когда нужно сдаться.

Я, медленно разжимая хватку на его воротнике, сделал шаг назад.

— Сейчас то же самое будет с тобой, — пообещал я ровным, спокойным голосом.

Шмыгин нервно сглотнул, пытаясь понять, что я имею в виду. Я не стал пояснять. Я просто кивнул.

Нюхль, который до этого с удовольствием гонял пса, мгновенно понял намёк. Его невидимое, но абсолютно материальное тельце метнулось вперёд. Две крошечные, но на удивление сильные костяные лапки ухватились за самое дорогое, что есть у мужчины, чуть ниже пояса. И легонько сжали.

— НЕТ! — взвыл Шмыгин так, будто его режут наживую. Он согнулся пополам, его руки инстинктивно метнулись к паху, но наткнулись на пустоту. — НЕ ТРОГАЙ МОИ БУБЕНЧИКИ!

— Я их не трогаю, — я с деланным удивлением поднял обе руки, демонстрируя их. — Как видите, я стою здесь.

— А КТО ТОГДА ИХ СЖИМАЕТ⁈ — его голос поднялся до истерического фальцета.

Нюхль, войдя во вкус, сжал чуть сильнее.

— АЙ! НЕ НАДО! ПРОШУ! Я ВСЁ СДЕЛАЮ! ОТПУСТИ!

Невероятно эффективно. Некоторые организмы понимают только самые базовые стимулы. Боль и страх кастрации — одни из самых надёжных.

— Что именно «всё»? — уточнил я, делая вид, что пытаюсь разобраться в ситуации. — Я же вас не трогаю, господин Шмыгин. Может, у вас просто нервный спазм?

— Я ДАМ НАСТОЯЩУЮ ПЫЛЬ! — взвизгнул он. — СВЕЖУЮ! ТОЛЬКО СКАЖИ ЕМУ, ЧТОБЫ ОТПУСТИЛ!

Вот теперь это деловой разговор. Наконец-то мы перешли к конструктивному диалогу.

— Вот и славно, — кивнул я.

Я мысленно дал команду Нюхлю. Невидимая хватка ослабла.

Шмыгин рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух и прижимая руки к паху, словно проверяя, на месте ли его фамильные ценности.

Интересно. Переход от наглого, самоуверенного мошенника к покорному, дрожащему слуге занял менее тридцати секунд. Страх — самый эффективный катализатор для изменения поведения у примитивных организмов. Насколько долго хватит этого?

Прихрамывая и постанывая, торговец поднялся и, не глядя на меня, заковылял к старому, вмурованному в стену сейфу, скрытому за выцветшим гобеленом. Его пальцы дрожали, когда он набирал комбинацию. Раздался тяжёлый щелчок, и он извлёк из недр сейфа небольшую, окованную серебром шкатулку.

— Вот, — прохрипел он, протягивая мне маленький стеклянный пузырёк с ярко-серебристым, почти светящимся порошком. — Настоящая. Свежая. Три дня как из алхимической мастерской.

Я взял пузырёк. Открыл пробку. Слабое, едва заметное серебристое свечение окутало мои пальцы. Холодный, чистый запах озона ударил в нос — верный признак активного магического реагента.

Да. Это был подлинный продукт. Свежий, концентрированный. Именно то, что нужно.

Я закрыл пузырёк и спокойно убрал его во внутренний карман сюртука.

— Беру бесплатно, — объявил я, глядя на Шмыгина. — В качестве компенсации за попытку мошенничества и моральный ущерб.

Он судорожно закивал.

— И, — добавил я, — вы мне должны услугу. Большую услугу.

Пыль — это расходник. А вот напуганный до полусмерти владелец подпольной лавки с широкой сетью контактов в криминальном и магическом мире — это актив. Долгосрочный.

— Да, да, конечно! — торопливо согласился Шмыгин. — Всё что угодно! Любую информацию! Любой артефакт!

— И советую впредь внимательнее следить за качеством вашего товара, — добавил я уже у выхода, мой тон был спокойным, почти отеческим. — В следующий раз мой невидимый друг может не просто сжать. Он может и откусить.

Он понял. Такие уроки запоминаются на всю жизнь.

У меня появился новый, абсолютно лояльный поставщик. И информатор. День определённо переставал быть скучным.

Дома меня встретил густой, восхитительный запах жаркого. Костомар явно превзошёл сам себя. На идеально сервированном кухонном столе дымилась огромная тарелка с запечённой картошкой и мясом, рядом стоял салат из свежих овощей, нарезанных с геометрической точностью, и даже большой хрустальный графин с рубиновым компотом.

— Я ем грунт! — гордо объявил Костомар, указывая костлявой рукой на своё творение. Интонация не оставляла сомнений: «Ужин подан, милорд. Прошу к столу».

— Молодец, — искренне похвалил я, доставая из кармана пузырёк с серебряной пылью. — Но сначала работа.

Я опустился на пол в центре кухни и аккуратно, тонкой струйкой начал высыпать серебряную пыль, чертя идеальный круг диаметром около метра. Затем пальцем, смоченным в слюне, я начертил по периметру несколько простых рун — одну для усиления сигнала, вторую для фокусировки и третью, самую важную — как якорь, чтобы пойманная сущность не смогла покинуть ловушку.

Днём призраки и прочие астральные сущности редко активны. Солнечный свет — естественный «белый шум», который мешает им проявляться в материальном мире. Но руна, оставленная на двери, зафиксировала чёткий след. Значит, наш гость был либо достаточно силён, чтобы преодолеть этот барьер, либо… В любом случае, ловушка готова. Теперь нужно её активировать.

Я положил в центр круга небольшой кусочек сырого мяса, который Костомар приготовил для жаркого. Простая приманка. Если наш гость — заблудший, он отреагирует. Если что-то более разумное — проигнорирует, но сама ловушка всё равно сработает, когда он снова пересечёт порог.

А пока, можно и поесть. А потом — спать.

Ужин прошёл в привычной тишине, нарушаемой лишь тихим сопением Нюхля, который устроился у меня на коленях. После еды накопившаяся за сутки усталость наконец взяла своё. Я не стал дожидаться полуночи. Сон был необходим для восстановления, пусть и минимального.

Я проснулся не от звука, а от смещения баланса в мире. Сумерки сгущались за окном, окрашивая небо в оттенки рубина и остывающего золота. Дневная энергия угасала, уступая место ночной — более тонкой, более древней, более подходящей для моей работы.

Сон почти не сдвинул стрелку на шкале моего внутреннего резерва. Сосуд показывал те же восемнадцать процентов. Жалкая, неэффективная подзарядка. Это лишь подтверждало очевидное: пассивное восстановление для меня — непозволительная роскошь. Мне нужна была активная охота.

Я сел на кровати и посмотрел в гостиную. Костомар сидел в старом кресле и с предельной концентрацией изучал толстый том в кожаном переплёте. Мой медицинский справочник. Он не листал страницы, а методично вёл костяным пальцем по строчкам, словно впитывая информацию через прямой тактильный контакт.

Мой бывший капитан гвардии Рыцарей Смерти изучает симптомы кори и методы лечения подагры. Забавно. Но похвально. Он адаптируется. Старается стать более эффективным инструментом в этом новом, странном мире.

— Костомар, иди сюда, — позвал я.

— Я ем грунт? — он аккуратно отложил книгу на столик, словно боясь повредить ценный источник знаний, и подошёл ко мне.

Я посмотрел ему прямо в пустые глазницы.

— Мне нужно войти в транс. Глубокий транс. Ты будешь охранять. И у тебя две задачи. Первое: защищать моё физическое тело. Никто и ничто не должно войти в эту комнату. Второе и самое важное: следи за кругом на кухне. Если ловушка сработает, если серебряная пыль вспыхнет или руны начнут светиться — ты должен немедленно разбудить меня. Мгновенно. Ты понял?

— Я ем грунт! — он не просто кивнул. Он выпрямился во весь свой двухметровый рост и приложил костяной кулак к тому месту на грудине, где у живого человека было бы сердце. Жест абсолютной верности и полного понимания приказа.

Я отправился в гостиную, оставив своего верного стража на посту. Сел на пол, скрестив ноги, выпрямил спину. Классическая поза для астральной проекции.

Охота вот-вот должна была начаться. Только на этот раз я был не только охотником.

Я был приманкой.

Приняв удобное положение, я посмотрел на вход. Костомар встал у двери в комнату, превратившись в несокрушимого стража. Теперь можно было начинать.

Начал погружение. Дыхание замедлилось, почти остановилось. Сердцебиение стало реже, глуше, один удар в десять секунд. Физиология тела была подавлена, отступала на второй план. Моё сознание соскользнуло с поверхности, ныряя вглубь, в то пространство, где не было ни плоти, ни крови, а только чистая энергия.

Передо мной предстала не какая-то мистическая картина, а сложная инженерная схема. Моя внутренняя система.

Вот тускло-золотой, тёплый поток лекарской Живы — чужеродный, но необходимый источник топлива.

Вот ледяная, иссиня-чёрная, идеально структурированная сеть моей родной некромантской силы.

И всё это было переплетено, связано проклятьем, как артерии и вены в единой кровеносной системе. И от этого центра отходили два тонких, но прочных канала — к Костомару и Нюхлю.

Я начал работу.

Моя воля стала скальпелем. Я вошёл в каналы некромантской энергии, которые атрофировались за месяцы бездействия, забитые чужеродной Живой. Это было похоже на расчистку русла давно заброшенной, заиленной реки.

Каждый ментальный рывок, каждое движение, направленное на расширение и усиление этих каналов, отдавалось тупой, глубинной болью, как будто кто-то голыми руками разрывает старые спайки внутри тебя.

Но это было необходимо.

Я видел, как Сосуд стремительно пустел. Я сжигал своё топливо, чтобы отремонтировать двигатель. Зато с каждым болезненным рывком я чувствовал, как моя истинная, родная сила возвращается. Каналы становились шире, чище. Энергия по ним текла быстрее, свободнее.

Затем я переключился на связь с Костомаром. Энергия потекла по невидимой нити, и я почувствовал, как у него внутри формируется новая способность, новый узел силы.

Костяной щит — возможность по команде мгновенно сращивать и уплотнять свои рёбра, превращая грудную клетку в монолитный костяной барьер, способный остановить даже пулю крупного калибра.

Медленно. Энергозатратно. Чисто оборонительная техника.

Бесполезная в девяноста девяти случаях из ста. Я всегда предпочитал атаку, а не глухую оборону. Но пусть будет. Может, когда-нибудь пригодится, чтобы прикрыть отход.

Связь с Нюхлем дала куда более интересный результат. Его структура была более гибкой, более восприимчивой к магии тени. Я вложил в него импульс, и у него сформировался теневой прыжок. Короткая, почти мгновенная телепортация через ближайшую тень на расстояние до десяти метров.

Вот это другое дело. Идеальный инструмент для разведки, инфильтрации и быстрого отступления. Полезно.

Работа была закончена. Сосуд был почти пуст — тринадцать процентов. Но моя некромантская сущность, дремавшая под слоем чужеродной Живы, проснулась и была готова к охоте.

— Я ем грунт! Я ем грунт!

Физический мир вернулся с грубой, сотрясающей силой сошедшего с рельсов поезда. Две костлявые руки, сильные, как стальные зажимы, трясли меня за плечи. Связь с моим астральным телом оборвалась с болезненным психическим эхом.

Я открыл глаза, выныривая из глубин транса. Голова кружилась, во рту было сухо, как в пустыне. Тело, инструмент, который я оставил на автопилоте, протестовало против такого грубого возвращения.

— Сработало? — спросил я хрипло, садясь на диване.

Костомар энергично закивал, так сильно, что его череп, казалось, готов был слететь с шеи. Затем он указал длинным костлявым пальцем в сторону кухни.

Я уверенно встал на ноги. Тело было слабым, Сосуд практически пустым, но воля Архилича — это то, что не зависит от жалких процентов Живы.

По-другому и быть не могло.

Я направился на кухню.

Моя ловушка была не просто отблеском. Это был идеально настроенный маяк, усиленный рунами и напитанный моей собственной волей. Устоять было невозможно.

Я вошёл на кухню.

Серебряный круг на полу тускло светился холодным, мёртвым светом. Руны по его периметру медленно, едва заметно пульсировали, как слабое сердцебиение.

А в центре круга металось полупрозрачное существо.

Его форма постоянно менялась, как марево над раскалённым асфальтом. Оно бросалось из одной стороны круга в другую, раз за разом врезаясь в невидимый барьер из серебряной пыли, и отшатывалось назад с беззвучным воплем агонии, который я чувствовал на астральном плане.

Итак, незваный гость — призрак. Простое эхо. Дух, привязанный к этому месту какой-то прошлой травмой.

Но когда мои глаза адаптировались к тусклому свечению круга, я понял, что все было не так просто.

Призрак был одет в парадную форму офицера императорской гвардии — тёмно-зелёный мундир с золотым шитьём, тяжёлые эполеты, высокие, начищенные до блеска сапоги. На его груди тускло мерцали ордена, но все они были залиты тёмной, почти чёрной призрачной кровью, которая стекала вниз, не оставляя следов на полу.

Он истошно, беззвучно выл, его лицо, застывшее в маске ярости и отчаяния, искажалось. Он бился о невидимые стены ловушки, но серебряный купол был непреодолим и, что важнее, полностью глушил любые звуки для внешнего мира.

В своей призрачной руке офицер сжимал длинный, окровавленный кинжал, которым раз за разом, в бессильной ярости пытался пробить невидимый барьер.

Я присмотрелся к знакам различия на его эполетах. Капитан лейб-гвардии Преображенского полка. Элита из элит. Личная охрана императора.

— Интересно, — произнёс я вслух, мой голос в тишине кухни прозвучал неестественно громко. — Что же такого должно было случиться, чтобы капитан Преображенского полка умер с кинжалом в руке в обычной квартире на окраине Москвы?

Я сделал шаг ближе, изучая его как редкий медицинский случай.

Судя по характеру повреждений ауры и зацикленному поведению — убийство. Внезапное и жестокое. Но кинжал в его руке… значит, он успел нанести ответный удар. Или это было самоубийство после совершённого им преступления?

— Кого ты убил при жизни, капитан? — спросил я спокойно. — И, что гораздо важнее, кого или что ты ищешь после смерти?

Призрак резко перестал метаться. Он замер, его голова медленно повернулась в мою сторону. Он уставился на меня своими пустыми, чёрными глазницами, из которых, казалось, сочился холод самой могилы.

Он меня видел. И слышал. Это меняло всё. Это был не просто фантом. Это был разумный дух. И, судя по всему, очень, очень злой.

Глава 14

Я смотрел на призрака, изучая его, как врач изучает редкий и агрессивный патоген, пока он бился об стены купола.

Моё некро-зрение, усиленное после ночного транса, проникало сквозь его полупрозрачную оболочку, анализируя всю структуру.

Это была не просто остаточная эманация. А сложная энергетическая конструкция, сотканная из боли, ярости и вечного повторения одного и того же момента. Его аура была расколота, изорвана в клочья, и из этих разрывов сочились эмоциональные токсины, отравляя само пространство вокруг ловушки.

Так вот кто шумел по ночам.

Тяжёлый топот гвардейских сапог по паркету. Едва слышный звон несуществующих шпор. Скрип половиц под весом того, кто давно не имеет веса. Всё это был наш капитан.

Но призраки не появляются просто так.

Их существование противоречит фундаментальным законам мира, согласно которым душа после смерти должна отправляться дальше. Чтобы остаться, ей нужен якорь.

Обычно это место насильственной смерти или мощное, незавершённое дело. Но этот случай был иным. Я чувствовал тонкую, почти истлевшую, но всё ещё прочную магическую нить, привязывающую его к самому фундаменту этого дома.

Его не просто убили здесь. Его здесь заперли. Намеренно.

Кто?

Я размышлял, начиная медленно обходить ловушку по кругу, изучая свою добычу под разными углами.

Зачем кому-то понадобилось держать призрака элитного гвардейского офицера в обычной квартире? Как сторожевого пса? Глупо.

Призраки своенравны, трудноуправляемы и привлекают ненужное внимание. Его оставили как наказание? Уже ближе к истине.

Обречь дух врага на вечные муки в запертой клетке — вполне в духе некоторых магических школ. Или, что наиболее вероятно для дилетанта, это был просто неудачный эксперимент? Призвал, а отослать обратно не смог.

Призрак перестал биться о барьер. Встал неподвижно, его глаза следили за моим движением. Он ждал. Оценивал. Это подтверждало мою теорию — он был разумен.

Время пассивного наблюдения закончилось. Пора было начинать допрос.

Я сделал шаг к ловушке. Мой первоначальный диагноз — простой фантом, застрявший в цикле, требовал подтверждения и, возможно, лечения. Самый простой способ успокоить беспокойного мертвеца — это напомнить ему о покое могилы.

Я протянул руку и коснулся барьера.

Через кончики пальцев направил в серебряный купол тонкую, контролируемую струйку своей родной энергии. Не грубую силу, а концентрированный седатив, сотканный из чистого некромантского спокойствия.

Энергия, которая для любой нежити является родной стихией, обещанием тишины и конца страданий.

Эффект оказался немедленным и прямо противоположным ожидаемому.

Призрак отшатнулся, как будто я коснулся его раскалённым железом. Его беззвучный вопль был не криком для ушей, а психической ударной волной чистой агонии и ненависти, которая ударила по моим ментальным щитам.

Он забился в ловушке с яростью бешеного зверя, бросаясь на невидимые стены, не хаотично, а с целенаправленной яростью загнанного в угол хищника.

Кинжал в его руке вспыхнул, засияв пульсирующим багровым светом.

Я отдёрнул руку.

— Тихо, тихо, капитан, — усмехнулся я. — Не на того напал.

Это был не простой фантом, запертый заклинанием. Моя успокаивающая некромантская энергия для него была не успокоением.

Она была той же самой энергией, из которой были сотканы прутья его тюрьмы. Я не предложил ему покой. Я лишь напомнил ему о его вечной клетке.

Наблюдая за его бешенством, я поставил новый диагноз — слишком долго он был заперт. Призрак десятилетиями мариновался в собственной ярости. Ненависть спрессовалась, сконцентрировалась, превратившись из простой эмоции в само топливо для его существования.

Простым касанием тут не поможешь. Это не пациент, которого можно успокоить. Это гнойный абсцесс, который нужно вскрывать. Стандартный подход бесполезен. Требовалось… хирургическое вмешательство.

Призрак снова начал бушевать в серебряных оковах ловушки. Я наблюдал за ним с отстранённым интересом диагноста, который столкнулся с особо буйным и нетипичным случаем психоза.

— Я ем грунт, — произнёс Костомар, стоя за моим плечом. В его интонации была непривычная нотка, которую можно было бы принять за печаль.

Я слегка повернул голову.

— Что, жалко его? — усмехнулся я. — Профессиональная солидарность? Ты стал слишком чувствительным в этом мире, старый друг. Этот воздух и атмосфера размягчили твою костную натуру.

— Я ем грунт! — возмущённо воскликнул он, выпрямляясь во весь свой двухметровый рост. Звук был похож на резкий, обиженный стук костей.

Я едва сдержал улыбку. Его преданность была абсолютной, и любое предположение, что он может испытывать симпатию к какому-то случайному, хаотичному духу, было тяжким оскорблением его профессиональной гордости главы гвардии.

Затем он немного помялся, суставы в его позвоночнике тихо щёлкнули. Он добавил уже более вкрадчивым, почти заговорщицким тоном:

— Я ем грунт?

Его практичный, военный ум уже перешёл от эмоционального спектакля к оценке потенциального ресурса.

— Сделать его помощником? — перевёл я вслух. — С призраками не всё так просто, Костомар. Они не такие, как ты или Нюхль. Ты — конструкт моей воли, связанный со мной узами магии и верности. Нюхль — призванная сущность, часть моей силы, обретшая форму. Мы — единый механизм. А призраки — это эхо. Осколки личности, прикованные к миру своей собственной незавершённой болью. Они не служат. Они преследуют.

— Я ем грунт, — понятливо кивнул Костомар.

— Они не подчиняются, — объяснил я, снова поворачиваясь к бушующему фантому. — Они определяются своей одержимостью. У них свои счеты с миром живых. Всё их существование — это бесконечный цикл последних мгновений их жизни. Хорошо, если вообще удастся выгнать его отсюда, не разрушив при этом полквартиры. Сейчас он скорее проблема, которую нужно решить, чем ресурс, который можно использовать. Но мы попробуем.

Я присел на корточки перед ловушкой, опускаясь на один уровень ниже призрака. Его ярость всё ещё кипела, но атаки на барьер стали менее хаотичными и более сфокусированными.

Он изучал меня. Это был хороший знак.

Если в нём остался хотя бы осколок офицерской дисциплины, он должен отреагировать на обращение по уставу. Нужно попробовать установить вербальный контакт. Если он ответит, мы получим анамнез. Если нет, то диагноз — терминальная стадия агрессии и соответствующее лечение.

