Алесь Адамович

Венера, или Как я был крепостником

© Адамович А., наследники, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Само имя героини неслучайно: в кабинете Адамовича, перед его глазами, всегда находилась мраморная статуэтка Венеры Милосской – воплощение женской красоты, идеи гармонии между физическим и духовным в человеке.

В исповеди безымянного героя, в образе которого много автобиографического, авторского, разворачивается короткая жизнь Венеры Станкевич, показывается её трагедия, что в основном повторяет трагедию белорусов.

Повесть «Венера» – произведение-покаяние, где отражен процесс «расчёта с прошлым». Как ни странно, в трагической по колориту и настроению повести очень много юмора, специфически белорусского, когда неизвестно, над другими ли смеётся человек, или над собой самим.

Михась Тычина, белорусский критик, литературовед. 2015 г.

А где погребена, в какой земле и какой был её удел – Венера, и кто считал, сколько их было. И кому счёт предъявлять?

Алесь Адамович. Записные книжки разных лет. 1992 г.

Глава первая

Bella donna Russia! (прекрасная россиянка) – воскликнул неаполитанец, увидев советских туристок на подъёме к крепости Санта-Эльма. А я услышал свое: Бело-руссия! Ты прекрасна, Беларусь, но отчего злые ветры обязательно в твою сторону дуют?..

– Хоть бы война какая! – прошептала-выкрикнула женщина. Казалось, что заплакала не от слов судьи («Пять лет лишения свободы без конфискации имущества»), а от собственных бессильных и страшных слов. Чтобы ещё больнее было и как бы сама не веря, что это она говорит такое, повторила: – Хоть бы война…

Женщина-судья, не торопясь, собирает бумаги с колченогого стола, прикрытого кумачовой, в чернильных пятнах скатертью, прокурор Чайковский, полуотвернувшись от зала, усмехается, что-то объясняет мужчине начальственной упитанности, но все – и зал тоже: заводские бабы, сидящие на грубо сколоченных клубных скамейках, наши пацаны, которым и до суда есть дело, – все как бы ждут ещё чего-то. А всё уже кончено.

Особняком, испуганным птичьим рядочком сидят дети осуждённой – кажется, мальчик и четыре девочки: одежда на них такая, что различаешь с трудом. На всех взрослые женско-мужские обноски. Мать их, возле которой уже появился милиционер, одета в вытертую плюшевую жакетку с какими-то ржавыми пятнами или подпалинами. Она всё время поправляет выпадающие из-под рыжего платка волосы. Будто хватается за голову, вот-вот запричитает.

Но заметно, что и сама она всё ещё ждёт чего-то, будто приговор не прозвучал, и не она произнесла те страшные и окончательные слова.

На такие выездные, из Бобруйска, суды в нашем посёлке Глуша [в 25 км от Бобруйска, в нём Алесь Адамович встретил войну в 14 лет, там он и похоронен. – Н. А.] люди приходили в клуб совершенно так же, как на трофейные кинофильмы. Суды бывали даже чаще, чем кино. Можно было и привыкнуть. Но вот этот суд был особенный. Или мне так показалось? Потому что давно здесь не бывал? И потом: я ведь эту женщину знаю! А точнее, знал. Господи, так это же она, наша партизанская Венера! И в приговоре её фамилия называлась: «Станкевич Венера Антоновна», но сначала я как бы и не услышал.

Имя у неё вполне римское – у бабы с Полесья. Но тогда, в войну, нас это не удивляло: а как ещё может называться богиня? Наша общая партизанская любовь – Венера из деревни Вьюнищи.

Попробуй, узнай её в бабе, тощей, высохшей, как прошлогодний выклеванный воробьями подсолнух на пустыре, с выводком испуганных детей, только что осужденной «за хищение социалистической собственности».

Сколько же лет минуло – семь? Да нет, если с первой встречи, – все десять. Но черты лица, и особенно ямочки, – росчерк во всю щёку – те же, я всё же узнал её. И всё равно поверить трудно: будто тёмный негатив знакомой фотографии. «Наша ласточка», – называл её старик Короткевич, когда мимо нас – отдыхающего во Вьюнищах взвода – проносилась девочка: тонкое личико с загадочно прикушенной губой, всегда как-то плечом от нас стыдливо развёрнута, будто отводит в сторону не по годам развитую высокую грудь, ноги, как у аистёнка, длинные. Коса за спиной толстая, как белое берёзовое полено. На груди или на плече – обязательный белый уголок косынки. И правда – как у ласточки. Краем глаза схватит тебя, как мошку, и унесёт твое дыхание, падающее сердце – куда-то ввысь. Вот так перед дождём ласточки чертят потемневшее небо.