— Капитан лейб-гвардии Преображенского полка, — обратился я официально, мой голос был ровным и лишённым эмоций, как у следователя на допросе. — Приказываю вам назвать своё имя и причину вашего незаконного присутствия на этой территории.

Призрак на мгновение замер.

А затем его полупрозрачное лицо исказилось в гримасе чистого презрения. Он беззвучно оскалился и рванулся вперёд, с силой ударяя своим светящимся кинжалом в то самое место, где мои глаза находились по ту сторону барьера. Серебряный купол вспыхнул от удара.

Ладно. Устав не работает. Значит, офицера в нём не осталось. Попробуем зайти с другой стороны. Через его боль.

— Попробуем иначе, — сказал я, не меняя тона. — Кто вас убил? Имя. Звание. Кого вы ищете? Я могу помочь.

На этот раз реакция была ещё более яростной.

Он снова бросился на барьер, но теперь не просто бил кинжалом, а колотил по нему обеими руками, ногами, всем своим призрачным телом, сотрясая серебряный купол до самого основания.

Ясно. Контакт невозможен.

Я медленно поднялся.

Пациент невменяем и представляет опасность. Стандартные протоколы переговоров провалены. Переходим к плану Б: изоляция и разработка терапии.

— Серебряного купола хватит на пару дней, — сказал я, обращаясь скорее к нему, чем к своим фамильярам. — За это время ты либо успокоишься и будешь готов к конструктивному диалогу, либо я найду способ тебя… упокоить. Окончательно. Выбор за тобой, капитан.

Повернувшись к Костомару и материализовавшемуся рядом Нюхлю, я строго предупредил:

— Не подходить к нему. Ни при каких обстоятельствах. Призрак в таком состоянии — это энергетический вампир. Он может попытаться высосать вашу силу даже через барьер, если вы дадите ему эмоциональную зацепку. Просто игнорируйте его. Он в надёжной клетке.

Проблема с призраком была локализована. На ближайшие пару дней он был надёжно заперт, превратившись из невидимой угрозы в объект для наблюдения. Это означало, что я мог позволить себе то, в чём отчаянно нуждался. Отдых.

Я еле добрел до спальни.

Вхождение в транс, болезненная перестройка энергетических каналов, поимка и допрос буйного духа — всё это, наложенное на практически бессонную ночь, выжало моё тело до последней капли. Каждый шаг отдавался свинцовой тяжестью, а в голове стоял гул, как после контузии.

Двенадцать с половиной процентов. Я мысленно проверил Сосуд, уже падая на кровать прямо в одежде. Критически низкая отметка. Ещё одна такая ночь — и проклятье, не получая внешнего притока Живы, начнёт с силой высасывать её из меня самого.

Сон накрыл меня мгновенно. Тяжёлый, вязкий, без сновидений. Это был не отдых, а скорее, аварийное отключение системы для экстренной перезагрузки.

Проснулся я от запаха жареного бекона. Густой, насыщенный, абсолютно неуместный в квартире, где обитает некромант и два его костяных фамильяра. Костомар продолжал своё кулинарное самообразование.

Он уже стоял у стола, когда я вошёл на кухню, и с гордостью, достойной шеф-повара императорского дворца, ставил передо мной тарелку. На ней был полноценный английский завтрак — идеальная глазунья из двух яиц, хрустящие полоски бекона, фасоль в томате и поджаренные тосты.

— Я ем грунт! — гордо объявил он. В переводе: «Завтрак подан, милорд. Прошу оценить».

— Спасибо, — ответил я.

Мысленно проверил Сосуд. Одиннадцать с половиной процентов. За ночь пассивное восстановление не дало ровным счётом ничего. Критически мало. Смерть всё ещё дышала мне в затылок.

— Костомар, принеси документы, которые я тебе вчера дал, — распорядился я, приступая к завтраку.

Скелет молча кивнул, подошёл к старому книжному шкафу, который мы приспособили под сейф, и извлёк оттуда две серые папки. Одну, с компроматом на Морозова, он положил на край стола, а вторую, с досье на меня, протянул мне.

Я углубился в чтение, методично поглощая завтрак. Морозов был педантом. Каждая бумажка, каждый донос, каждая запись с камеры были аккуратно подшиты и снабжены его комментариями. Он анализировал меня так же, как я изучал своих пациентов. С холодной отстранённостью и вниманием к деталям.

Из-за моей спины, из центра кухни начали доноситься звуки. Приглушённые серебряным барьером, но отчётливые беззвучные вопли призрака, который вместе с рассветом возобновил свои попытки пробить клетку.

— Я ем грунт, — произнёс Костомар с ноткой, похожей на сочувствие, кивнув в сторону невидимой ловушки.

— Не жалеть, — отрезал я, не отрываясь от документов. — Это не живой человек. Это отпечаток. Энергетическая запись последних, самых сильных эмоций, зацикленная на вечном повторении. Он не страдает — он просто снова и снова воспроизводит паттерн своей ярости и боли. Жалеть его — всё равно что жалеть граммофонную пластинку за то, что на ней записана грустная песня. Он — симптом, а не пациент.

Моё собственное досье было коротким и предсказуемым: подозрения в некромантстве, доносы, параноидальные выводы. Я отложил его в сторону.

Теперь — основное блюдо. Вторая серая папка. Та, что была озаглавлена «Финансовая отчётность — особая», оказалась не просто золотой жилой. Это был подробный анатомический атлас коррупционной системы клиники «Белый Покров». Морозов в своей педантичности документировал не только врагов, но и союзников по воровству. Вероятно, для контроля.

Это была не просто папка с компроматом. Это была карта слабостей, подробный план всех болевых точек и рычагов давления на руководство клиники.

Заведующий анестезиологией, доктор Семёнов, систематически списывал и продавал излишки морфия клану «Системников».

Полезная точка давления. Наркоторговля карается строго.

Главный бухгалтер Крючков годами подделывал накладные на закупку несуществующего оборудования, вроде «магических резонансных глушителей» для морга. Дилетантски, но эффективно для вывода средств. И легко доказуемо.

Даже милая, как божий одуванчик, Зинаида Петровна из главной регистратуры, как оказалось, имела небольшой, но стабильный побочный бизнес, беря взятки за «ускоренную» запись к ведущим специалистам.

Жалко, но показательно. Гниль проела систему с самого верха до самого низа.

Шантаж — грубый инструмент для бандитов. Но знание точных рычагов давления, позволяющее заставить всю систему прогнуться под твою волю… вот это уже искусство управления. Некоторых из этого списка можно будет аккуратно взять на крючок. Пригодится.

— Костомар, спрячь это в сейф, — я протянул папку скелету. — И смотри, не перепутай с той, что на меня. Первая — это оружие. Вторая — просто мусор, но пусть останется на память.

Уже не хотелось сжигать ее в огне. Только спрятать. Очень хорошо, чтобы больше никто не прознал. А это Костомар умеет.

— Я ем грунт! — он бережно взял документы с тем благоговением, с каким жрец мог бы принять священные тексты.

Он всё понял без лишних слов. А я отправился на работу.

В клинике царила анархия. Не паника, а именно системный хаос, который наступает, когда из сложного механизма внезапно вынимают главную шестерню. Медсёстры бегали по коридорам, как обезглавленные курицы, врачи сбились в нервную толпу в ординаторской, не зная, какие распоряжения выполнять.

Отсутствие Сомова парализовало всё отделение.

— Где заведующий? — спросил я у первой попавшейся медсестры, которая пробегала мимо с пачкой карт.

— Никто не знает, доктор Пирогов! Со вчерашнего дня не появлялся! Телефон не отвечает! — выпалила она и побежала дальше.

Отмечает вчерашнюю победу. Или, что более вероятно, уже сидит в тихом кабинете с юристами и оформляет документы на должность главврача. Надо бы его найти.

Но его прагматизм создавал вакуум власти, который нужно было немедленно заполнить.

— Всем внимание! — громко объявил я, входя в ординаторскую. Мой голос не был криком, но он прорезал гул встревоженных голосов. — В отсутствие заведующего я принимаю командование на себя. Утренняя планёрка отменяется. Все немедленно расходятся по своим постам и продолжают работать в обычном режиме. Обход пациентов через десять минут.

— С какой это стати вы здесь командуете, Пирогов? — раздался скрипучий голос. Глафира Степановна — старшая медсестра и женщина старой закалки — смотрела на меня, уперев руки в бока. — Вы ординатор. Ваше дело — исполнять, а не распоряжаться.

Я не стал вступать с ней в пререкания. Спорить — значит признавать её равной.

Просто посмотрел ей в глаза. И на долю секунды позволил ей увидеть то, что скрывалось за маской врача. Я не использовал магию, не создавал иллюзий. Всего лишь приоткрыл взгляд на бездну. На холод, который не имеет ничего общего с температурой. На абсолютную пустоту, которая смотрела на неё из моих зрачков.

Глафира Степановна побледнела. Её уверенность испарилась, как вода на раскалённой плите. Она отшатнулась, сглотнула и молча опустила глаза.

Я обвёл взглядом остальных врачей, которые замерли, наблюдая за этой безмолвной дуэлью.

— Есть ещё вопросы? — спросил я.

Волков, стоявший в углу, злобно пыхтел, но молчал. После ареста Морозова он потерял своего покровителя и теперь вёл себя тише воды, ниже травы. Остальные просто отвели взгляды.

На выходе из ординаторской Варвара догнала меня и прошептала, едва касаясь моего плеча:

— Нужно повторить наше позавчерашнее… занятие.

Отличный инструмент для снятия стресса. И, как показала практика, потенциально… возобновляемый ресурс. Союз необходимо поддерживать. Посмотрим сколько Живы я смогу из этого добыть.

— Сегодня, пять вечера, там же, — ответил я, не раздумывая и не сбавляя шага.

В палате номер восемь царила идиллия.

Ольга и Николай, которых из-за общего заболевания оставили вместе, сидели за небольшим столиком и завтракали. Больничная овсянка и чай, но выглядели они так, словно это был праздничный ужин. Оба розовощёкие, живые, спорящие о какой-то мелочи.

Любопытно.

Входя в палату, я активировал некро-зрение, просканировав их обоих. Потоки Живы текли ровно, мощно, как полноводные реки после весеннего паводка. Никаких тёмных прожилок, никаких аномальных вихрей. Ни единого следа проклятья. Работа была выполнена чисто.

— Свят! — воскликнула Ольга, заметив меня. Её лицо озарилось искренней, почти детской радостью. — Спасибо тебе ещё раз! За всё!

Я почувствовал, как тёплая, концентрированная волна энергии влилась в мой Сосуд. Пятнадцать процентов. Её благодарность была чистой, без примеси, усиленной облегчением и, возможно, чем-то ещё, что она сама пока не осознавала.

— Да, спасибо, — добавил Николай, откладывая ложку и натянуто улыбаясь. — И… прости за тот инцидент. Мы были… глупы.

От него в Сосуд капнуло всего три процента. Жалкая, водянистая струйка. Это была не благодарность. Это была вежливость. Маска доброжелательности, за которой скрывалась пустота. Или что-то похуже.

Проклятье не обманешь!

С Николаем нужно держать ухо востро. Он не простил. Ни унижение, ни то, что я оказался сильнее.

Неискренность в благодарности — это не просто вежливость. Это симптом затаённой обиды и возможной будущей агрессии. Потенциальная угроза. Нужно будет понаблюдать за ним. К тому же я и сам еще с ним не закончил. Но подождем полного выздоровления.

В палате поручика Свиридова всё было предсказуемо. Пациент был бодр, сидел в кровати и читал книгу о тактике танковых атак. Моё мягкое внушение о «посттравматическом синдроме» работало безупречно, заменяя его фанатичную преданность на обычную, понятную всем благодарность.

Я проверил его рефлексы.

Идеальный солдат. Исполнительный, лояльный, а теперь ещё и незаметный. Когда придёт время, его можно будет снова активировать.

— Завтра выписываем, — объявил я, закрывая его карту. — Рекомендации получите у дежурной медсестры. После выписки найдите меня.

— Спасибо, доктор! За всё! — он вскочил, пытаясь отдать честь, но вовремя спохватился и просто крепко пожал мне руку.

Палата графа Ливенталя была погружена в тишину. Он лежал в кровати, бледный, но дышал ровно. Операция прошла успешно, но организм всё ещё боролся с последствиями тяжёлого вмешательства.

Аглая сидела у его изголовья, держала его руку и тихо читала вслух книгу.

— А, доктор… — голос графа был слаб, но узнаваем. Он с трудом приоткрыл глаза, увидев меня. — Вы пришли…

— Пришёл проверить, как вы, ваше сиятельство, — сказал я, подходя к кровати.

Я провёл быстрый осмотр. Рефлексы были в норме, постоперационный отёк мозга спадал медленнее, чем хотелось бы, но в пределах нормы. Заживление шло хорошо.

— Всё в порядке. Восстановление займёт время, но угрозы для жизни больше нет.

— Я… я вам обязан… — прошептал он. — Аглая, дочка… мою чековую…

— Не сейчас, ваше сиятельство, — остановил я его. — Сначала полное выздоровление. Все дела потом.

Несмотря на его слабость, я почувствовал мощный, хотя и неровный поток Живы. Благодарность человека, который осознавал, что его вытащили с того света, была сильна. Двадцать процентов.

Итого в Сосуде уже сорок девять с половиной процентов. Отлично. Я был далек от критической отметки.

— Вы… вы друг… семьи, — пробормотал граф, его глаза снова закрылись.

Я уже собирался уходить, когда Аглая подняла на меня глаза. Они были красными от слёз и бессонной ночи.

— Спасибо вам, доктор, — тихо сказала она. — За отца.

И… ничего.

Абсолютная тишина в энергетическом плане. Ни капли, ни даже слабого всплеска Живы.

Я напрягся, сохраняя на лице вежливую улыбку.

Что-то не так. Её благодарность должна была быть одной из самых сильных. Она любит отца. Она видела его на грани. Она должна была…

Её аура была странной. Приглушённой. Как будто между мной и её эмоциями стоял какой-то фильтр. Или… как будто её благодарность была направлена не на меня. А на кого-то другого.

Я посмотрел на неё внимательнее. Она улыбалась, но её глаза были где-то далеко. Она думала не об отце.

Это была не просто аномалия. Это был симптом. Отсутствие Живы от благодарности Аглаи было таким же тревожным признаком, как отсутствие пульса у пациента. Что-то блокировало естественный поток. И это «что-то» нужно было немедленно вскрыть.

— Аглая, мне нужно поговорить с вами, — сказал я, мой тон не оставлял места для возражений. — Наедине.

— Но я… — она бросила испуганный взгляд на отца, ища у него защиты.

— Иди… дитя, — голос графа был тихим, хриплым, но в нём слышались прежние властные нотки. — Доктор… друг семьи… Слушай… его…

Аглая колебалась ещё секунду, но затем покорно кивнула и встала.

Мы вышли в холодный, стерильный коридор. Тишина после оживлённой палаты давила на уши.

— Что случилось? — спросил я прямо, без предисловий. Я был не другом, а врачом, собирающим анамнез.

— Ничего, — она отводила взгляд, теребя край своей рубашки. Классический признак утаивания.

— Снова Серый Волк? Проблемы с бандитом?

Я намеренно ударил по самому больному месту. Это был не вопрос, а диагностический зонд, призванный вызвать реакцию.

— Нет! — её отрицание было слишком резким, слишком быстрым. — С ним всё в порядке. Просто… просто я устала. Волнения за отца, всё это…

Она лгала. Неумело.

— Аглая, — я сделал шаг ближе, мой голос стал тише, но твёрже. — Я врач. Моя работа — видеть симптомы, которые пациенты пытаются скрыть. Я вижу, что с вами что-то не так. Говорите.

Она молчала, глядя в пол. Я видел, как в ней борются страх и отчаяние. Наконец, она сдалась. Глубоко вздохнув, она ничего не сказала.

Вместо ответа она просто потянула в сторону ворот своей свободной, навыпуск, рубашки, открывая левое плечо.

Я ожидал увидеть синяк, шрам, может быть, магический ожог. Но то, что я увидел, заставило даже меня на мгновение замереть.

В её плече, там, где должна была быть гладкая кожа, зияла дыра размером с пятирублевую монету.

Это была не кровавая рана, не язва. Это была именно дыра — идеально круглая, синяя, светящаяся изнутри холодным светом пустота, сквозь которую я отчётливо видел узор на стене коридора за её спиной.

Глава 15

Я смотрел на синюю дыру в плече Аглаи, и по спине пробежал холод, которого я не испытывал даже в самых глубоких склепах. Это была не рана.

Отсутствие куска плоти. Отверстие в самой ткани реальности, аккуратно вырезанное в живом человеке.

Память услужливо подбросила анамнез. Я видел такое раньше.

Триста лет назад, в Карпатах. Местный барон, ревнивец и дилетант в тёмных искусствах, отчаявшись удержать свою неверную жену, наложил на неё похожую печать.

«Якорь верности», так он это называл.

Тогда я хорошо заработал на снятии печати, но потом меня полгода преследовала вся его родня, обвиняя в пособничестве разврату. Детали уже стёрлись, но суть я помнил.

Я активировал некро-зрение, фокусируясь на структуре аномалии. Картина была отвратительной в своей примитивной элегантности.

Это был не просто дефект ткани. Это был «душевный якорь».

Тёмные, почти живые нити прорастали из краёв дыры вглубь, оплетая её энергетические каналы, врастая в саму её ауру. Их узор был грубым, но безошибочным — якорные руны, вбитые в саму её душу, чтобы привязать её к создателю.

Эти нити не просто держали её. Они медленно, методично высасывали из неё Живу, превращая её в живую батарейку для кого-то другого.

А остаточная энергетическая подпись на этих нитях не оставляла сомнений в личности хирурга.

Серый Волк. Кому кроме него могла понадобиться эта молодая особа? Хотя у молодой дочери влиятельного графа могло быть множество… скажем так, недоброжелателей.

Грубый, силовой, лишённый всякого изящества, но до ужаса эффективный метод удержания. Как удар дубиной по голове.

Архитектор проклятий создал бы симфонию боли, многоуровневую конструкцию, которая медленно сводила бы с ума. Серый Волк же просто взял кувалду и пробил стену.

Это было не проклятье.

Он не просто хотел её контролировать. Он заклеймил её. Поставил на неё свою метку, как на скот.

«Ты моя, и если не со мной, то ни с кем».

Этот якорь не просто связывал её с ним. Он медленно убивал её, передавая украденную жизненную силу ему. Она угасала, а он становился сильнее.

Я опустил руку. Диагноз был ясен.

Причина — ревнивый бандит с магическими замашками. Патогенез — паразитический душевный якорь. Прогноз — без моего вмешательства летальный исход — в течение месяца.

Лечение… лечение будет сложным. И очень, очень болезненным. Для него.

— Всё понятно, — произнёс я.

Аглая поспешила прикрыть плечо.

Снять такой якорь — это не просто вырезать опухоль. Здесь физическое вмешательство бесполезно. Это астральная хирургия. И чтобы она прошла успешно, нужно, чтобы пациент сам захотел отторгнуть инородное тело. Её воля — мой главный анестетик и скальпель. А для этого она сама должна понять, кто её хирург.

Прямо сказать я не мог — это нарушило бы магический резонанс печати. Якорь, почувствовав прямую внешнюю угрозу, вцепился бы в её душу ещё сильнее, и тогда снять его было бы в десять раз сложнее. Нужно было действовать тоньше.

— Аглая, — начал я осторожно, мой тон снова стал спокойным, врачебным. — Подумай хорошо. Что это может быть? Откуда оно взялось?

— Я не знаю! — она испуганно покачала головой, плотнее запахивая рубашку. — Утром проснулась, а оно уже было!

Хорошо. Прямой путь заблокирован. Зайдём с фланга. Классический вектор для такого примитивного колдовства — физический носитель.

— Может, кто-то что-то тебе дарил в последнее время? Украшение, амулет? Платок? Или проводил какой-то ритуал? Может быть, в шутку?

— Нет, ничего такого! — Аглая выглядела искренне растерянной.

Она лихорадочно перебирала в памяти последние дни, и я видел, что она не лжёт. Она действительно ничего не помнила.

Значит, якорь был установлен без физического носителя. Через прямой контакт. Это сужает круг подозреваемых до одного человека. Всё того же.

— Хорошо, тогда по-другому, — я сделал ещё один шаг в глубь её памяти. — Кто-нибудь касался этого места в последнее время? Может быть, во время ссоры? Или, наоборот, в момент близости? Кто-то, кто держал тебя за плечо и что-то говорил?

Она замерла. Её взгляд на мгновение расфокусировался. Я видел, как в её сознании зашевелились, поплыли смутные образы.

— Нет… никто… Алексей бы никогда…

Она осеклась на полуслове, но было уже поздно. Она сама назвала его имя.

Вот оно. Ключ в замке. Осталось только повернуть.

Я не стал давить. Я просто повторил её же слова, как эхо.

— Алексей бы никогда… что, Аглая?

Она молчала, закусив губу.

— Эта магия, Аглая… — продолжил я тихим, почти гипнотическим голосом. — Она питается сильными эмоциями. Не обязательно ненавистью. Иногда… она питается отчаянной, собственнической любовью. Желанием удержать. Не отпускать. Никому не отдавать.

Я видел, как мои слова попадают точно в цель. Как в её глазах сначала мелькнуло непонимание, затем отрицание, а затем медленный, леденящий душу ужас осознания. Она вспомнила. Вспомнила какой-то момент, какой-то разговор, какое-то прикосновение.

Я замолчал. Моя работа была сделана. Она сама поставила себе диагноз. И теперь её ужас и отвращение к тому, что с ней сделали, стали моим главным союзником в предстоящей операции.

— Что это такое?

— Душевная печать, — сказал я, давая осмыслить сказанное. — Или, если хочешь, астральный якорь. Он вырвал кусок твоей души и привязал к какому-то своему артефакту. И теперь эта оторванная часть, как магнит, тянет остальное к себе, создавая эту дыру.

— Но я ничего не помню! Он не мог!

— Разумеется, не помнишь. Он позаботился, чтобы ты забыла сам момент нападения. Это стандартная практика для подобных манипуляций. Но факт остаётся фактом — если не разобраться с этим в ближайшие дни, дыра будет расти. Сначала плечо, потом рука, потом половина туловища. В конце концов от тебя останется только пустое место в пространстве. А вся жизненная сила перетечёт к нему.

Это была грубая, жестокая правда, но именно она ей и была нужна.

Аглая пошатнулась, её ноги подкосились. Я вовремя подхватил её под локоть, не давая упасть. Её тело было холодным, как лёд, и дрожало. Шок-терапия сработала. Теперь можно было начинать настоящее лечение.

— Зачем?.. Зачем ему это? — прошептала она, её взгляд был пустым.

Я усадил её на банкетку в коридоре.

Вот он, правильный вопрос. Не «как», а «зачем». Она перешла от отрицания к анализу. Хороший знак.

— Классическая страховка ревнивых собственников, — пояснил я ровным, почти лекционным тоном. — Примитивная, но эффективная магия контроля. Жена уходит к другому, и артефакт, к которому привязан якорь, чувствует разрыв эмоциональной связи и активирует печать. Начинает медленно убивать «неверную», высасывая из неё жизнь. Или, как вариант, заставляет вернуться, обещая снять проклятие.

— Но я не изменяла! Я даже не думала…

— Для такой грубой магии это не имеет значения, — отрезал я. — Она не считывает мысли. Она реагирует на факт. Ты ушла от него. Даже ему еще не сказала об этом, а для себя решила. Для печати этого достаточно, чтобы запустить протокол уничтожения.

Я смотрел на её бледное, искажённое ужасом лицо.

Вот кстати, женщины в таких вопросах куда прагматичней. У них всё прямолинейно: изменил муж — пусть его мужское достоинство отсохнет.

Простое, элегантное проклятие. Быстро, эффективно, по делу.

А мужчины… мужчины любят изощрённость в таких вопросах. Продумать всё заранее и осуществить, если факт измены подтвердится. Медленная смерть, страдания, драма. Даже в магии некоторые не могут обойтись без театральных эффектов.

— Он не просто хотел тебя вернуть, — добавил я вслух. — Он хотел, чтобы ты страдала, зная, что умираешь, и что только он может вас спасти. Это не любовь, Аглая. Это чистый эгоизм.

— Но я не изменяла ему! — упрямо повторила Аглая, и в её голосе впервые с начала разговора прорезались злые нотки. — Я просто… перестала думать о нём. Забыла.

— Я так и сказал. И именно это для такой печати ещё хуже, — покачал я головой, формулируя свою догадку. — Измена — это страсть, сильная эмоция. Печать питалась бы ею, но оставалась бы относительно стабильной. А забвение… полное равнодушие… это обрыв связи. Пустота. Для примитивной магии, основанной на эмоциональной привязке, это как выдернуть шнур из розетки. Она воспринимает это не просто как предательство, а как отрицание связи. И её единственная заложенная программа — уничтожить носителя.

Я видел, как до неё доходит вся чудовищность ситуации. Он привязал её к себе так, что даже её свобода чувств стала для неё смертельной угрозой.

— Что же делать? — прошептала она.

— Искать твоего Серого Волка. И быстро, — ответил я. — Эта дыра лишь симптом. Чтобы вылечить тебя, нужно уничтожить источник болезни. То есть артефакт, к которому он тебя привязал. А пока…

Я приложил ладонь к её плечу, не касаясь самой дыры, а лишь кожи вокруг неё.

— … сделаю временную заплатку, чтобы сквозняки не гуляли.

Я сконцентрировал остатки своей родной, некромантской энергии на кончиках пальцев. Тёмная сила, холодная и послушная, сплелась в сложный узор, в подобие астральной паутины. Это замедлит расползание дыры.

Примитивное проклятие требует примитивного решения. Не лечить, а временно изолировать. Как гангрену.

— Будет немного холодно, — предупредил я и приложил ладонь к её плечу, прямо поверх дыры.

Некромантская заплатка легла на рану, мгновенно блокируя дальнейший распад. Я чувствовал, как голодные щупальца якоря упёрлись в мой барьер и бессильно отпрянули.

Сверху я наложил простую, базовую иллюзию — тонкую плёнку света, которая для любого постороннего взгляда делала кожу на плече идеально гладкой и здоровой.

— Это продержится дня три, может, четыре, — сказал я, убирая руку. — За это время найдёшь мне всю возможную информацию о Сером Волке. Где его логово, какие у него привычки, слабости. Мне нужно всё.

— Ты… ты сможешь это снять? — в голосе Аглаи впервые за долгое время прозвучала не паника, а робкая надежда.

Я посмотрел на место, где под иллюзией скрывалась уродливая дыра в реальности.

Такие метки, как и проклятья — это оружие слабых. Удар из-за угла, в спину. Признание собственной неполноценности. В моём старом мире за такое вызывали на ритуальную дуэль и сжигали дотла.

— Терпеть не могу такую работу, — сказал я вслух. — Это грязно, неэстетично и трусливо. Так что да, сниму. Из чистого принципа.

Проводив Аглаю обратно к отцу, я направился в палату к своему «долгосрочному проекту» — коматознику Кириллу Красникову. Нужно было проверить результаты анализов, которые я назначил вчера.

Отсутствие благодарности — это отсутствие сознания. Но кома — это лишь симптом. Где-то должна быть причина, которую я упускаю.

Каково же было моё удивление, когда, войдя в тихую палату, я обнаружил там Петра Александровича Сомова. Он не осматривал пациента, не изучал карту. Он просто стоял у окна, заложив руки за спину, и задумчиво смотрел на суету в больничном дворе.

— Пётр Александрович? — я прошёл внутрь. — А я думал, вы пропали. Всё отделение стоит на ушах, вас ищут.

— Всё верно, — он горько усмехнулся, не оборачиваясь. — А я вот прячусь. Как мальчишка, сбежавший с уроков.

Его голос звучал непривычно — в нём не было ни обычной начальственной уверенности, ни научного азарта. Только глубокая, вселенская усталость.

Подходя к кровати пациента и делая вид, что проверяю показатели на мониторе, я отметил про себя, что он в той же одежде, что я его видел вчера утром. Значит, из больницы он не уходил.

Интересный поворот. Победитель, который должен праздновать триумф, прячется от своей армии. Что-то пошло не по плану.

— От чего прячетесь? — спросил я, присаживаясь на стул у кровати.

— От ответственности, — Сомов медленно повернулся. Его лицо было бледным и осунувшимся. Он снял очки и устало потёр переносицу. — Вчера поздно вечером, после ареста Морозова, мы долго общались с графом Бестужевым. Он предложил мне должность исполняющего обязанности главврача. «Больше некому», — так он сказал.

Логично. На безрыбье и рак — рыба. В клинике, где половина руководства — воры, а вторая половина — трусы, Сомов — единственный логичный кандидат. Компетентный, амбициозный и теперь ещё и обязанный мне.

Все в целом и шло по нашему плану «Сомов-главврач». Но что-то пошло не так.

— И вы согласились? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Сначала — да. Конечно, да. Это же то, к чему я шёл двадцать лет. А потом… началось. Ночные звонки. Бумаги, которые нужно было подписать здесь и сейчас. Отчёты для следствия. Запросы из министерства. Сегодня в полдень нужно быть в управлении, чтобы подписать окончательные документы о назначении, а я… я сбежал. Спрятался здесь. Как мальчишка.

— Сомневаетесь, что справитесь? — предположил я.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не страх, а глубокую, честную неуверенность.

— Я хороший врач, Святослав. Возможно, даже очень хороший. Но администратор? Руководитель такой махины? Я не уверен. Морозов, при всех его пороках, был гениальным управленцем. Он держал эту клинику в железном кулаке. А я… я привык сражаться с болезнями, а не с бюджетами и интригами.

Я слушал его и анализировал.

Мой тщательно выстроенный план по захвату власти в клинике дал трещину в самом неожиданном месте — в психологии моего главного актива.

Сомов, которого я видел как идеальную, амбициозную фигуру для управления, внезапно проявил симптомы острого профессионального выгорания, смешанного с панической атакой.

Мне не нужен мямля во главе клиники. Но и второй Морозов, железный диктатор, тоже не нужен. Мне нужен управляемый, но решительный руководитель. Тот, кто будет заниматься бумагами, пока я занимаюсь настоящей работой.

Сомов мог им стать.

У него были все данные — ум, опыт, репутация. Просто сейчас он был сломлен внезапно свалившимся на него объёмом ответственности. Это было похоже на то, как опытного хирурга, привыкшего работать скальпелем, внезапно заставляют дирижировать целым оркестром.

Каждый может сломаться перед большой, непривычной задачей. Даже Архилич, столкнувшись с необходимостью лечить, а не воскрешать, поначалу испытывал… дискомфорт.

Вопрос был не в том, сломался ли он. Вопрос в том, как помочь ему собраться. Как превратить этого сомневающегося врача обратно в того уверенного карьериста, которого я выбрал для своей игры.

— Пётр Александрович, — начал я, мой голос был ровным и спокойным, как у психотерапевта, работающего с пациентом в кризисе. — Давайте на минуту отвлечёмся от ваших сомнений и посмотрим на факты. Что случится с клиникой, если вы сейчас откажетесь от этой должности?

— Пришлют кого-то из министерства, — без раздумий ответил он. — «Кризисного менеджера».

— Именно. Чиновника, который не отличит скальпель от шпателя. Бюрократа, для которого пациенты — это цифры в отчёте. И что он сделает первым делом, чтобы показать свою эффективность?

Сомов тяжело вздохнул.

— Начнёт оптимизацию. Сократит расходы.

— А вторым делом — уволит половину «неэффективного» персонала, — продолжил я, рисуя перед ним картину будущего. — Ваших врачей, ваших медсестёр. Потом введёт новые, платные услуги. И через год «Белый Покров» из лучшей клиники Империи превратится в элитный санаторий для богатых аристократов, где лечат подагру и похмелье, а настоящая медицина умрёт.

Сомов поморщился, как от зубной боли.

— Вы же этого не хотите? — я нанёс завершающий, самый точный удар, целясь не в его амбиции, а в его совесть. — Вы двадцать лет отдали этой клинике. Вы знаете каждую медсестру по имени, каждого санитара. Вы помните их детей. Неужели вы просто встанете и уйдёте, бросив их всех на съедение этому чиновнику?

— Но я не умею руководить! Я врач!

Стоило Сомову это сказать, как в палату вошла медсестра.

— О, Пётр Александрович! Вас там вовсю ищут. Люди из министерства приехали. И срочно вас требуют.

— Что скажете? — спросил я у Сомова.

Он опустил глаза в пол и сжал кулаки. Это был сложный выбор.

Глава 16

Сомов молчал, взвешивая на невидимых весах свою спокойную жизнь и будущее сотен людей. Медсестра, не дождавшись ответа, испуганно ретировалась. Время, казалось, застыло.

Я не торопил его. Он должен был принять это решение сам.

Наконец, Сомов поднял голову. В его глазах больше не было паники. Только холодная, тяжёлая решимость.

— Я пойду, — сказал он. — Но вы правы. Один я не справлюсь.

— А вы и не будете один, — я нанёс последний, решающий удар. — Я буду вашим заместителем. Вы всегда сможете на меня положиться. Вы видели, на что я способен. Вы будете лицом клиники, её совестью, её врачебным гением. А я буду вашими руками, вашим мечом, если хотите. Я решу все проблемы с поставками, с персоналом, с интригами. Если такое потребуется.

Я видел, как мои слова зажигают в нём искру. Он смотрел не на меня. Он смотрел на будущее, которое я ему нарисовал. Будущее, где он не просто жертва обстоятельств, а творец.

В его глазах, до этого полных усталости, загорелся знакомый мне огонёк. Огонёк амбиций.

— Думаете… у нас получится? — Сомов старался говорить уверенно, но тень сомнений ещё чувствовалась.

— Я в этом уверен, Пётр Александрович.

Он кивнул, уже не мне, а своим мыслям. Развернулся и твёрдым, решительным шагом направился к выходу — навстречу своей новой судьбе.

Моя работа была сделана. Марионетка была починена и готова к использованию.

Я остался один, если не считать спящего пациента.

Сомов — отличный инструмент. Достаточно умный, чтобы быть полезным, достаточно слабый, чтобы быть управляемым. Идеальный пластилин. Гибкий, послушный, готовый принять любую форму, которую я ему придам.

Мой план был прост и эффективен. Наш тандем действительно выведет клинику на новый уровень. Сомов будет заниматься бумагами, встречами с министерством, благотворительными балами и прочей административной шелухой. Он будет щитом, прикрывающим меня от бюрократии и интриг. А я… я буду заниматься настоящей работой.

И, конечно, поиском способа снять это мерзкое проклятие.

Сомов будет думать, что это он руководит, что это его гений и опыт ведут «Белый Покров» к вершинам славы. А на деле каждое ключевое решение, каждый стратегический ход, каждый новый проект будет исходить от меня. Он будет королём на шахматной доске. А я — игроком, который двигает фигуры.

Идеальный симбиоз.

Когда шаги Сомова затихли в коридоре, я подошёл к кровати Кирилла Красникова.

Согласно электронной карте, которую я открыл на прикроватном мониторе, его вывели из медикаментозной комы ещё вчера утром. Барбитураты, поддерживающие его мозг в состоянии покоя, давно вывелись из организма. Физиологически ничто не мешало ему очнуться.

Я провёл быстрый осмотр. Пульс — ровный, стабильный. Дыхание — глубокое, самостоятельное. Зрачковый рефлекс, корнеальный рефлекс, глотательный рефлекс — всё в норме.

С медицинской точки зрения, он должен был уже сидеть в кровати и жаловаться на больничную еду. Но он продолжал спать. Глубоким, непробудным сном.

Загадка становится всё интереснее.

Я активировал некро-зрение.

Ожидал увидеть блок, тромб, остаточную гематому — что-то физическое, что мешало бы нормальной работе мозга. Но ничего. Потоки Живы в его голове циркулировали ровно, без завихрений и препятствий. Энергетически он был абсолютно здоров.

Именно это и было самой тревожной аномалией. Его тело было готово проснуться. Но его сознание… его сознание отсутствовало. Словно кто-то или что-то удерживало его в этой серой, безвременной зоне между жизнью и смертью.

Это была уже не просто кома. Это было… похищение души. Или что-то очень на него похожее.

Я посмотрел на его неподвижное, почти безмятежное лицо.

— Что же ты скрываешь, Кирилл Красников? — тихо спросил я, делая пометки в его электронной карте. — Какие тёмные тайны прячутся в твоём теле?

Я назначил полный токсикологический скрининг, МРТ всего тела и даже биопсию печени. Если это отравление, я найду его источник. Но внутреннее чутье подсказывало, что причина не в химии.

Ключ к разгадке, возможно, лежал не в пробирках и не в сканерах. А в том самом телефоне, который я отдал на взлом.

Пришло время нанести визит нашему компьютерному гению.

Я спустился в подвал, в царство айтишника Жоры, которое он гордо именовал «серверной». Помещение было завалено разобранными системными блоками, мотками проводов. Пахло горелым пластиком и крепким дешёвым кофе.

— А, доктор Пирогов! — Жора вскочил со своего стула, едва не опрокинув башню из старых жёстких дисков. — Я как раз собирался вам звонить! Я взломал его! Этот проклятый телефон!

Отлично. Наконец-то хоть какая-то зацепка.

— Хорошая работа, Жора. Что там? Список звонков, контакты, сообщения. Мне нужно всё.

— Вот… вот в этом-то и проблема, доктор, — Жора нервно почесал свой вечно взъерошенный затылок. — Там ничего нет.

— Как это — ничего?

— Вообще ничего. Ни одного контакта. Ни одного сообщения. Ни одной фотографии. Память абсолютно чистая. Как будто телефон только что с завода.

Я нахмурился. Странно.

Даже у самого последнего затворника в телефоне есть хоть что-то. Номер матери, пара фотографий кота, счёт за электричество… Полная пустота — это ненормально. Это искусственно.

— Может, ты что-то удалил при взломе? — спросил я прямо.

— Исключено! — обиделся айтишник. — Защита была зверская, имперского образца, пришлось повозиться. Но я обошёл её чисто. Если бы я что-то стёр, система бы оставила следы. Логи были бы забиты ошибками. А здесь… здесь просто пустота. Мне скрывать нечего, доктор.

Он протянул мне телефон. Я взял его.

Действительно, абсолютно девственный интерфейс. Ни единого следа предыдущего владельца. Словно Кирилл Красников купил его за пять минут до того, как его привезли в больницу. Что было крайне маловероятно.

Зачем носить с собой пустой телефон?

Значит, кто-то позаботился о том, чтобы стереть все данные. Это был единственно возможный вывод. И сделал это профессионально, не оставив следов. Но зачем? Что мог скрывать в своём телефоне простой парень? Или не совсем простой…

Загадка становилась всё запутаннее. Слишком много переменных в этом уравнении.

Я вернулся в палату и снова посмотрел на неподвижное тело на кровати.

Тот факт, что кто-то профессионально вычистил его телефон, говорил о многом. Значит, там была информация, которая не должна была попасть в чужие руки. Информация, которая, возможно, стоила ему сознания.

Может, попробовать разбудить его силой? Мощное, концентрированное вливание Живы прямо в центр сознания. Как удар током. Это могло бы сработать. Но эффект непредсказуем.

Я взвешивал риски.

Если он действительно жертва, это может его спасти. Но если он… не тот, за кого себя выдаёт? Если эта кома — не болезнь, а маскировка? Тогда моё вмешательство может разбудить не пациента, а хищника. И я окажусь с ним в одной комнате, один на один.

Нет. Пока слишком много переменных. Лучше не рисковать. Пациент стабилен, угрозы для жизни нет. Пусть пока поспит. А я соберу больше информации. Прежде чем лечить болезнь, нужно поставить точный диагноз.

Особенно если есть подозрение, что болезнь может убить и врача.

Возвращаясь в ординаторскую после визита к Красникову, я услышал за спиной торопливые шаги. Меня догнала Варвара. Судя по её решительному виду, она меня именно что выслеживала.

— Ещё нет пяти часов, — заметил я, взглянув на настенные часы.

— Я не могу ждать, — выдохнула она, её глаза блестели. Она схватила меня за руку и, не давая опомниться, потащила в ближайшую пустую процедурную.

Дверь захлопнулась, щеколда щёлкнула. Прежде чем я успел что-либо сказать, Варвара прижалась ко мне всем телом, её губы нашли мои.

Первая мысль, пока я отвечал на её настойчивый поцелуй, была — её импульсивное поведение вызвано остаточным адреналином и эмоциональным потрясением. Но от чего?

Интересно.

Пятнадцать минут спустя она ушла, довольная и раскрасневшаяся, поправив на ходу слегка растрепавшуюся причёску. А я остался в тишине процедурной, чтобы проанализировать произошедшее.

Я мысленно проверил Сосуд. Тридцать четыре с половиной процента. Уровень не изменился. Ни на долю процента.

Я прокрутил в голове события. В прошлый раз, в моей тайной комнате, я получил три процента. Тогда это была смесь благодарности, восхищения и желания после совместной победы. Эмоциональный коктейль был сложным, но чистым.

А сейчас… сейчас это было нечто иное. Чистое, неприкрытое вожделение. Животный инстинкт. В её ауре не было ни благодарности, ни восхищения. В этот раз желание было не так велико?

Я пришёл к выводу, что Жива — это не просто сильная эмоция. Похоть не конвертируется. Нужна именно благодарность. В прошлый раз её воздержание было так велико, что разрядка была сродни благодарности за спасение.

Эмоция, направленная от спасённого к спасителю.

А это… это было просто использование друг друга для снятия напряжения. Взаимовыгодная сделка, которая не приносит энергетических дивидендов.