Дом Станкевича был крайний от большака и самый заметный во Вьюнищах. Это был именно дом. Ни хатой, ни избой не назовёшь. Пятистенный, под жестяной крышей, окна большие с белыми фиранками, как у нас назывались занавески. И везде цветы. У Станкевича была и своя пасека, и коник, обыкновенный, даже невзрачный. (А какого он в лесу прятал, мы не знали.) Ну и корова, тёлка, свиньи, куры. Но дело даже не в этом, а как всё у него одно к одному клеилось, ладилось, и как он умел себя поставить перед всеми. Время-то какое: у кого винтовка, тот и главный. Особенно ночью и особенно в деревне. Всё остальное (то, что я перечислил, его хозяйство) человека не укрепляло, не поднимало, а ставило в положение именно зависимое: с голого что возьмёшь, а такого прищемить каждому охота.

Но усатый дядька, Венеры отец, и ходил по улице, и смотрел, и здоровался так, что с невольным уважением-интересом оглянешься на него. А уж дома у него и подавно: ноги обязательно вытрешь у порога. Но не очень-то к нему мы заглядывали, рядовые партизаны. Вечно чей-то конь под седлом привязан к забору Станкевича. Какой-нибудь командир гостит. Крепкий мужик – Станкевич. Хитрован. Куркуль. Кулак. Слова эти, охотно произносимые, никак, впрочем, не подрывали наше к нему уважение. Прощалось ему многое, даже богатство – за дочку. Венера нас примиряла с любым неравным положением. Командир, разведчик, адъютант – кто-то красуется на красавце-коне, увешанный оружием, под смушковой шапкой-кубанкой, ну, ладно, зато Венера есть у всех у нас. Ничейная, а потому всем принадлежащая. Что ничейная – на это мы надеялись, но какими порой ревнивыми и недобрыми глазами следили за ней. Нет-нет, да и выскажет кто-нибудь общее наше опасение: «Все они такие, бабы! А слышали…» – про то, как видели её в седле у Митьки Косого из бригадной разведки. Но мы растерзать готовы были того, кто высказывал наши же мысли-опасения. Чаще всего это Носов Николай. Лицо не то мальчишки, не то старой девы, безволосое, помятое. Может, оттого и желчный такой. От самого себя никакой радости человеку!

– Ишь, нашёлся женишок для нашей Венеры! Так и липнет к Станкевичу. Беги к своим недомеркам саратовским!

– Саратовские лузгают семечки и под парнем.

– Такие, значит, парни.

Вот так, и девкам, и парням – одной мерой. Но Носов не из тех, кого можно сообща, толоко́й[1] бить. Это ему только азарта прибавляет.

– Белоруссия ро́дная – бульба дро́бная, гнилая!

– Дробная, да всегда есть, а у тебя год густо – два пусто. Саратовские страдания!

Вот так его – аристократа. Потому что у нас «старые партизаны» – аристократия. А Носов Николай, пусть и «доброволец» (власовцами их, кто в 1941-м надел немецкий мундир, тогда ещё не называли), но в партизанах с весны 1942-го. За Венеру хлопцы кому хочешь нос откусят. Самому командиру или комиссару. Равенство так равенство. Мы в этом собаку съели, в равенстве. В нашем лагере на кухне висели котлы большие, общие – «для всех» и маленькие – специально для штабных. Мясной суп на завтрак закладывали повара-поварихи с ночи: воловье мясо прело, доходило над углями до рассвета, ну и ещё в небольшом котле жарилось специально для начальства, печёночка там разная – запах на весь лес. После случаев или слухов, что где-то немецкие агенты подсыпали в котёл партизанам отраву, возле котлов выставили специальный пост. Стоишь и напряжённо слушаешь, не крадётся ли кто. Во, стучит в темноте ложкой по котелку – теперь не зевай. Ага, похоже, что это Цыбук, нет, Носов – вынырнул из ночи и прямо за алтарь прётся, в святая святых, к котлам. Черпака нет, но ему и не нужен, ручищей вкусные куски вылавливает, хорошо, если рукав телогрейки закатает. Печёночку – из котла поменьше, самого пахучего, штабного. Приятного аппетита, товарищи командиры! (Только после войны, когда приезжать стали на партизанские встречи, рассказал им про это – обиделись. Они, оказалось, о таком и помыслить не могли.)

У Носова подозрительная дружба с усатым Станкевичем, отцом нашей Венеры: не хочет ли таким способом обойти нас всех на повороте? Следим, глаз не спускаем, когда он повиснет на заборе, и о чём-то всё говорят, говорят: Носов на улице, куркуль в огороде. Меня подсылали: ты помоложе, пойди, послушай. (При чём тут помоложе – постарше, когда послушать самому любопытно.) Оказывается, они – про сорта пшеницы и породы овец, да так увлечённо. Хлопцы даже разочарованы.

– А морды, морды у них, будто приданое обсуждают.

Смех и слёзы – что с нами эта девочка делала. Ладно мы, вчерашние школьники, но и Носов, Короткевич (вообще дед) – будто и забот других нет, как только из-за неё переживать.