Что ж, полезный урок. Теперь я точно знал, какие «отношения» приносят пользу, а какие — лишь приятное времяпрепровождение.

Выйдя из процедурной, я направился в ординаторскую, чтобы забрать свои вещи перед уходом. Но у самой двери меня перехватила Глафира Степановна. Её обычная строгость сменилась плохо скрываемым волнением.

— Святослав Игоревич! — она понизила голос до заговорщического шёпота. — Слава богу, я вас нашла! Там… там эти девушки… ну, из подвала… они вас требуют!

— Девушки? — удивился я. — Их ещё не выписали? Я думал, после осмотра полиция передала их родственникам.

— Их всех перевели в VIP-крыло по личному распоряжению графа Бестужева! И теперь они… они бунтуют! Не подпускают к себе ни врачей, ни психологов! Кричат, что будут говорить только с вами!

С чего бы это? Я оказал им первую помощь, не более. Прямого контакта почти не было.

— Сомов уже рвёт и мечет! — продолжала старшая медсестра. — Приказал найти вас и отправить к ним. Немедленно! Говорит, они там что-то кричат про долг и возмездие!

Долг… возмездие. Звучит не как благодарность, а как… призыв на военный совет.

Что-то в ритуале Морозова, в самом акте кражи их жизненной силы, изменило их. Связало их со мной, их спасителем, на каком-то более глубоком, энергетическом уровне?

Или это побочный эффект моего вмешательства? Когда я нейтрализовал проклятье Морозова, я мог случайно оставить на них свой собственный… отпечаток.

Ситуация становилась непредсказуемой.

Я шёл по коридору в VIP-крыло, и у меня было неприятное предчувствие, что моя коллекция «особых пациентов» сегодня может пополниться сразу несколькими новыми экспонатами.

Палата в VIP-крыле, куда временно разместили спасённых из подвала девушек, больше напоминала приёмную в элитном пансионе, чем больничное помещение. Пять кроватей, пять молодых женщин в одинаковых шёлковых халатах, и все они смотрели на меня с таким выражением, которое я видел лишь однажды — в глазах фанатиков, узревших своего мессию.

Что ж, по крайней мере, это не враждебность.

Я вошёл внутрь.

— Доктор Пирогов! — воскликнула рыжеволосая девушка, та самая, которую я вытащил из лап Морозова последней. Она вскочила с кровати, её глаза сияли. — Капитан Громов нам всё рассказал! Это вы нас нашли! Вы остановили его!

— Спасибо вам! — подхватила вторая, блондинка с аристократической осанкой.

— Вы наш спаситель! — добавила третья, темноволосая.

— Наш герой! — выдохнула Анна, которая была первой.

И тут меня накрыло.

Это была не струйка, не ручеёк. Это была волна. Цунами.

Пять мощнейших, идеально сфокусированных потоков чистой, концентрированной Живы ударили в мой Сосуд. Благодарность молодых, сильных организмов, вырванных из лап мучителя и верной смерти, была настолько мощной, что я на мгновение пошатнулся.

Десять процентов от одной, потом от другой. Пятнадцать процентов. Двадцать… Я чувствовал, как энергия вливается в меня, как пересохшая земля впитывает ливень. Сосуд наполнялся с такой скоростью, что закружилась голова.

Пятьдесят… шестьдесят… семьдесят… восемьдесят процентов.

Я мысленно проверил шкалу. Восемьдесят девять, если быть точным. Мой резервуар был почти полон. И всё благодаря падению одного извращенца, который сосал Живу из девушек.

— Рад, что смог помочь, — сдержанно кивнул я. — Как ваше самочувствие?

— Уже намного лучше, доктор, — ответила самая старшая из них, темноволосая девушка, которая, очевидно, взяла на себя роль лидера. — Доктор Сомов сказал, что физически мы почти здоровы. Через пару дней нас должны выписать. Но… — она на мгновение замялась, её взгляд стал жёстким.

— Но? — подтолкнул я.

— Но мы не уйдём, — твёрдо сказала она, и остальные четверо согласно кивнули. — Не уйдём, пока не будем уверены, что это чудовище получит по заслугам. И мы хотим помочь. Чем сможем.

Так-так. Не просто благодарность. Они жаждут мести. Это интересный и потенциально очень полезный ресурс. Но сейчас у меня другие приоритеты. Нужно подумать, как этот факт можно использовать в будущем

— Ваше желание понятно, — сказал я ровным голосом. — Но сейчас ваша главная задача — восстанавливаться. Обо всём остальном позаботятся следствие и суд. Отдыхайте.

Я кивнул им и вышел из палаты.

Убедившись, что физическому состоянию девушек больше ничего не угрожает, я направился к палате Ливенталей. Внезапное наполнение Сосуда было приятным бонусом, но оно не отменяло основной повестки дня.

Спасение Аглаи от душевного якоря Серого Волка стало первоочередной задачей. И дело было не только в моём обещании графу.

Такие метки — это грязь. Как и проклятья.

Уничтожить этот якорь — вопрос профессиональной чести. Вопрос принципа.

К тому же прагматическая сторона вопроса была не менее важна. Если якорь полностью активируется и убьёт Аглаю, граф потеряет единственную дочь. Горе сломает его. А значит, я потеряю влиятельного, благодарного и, что самое главное, предсказуемого покровителя.

Прагматизм и мораль в данном случае полностью совпадают. Спасти девушку, наказать зарвавшегося бандита и укрепить свои позиции в высшем свете. Идеальный план.

Но для этого мне нужна была информация.

Аглая встретила меня в коридоре, едва я подошёл к палате. Она приложила палец к губам.

— Отец только что уснул, — прошептала она, осторожно прикрывая за собой дверь и увлекая меня подальше по коридору. — Ему лучше, но лишний стресс ему сейчас ни к чему.

Она взяла ситуацию под контроль. Больше не испуганная девочка, а хозяйка положения. Хорошо. Полезный союзник — это сфокусированный союзник.

— Понимаю, — кивнул я. — Что удалось выяснить о Сером Волке?

— Я пыталась дозвониться, — она достала свой изящный телефон, словно в подтверждение. — Но он не берёт трубку. Несколько раз звонила. Это странно, обычно он отвечал мгновенно.

Девушка смотрела на меня с растерянностью и затаённой надеждой, словно я мог предложить простое, логичное объяснение.

Она всё ещё цепляется за мысль, что это какое-то недоразумение. Классический симптом. Пациент всё ещё верит, что опухоль — это часть его самого, а не чужеродная, убивающая его сущность. Она должна сама прийти к выводу, что хирург — её единственный выход.

Я слушал её, а в голове складывалась картина.

В прошлый раз, когда я остановил его нападение, он обещал разнести эту больницу по кирпичику и лично разобрать мой кабинет. И давал срок три дня.

Но… ничего не произошло. Тишина. Он не пришёл. Не позвонил. Не прислал своих людей. Значит, что-то его задерживает. Что-то более важное, чем месть за срыв сроков.

Этот факт не вписывался в психологический портрет импульсивного и одержимого своей честью главаря банды.

Либо он передумал, а это уже говорит о многом. Больше Серый Волк не сомневается, что Аглая лишь его игрушка. Но этот вариант маловероятен.

Или… он не может. Возможно, печать, которую он наложил, не просто контролирует её, но и создаёт обратную связь. Она слабеет — он чувствует это. И это мешает ему действовать.

Или же… у него появились другие, более серьёзные проблемы.

Я решил озвучить самую безопасную для её психики гипотезу.

— Возможно, с ним что-то случилось, — предположил я вслух. — Неприятности с конкурентами. Или с полицией.

— Я тоже об этом подумала, — кивнула Аглая. — Поэтому попросила помощи.

— У кого? — насторожился я.

Помощи? У кого она могла просить помощи, будучи запертой в больнице и находясь под постоянным наблюдением?

У друзей? Вряд ли она стала бы впутывать их в бандитские разборки. У полиции? Слишком рискованно, учитывая её прошлые закидоны.

— У Георгия Александровича, — ответила она, и в её голосе прозвучали тёплые нотки. — Начальника службы безопасности отца. Он знает меня с детства, всегда ко мне очень хорошо относился. Правда… — она на мгновение замялась, — … Алексея он, мягко говоря, терпеть не может. Считает его грязным бандитом, недостойным меня.

Так-так. Начальник службы безопасности графа Ливенталя. Это не просто охранник у ворот. Это, скорее всего, бывший офицер гвардии или тайной полиции. Человек с ресурсами, связями и профессиональными навыками.

Очень умно с её стороны.

— И что ты ему сказала? — спросил я, оценивая новую переменную в нашем уравнении.

— Что хочу окончательно порвать с Алексеем, но боюсь его мести, — она посмотрела мне прямо в глаза, и я увидел в них не девичью наивность, а холодную решимость. — Сказала, что мне нужна информация о его местонахождении, чтобы я могла… обезопасить себя. Георгий Александрович с радостью согласился помочь. Сейчас его люди ищут Алексея по всему городу.

Прекрасно. Аглая не просто сидела и ждала. Она действовала. Использовала доступные ей ресурсы. Она превратилась из жертвы в игрока. Это значительно упрощает мне задачу.

— Отличный ход, Аглая, — искренне похвалил я. — Очень разумно. Теперь у нас есть не только цель, но и профессиональная ищейка. Ждём от него новостей. Как давно ищут? — уточнил я.

— Несколько часов уже.

— Плохо, — констатировал я.

Она удивлённо подняла брови.

— Если люди графа Ливенталя с их возможностями не смогли найти простого главаря банды за несколько часов, это означает одно из двух, — пояснил я. — Либо у твоего Серого Волка очень серьёзные проблемы, и он залёг на дно так глубоко, что его не достать. Либо он знает, что его ищут, и очень хорошо прячется. В любом случае, это значит, что действовать нужно быстро. Печать на твоём плече не будет ждать, пока его найдут.

— У тебя есть план? — в её голосе прозвучала надежда.

— Есть идея. Мне нужно поговорить с твоим Георгием Александровичем. Лично. Обмен информацией с глазу на глаз всегда эффективнее телефонных звонков. Я смогу задать ему правильные вопросы, а он, увидев меня, поймёт, что ситуация гораздо серьёзнее, чем просто «девичьи капризы». Это ускорит дело.

Аглая, не раздумывая, достала телефон и набрала номер.

— Георгий Александрович? Добрый день, это Аглая. У меня к вам маленькое уточнение… Доктор Пирогов, тот самый, что спас отца, хочет с вами поговорить. Относительно нашей… проблемы. Да, лично. Чем скорее, тем лучше… Через полчаса? Отлично. Мы будем ждать вас у палаты отца. Спасибо.

Она убрала телефон.

Чётко, по-деловому, без лишних эмоций. Она учится. Быстро учится. Этот союз может оказаться весьма продуктивным.

— Я подойду к назначенному времени, — сказал я. — А пока мне нужно подготовиться.

Подготовиться не только к разговору. Но и к возможным последствиям.

Встреча с начальником службы безопасности графа — это не светская беседа. Это выход на новый уровень игры. И на этом уровне мне понадобится вся моя прозорливость.

Я направился в своё отделение.

Удача, как известно, любит подготовленных. А иногда она просто любит наглых. Я как раз обдумывал, как лучше всего вызвонить нужного мне человека, когда столкнулся с ним нос к носу в коридоре.

Князь Долгоруков, военный атташе и мой новоиспечённый союзник, выглядел так, словно его насильно заставили присутствовать на детском утреннике. Скука и раздражение боролись на его лице за право доминировать.

А вот и недостающий элемент плана. Сам пришёл. Идеально.

— Святослав! — воскликнул он, его лицо мгновенно оживилось. — Наконец-то! Решил всё-таки вас навестить. Этот проклятый осколок в плече, о котором вы говорили, не даёт покоя. Ноет по ночам, как старая бабка.

— Рад вас видеть, князь. Но у меня есть куда более интересное предложение, чем ковыряться в вашем плече. Осколок подождёт.

— Интересное? — глаза Долгорукова загорелись азартным огнём. Я точно попал в цель. Этот человек умирал от скуки в мирное время. Ему нужна была встряска. — Я готов на любой кипиш, доктор! Последние дни смертельно скучно. Ни дуэлей, ни интриг. Тоска.

— Отлично. Тогда пойдёмте со мной. У меня для вас есть и дуэль, и интрига. В одном флаконе. И возможно, даже небольшая войсковая операция.

Он расцвёл.

— Ведите, доктор. Я заинтригован.

Я привёл Долгорукова к палате Ливенталей. У дверей уже стоял мужчина лет сорока пяти. Подтянутый, с короткой стрижкой и абсолютно непроницаемым лицом.

Дорогой, идеально сшитый гражданский сюртук не мог скрыть ни военной выправки, ни тяжести оружия под ним. Я видел его несколько раз, когда он приходил навещать графа — тень, которая всегда держалась на шаг позади и сканировала окружение холодными, внимательными глазами.

— Доктор Пирогов, это Георгий Александрович Ярк, — представила нас Аглая, выйдя из палаты. — Начальник службы безопасности моего отца.

— Наслышан о вас, доктор, — кивнул Ярк. Его рукопожатие было коротким, крепким и профессиональным. — Граф не нахвалится вашими талантами.

Талантами, которые спасли ему жизнь, а тебе — работу.

— Взаимно. А это, — я указал на сопровождающего, — князь Долгоруков, наш… консультант по особым операциям.

Долгоруков и Ярк обменялись быстрыми, оценивающими взглядами. Два льва из разных стай, мгновенно узнавшие друг в друге хищников.

Отлично. Силовой блок в сборе. Один — специалист по тайным операциям и грязной работе. Второй — аристократ с доступом к высшим военным кругам и неуёмной жаждой приключений. Теперь можно начинать брифинг.

— Здесь не место для таких разговоров, — сказал я. — Пройдёмте в мой кабинет. Там нас никто не потревожит.

Я привёл их троих в небольшую комнату для консилиумов рядом с ординаторской. Закрыл дверь, повернул замок. Затем простым жестом наложил на помещение «полог тишины» — базовое заклинание, искажающее звук и не позволяющее никому снаружи услышать наш разговор.

Для них это будет выглядеть как лёгкое искажение воздуха, почти незаметное. Но это чёткий сигнал. Мы перешли из мира официальной медицины в мир, где действуют другие правила.

Долгоруков заинтересованно подался вперёд, его глаза азартно блеснули. Ярк даже не моргнул, но я заметил, как напряглись мышцы на его скулах. Он понял. Аглая нервно сглотнула.

— Господа, — начал я, обводя их взглядом. — Я собрал вас здесь, потому что вижу, что вы все умеете хранить тайны. Это хорошо. Потому что то, что я вам сейчас скажу, не просто должно остаться между нами. От этого зависит жизнь.

Я не драматизировал. А констатировал факт.

— Мы должны помочь этой девушке, — продолжил я, кивнув в сторону Аглаи. — Речь идёт не просто о преследовании со стороны бывшего любовника. Её жизнь в прямой, непосредственной и быстрорастущей опасности.

Я сделал паузу, давая словам вес. Затем продолжил:

— У меня есть план, как найти Серого Волка. И как решить проблему. Окончательно. Но время уходит. Каждый час промедления уменьшает наши шансы на успех и увеличивает риски для неё.

Я снова посмотрел на Аглаю. И закончил:

— Её медленно убивают. И если мы не поторопимся, к завтрашнему дню спасать будет уже некого.

Глава 17

— Если мы не найдём Серого Волка и не уничтожим душевный якорь, — я посмотрел на каждого из присутствующих по очереди, — Аглая умрёт. Нам повезет, если это растянется на несколько дней, но проверять лично мне не хочется.

Я выдержал паузу. Краткую, но достаточную, чтобы вес моих следующих слов стал осязаемым, как давление на грудную клетку. В небольшой комнате для консилиумов повисла звенящая тишина.

Ярк побледнел.

Вся его профессиональная выдержка, броня из десятилетий службы, треснула и осыпалась. В его глазах был не просто страх за подопечную. Это был холодный ужас специалиста, осознавшего, что он провалил главную миссию своей жизни.

Реакция Долгорукова была полной противоположностью.

Он подался вперёд, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный огонь, который я видел у ветеранов перед хорошей, безнадёжной дракой. Он не видел трагедии.

Он видел приключение. Интересная пара. Один готов убивать из чувства долга и страха. Другой — исключительно от скуки. Ценные активы, если правильно их использовать.

— Аглая, — обратился я к ней. — Покажи господам причину нашей спешки.

Девушка вздрогнула, словно её толкнули в бок. Потоки Живы вокруг неё, входящие в состав ауры, заметались в панике, сжимаясь и расширяясь. Она покраснела до корней волос и инстинктивно плотнее запахнула рубашку.

— Но это же… неприлично, — пробормотала она, глядя в пол.

Аристократическое воспитание.

Даже на пороге смерти оно диктует свои абсурдные правила. Унизительная метка бандита — это личная трагедия, которую нужно скрывать. Демонстрировать её посторонним мужчинам — социальное самоубийство.

— Милая моя, — я активировал свой лучший врачебный тон: спокойный, немного усталый и не терпящий возражений. — Когда речь идет о жизни и смерти, такие понятия, как «приличия», уходят на второй план. Я — врач. Для меня человеческое тело — это механизм, требующий починки. Они — наши союзники. И они должны знать, насколько серьёзная поломка, чтобы действовать решительно. Хотя сам механизм, надо признать, собран весьма недурно.

Аглая медленно, словно раздеваясь перед палачом, спустила ворот свободной рубашки с плеча.

Синяя дыра размером уже с десятирублёвую монету зияла на месте, где должна была быть нежная кожа. Она не кровоточила. Она просто… отсутствовала. Пустота, светящаяся изнутри холодным, потусторонним светом.

Как я и предполагал, моя заплатка к этому времени слетела.

— Мать честная! — выпалил Ярк и тут же спохватился, его лицо окаменело. — Простите, Аглая. Граф… он знает?

— Разумеется нет, — ответил я за неё. — Вы можете представить его реакцию? Как минимум ухудшение его состояния. Дуэль с половиной московского преступного мира как максимум. С его здоровьем ни то, ни другое нам не нужно.

Я кратко, в самых общих чертах объяснил им природу душевного якоря. Не вдаваясь в технические детали некромантии, я описал его как магический якорь, привязанный к внешнему артефакту, который медленно высасывает жизненные силы носителя.

— Да я этому хрену с горы шею скручу собственными руками! — прорычал Ярк, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — И не просто скручу, а узлом завяжу!

— Знал, что вы так отреагируете, — кивнул я. — Поэтому и позвал. Мне нужны люди с мотивацией.

— Ваше сиятельство! — внезапно воскликнул Долгоруков, обращаясь к Аглае с таким театральным пафосом, что я едва удержался от смешка. Он вскочил, ударил себя кулаком в грудь и картинно поклонился. — Клянусь честью рода Долгоруковых, за вас я тоже порву любого! На британский флаг!

Вот этого я не ожидал.

Взгляд барона, до этого горевший лишь азартом охоты, теперь буквально прилип к Аглае.

Наш военный атташе — на редкость ветреная натура. Ещё на приёме у Бестужева он вздыхал по какой-то загадочной брюнетке из оперного театра, а теперь был готов сложить голову за дочь графа Ливенталя.

Впрочем, неудивительно. Трагическая героиня, смертельная опасность, таинственная рана — полный набор для рыцарского романа. Долгоруков, похоже, любил драму. И, судя по всему, красивых женщин в беде.

— Значит, вот какой план, — начал я, раскладывая на столе карту Москвы, которая оказалась в этом кабинете. Я обвёл пальцем район Замоскворечья. — Используем Аглаю в качестве приманки.

— Исключено! — Ярк ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула старая подставка под канцелярию. — Категорически! Даже не обсуждается! Я не позволю использовать дочь графа как наживку для какого-то ублюдка!

Его реакция была предсказуемой. Он профессиональный телохранитель, чья единственная задача — защита объекта. Для него моё предложение звучало так же, как для меня врачебная халатность.

— Знал, что вы так отреагируете, — я улыбнулся. — Поэтому она будет приманкой и не будет ей одновременно. Квантовая приманка, если хотите.

— Это как? — Долгоруков нахмурился, его романтический пыл тут же уступил место практическому интересу военного. — Вы из тех новомодных физиков, что несут чушь про какого-то кота в ящике, который одновременно и жив, и мёртв?

— Вы кого-то под неё загримируете? — догадался более прагматичный Ярк, его гнев начал сменяться профессиональным любопытством.

— Есть у меня одна кандидатура, — ответил я и тут же поймал на себе вспыхнувший взгляд Аглаи. Она всё поняла. В её глазах мелькнула тень улыбки при мысли о двухметровом скелете в её платье. А иного она попросту предположить не могла. Но я тут же покачал головой. — Хотя постараемся обойтись без театральных постановок. В прошлый раз наш «актёр» едва не сорвал всё представление на приёме у Бестужева.

Идея нарядить Костомара в женское платье и парик, конечно, имела свой неповторимый шарм. Особенно если бы удалось накрасить ему губы. Он бы, без сомнения, оценил такой выход на сцену. Но риск был слишком велик.

Да и найти подходящий размер туфель было бы неразрешимой задачей. У скелета сорок шестой размер ноги.

— Нет, — продолжил я. — Всё гораздо проще. Грим нам не понадобится. Нам понадобится её ментальное присутствие. Их ментальная связь не работает, но когда мы к нему приблизимся, я уверен, мы сможем через неё пробиться.

— Я могу попытаться найти этого хмыря через свои каналы, — предложил Долгоруков, поправляя безупречные манжеты своей рубашки. — У меня довольно обширные связи в определённых кругах.

— Я уже пробовал, — возразил Ярк с сухим, профессиональным достоинством, в котором, однако, сквозила нотка уязвлённого самолюбия. — Мои связи не справились. А они, поверьте, весьма обширны.

И тут началось.

Классическое состязание двух самцов, меряющихся длиной своих клыков. Забавно. И очень полезно. Я откинулся на спинку стула, превращаясь из командира в наблюдателя.

Пусть покажут, на что способны. Это лучшая демонстрация их реальных возможностей.

— При всём уважении, господин Ярк, — Долгоруков снисходительно улыбнулся, как аристократ, объясняющий простолюдину разницу между породистым скакуном и рабочей лошадью. — Вам, боюсь, далековато до армейских связей. Военные — это особая каста.

— Да неужели? — Ярк скрестил руки на груди. — В прошлом году седьмой полк второго имперского эшелона имел неосторожность «потерять» целый вагон с новым стрелковым оружием на пути в Туркестан. Оружие, разумеется, нашлось на чёрном рынке. Скандал мог стоить головы всему командованию. Это я «уладил» вопрос с полицией и контрразведкой. Так что теперь весь полк, от лейтенанта до полковника, обязан мне жизнью. И карьерой.

Я слушал и мысленно составлял карту их активов. Ярк — это глубокая, системная коррупция. Долги, основанные на страхе и шантаже. Надёжный инструмент. Полезно.

— Похвально, — кивнул Долгоруков, ничуть не смутившись. — Работа с системой. А я предпочитаю работать с людьми. Третий гусарский полк проиграл в карты всё своё годовое жалование. Я покрыл их долг из своего кармана. Теперь они мои личные должники. А командир пятого драгунского полка имел неосторожность провести ночь с молодой женой генерала армии. Я был тем, кто вытаскивал его через окно, а потом объяснял генералу, что его жена — лунатик. Так что теперь у меня есть не только должники, но и преданные друзья в очень высоких кабинетах.

Долгоруков — это личные связи.

Долг чести, благодарность, аристократическое братство. Менее надёжно в долгосрочной перспективе, но гораздо быстрее и эффективнее для решения деликатных вопросов.

Два совершенно разных инструмента. И оба теперь в моём распоряжении.

— Хм, это мощно, — после небольшой паузы признал Ярк. — Карты и женщины всегда были сильнее оружия. Мне не переплюнуть.

Превосходно.

Они не просто померились силами. Они продемонстрировали мне свои лучшие активы, пытаясь произвести впечатление. Их соперничество — мой главный ресурс. Теперь я точно знаю, к кому и с какой задачей обращаться.

Однако Ярк выглядел довольным, как кот, съевший канарейку.

— Не переплюнуть, — вальяжно согласился Долгоруков, не обращая внимание на сияние Ярка.

— Если бы, конечно, не мой родной дядя, — улыбаясь, вытащил козырь Ярк. — Командующий Московским военным округом. И кузен — начальник императорской канцелярии по особым поручениям. И тёща… хотя нет, о тёще лучше не будем, это уже нечестное преимущество.

— Господа, — я прервал их громким, сухим кашлем. — Впечатляющий список. Но пока вы мерились длиной родословных, я подумал о реальных, работающих инструментах. У меня тоже есть связи.

Я выдержал паузу, наблюдая, как они уставились на меня с любопытством.

— Мои связи, — сказал я, глядя на карту, — это «Чёрные Псы».

Они уставились на меня с таким выражением брезгливого недоумения, словно я предложил лечить рак подорожником. Ярк скривился, как будто учуял запах канализации.

— Эта уличная шпана? — фыркнул он.

— Те самые отморозки, что контролируют половину притонов на Хитровке? — уточнил Долгоруков с той же интонацией, с какой говорят о тараканах на кухне.

Они не понимают ценности этого ресурса, а значит, я смогу использовать его без их дилетантского вмешательства. Они видят грязь. Я вижу возможность!

— Именно! — я с энтузиазмом воздел палец вверх. — Эта самая уличная шпана. Которая, между прочим, знает о передвижениях «Серых Волков» больше, чем все ваши полки и канцелярии вместе взятые.

Они всё равно непонимающе смотрели на меня.

— Псы и Волки враждуют со времён основания Москвы, — пояснил я, как будто объяснял детям таблицу умножения. — Это как Монтекки и Капулетти, только без романтики и с большим количеством ножевых ранений. Они знают друг о друге всё: где их логова, кто их поставщики, в каких кабаках они пьют. Вся информация, которую ваши полки и канцелярии будут собирать неделями, у них уже есть. Потому что, господа аристократы, крысы всегда знают, где найти других крыс.

— И что, эти Псы просто так нам помогут? — скептически спросил Ярк.

— О, нет, — улыбнулся я. — Конечно, нет. Есть один… нюанс. Они тоже ищут меня. Чтобы выпотрошить и повесить на подъездной двери своей штаб-квартиры.

Их лица вытянулись.

— Я не только спас Аглаю от их «воспитательной беседы». Я организовал побег их главного пленника и источника информации — Алексея Ветрова, нашего Серого Волка. Так что у их главаря, Паши Чёрного Пса, на меня зуб размером с бивень мамонта.

Я глядел на их ошарашенные лица.

Теперь они понимают. Я не просто предлагаю им план. Я предлагаю им себя — единственный ключ, который может открыть эту дверь.

Они зависят от меня. Полностью. Охота начинается на моих условиях.

Я видел, как в их головах идёт напряжённая работа — аристократ и служака, два совершенно разных типа мышления, пытались обработать новую, безумную переменную.

Долгоруков и Ярк переглянулись, и я увидел тот самый момент, когда разрозненные детали сложились в единую, пугающую, но абсолютно логичную картину.

— Псы могут вывести на Волков, — медленно произнёс Ярк, его профессиональный аналитический ум первым нашёл правильный вывод.

— А тебе нужна огневая поддержка, чтобы отбиться от Псов, когда ты к ним придёшь, — закончил Долгоруков, и в его голосе уже не было ни скуки, ни аристократического презрения. Только чистый, концентрированный азарт.

— Бинго! — я щёлкнул пальцами. — Господа понимают с полуслова. Это не просто охота на одного бандита. Это операция на два фронта.

— Мы не против! Мы обеспечим всем необходимым! — воскликнул Долгоруков с таким энтузиазмом, словно я только что предложил ему не смертельно опасную авантюру, а билет на императорскую охоту. — Людьми, оружием, деньгами! Я подниму своих гвардейцев!

— Да только как найти этих ваших «Чёрных Псов», если мы даже «Волков» найти не можем? — практично заметил Ярк, уже переходя от анализа к планированию.

— О, это просто, — я небрежно махнул рукой. — Я знаю, где они базируются. Я там жил некоторое время. Прелестное местечко — крысы, плесень и очень колоритные соседи-уголовники.

— Так с этого и надо было начинать! — Ярк выхватил свой телефон быстрее, чем я успел моргнуть. — Поднимаю своих людей! Всех, кто не на задании! Через час будут готовы!

— Я участвую в захвате! — Долгоруков буквально подпрыгнул на стуле от возбуждения. — Лично возглавлю штурмовую группу! Давно я не разминал кости!

Я не ошибся в них. Наблюдая, как эти два взрослых, облечённых властью мужчины с горящими глазами начали названивать своим подчинённым, я испытывал холодное удовлетворение.

Как дети, которым пообещали поход в цирк. С пулемётами и гранатами. Их жажда действия была моим главным оружием. Оставалось только направить её в нужное русло.

Пока два воина с упоением планировали свою маленькую войну, раскладывая на карте Москвы воображаемые заслоны и обсуждая фланговые манёвры, Аглая отвела меня в угол комнаты.

— Святослав, — она нервно теребила край своей рубашки. — Я… я переживаю за Алексея.

— За Алексея? — я поднял бровь. — Ты же собиралась с ним порвать. Окончательно и бесповоротно, если я правильно помню твои слова.

— Ну… он не чужой мне человек, — она опустила глаза. — Мы же были… близки. Как ты догадался про ментальную связь?

Настолько близки, что он решил тебя медленно убить, предварительно превратив в свою собственность. Очень трогательная история любви, достойная пера бульварного романиста.

— Я же врач. Ничего страшного с твоим Алексеем не должно произойти, — сказал я ровным, успокаивающим тоном, который использую для особо нервных пациентов. — Эти двое, — я кивнул на увлечённо жестикулирующих Ярка и Долгорукова, — профессионалы. Ну, по крайней-мере, притворяются ими достаточно убедительно. Я уже предупредил их, что твоя бывшая любовь нам нужна живой и желательно в рабочем состоянии. Иначе снять якорь будет крайне проблематично.

— Мне всё равно тревожно, — она вздохнула. — А вдруг что-то пойдёт не так?

— Тогда будем импровизировать, — я пожал плечами. — У меня большой опыт в импровизации. Однажды мне пришлось воскрешать одного герцога прямо во время его похорон. Представляете, какой конфуз вышел перед родственниками?

Она слабо, неуверенно улыбнулась. Отлично. Психологическая поддержка оказана. И она не поняла, что «воскрешать» я говорил в прямом смысле. Что это не шутка.

Пациентка стабилизирована. Можно возвращаться к делам.

— Аглая остаётся здесь, — заявил Ярк, как только Долгоруков и он закончили свои звонки. Его тон не терпел возражений. Это был приказ профессионального телохранителя.

— Она едет с нами, — ответил я с таким же абсолютным спокойствием. Это был не спор. Это было столкновение двух приказов, и мой должен был быть весомее.

— Это слишком опасно! Я не могу рисковать дочерью графа!

— Господин Ярк, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Ваша задача — обеспечить её безопасность. Моя — сохранить ей жизнь. Якорь — это не бомба с таймером, которую можно обезвредить в любое время. Это яд, который уже действует. После того, как мы обезвредим Волка, у нас будут минуты, а не часы, чтобы разорвать связь. Если мы будем терять время на поездки по городу, мы можем просто не успеть. Дыра уже увеличилась в два раза и будет прогрессировать.

Ярк скрипнул зубами так громко, что я на мгновение забеспокоился о состоянии его эмали. Он был в ярости, но понимал логику.

— Хорошо, — процедил он. — Но она не выходит из бронированного автомобиля. Ни на шаг. И я приставлю к ней двух своих лучших людей. Это не обсуждается.

— Разумеется. С этим я согласен, — кивнул я.

Главный здесь я. Он может отдавать приказы своим людям, но стратегию определяю я. Приятно, когда профессионалы понимают своё место в иерархии.

Через двадцать минут от служебного входа клиники отъехал кортеж из пяти неприметных чёрных автомобилей без номеров. В головной машине ехали я, Аглая и Ярк.

В остальных — люди Ярка и сияющий от восторга Долгоруков, который, к моему удивлению, явился в полном тактическом обмундировании, словно собирался на штурм дворца.

Странное чувство.

Мы неслись по улицам к тому самому району, где я всего несколько недель назад прозябал в компании бандитов, считая каждую копейку. Словно вернулся в прошлую жизнь. Нет, не в ту, пятисотлетнюю, а в совсем недавнюю.

И в то же время — какая разница! Снова повелеваю армией.

Пусть небольшой, пусть состоящей из живых, смертных людей, но сама суть… чертовски приятна. Я отдаю приказы — и барон, и полковник, и их солдаты подчиняются без вопросов.

Власть — она как хороший коньяк. Или как редкий, сильный яд. Однажды попробовав, уже не можешь отказаться. Я снова чувствовал себя собой. Архиличем. Командиром.

У обшарпанного дома на Хитровке нас уже ждали. Ещё пять таких же чёрных автомобилей без номеров бесшумно вынырнули из соседних переулков, блокируя все подходы. Люди в дорогой тактической одежде высыпали наружу, двигаясь быстро и слаженно.

— Десять машин для поимки одной уличной банды? — я присвистнул с лёгкой иронией. — Не многовато ли?

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — серьёзно ответил Ярк, проверяя свой пистолет.

— Я возглавлю штурм! — Долгоруков уже стоял на тротуаре, с энтузиазмом проверяя барабан своего массивного, именного револьвера. — Давно не было хорошей, честной драки!

— Давай, я на подхвате, — Ярк смерил его профессиональным взглядом. — Мои люди прикроют периметр. Посмотрим, чего ты стоишь в реальном бою, армеец.

— Сейчас я вам устрою такое шоу, что надолго запомните! — Долгоруков был явно задет.

Снова меряются. Мужчины не меняются, будь им двадцать или пятьдесят.

Дай им любой повод — оружие, женщину, опасную миссию — и немедленно начнётся соревнование. Забавно. И полезно. Пусть их адреналин и тестостерон делают за меня грязную работу.

Я откинулся на мягкое сиденье бронированного автомобиля. Моя работа начнётся позже. Сейчас — время специалистов по грубой силе. Долгоруков, сияя от восторга, повёл штурмовую группу ко входу с таким видом, словно шёл на императорский парад.

Из дома почти сразу донеслись звуки. И они мне не понравились.

Глава 18

Сначала глухой удар выбитой двери, затем — короткие выстрелы, звон разбитого стекла, грохот падающей мебели и такой отборный, многоэтажный мат, что даже видавший виды Ярк поморщился.

— Прикройте уши, Аглая, — вежливо посоветовал он.

— Странно здесь оказаться вновь, — тихо сказала она, глядя на тёмные окна, за которыми когда-то держали её. — В прошлый раз я была пленницей. А теперь…

— А теперь ты часть карательной экспедиции, — закончил я. — Жизнь полна иронии, не находишь?

— Нечего было сбегать с кем попало! — проворчал Ярк, не глядя на неё. — Не пришлось бы теперь сидеть с дырой в плече и слушать всю эту стрельбу!

— Георгий Александрович! — возмутилась Аглая. — Как вы можете!

— Ладно-ладно, молчу, — он поднял руки в примирительном жесте. — Просто нервничаю.

Они препирались, как отец с дочерью-подростком. Мило. Но вся эта стрельба затягивалась. Долгоруков, очевидно, получал удовольствие. А мне нужен был результат. И как можно скорее. Время всё ещё работало против нас.

Пока снаружи гремела война в миниатюре, я решил лучше изучить своего новоиспечённого союзника. Аглая съёжилась в углу сиденья, стараясь не слушать выстрелы. Ярк смотрел на неё, и на его лице промелькнуло неприкрытое беспокойство.

— Вы печётесь об Аглае как родной отец, — заметил я. Это был не комплимент, а сухой факт.

Его суровое лицо, до этого напоминавшее гранитную маску, на мгновение дрогнуло. Плечи, всегда идеально прямые, чуть опустились. Он перевёл взгляд с тёмных окон на съёжившуюся девушку, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое.

— Ещё бы, — тихо ответил он. — Я её с пелёнок знаю. Мать её, графиня, при родах умерла. Осложнения. Говорили, магический дисбаланс какой-то… Граф тогда чуть с ума не сошёл от горя. Закрылся в кабинете на неделю, никого не пускал. А девчонка орёт, есть просит. Так мы с ним вдвоём и возились. Он — граф, аристократ, я — его начальник охраны. Два солдата. А тут — подгузники, бутылочки… ночами не спали, когда у неё первые зубки резались. И смех, и грех.

— Не ожидал, — признался я. — Вы не похожи на няньку.

— А что делать? — он пожал плечами. — Граф днями и ночами в министерстве, кормилицы меняются как перчатки, одна пьёт, другая ворует. Кто-то должен был быть постоянным. Помню, первые шаги когда делала, от графа — прямо ко мне побежала, вцепилась в штанину. «Дядя Гося» — это было её второе слово. Сразу после «папа».

Вот оно что. Вот он, истинный якорь его преданности. Не долг службы, не зарплата. А любовь. Суровый вояка с душой сентиментальной няньки.

Интереснейший экземпляр. Это объясняет его почти животную ярость, когда речь заходит о её безопасности. Он защищает не «объект». Он защищает своего ребёнка.

— Тяжело, наверное, видеть, как она взрослеет? — поинтересовался я.

— Тяжело видеть, как она связывается со всякой швалью вроде этого Волка, — Ярк снова помрачнел. — Но что поделаешь: молодость, гормоны, романтика. Все через это проходят. Я вот в её годы с дочкой цыганского барона сбежать хотел. Уже и коней украл.

— И что вас остановило? — спросил я с неподдельным любопытством.

— Отец. Армейским ремнём. По голой заднице. Неделю сидеть не мог, но любовь как рукой сняло.

Мы оба усмехнулись. Тихо, по-мужски.

Я посмотрел на него новыми глазами. Не просто инструмент. Не просто телохранитель. Отличный мужчина. Преданный, надёжный, с неожиданным чувством юмора и чётким пониманием жизни.

И, что самое важное, он искренне любит Аглаю, а не просто выполняет приказ. Это делает его в сто раз более надёжным, чем любой наёмник. С таким человеком можно иметь дело. С таким можно идти в бой.

Штурм закончился. Наконец!

Люди Ярка профессионально выводили избитых и раненых Псов, пакуя их в фургоны. А впереди процессии, сияя, шёл Долгоруков. Он вёл под руку связанного Пашу Чёрного Пса.

Барон выглядел растрёпанным, но безумно довольным — рубашка была порвана на плече, на аристократической скуле наливался внушительный синяк, но глаза горели диким азартом.

— Пятнадцать минут! — гордо объявил он, подходя к нашей машине. — Рекорд моей гвардейской части по зачистке помещений!

— Впечатляет, — коротко кивнул Ярк. — Громко, но эффективно.

Они выглядели как два хищника, только что насытившихся кровью. Довольные и расслабленные. Прекрасно. Теперь они готовы к следующему этапу охоты. Долгоруков подвёл Пашу к нашему автомобилю.

Я спокойно вышел, как будто на вечернюю прогулку.

— Ты⁈ — Паша, увидев меня, дёрнулся так, что Долгорукову пришлось приложить усилие, чтобы его удержать. В его глазах была такая концентрированная ненависть, что воздух едва не заискрил. — Мы тебя по всему городу искали! Каждую дыру, каждую подворотню проверили!

— Видимо, не каждую, — я пожал плечами. — А то нашли бы. Я не особенно прятался.

— Подожди, я до тебя доберусь! — он снова дёрнулся. — Ты у меня попляшешь!

— Вряд ли. Танцы — не мой конёк. Видишь этих господ? — я кивнул на Ярка и Долгорукова, которые встали по обе стороны от меня, образуя непроницаемую стену. — Это не полиция. Это люди графа Ливенталя. Они узнали, что ты имел неосторожность похитить его дочь. Так что теперь тебе не то что плясать — дышать без разрешения не дадут.

Уверенность уличного короля на лице Паши сменилась ужасом человека, который понял, что перешёл дорогу не тем людям. Даже последняя шпана на Хитровке знала, что значит разозлить один из старейших аристократических родов Империи.

— Скажи, где сейчас прячутся Волки, — продолжил я, понизив голос. — И может быть, я что-то придумаю. Поговорю с графом. Уговорю его смягчить наказание. Лет двадцать каторги в северных рудниках вместо медленного подвешивания за рёбра. Как тебе такое предложение?

— Ничего не скажу! — заорал он, но в его голосе уже слышалась неуверенность.

Долгоруков, не говоря ни слова, шагнул вперёд и большим пальцем надавил ему на сонную артерию, в особую точку за ухом. Паша захрипел и согнулся, его лицо побагровело.

— Я всех твоих людей, которых мы сейчас упаковали, по одному перестреляю, — добавил Ярк таким будничным тоном, словно обсуждал погоду. — Начну с самого младшего и буду медленно подниматься по иерархии. А ты будешь смотреть. У нас много времени.

Паша сломался быстрее, чем сухая ветка под сапогом.

— Ладно! Ладно! Хватит! — захрипел он. — У нас война была! Последние две недели! Резня! Волков мы помяли, но и нам досталось! Половина моих людей в могиле!

— Где они сейчас? — я наклонился к нему.

— На старом складе… на Пресне. Бывший сахарный завод Арслановых. Там отсиживаются, зализывают раны.

— Точный адрес?

Паша, задыхаясь, назвал.

— Поехали, — скомандовал Ярк своим людям. — Этих всех упаковать и на базу Ливенталей. Потом разберёмся. Допросим обстоятельно.

— А со мной что? — заныл Паша, когда его поволокли к фургону.