Так что столь необычное имя – Венера – было очень даже кстати. Впрочем, для Полесья сразу и не скажешь, что обычно, а что не обычно. Вроде бы болото на каждом шагу, «главное болото Европы» (тыкал носом саратовец, если очень мы его доставали), а дубов таких и сосен в пять обхватов нигде больше не увидишь. И стариков да баб столетних (и плюс неизвестно, сколько ещё) – поищи таких, разве что на Кавказе. Впрочем, на это у Короткевича есть объяснение:

– А было так, приехали пионеры аж из Минска или откуда. Расскажи, дед, как ты жил, когда Наполеон тут проходил, как всё было. А он: когда случилась Великая Октябрьская революция… Нет, ты про шведов! Дед своё: когда случилась эта революция… «Да мы это уже слышали». Наконец долгожитель прорвался: когда стряслась эта революция, был такой кавардак, что мне приписали лишние 70 лет в метрику…

– Вот кончим немца, – вдруг размечтается Носов, – товарищ Сталин колхозы побоку, приеду к Станкевичу, и будем горбатиться на пару. Бражку из мёда гнать, вас, нахлебников, угощать…

– Куркули, ишь, о чём мечтают! – Хлопцы шуток не понимают, когда на Венеру кто-то покушается. – А на Соловки не хотите?

Через Полесье когда-то путь проходил: из варяг в греки. Значит, и путь из греков к нам. А где греки, там итальянцы – боги и богини ихние в родстве состояли.

Вот такая родословная у нашей Венеры, а тут – какой-то саратовец! Смотреть смотри, никто не запрещает любоваться на нашу Венеру, но из ряда не вылазь.

А однажды чепе приключилось: кто-то полазил возле ульев Станкевича. Называется это: привязать пчёлок. Из патрона выламываешь пулю, горящую спичку к патрону, патрон к лазу – ш-шух! Душегубка для пчёл. Открывай крышку и, не опасаясь укусов, хозяйничай, как фашист. Но не может быть, чтобы это из нашего отряда. Наверняка какие-нибудь чужаки пошурудили. Носова поздравляли: во, как пощупали твоего тестя! А он даже доволен, радуется – чему только: поздравлениям или что Станкевича раскулачили? Такие истории нас всех почему-то забавляют. А, не нравится? Пришли, вернулись в лагерь ночью, в землянке спят покатом, одному, второму со всего маху по заднице – вскакивает, как сумасшедший. А, не нравится?! В этом всё веселье: чтобы человеку не нравилось.

Начальство провело расследование, но попробуй, найди виновных. Носов обещал: ничего, мы с тестем найдём медоежек. В выдранном мёде пчёлки прячутся, вроде бы мёртвые, а в губу вопьётся, как девка пьяная, – рожу и разнесёт.

Сам Станкевич вряд ли настаивал на расследованиях, розысках. Себе дороже обойдётся – ссориться с ночными гостями, у которых оружие.

У меня с Богиней была одна-единственная встреча с глазу на глаз. При свидетелях я с нею и не сумел бы заговорить. А тут увидел через окно, что одна среди улицы – вышла с граблями прибрать разбросанное лошадьми сено. Там, где разведчики и командиры, соскочив с седла, небрежно бросают на забор-палисадник уздечку. Я швырнул на стол ложку, не облизав даже простоквашу. Дожёвывая горячую, прямо из чугуна, бульбочку, выбежал за порог, не помню, поблагодарил ли хозяйку. Успеть, пока не опередил кто-либо из наших нахалов. Во рту пересохло, зато ладони почему-то взмокли – сейчас или никогда! Критическим взглядом ещё раз себя окинул, свой боевой арсенал: лимонка ремень оттягивает, через плечо патронная лента, как в кино носили. Винтовку надо вот так, стволом вниз, небрежнее.

Направил стопы свои к Богине. В прямом смысле стопы, давно не мытые, выглядывающие из растоптанных ботинок. Надо бы отдышаться, чтобы не так колотилось сердце, а лицо сделать, как у весельчаков-адъютантов: не годится для такого случая лицо угрюмого грабителя с большой дороги (подозреваю, что оно у меня именно таким и было – от решимости не струсить). На ходу прокашлялся, уже и фразу приготовил: «Что, порядочек наводим?» – небрежную, будто каждое утро так вот встречаемся, беседуем. Заготовленную фразу свою не выговорил, а, видимо, прокричал за спиной у неё, потому что девушка аж вздрогнула:

– Ай, дядька, так и заикой можно сделать!

– А что, сегодня какой фэст, праздник у вас? (Вот и ещё одно слово, нами приручённое, можно сказать, прижитое с иностранцами: фэст, конечно, от фиесты.)

Я спешу выдать свою заготовку. Пока дух ещё во мне есть. А