— А ты молись, чтобы твоя информация оказалась точной, — я похлопал его по плечу. — Георгий Александрович — человек слова. И очень любит, когда ему предоставляется возможность сдержать обещание.

Я сел обратно в машину. Идеальная командная работа. «Добрый полицейский», «злой полицейский» и «очень злой полицейский». Классика, которая никогда не устаревает. Особенно когда «полицейские» — это потомственный аристократ и начальник охраны графа.

Охота продолжается.

Кортеж беззвучно тронулся с места. Мы ехали через промышленные районы Пресни — бесконечные заборы, серые стены складов и закопчённые трубы старых заводов. Долгоруков и Ярк молчали, каждый думал о своём. Первый, очевидно, предвкушал предстоящую битву. Второй — методично просчитывал план штурма. Я же просто смотрел в окно, позволяя своему разуму отдохнуть перед следующим этапом.

Через десять минут мы прибыли к цели. Бывший сахарный завод Арслановых представлял собой унылое зрелище — огромное, полуразрушенное здание из красного кирпича, окружённое ржавым забором. Наши машины остановились за квартал до него, чтобы не привлекать внимания.

Мы вышли втроём, оставив Аглаю в автомобиле, и дальше двинулись пешком. Люди Ливенталя тенями скользили по заброшенным улочкам следом.

Мы медленно двигались к массивной железной двери склада.

С каждым шагом атмосфера становилась тяжелее. Я активировал некро-зрение. Потоки Живы здесь были не просто слабыми. Они были искажены, разорваны в клочья. Словно что-то прошло по этому месту, как кислота, выжигая саму жизненную энергию из стен и воздуха.

Некромантия? Нет, не похоже. Почерк другой. Слишком хаотичный, слишком… голодный. Но что-то, определённо связанное со смертью, устроило здесь пир.

— Как-то тихо тут, — пробормотал Долгоруков, и его обычная бравада куда-то испарилась. Его голос прозвучал необычно глухо. — Даже крыс не слышно.

— Слишком тихо, — согласился я.

— Не нравится мне это, — добавил Ярк. Это был не страх. Это был диагноз. Ярк констатировал, что у «пациента» — этого места — очень плохой прогноз.

Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и чем-то ещё — тем особенным, сладковатым запахом старой крови и отчаяния. Запахом, который бывает в местах, где смерть уже давно закончила свою работу и оставила свой автограф на стенах.

Ярк, не говоря ни слова, толкнул дверь ногой.

Комната внутри была почти пустой.

Только у дальней стены виднелась одинокая фигура. Она была застывшей, неестественной композицией. В комнате, привалившись к стене, сидел Алексей Волк-Ветров.

Поза его была неестественной — голова запрокинута под странным углом, руки безвольно лежат на коленях ладонями вверх. Глаза широко открыты и смотрят в пыльный потолок невидящим взглядом.

На его груди зияла огромная, рваная рана, словно кто-то вырвал кусок плоти вместе с рёбрами. Кровь давно засохла, превратившись в бурую, потрескавшуюся корку.

Вокруг него лежали его люди. Без признаков жизни.

Я подошёл ближе, присел на корточки, действуя как врач, а не как детектив. Я не искал улики, я констатировал смерть. Я проверил пульс на сонной артерии. Ничего. Прикоснулся к коже на его шее.

Холодная, уже началось трупное окоченение.

— Мёртв. Минимум сутки, — констатировал я ровным, клиническим тоном.

Я посмотрел на ошеломлённые лица Ярка и Долгорукова.

— Это катастрофа, господа, — продолжил я. — Наша задача только что стала на порядок сложнее.

Глава 19

— Что делать? Что нам теперь делать⁈ — Ярк метался по небольшому свободному пятачку. Его руки то сжимались в кулаки, то хватались за голову. — Алексей мёртв! Якорь! Аглая… Всё кончено! Мы опоздали! Граф меня убьёт…

— Успокойся, — Долгоруков с вальяжным видом присел на подлокотник чудом уцелевшего кресла, брезгливо разглядывая беспорядок. Его пальцы, однако, нервно постукивали по рукояти массивного револьвера. — Паника еще никому не помогала. Хотя признаю, ситуация та еще. Как в анекдоте про купца, который потерял товар, деньги и жену в один день. Только купцу хотя бы жену не жалко было.

Я проигнорировал их обоих.

Эмоции — это шум, помехи в эфире, которые мешают ставить точный диагноз. А мне сейчас требовалась именно точность. Натянув медицинские перчатки, которые всегда были при мне, я аккуратно приподнял голову Ветрова.

Я отпустил физический мир, позволяя ему расплыться, и активировал некро-зрение.

Картина смерти была кристально ясной. Потоки Живы в его теле почти иссякли, превратившись в едва тлеющие угольки на фоне серого пепла. Разорванная, истрёпанная аура, как пробитое пулями знамя. Смерть наступила не мгновенно, он ещё несколько минут был в агонии.

Сфокусировавшись на ране, я увидел детали, недоступные обычному глазу. Судя по направлению перелома костей, удар был нанесён чуть под углом.

Нападавший был как минимум на голову выше Ветрова. Это сужает круг подозреваемых.

И главное. Я провёл рукой над его грудью, ища чужеродный энергетический след. Пустота. Полная, абсолютная пустота там, где должен был фонить артефакт. Убийца забрал его с собой.

Закончив осмотр, я медленно поднялся и стянул перчатки, бросив их на край чудом уцелевшего стола. Диагноз был поставлен. Пациент — мёртв. Прогноз для Аглаи — критический.

А вот анамнез этого дела становился всё более запутанным и интересным. Убийца, который не просто устраняет цель, но и забирает магический артефакт, — это уже не уличный бандит. Это противник иного уровня.

— Тот, кто убил Ветрова, забрал артефакт-якорь, — констатировал я. Мой голос прозвучал ровно и бесцветно в оглушительной тишине, наступившей после штурма. — Он мог даже не понять, что именно взял. Забрал брелок, портсигар, зажигалку… и тем самым подписал Аглае смертный приговор.

Проклятье не сработало бы, будь убийца обычной крысой. А значит… либо ему феноменально повезло, либо он прекрасно знал, что делает. Второй вариант мне нравился гораздо меньше.

— Это Псы! Точно они! — рявкнул Ярк, его лицо побагровело от ярости и бессилия. Он резко развернулся ко мне, словно я был виноват в случившемся. — Мы только что разворошили их гнездо! Это месть! Классика!

Примитивно. Эмоционально. И предсказуемо. Он ищет самого очевидного врага, потому что его мозг отказывается обрабатывать более сложную информацию.

— Глупости, — отмахнулся Долгоруков, извлекая из внутреннего кармана изящный серебряный портсигар. Он с лёгким щелчком открыл его, но сигарету брать не стал, просто задумчиво разглядывал ровные ряды. — Месть — блюдо для дикарей. А это бизнес.

— Пойду, позвоню своим, — сказал Ярк. — Пусть начинают прессовать всех пленных Псов. Вытрясут из них душу, но узнают, кто заказчик.

— А я поищу камеры наблюдения! — кивнул Долгоруков. — В таком заведении должны быть хоть какие-то средства слежения! Проконтролирую оцепление!

Они уходили, уверенные, что занимаются главным, оставляя меня одного с трупом.

Дверь захлопнулась. Суета схлынула, оставив после себя лишь запах крови и тишину. Пусть бегают. Пусть солдат ищет врага на поле боя, а начальник решает вопросы звонками. Они играют в свою игру, по своим правилам.

Они ищут улики в комнате, где главное доказательство нематериально. Драгоценные секунды утекают сквозь пальцы, а они занимаются… имитацией бурной деятельности.

Ноги сами понесли меня обратно к трупу. Врачебная привычка. Перепроверить диагноз, даже если пациент безнадёжен.

Профессиональная привычка заставила снова проверить пульс на сонной артерии — разумеется, безрезультатно. Я прикоснулся к его холодной коже, приподнял веко. Застывший, расширенный зрачок безразлично смотрел в потолок.

Я покосился на дверь. За ней, в бронированном автомобиле, ждала Аглая. Внутри неё живая бомба с часовым механизмом, запущенным в тот момент, когда убийца перешагнул порог этой комнаты.

Сколько у неё времени? День? Двенадцать часов? Шесть? С каждой минутой дыра в её душе становилась шире.

Я обратил взор внутрь себя. Восемьдесят девять процентов.

И тут в голове родилась мысль. Простая и абсолютно безумная. Мы ищем артефакт. Мы ищем убийцу. А что, если спросить у единственного, кто его видел? У того, кто лежит сейчас передо мной.

Воскрешение? Нет, слишком грубо, долго и энергозатратно. Да и незачем возвращать к жизни этого бандита. Но… допрос. Краткий, силовой, посмертный допрос.

Не поднимать тело, но вырвать его эхо, его астральный отпечаток, на несколько секунд. Ровно на столько, чтобы он ответил на один-единственный вопрос: «Кто тебя убил?».

Это было чудовищным нарушением всех мыслимых законов этого мира. И физических, и магических. Одно неверное движение — и я либо сожгу всю свою Живу, либо душа Ветрова рассыплется в прах, либо, что ещё хуже, застрянет здесь, превратившись в ещё одного мстительного призрака вроде того, что сидит у меня на кухне.

Риск огромен. Но альтернативы не было.

Безумная идея. Но других вариантов всё равно нет. Время вышло.

Дверь распахнулась без стука, и в помещение, словно порыв ураганного ветра, влетел Ярк. Он был взвинчен, лицо пошло красными пятнами, а в руке он сжимал телефон так, словно хотел раздавить его в порошок.

— Скоро будет результат! Мои люди уже работают с Псами! Вытрясем из них всё! — прокричал он.

Следом, с видом человека, только что проигравшего партию в карты, вошел Долгоруков. Он разочарованно покачал головой.

— Камер нет. Или очень хорошо спрятаны. Я облазил все углы, даже на чердаке посмотрел. Пусто. Профессиональная работа, — на выходе закончил он.

Они докладывали о своих «успехах», полные энергии, но это была энергия хаоса.

Они искали иголку в стоге сена. Допрашивали бандитов, которые будут врать из принципа. Искали камеры там, где профессиональный убийца первым делом проверил бы их наличие. Детский сад.

Я выпрямился. Это простое движение, завершающее мой осмотр, стало финальной точкой их бессмысленной суеты. Моё решение уже было принято, пока они бегали и звонили.

— Забираем тело. Везем в морг «Белого Покрова», — произнес я. Тон был ровным и ледяным, не терпящим возражений.

Оба мужчины замерли и уставились на меня, как на сумасшедшего. Их мир логики, состоящий из допросов и поисков улик, только что столкнулся с чем-то иррациональным.

Они ищут снаружи. А единственный свидетель — здесь, передо мной.

Холодный, молчаливый, но свидетель. И чтобы его разговорить, мне нужна моя территория. Моя лаборатория. Мой храм. Морг — единственное место в этой клинике, где я абсолютный хозяин, и где действуют мои законы, а не законы физики.

— Зачем⁈ — взорвался Ярк. — Он же мертв! Нам нужны живые убийцы, а не мёртвые жертвы!

— Делайте, что говорю, — мой ответ был коротким, жёстким, обрубающим любую дискуссию. Я не собирался им ничего объяснять. Они солдаты, их дело — выполнять приказы. — Времени мало.

Долгоруков пожал плечами, смиряясь с неизбежным. В его глазах мелькнула тень понимания — не логики, а скорее, признания того, что я играю в совершенно другую игру.

— Ну, мертвецу все равно, где лежать, — произнес он с лёгкой иронией. — Хотя странный выбор места для прогулки.

Они не понимают, но подчиняются. Страх, уважение, отчаяние… полезный коктейль из мотиваторов. Они ещё не знают, что самое странное в этой прогулке ждёт их впереди.

Люди Ярка, вызванные по рации, внесли носилки. Их движения были тихими и деловитыми. Тело Алексея Ветрова аккуратно переложили, накрыли белой простыней.

Мы двинулись к выходу — два вооружённых до зубов вояки, я, и между нами — тело на носилках. Мрачная и абсурдная процессия.

Они несли тело своего проваленного расследования. Я сопровождал главный источник информации. Каждый из нас видел в этих носилках своё.

Мы вышли из пыльного помещения на улицу, где нас ждал чёрный бронированный автомобиль. Дверь была приоткрыта.

Я увидел, как Аглая, сидевшая внутри, подалась вперёд. Её лицо, бледное в свете уличного фонаря, было полно тревожной надежды, которая мгновенно разбилась вдребезги, когда она увидела носилки, накрытые простынёй.

Она выскочила из машины, преграждая нам путь.

— Что с Алексеем? — её голос дрожал. — Это он?

Я жестом остановил людей с носилками прямо перед ней. Посмотрел ей в глаза, полные зарождающегося ужаса.

— Его больше нет, — сказал я абсолютно спокойно. — Но, возможно, еще появится.

Говорить ей правду о посмертном допросе? Бессмысленно и жестоко.

Это вызовет истерику, которая нам сейчас не нужна. Нужно было дать ей короткий, парадоксальный ответ, который заморозит её сознание, не дав скатиться в панику.

Дать иррациональную надежду, которая заставит её замолчать и подчиниться. Психологическая анестезия.

Сработало.

Она растерянно моргала, пытаясь осознать смысл сказанного. Ярк, стоявший рядом, бросил на меня хмурый, непонимающий взгляд. Долгоруков, опиравшийся на капот, едва заметно усмехнулся.

— Поехали, — скомандовал я, не давая никому времени на вопросы и мягко усаживая оцепеневшую Аглаю обратно в машину.

Чёрный бронированный автомобиль Ярка разрезал ночную Москву, как скальпель мёртвую плоть.

Фонари мелькали за тонированными окнами. Я сидел в этой герметичной капсуле, наблюдая за своими спутниками.

Аглая, съёжившись, прижалась к холодной стали двери, её плечи мелко дрожали от беззвучных всхлипов.

Ярк был похож на пружину, сжатую до предела. Он сидел идеально прямо, вцепившись в телефон, его желваки ходили ходуном. Исследование человеческих реакций на стресс. Занимательно, но бесполезно.

Резкая, пронзительная трель телефона заставила Аглаю вздрогнуть. Ярк мгновенно поднёс трубку к уху.

— Ярк слушает… Статус?.. — его лицо, до этого бывшее маской напряжения, на мгновение посветлело от надежды, а затем снова окаменело. — Что значит «не сознаются»⁈ Я приказал вам вывернуть их наизнанку!

Он пытался говорить тихо, но голос срывался на рык.

— Как это «возможно, кто-то из павших»⁈ Мне не нужны ваши догадки, мне нужен факт! Имя!

Они пытаются выжать воду из камня. Допрашивают пешек, которые видели лишь тень, но не лицо убийцы. Они думают, что давление и боль могут сотворить чудо и родить знание из неведения. Наивно. Они просто теряют время. Драгоценное время Аглаи.

— Работайте лучше! — рявкнул Ярк в трубку и с силой нажал на отбой.

— Только не перестарайтесь, — негромко заметил я. Мой голос на фоне его ярости прозвучал почти равнодушно. — Хотя всё равно ничего не добьётесь. Убийца слишком осторожен.

Аглая подняла на меня заплаканные, покрасневшие глаза. В них была последняя, отчаянная надежда. Она обращалась ко мне, как к последней инстанции.

— Ты же что-то придумаешь? — прошептала она. — Ты же всегда находишь выход?

— Мы делаем всё возможное, — уклончиво ответил я. Интонация была твёрдой — она не обещала, но и не позволяла усомниться.

И даже невозможное.

Она смотрит на меня с верой. Они — с надеждой на свои примитивные методы. И никто из них не понимает простой истины: время вышло.

Их расследования, допросы, поиски — это всё агония, предсмертные судороги провалившегося плана. Убийца не оставил следов. Он растворился в ночи, и у нас нет ни единой ниточки.

Можно бесконечно перебирать подозреваемых, тыкать пальцем в небо. Но нам нужно точное имя. А чтобы получить его, придётся сделать то, чего не должен делать ни один здравомыслящий человек в этом мире.

Придётся спросить у мёртвого.

Автомобиль плавно свернул с проспекта и влетел в знакомый, освещённый мягким светом двор «Белого Покрова».

Добро пожаловать домой.

Носилки с телом быстро выгрузили. Люди Ярка действовали слаженно и бесшумно, как хорошо отлаженный механизм. Они передавали мне тело. Свой главный провал. А я принимал свой главный инструмент.

У служебного входа в морг нас уже ждал Семеныч. Его лысый череп блестел в свете одинокой, тусклой лампы над дверью, а водянистые, усталые глаза с безразличным любопытством разглядывали нашу странную процессию.

— Вы чего тут делаете? — удивился он, переводя взгляд с носилок на вооружённых до зубов людей Ярка. — Рабочий день давно закончился.

— Эксперимент, — коротко пояснил я. — Нужен морг.

Семеныч с пониманием почесал лысину. В этом месте слово «эксперимент» могло означать что угодно, и он, очевидно, давно научился не задавать лишних вопросов.

— Ну, раз надо… Только осторожнее там. Мёртвый-то наш уже к своим ушёл. Погостить. Говорит, устал от мертвых.

Я открыл тяжёлую стальную дверь, пропуская процессию внутрь.

— Кстати, а ты что не дома? — спросил я, задерживаясь на пороге. — Поздно уже.

— Работа — она еще больший отдых, чем дом, — философски заметил санитар, закуривая дешёвую папиросу. — Жена-то дома пилит, а тут тишина. Покойники не ругаются.

Он находит покой среди мёртвых, спасаясь от живых. В этом мы с ним странно похожи. Хотя его мотивация куда более приземлённая. И они ещё называют меня странным.

— Ладно, иди отдыхай. Мы тут сами, — сказал я и закрыл за собой дверь.

В приёмной морга, маленьком предбаннике с жёсткими казёнными стульями, я остановил процессию.

— Вы остаётесь здесь, — сказал я, обращаясь к Аглае и Долгорукову. — Дальше пойду только я. И он, — я кивнул на Ярка.

Аглая испуганно, но покорно кивнула, кутаясь в плед, который ей дал один из людей Ярка.

Долгоруков выглядел откровенно разочарованным, что его не пускают на самое интересное, но промолчал, лишь пожав плечами.

Их мир суеты, звонков и эмоций заканчивается здесь. Дальше начинается моя работа. Она не для них.

Я и Ярк покатили каталку по гулкому, выложенному кафелем коридору. Я был спокоен, как дома. Ярк, напротив, был напряжён. Он держался за ручку каталки так, словно это было оружие, а не медицинское оборудование.

Его взгляд профессионально сканировал тени по углам. Солдат, привыкший к смерти горячей и быстрой, оказался в царстве смерти холодной и вечной. Ему здесь было неуютно.

Мы вошли в главный зал.

Холодный кафельный пол отражал резкий, безжалостный свет люминесцентных ламп. Стальные столы для вскрытий тускло поблёскивали, вычищенные до стерильного блеска.

И стены, уставленные рядами пронумерованных ячеек — аккуратный, упорядоченный каталог тех, кто закончил свой путь. Здесь не было хаоса смерти. Здесь царила её безупречная логика.

Я остановил каталку точно в центре зала.

— Спасибо, что помог. Мне нужно остаться одному, — сказал я. Это был не просто вердикт. Это было установление границы.

Ярк скептически приподнял бровь. Его рука инстинктивно легла на рукоять пистолета.

— Что ты задумал? Какую ещё чертовщину?

— Мне нужны только мертвые, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Живым здесь не место.

Моя фраза не была оскорблением. Это была констатация научного факта. Она просто определяла его место — за пределами этого мира, за пределами моего поля деятельности.

Он несколько секунд буравил меня взглядом. Это была немая битва воль.

Он — профессиональный телохранитель, чей инстинкт кричал: «Не оставляй цель!».

Я — Архилич, чья воля способна подчинять легионы. Он мог бы выстрелить в меня, но не мог ослушаться этого взгляда. Потому что в глубине души, своим животным чутьём солдата, он понимал — я здесь не гость. Я здесь хозяин.

Он развернулся. Резко, по-военному. Не говоря ни слова, он пошёл к выходу.

Тяжёлая дверь за ним захлопнулась с громким, протестующим лязгом. Это был его единственный способ выразить протест.

Я подошёл к двери и повернул тяжёлый засов. Он со скрежетом вошёл в паз. Щёлк. Этот звук отрезал меня от мира живых. Представление окончено. Начинается работа.

— Нюхль, — позвал я негромко.

Воздух рядом со мной задрожал, сгущаясь в знакомую полупрозрачную фигурку. Маленький дух материализовался на моём плече, его костяное тело слабо светилось в стерильном полумраке морга.

«Что требуется, хозяин?» — с таким выражением он посмотрел на меня.

— Открой все ячейки. Мне нужен доступ к телам. Ничто не должно мешать потокам.

Нюхль с любопытством, сменившимся деловитой тревогой, соскользнул с моего плеча и бесшумной тенью заметался по помещению.

Металлические дверцы холодильных камер начали открываться одна за другой с сухим, характерным лязгом, который эхом разносился по залу. Из некоторых ячеек показались края белых простыней, укрывающих покойников.

Подготовка завершена. Все двери открыты. Идеальная изоляция. Мой личный склеп готов к эксперименту.

Я подошёл к каталке и одним резким движением стащил простынь с тела Алексея Ветрова. Белая ткань упала на кафельный пол, обнажив бледную, восковую плоть.

Я принялся расстёгивать пуговицы на его рубашке. Мёртвая плоть была холодной и неподатливой, как глина. Холод сковывал пальцы.

Я освободил его грудь, открывая доступ к сердцу, к тому месту, куда сейчас будет направлена вся моя сила.

Безумие. Я собирался нарушить главный закон этого мира, границу между жизнью и смертью. Но другого выхода не было. Ветров мёртв, и только я могу заставить его говорить.

Я встал в центре зала, между каталкой и открытыми ячейками, раскинув руки в стороны. Нюхль, закончивший свою работу, вернулся и устроился у меня на плече, с тревогой наблюдая за приготовлениями.

Я закрыл глаза.

Энергия в Сосуде забурлила, как вода перед штормом.

Тёплый, золотой поток лекарской Живы, который я с таким трудом копил, подчинился моей воле. Я начал медленно конвертировать её.

Это была не привычная трансформация в целительную энергию. Это было нечто тёмное. Запретное. Это было не исцеление, а его тёмная, голодная противоположность.

Некромантия. Моя стихия.

Воздух в морге загустел, стал тяжёлым и вязким. Температура упала ещё на несколько градусов, по коже пробежали мурашки.

Люминесцентные лампы под потолком замигали, затрещали и одна за другой погасли, погрузив помещение в абсолютную, звенящую тьму. Только слабое свечение исходило от меня самого.

Тонкие, почти невидимые тёмные щупальца силы потянулись от моих ладоней ко всем телам в морге. Мёртвая плоть в ячейках откликалась на зов, слабо вибрируя в унисон с моей волей.

Но я, игнорируя их, направил всю энергию, всю свою концентрацию в одну точку — в неподвижное тело Алексея Ветрова на стальном столе.

Сосуд начал опустошаться с пугающей скоростью.

Семьдесят девять процентов. Семьдесят. Шестьдесят. Каждая потерянная десятка отдавалась волной головокружения.

Нюхль вцепился когтями в мою рубашку. Его маленькое тело дрожало от первобытного ужаса.

Я ничего не мог сказать. Вся моя воля была сфокусирована на том, чтобы пробить барьер смерти, влить энергию в мёртвые нейроны, заставить застывшую кровь вспомнить о движении.

Пятьдесят процентов. Сорок. Тридцать. В глазах потемнело.

Тело Алексея лежало неподвижно.

Двадцать процентов. Десять.

Тишина. Ни малейшего движения.

Пять процентов.

Предел. Я почувствовал, как связь обрывается. Силы кончились.

Мир, до этого бывший лишь точкой концентрации, с рёвом обрушился на меня. Весь зал морга завращался перед глазами, как безумная карусель. Ноги подкосились, и я рухнул на колени, тяжело дыша.

Холодный кафель обжёг кожу. Нюхль соскочил с плеча и испуганно забегал вокруг, отчаянно попискивая от тревоги.

На каталке лежало всё то же мертвое тело. Неподвижное. Безжизненное.

Всё впустую? Я сжёг почти весь свой запас ради чего?

— Ну же! — прохрипел я, глядя на труп сквозь мутную пелену, застилавшую глаза. Мой голос был слабым, сорванным. — Вставай давай!

Долгую минуту я смотрел на холодное, неподвижное тело. Но в последний миг Алексей открыл глаза. Мертвенно-бледные.

Глава 20

Голова Алексея Ветрова, до этого безвольно лежавшая на боку, дёрнулась и медленно, с протестующим скрипом шейных позвонков, повернулась в мою сторону.

А затем он сел.

Это было не человеческое движение. Его торс сложился, как лезвие перочинного ножа, с серией сухих, трескучих звуков, словно ломались старые, высохшие ветки.

Он сел на холодном металлическом столе, и я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в морге. Это был холодок победы!

Получилось!

Алексей Волк-Ветров сидел на столе, в его позе не было ничего естественного. Спина была идеально прямой, словно к позвоночнику прибили стальной стержень.

Руки безвольно лежали на коленях, голова была повёрнута ко мне под углом, невозможным для живого человека.

Бледные глаза начинали светиться. Ровное, холодное, фиолетовое свечение. Свет моей собственной некромантии, отражённый в пустых глазницах. Он не был живым. Он был… куклой. Моей марионеткой.

Когда он моргнул, веки двигались не синхронно — сначала медленно опустилось левое, затем, с небольшой задержкой, — правое. Словно два плохо смазанных механизма.

— Некромант, — произнёс он.

Голос был лишён интонаций и тембра. Плоский, монотонный, как звук, пропущенный через дешёвый фонограф. Он не узнал во мне доктора Пирогова. Только силу, которая выдернула его из небытия.

Прекрасно.

Воскресил покойника в морге элитной клиники. Если сейчас сюда войдёт Ярк со своей жаждой ответов или, не дай бог, уборщица со шваброй, объяснения будут крайне занимательными.

«Простите, это не то, что вы подумали, мы просто проводим экспериментальную реанимацию».

Впрочем об этом будем думать позже

Ритуал сработал. Главное — задавать правильные вопросы. И делать это быстро, пока заряд некро-энергии в нём не иссяк.

Нужно было оценить состояние «пациента». Речевой аппарат функционирует. Моторные навыки — с отклонениями, но присутствуют. Сознание… здесь сложнее.

Он скорее всего не помнит себя. Он помнит только то, что его убило. И то, что его подняло.

Я медленно поднялся с колен. Ноги ещё подрагивали от истощения, но я не обращал на это внимания. Воля была твёрдой, как сталь. Я подошёл к столу, останавливаясь в метре от своего жуткого творения.

Время для рефлексии закончилось. Время для вопросов — началось. И первый вопрос будет самым простым.

— Алексей, — мой голос был твёрдым, несмотря на то, что в ушах стоял гул, а мир слегка покачивался. — Я твой повелитель. Ты должен отвечать на мои вопросы. У нас мало времени. Кто тебя убил?

— Да, повелитель, — монотонно ответил он.

Это была не покорность раба. Это было подтверждение программы. Он не признавал меня личностью, он реагировал на силу, которая его анимировала. Я был его операционной системой.

— Не помню, — продолжил он.

Прекрасно. Главный свидетель страдает амнезией. Задача усложняется, а таймер продолжает тикать.

— Как не помнишь? — я нахмурился, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул от истощения. — Ты должен был видеть убийцу.

— Не видел. Удар был сзади.

Я указал на зияющую дыру в его груди, на разорванную плоть и сломанные рёбра. И спросил:

— В грудь?

— Нет. По голове.

Симптомы не совпадают с видимой травмой. Фундаментальное противоречие. Пациент «жалуется на головную боль», хотя у него в груди дыра.

Значит, одно из двух — ложь. Либо он лжёт, либо лжёт его тело. И я склонялся ко второму варианту.

Я обошёл стол. Мои пальцы, всё ещё подрагивающие, погрузились в его слипшиеся от засохшей крови волосы. Я методично, сантиметр за сантиметром, прощупывал череп. Искал вмятины, переломы, отёки, гематомы — любой признак физического воздействия.

Ничего. Кожа цела. Кости черепа — тоже.

Никаких внешних признаков. Закрытая черепно-мозговая травма.

Но сила удара, способная убить на месте… это не просто падение. Это был целенаправленный, концентрированный удар. Возможно магический.

Короткий, несмертельный с виду импульс силы, вызвавший мгновенный отёк и смерть мозга.

А жуткая рана в груди? Это не причина смерти. Это посмертное увечье.

Грубая, кровавая постановка, призванная отвлечь внимание. Красная тряпка для быка. Убийца не просто силён, он умён и театрален.

— Кто был на складе кроме твоих людей? — спросил я, возвращаясь на прежнее место.

— Только свои, — механически ответил Алексей. — Мы отбивались от Псов. Потом праздновали победу. Потом… темнота.

После слова темнота фиолетовое свечение в его глазах начало заметно меркнуть. Энергия, которую я в него вложил, была почти на исходе.

Но он сказал достаточно.

Круг замыкается. Никаких следов взлома. Никаких признаков борьбы с чужаком. Смертельный удар нанесён в момент триумфа, когда бдительность ослаблена, когда он окружён теми, кому доверяет. Удар в спину.

Предатель.

Ответ был таким же обширным и бесполезным, как океан. Кто? Какой из десятков верных волков, поднимавших с ним бокалы за победу? Спрашивать у него имя было бессмысленно.

Его память о самом событии — выжженная дыра. Но его знания о собственных людях… это был целый архив. Мне просто был нужен правильный поисковый запрос.

Нужен был другой подход.

Думай, Святослав! Убийца не просто ударил его сзади. Он нанёс магический удар. Точно выверенный, бесследный. Далеко не каждый на это способен.

Я снова положил ладонь на холодный лоб трупа, вливая в него ещё один драгоценный процент из моего почти пустого Сосуда. Фиолетовые огни в его глазницах, уже начавшие было гаснуть, снова разгорелись.

— Алексей, — я решил зайти с другой стороны. — Кто из твоих людей обладал метаморфическими способностями? Способностью изменять свою форму.

— Никто, — механически ответил он, но вдруг замер, его голова дёрнулась. — Хотя… постой, повелитель.

Сбой в программе. Он не просто вспоминал. Он сопоставлял данные.

— Говори! — приказал я, чувствуя, как время утекает вместе с последними остатками моих сил.

— Ваксин, — произнёс мертвец. — Он всегда интересовался изменением облика. Читал книги, искал учителей. Говорил, что хочет стать кем-то большим.

Оборотень. Или метаморф. Хищник, прячущийся в стае. Тот, кто мог нанести удар, а затем снова раствориться в толпе. Идеальный убийца.

— Где его найти? Где он обитает?

Алексей открыл рот, его челюсть двигалась, но вместо слов из горла вырвался лишь сухой, скрежещущий хрип. Фиолетовый свет в его глазах начал бешено мерцать, как в неисправной лампе.

— Говори! — я вложил в приказ остатки своей воли.

— Па… па… — тело на столе начало мелко дрожать, его сотрясала предсмертная агония механизма, у которого кончился завод.

Некромантическая энергия, мой единственный мост к его угасшему сознанию, начала рваться. Тело на столе задергалось, как марионетка с обрезанными нитями.

Короткие, резкие спазмы проходили по его рукам и ногам. Фиолетовое свечение в глазах бешено замерцало, угасая, как догорающий уголь.

Я терял его. Я терял свой единственный шанс.

— Где… Ваксин? — я рванулся вперёд, забыв о слабости, и вцепился в его холодные плечи. Руки под моими пальцами были твёрдыми, как дерево.

Он смотрел на меня уже почти невидящим взглядом. Челюсть двигалась, но звуки, вырывавшиеся из горла, были нечленораздельными, как у человека, перенёсшего тяжёлый инсульт.

— Па… — выдохнул он, и изо рта пошла тонкая струйка тёмной, застоявшейся крови.

— Что «па»⁈ — я встряхнул его, пытаясь силой удержать ускользающее сознание. — Палата? Пароход? Говори!

— Па-а-арк, — последнее слово вырвалось из него вместе с остатками некромантической энергии. Это был не звук, а скорее, его тень. Хриплый, едва слышный выдох.

Тело в моих руках обмякло. Голова безвольно упала на грудь, фиолетовое свечение в глазах окончательно погасло, оставив после себя лишь пустую, стеклянную муть. Алексей Волк-Ветров снова стал трупом — теперь уже окончательно.

Я отпустил его и отшатнулся назад, тяжело опираясь на край соседнего стола.

Тишина морга снова вступила в свои права.

Парк. Он сказал «парк».

В Москве сотни парков — от крошечных скверов до огромных лесных массивов. Осталось выяснить, в каком именно.

Задача из невыполнимой превратилась в почти невыполнимую. Но это был след. Единственный, который у нас был.

Тяжёлая стальная дверь морга захлопнулась за мной с гулким лязгом, отрезая мир мёртвых от мира живых. Я едва держался на ногах, опираясь о холодную стену коридора.

В приёмной меня ждали все. Они замерли, увидев меня. Ярк, Долгоруков, Аглая и даже Семеныч, который с профессиональным интересом разглядывал нашу компанию.

— Ну что? — Ярк вскочил, делая шаг мне навстречу. В его голосе не было терпения.

— Ваксин, — выдохнул я. Мой голос был сухим скрежетом, слова царапали пересохшее горло. — Один из людей Волка. Он в парке.

— В каком парке? — практично уточнил Долгоруков. — В Москве их десятки!

— Вот это и нужно выяснить.

Ярк не стал терять ни секунды. Он уже доставал телефон.

— Алло? Это я. Срочно допросите Пашу — где банда Волков обычно собиралась? В каких парках? — он на мгновение замолчал, слушая ответ. Его лицо просветлело. — Что? Только в одном? Отлично!

Он повернулся к нам, и в его глазах снова зажглась искра надежды.

— Сокольники. Волки контролировали восточную часть парка. Там их территория.

Через пятнадцать минут кортеж из чёрных автомобилей без номеров мчался к Сокольникам. Я сидел, откинувшись на мягкую кожу заднего сиденья, и старался не потерять сознание, концентрируясь на ровном дыхании.

Каждый толчок на неровностях дороги отзывался тупой болью во всём теле.

Четыре процента.

Я мысленно проверил Сосуд.

Цифра горела в сознании красным сигналом тревоги. Это было уже не просто число на ментальной шкале; это было физическое ощущение. Холодный вакуум в центре груди, медленно расширяющийся, высасывающий тепло.

Проклятье, почувствовав мою слабость, перешло от пассивного расхода к активному потреблению. Оно было хищником, и оно почуяло кровь. Мою кровь.

— Эй, вы там живы? — Долгоруков обернулся с переднего сиденья. Его обычная бравада сменилась плохо скрытым беспокойством.

— Пока что, — шепнул я, не открывая глаз.

Ярк тем временем превратился в полевого командира. Он говорил по защищённой линии связи, его голос был чётким и властным, как удар хлыста. Через свои каналы он за несколько минут получил фотографию Ваксина — худощавый парень лет двадцати пяти с острыми, хищными чертами лица и странными зелеными глазами.

— Рассылаю всем нашим людям, — объявил он, закончив разговор. — Пятьдесят человек уже на подходе к парку. Оцепят периметр. Прочешут каждый куст за час. Он не уйдёт.

У главного входа в парк уже собрались люди Ярка. Суровые, молчаливые мужчины в тёмных костюмах, они бесшумно растворялись в ночных тенях, вооружённые и готовые к бою.

Атмосфера напоминала предрассветную тишину перед штурмом.

— Святослав Игоревич останется здесь с Аглаей, — распорядился Ярк, его голос был сухим и деловым. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом. — В вашем состоянии в парк соваться опасно.

Он был прав.

Спорить было бы пустой тратой драгоценного дыхания, которого мне и так не хватало. Моё тело было ненадёжным инструментом, едва державшим строй. Только воля Архилича заставляла его оставаться в вертикальном положении.

Отправляться в погоню было всё равно что посылать дорогую фарфоровую вазу в кабацкую драку. Я молча кивнул.

Группы разошлись, растворяясь в темноте парка, как отступающий прилив. Мы остались одни у холодного бока бронированного автомобиля. Аглая с тревогой смотрела на меня, её лицо в свете далёкого фонаря казалось почти прозрачным.

— Тебе совсем плохо, — констатировала она. Это был не вопрос, а симптом.

— Бывало хуже, — соврал я.

Главный источник Живы, который мог бы сейчас вытащить меня из этой ямы — это благодарность самой Аглаи за её будущее спасение. Жаль, что её нельзя получить авансом. Подойти и сказать: «Будьте любезны, испытайте ко мне чувство глубочайшей благодарности прямо сейчас. Мне это нужно, чтобы у меня появились силы вас спасти».

А еще было бы забавно прийти к мирозданию и попросить кредит под честное слово: «Дайте мне сто процентов, я верну с процентами, когда спасу пару-тройку жизней». Да, вот это я понимаю услуга.

Или найти подходящий источник. Благодарная женщина, как показала практика с Варварой, может быть… возобновляемым ресурсом. Но для этого нужна правильная эмоциональная настройка, а не просто физиология. Сложный механизм, особенно когда времени в обрез.

Хватит отвлекаться. Пятьдесят вооружённых профессионалов прочёсывали лес. Грубый, неэффективный инструмент. У меня был способ получше.

— Нюхль, — прошептал я, обращаясь к невидимому помощнику на моём плече. — Найди Ваксина. Зеленоглазый, худой. Спорю на что угодно, от него пахнет звериной шерстью.

Костяная ящерица бесшумно соскользнула с моего плеча и растворилась в темноте парка, как капля чернил в воде. Настоящая охота началась.

Прошло двадцать минут. Для меня они длились целую вечность.

Люди Ярка методично прочёсывали сектор за сектором, их доклады в рации были однообразны и безрезультатны: «Сектор три, чисто», «Здесь никого, идём дальше».

Долгоруков нервно мерил шагами асфальт, Ярк мрачно смотрел в темноту. Аглая молчала, кусая губы.

Три с половиной процента.

Холод в груди стал осязаемым.

Я уже чувствовал, как проклятье пробует на вкус мою собственную жизненную силу, готовясь к пиршеству. Я начал думать, что затея провалилась, что Нюхль потерял след, когда воздух на моём плече дрогнул.

Невидимая тень материализовалась, и в моё сознание хлынул поток образов — чётких, как фотография.

Тропинка, уходящая вглубь парка.

Резкий поворот налево у старого, раскидистого дуба с дуплом, похожим на кричащий рот. Крутой, глинистый спуск к воде. И, наконец, небольшая поляна на берегу тёмного, неподвижного озера. А на ней — одинокая фигура, сидящая на поваленном дереве спиной к нам.

Зеленоглазый. Ваксин.

— Нашел! — я выпрямился, отбрасывая о слабость, адреналин на мгновение заглушил симптомы. — Я знаю, где он.

Ярк и Долгоруков, координирующие поиск, мгновенно обернулись. Их лица, до этого напряжённые и мрачные, озарились хищным азартом.

— Где? — спросили они хором.

— У озера, в северной части парка. Я могу показать дорогу.

— Веди, — кивнул Ярк, и его голос снова стал голосом командира, ведущего своих людей в бой.

Они не стали задавать лишних вопросов. И мы побежали.

Вернее, они побежали — два закалённых в боях воина, двигающиеся быстро и бесшумно. А я старался не отставать, спотыкаясь о брусчатку и стараясь не упасть.

Каждый шаг отзывался гулким ударом в висках, а лёгкие горели огнём. Тело кричало о пощаде, но воля гнала его вперёд.

Добыча была близко. И я не мог позволить себе упустить её.

Поляна открылась внезапно. Деревья, до этого смыкавшиеся плотной стеной, расступились, и мы вышли к небольшому, идеально круглому озеру.

Полная луна висела прямо над ним, отражаясь в неподвижной чёрной воде, заливая берег и нас серебряным светом.

И в этом свете мы увидели его.

Существо стояло на задних лапах у самой воды.

Ростом под два метра, оно было покрыто серой, местами слипшейся от грязи шерстью.

Морда была удлинённой, волчьей, но в ней не было ничего от дикого зверя. Это было лицо хищника, обладающего разумом. И глаза… глаза были нечеловеческими.

Жёлтые, как у кошки, они светились в темноте собственным, внутренним светом. Когти на передних лапах, длинные и изогнутые, были толщиной с мой палец.

В одной из этих когтистых лап существо сжимало что-то маленькое, тускло поблёскивающее в лунном свете.

Оборотень медленно, без единого лишнего движения, повернул голову в нашу сторону. Его губы растянулись, обнажая клыки, которые были гораздо крупнее, чем у любого известного мне хищника.

— Пришли, — прорычал он.

Глава 21

Метаморф Ваксин не двигался. Он не рычал, не скалился.

Он стоял расслабленно, почти лениво, и его жёлтые, светящиеся глаза методично сканировали нас одного за другим. Он не был загнан в угол. Он был хозяином положения.

Десять стволов, направленных ему в грудь, для него были не более чем досадной помехой. Он знал, что держит в лапе главный козырь. Он упивался своей властью.

Моя маленькая армия замерла.

Люди Ярка — как тени, застывшие в идеальных стрелковых стойках. Ни одного лишнего движения. Пальцы лежат на спусковых крючках, но не давят. Профессионалы, ожидающие приказа.

Барон Долгоруков держал свой массивный револьвер обеими руками, как учили в кадетском корпусе. На его лице играла хищная, предвкушающая улыбка. Для него это была лучшая охота в его жизни.

Ярк стоял чуть сбоку, превратившись в живой щит для Аглаи. Его тело было напряжено, как гранитная скала. Аглая стояла за ним, бледная, но её взгляд был прикован не к монстру, а ко мне.

И все они — солдаты, аристократ, телохранитель, испуганная девушка — смотрели на меня. Десятки глаз, полных ожидания, страха, надежды.

Забавно.

Еще недавно я выпрашивал работу в захудалой клинике, а сегодня командую отрядом вооружённых профессионалов в битве с оборотнем. Карьерный рост, однако.

Нужно будет попросить у Сомова прибавку к жалованию.

Мир плыл перед глазами, как пейзаж за окном поезда. Каждый удар сердца отдавался гулким молотом в висках. Холод, не имеющий отношения к ночной прохладе, медленно расползался от груди по всему телу.

Я стоял прямо, не позволяя себе даже покачнуться. Архиличи не падают. Если нужно, они рассыпаются в прах. Но сейчас не тот случай

Два процента в Сосуде.

Прекрасные условия для героизма.

— Что будем делать? — не выдержал первым Ярк. Его напряжённый шёпот прозвучал как скрип натянутой струны.

Не дожидаясь ответов, я сделал шаг вперёд, выходя из-за спин вооружённых людей.

Один шаг, который мгновенно сделал меня центром внимания метаморфа и главной мишенью. Стволы десятка винтовок дёрнулись, сопровождая моё движение. Я почувствовал, как за спиной замерло дыхание моих спутников.

— Попробуем договориться, — ответил я.

Мой голос прозвучал абсолютно спокойно, создавая шокирующий контраст с нацеленным оружием и двухметровым монстром, стоявшим в лунном свете.

Ярк издал звук, похожий на сдавленный стон. Долгоруков удивлённо приподнял бровь.

Два процента. Я мысленно прокрутил эту цифру, пока делал второй, размеренный шаг.

Этого не хватит даже на простейшее исцеляющее заклинание, не говоря уже о боевом. Максимум — поддержать диагностическое зрение на пару секунд или заставить сердце биться ещё пять минут, если его вырвут из груди. Против двухметрового оборотня — это самоубийство.

Но они не понимали. Это были не переговоры. Это была диагностика.

Вербальное вскрытие. Мне нужно было заставить его говорить.

Узнать его мотивацию, его слабости, его психологический профиль. Каждый пациент, даже такой, имеет свою историю болезни. И я собирался собрать анамнез.

— Ваксин, — обратился я к метаморфу. Мой тон был не просящим, а ровным, почти врачебным. — Мы можем решить всё мирно. Нам нужен якорь, и мы разойдёмся.

Он рассмеялся. Низкий, гортанный смех, в котором рычание зверя смешивалось с человеческим презрением.

— Мирно? — прорычал он. — После того, как вы, вояки, перебили половину моих людей на Хитровке? После того, как ты, лекарь, вырвал из лап смерти мою добычу?

— Алексей был мёртв, когда мы его нашли, — спокойно возразил я, делая ещё один шаг.

— ПОТОМУ ЧТО Я ЕГО УБИЛ! — его рёв заставил задрожать воздух и всколыхнул неподвижную воду в озере. — Я! Не Псы, не полиция, не ты! Я избавил стаю от слабака!

Он сделал шаг мне навстречу, его жёлтые глаза горели фанатичным огнём.

Рев неожиданно сменился усмешкой. Низкий, гортанный смех, в котором рычание зверя смешивалось с человеческим презрением.

— Ты думаешь, я болтал, чтобы произвести впечатление, лекарь? Ты был целью с самого начала.

Его жёлтые глаза сузились, фокусируясь на мне с интенсивностью, которая не имела ничего общего с физическим зрением. Он не видел меня. Он чувствовал остатки моей силы. Тусклый, умирающий уголёк в почти пустом Сосуде.

— Никакой надежды у вас нет! — Ваксин сжал артефакт в когтистой лапе. Воздух вокруг неё затрещал, как от статического разряда. Синий свет тускло светил. — Ты мне и был нужен, некромант! Я чувствую твою силу! Слабую, жалкую, но она есть! И я заберу её себе! А теперь — умри!

Трансформация произошла мгновенно.

Раздался тошнотворный звук рвущихся сухожилий и трескающихся костей. Его мышцы вздулись буграми, перекатываясь под кожей. Шерсть на загривке встала дыбом, превратившись в жёсткую, как проволока, щетину. Морда вытянулась, плечи неестественно расширились, разрывая ткань рубашки.

Это не классический ликантроп. Что-то форсирует трансформацию, питает её, делая нестабильной и гораздо более агрессивной. Ваксин не контролирует зверя. Он сам стал его топливом.

Интересный симбиоз.

Из его пасти вырвался не вой, а ультразвуковой удар, который заставил заложить уши и задрожать землю под ногами. Это была не физическая сила, а психическая атака.

Он не побежал. А согнул мощные задние лапы и выстрелил собой с земли, как ядро из мортиры. Прыжок. За ним еще один…

Для меня время растянулось, превратившись в густую, вязкую жидкость. Я видел всё в деталях: летящие капли слюны с его клыков, блеск когтей, нацеленных мне в горло, концентрированную жажду убийства в его жёлтых глазах.

Мой мозг отдавал команду «уклониться», но тело не слушалось. Оно кричало в ответ, что в нём не осталось топлива даже на один резкий шаг в сторону. Я был идеальной, неподвижной мишенью.

Диагностика завершена. Переговоры провалились. Пациент признан неизлечимым. Время для хирургического вмешательства. Свинцового.

— Договориться не получится! — мой голос звучал твердо. — Огонь!

Это единственное слово подействовало как ключ в замке. Застывшая на поляне картина взорвалась.

Звук был не серией выстрелов, а единым, оглушительным рёвом, который ударил по ушам и грудной клетке. Воздух наполнился запахом пороха и озона от сгорающей магии оружия.

Поляна, до этого залитая холодным лунным светом, на мгновение озарилась десятком яростных, оранжевых вспышек. Настоящая буря из огня и стали.

Моё тело двинулось раньше, чем мозг закончил отдавать приказ. Один плавный разворот — и я заслонил собой Аглаю, которая застыла в оцепенении.

Дурацкий, сентиментальный жест. Инстинкт, вбитый в это тело за годы человеческой жизни.

А затем — холодный, прагматичный расчёт Архилича. Она — основной источник. Её благодарность — главный приз.

Если она умрёт, вся эта энергозатратная ночная прогулка станет бессмысленной. Я защищал не женщину. Я защищал свой самый ценный актив. Свою будущую порцию Живы.

Я видел, как фонтанчики тёмной шерсти и крови взрывались на теле Ваксина с каждым тяжёлым, влажным шлепком. Его не просто остановили; его насильно развернули. Свинцовый шквал отбросил его назад.

Он рухнул на землю в метре от моих ног, сотрясая землю.

Горячие капли его крови брызнули в стороны. Одна попала мне на тыльную сторону ладони. Горячее, чем человеческая.

Мозг инстинктивно провёл анализ. Температура тела — примерно сорок, сорок один градус по Цельсию. Ускоренный метаболизм, побочный эффект форсированной трансформации под действием… Чего? Якоря?

Любопытно.

Рёв выстрелов так же резко оборвался, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую лишь треском веток и тяжёлым дыханием стрелков.

Он лежал в луже собственной тёмной крови, искалеченный, прошитый магическими пулями. Из десятка рваных ран валил пар на холодном ночном воздухе.

Его массивная грудная клетка тяжело вздымалась. И его жёлтые глаза… они не потускнели. Они горели чистой, незамутненной ненавистью. И смотрели они прямо на меня.

Тишина.

Казалось, всё кончено.

Ярк дернулся чтобы отдать приказ о контрольном выстреле. И в этот момент окровавленная когтистая лапа метнулась с земли с невероятной скоростью.

Она не ударила, а именно схватила меня за лодыжку. Хватка была слабой, но цепкой, как у утопающего. Я молча и сурово смотрел на него, взмахнув рукой людям Левинталя, чтобы не стреляли.

Не агрессия. Отчаяние. Он не пытался меня убить. Он пытался удержать. Привлечь внимание.

С хрипом, от которого у людей Ярка побелели костяшки пальцев, Ваксин перевернулся на спину. Его жёлтые глаза, уже затуманенные пеленой смерти, были сфокусированы на мне. Из его пасти текла пенистая кровь, но он пытался говорить.

— Ты… ты… ты же… — каждое слово было булькающим, прерывающимся хрипом, борьбой с собственными пробитыми лёгкими.

Он что-то знает. Или думает, что знает. Предсмертный бред? Или последнее, отчаянное откровение? Что он мог увидеть во мне? Некроманта?

Два процента в Сосуде. Живы нет. Но есть… остатки.

Осадок.

Тёмная, концентрированная эссенция моей истинной природы. Использовать её — всё равно что вливать ракетное топливо в сломанные часы. Рискованно. Но информация могла стоить того.

Я опустился на одно колено рядом с ним, игнорируя грязь и кровь, как у постели умирающего пациента. Мои пальцы легли на его пробитую грудь.

Сгруппировал последние крохи своей родной, некромантской силы — ледяные, острые, как осколки обсидиана. И тонкой, выверенной иглой воли ввёл их прямо в его угасающее сердце. Пускай побудет там частичка моей силы.

— Что вы делаете, Святослав⁈ — голос Ярка был резким, полным недоумения. — Прикончите его!

Я поднял голову. Все они — Ярк, Долгоруков, их люди — стояли в плотном кольце, держа умирающего оборотня на десятке прицелов.

Я не ответил. Мой взгляд был прикован к лицу Ваксина. По его телу прошла судорога. Его жёлтые глаза на мгновение прояснились. Дыхание, до этого бывшее хрипом, стало чуть глубже.

— Барон, ваш револьвер, — попросил я Долгорукова.

Моя просьба прозвучала абсолютно буднично, и от этого — чудовищно.

Ярк, собиравшийся что-то крикнуть в рацию, замер с открытым ртом. Его люди непонимающе переглянулись.

Только Долгоруков, как истинный военный, понял всё без слов.

В его глазах не было ни удивления, ни вопроса. Только мрачное, тяжёлое понимание. Он без колебаний вынул из кобуры свой массивный револьвер и протянул его мне рукоятью вперёд. Рукоять была тёплой от его руки.

— Что вы делаете⁈ — повторил свой вопрос Ярк.

Якорь — это паразитическая сущность.

Она ищет нового носителя, когда текущий умирает. И с высокой вероятностью она привяжется к тому, кто нанесёт смертельный удар. Рискованный гамбит.

Отчаянный, но единственно возможный. Чтобы спасти пациента, иногда нужно заразиться его болезнью, чтобы изучить её изнутри.

Я взял тяжёлый револьвер и медленно, не обращая внимания на протесты Ярка, поднял его на Ваксина. Мои движения были выверенными, несмотря на слабость, которая туманом застилала сознание. Я встал над ним, как судья.

Он смотрел на меня снизу вверх. В его жёлтых глазах уже не было ненависти.

— Прощай, Ваксин, — произнёс я тихо, почти шёпотом. — Привет Алексею передавай.

Выстрел прозвучал в ночной тишине глухо. Тело оборотня дёрнулось в последней, короткой конвульсии и замерло. Жёлтые глаза остекленели, навеки запечатлев холодный лунный свет.

И в тот же миг я почувствовал это.

Это был не свет, не звук. Это был психический удар. Ледяной, невидимый крюк, вырвавшийся из остывающего тела Ваксина и впившийся мне прямо в грудь, в самую суть моего Сосуда.

Я пошатнулся и отступил на шаг, инстинктивно прижимая руку к груди. Дыхание перехватило, как от удара под дых. Это была не боль. Это было… вторжение.

Чужеродная, голодная, паразитическая воля, которая теперь цеплялась за мою собственную. Своим некромантским зрением я увидел это — тонкую, больную синюю нить, протянувшуюся от дымящейся раны в голове Ваксина и вросшую в мою ауру. Она пульсировала, как вена, перекачивая… что-то. Информацию. Боль. Собственничество.

На поляне стояла оглушительная тишина. Ярк, Долгоруков, их люди — все смотрели на меня с новой смесью страха и благоговения.

Я выпрямился, игнорируя ледяной холод в груди, и спокойно протянул револьвер обратно Долгорукову.

— Спасибо, барон. Ваше оружие обладает превосходным балансом.

Сработало. План «Б» перешёл в план «В». Теперь якорь во мне. Контролируемый, изолированный. Теперь я могу его изучить. Препарировать. И уничтожить.

Если, конечно, у меня хватит на это сил. И если он сам не уничтожит меня первым.

Холод в груди сменился ощущением… чужеродности. Как будто внутрь вживили кусок льда с острыми краями.

Полтора процента.

Цифра не просто горела, она кричала. Это уже не топливо. Это пары в пустом баке. Тело готовилось к аварийному отключению. У меня почти не оставалось времени. Мир начал терять чёткость, звуки стали глухими.

— Ярк! Слушай меня! — я повернул к нему голову, заставляя сфокусироваться на мне. Мой голос был хриплым, но твёрдым. — Я сейчас отключусь. Везите нас в «Белый Покров». Срочно!

— Понял, — кивнул он, его лицо стало серьёзным.

— Аглаю оставь рядом со мной. Ни на шаг! Это не просьба, а приказ!

— Понял, — ответил Ярк, но по лицу было видно, что «не особо-то и понял».

— Тело метаморфа с собой. В морг клиники нельзя, будут вопросы. Есть чистое место?

— База «Северный форт», — без колебаний ответил Ярк. — Частная территория графа.

— Отлично. Проследишь лично. В его лапе артефакт. Не трогать голыми руками! Не терять! Это главная улика. И наша единственная страховка.

Я отвернулся от него и повернулся к Аглае. Мой взгляд был прикован к её лицу. Я смотрел на неё, как игрок, ставящий всё на одну-единственную карту.

— Сейчас я это сниму. Якорь теперь на мне, я могу его деактивировать. Но после этого… — я схватил её за руку, устанавливая физический и эмоциональный контакт. — … послушай меня очень внимательно… ты должна меня поблагодарить.

— Я всегда тебе благодарна… — растерянно пролепетала она, не понимая странности моей просьбы.

— НЕТ! Ты не понимаешь! — мой голос стал хриплым. — Не просто «спасибо». Мне нужна твоя благодарность. Настоящая. Искренняя. Как будто от этого зависит твоя жизнь. Поняла? От этого зависит моя жизнь!

Она не поняла. Конечно, не поняла. Как объяснить человеку, что его эмоция — это единственный антидот от смерти?

Единственное, что может запустить мой почти остановившийся двигатель? Вся моя жизнь, вся моя сила теперь зависела от искренности одной напуганной девушки.

— Хорошо, — испуганно кивнула она.

— Смотри на меня. Не отводи взгляд. Сейчас будет неприятно, но быстро.

Моя рука, дрожащая не от страха, а от предельного истощения, легла на её плечо. Кожа вокруг синей дыры была холодной, как у покойника.

Я не читал заклинаний. Я погрузил свою волю прямо в синюю рану, в точку соединения. Это было всё равно что голыми руками пытаться вырвать из собственного тела вросший, зазубренный крюк.

Он сопротивлялся, заливая моё сознание отголосками ярости и собственничества Ваксина. Волна психической грязи, от которой закружилась голова.

Полтора процента… Один… Половина… Каждая доля ощущалась как физический удар, как будто из меня вырывали кусок плоти.

И тут, с беззвучным, тошнотворным щелчком на астральном плане, связь оборвалась. Синяя дыра на её плече меркнула, затянулась и исчезла. Кожа стала гладкой. Целой. Я сделал это.

Я отшатнулся назад, тяжело дыша. В глазах темнело. Всё, что меня держало — это ожидание спасительного притока Живы.

— Готово, — выдохнул я, опираясь на плечо Ярка, чтобы не упасть. — Теперь… благодари. Быстро.

Она смотрела на своё исцелённое плечо, затем на меня. Но в её глазах не было благодарности.

Её глаза внезапно закатились. Она покачнулась и мешком осела на руки подскочившего Ярка, потеряв сознание.

— Что за?.. — нахмурился я

И в этот момент мир накренился. Края зрения растворились в чёрной пустоте.

Последнее, что я успел увидеть своим внутренним взором, прежде чем провалиться в темноту — это цифры на шкале моего Сосуда.

Ноль целых две десятых процента.

* * *

Барон Михаил Долгоруков среагировал инстинктивно, бросившись вперёд. Он едва успел подхватить Аглаю, хрупкую, как фарфоровая статуэтка. Она обмякла в его руках, тёплая, живая — слава богам, дышала.

А потом рухнул Святослав. Человек, который только что стоял, как скала, сложился, как карточный домик. Двое людей Ярка едва успели поймать его, прежде чем он ударился головой о землю.

— Что за нахрен происходит⁈ — заорал Георгий Александрович.

Ярк, этот гранитный истукан, потерял лицо. Он орал, размахивая руками, как истеричная барышня на пожаре. Впервые барон видел его не как машину для убийства и охраны, а как человека. Напуганного до смерти человека.

Порядок рассыпался. А когда порядок рассыпается, офицер берёт командование на себя. Это был рефлекс, вбитый годами службы в гвардии.

— В «Покров», обоих! — голос барона прорезал вопли Ярка, как гвардейский палаш. — Быстро!

Люди Ярка, привыкшие к приказам, среагировали мгновенно.

— Так точно! — хором ответили они.

Они подхватили бессознательные тела Святослава и Аглаи, и хаос снова обрёл структуру. Ярк, услышав чёткую команду, тоже пришёл в себя. Он снова стал солдатом.

— Метаморфа на базу! Живо! — рявкнул он в рацию. — Артефакт руками не трогать!

Они погрузились в машины. Кортеж понёсся по ночной Москве, как карета скорой помощи с поля боя. Водитель гнал, игнорируя светофоры и здравый смысл.

Барон аккуратно уложил голову Аглаи себе на колени, придерживая её, чтобы не трясло на ухабах. Ярк на сиденье напротив делал то же самое со Святославом.

Долгоруков посмотрел на её бледное лицо. Бедная девочка. Попасть в такой переплёт из-за какого-то уличного бандита. Ничего, этого Ваксина… вернее, то, что от него осталось, препарируют по всем правилам военной науки.

Затем его взгляд переместился на него. Святослав. Лекарь. Кто он? Что он такое, чёрт побери?

Барон видел, как он убил оборотня. Не моргнув глазом. Хладнокровно, как палач. А потом он почувствовал это… Холод, который вырвался из трупа и ударил в него. Он не просто убил его. Он что-то забрал. Силу? Проклятье? И теперь лежал без сознания, бледный, как его же покойники.

Чёрт побери, это было самое захватывающее зрелище в его жизни. Барон не чувствовал такого азарта с тех пор, как они брали штурмом крепость Геок-Тепе.

Этот парень — ходячая война. И он, кажется, записался в его армию добровольцем.

Адреналин, бурлящий в крови во время короткой, яростной перестрелки, медленно отступал, оставляя после себя холодный, горький осадок и слишком много вопросов.

— Все это чертовски странно, — пробормотал он.

— Странно — не то слово, — согласился Ярк, контролируя то дорогу, то тело. Его лицо было похоже на гранитную маску, но в голосе слышалась усталость. — Но главное — оба живы.

— Позвольте вопрос, как офицер офицеру. С каких пор мы, люди присяги, беспрекословно выполняем приказы… гражданского лекаря с весьма двоякой репутацией?

Ярк не повернулся, глядя на проносящиеся мимо огни ночного города.

— Простой? — он хмыкнул. — Он единственный, кто понимает, что здесь происходит, барон. Он спас графа Ливенталя от верной смерти. Он только что спас Аглаю от этого. монстра… В моей работе доверяешь тому, кто даёт результат, даже если от него пахнет серой.

— Давать результат — одно, — кивнул Долгоруков. — Разговаривать с мертвецами — совсем другое. Вы понимаете, как он поговорил с этим Волком?

Ярк помрачнел, его пальцы сжались в кулак.

— Возникло у меня одно подозрение, — глухо ответил он. — И я собираюсь задать ему пару вопросов, как только он придёт в себя.

— Я тоже, — согласился барон. — Очень хочу услышать ответы.

Он замолчал, погрузившись в свои мысли. Что-то не давало ему покоя.

Какая-то деталь, выбивающаяся из общей картины. Его взгляд скользнул по бледному, умиротворённому лицу Аглаи, спящей у него на коленях.

Мучения девушки кончились.

Он обещал себе, что она будет в безопасности. И помог Святославу выполнить эту задачу. Но…

Рука барона двинулась почти сама собой. Осторожно, почти деликатно, он оттянул край ткани её рубашки, открывая плечо, чтобы посмотреть исчезла ли дыра.

От авторов:

Дорогие читатели! Мы очень благодарны Вам за Ваши лайки, награды и комментарии. Ваша поддержка очень мотивирует продолжать эту историю каждый день.

Четвертый том выложен здесь:

https://author.today/reader/487679/4583545

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Проклятый Лекарь. Том 3

Content

Проклятый Лекарь. Том 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene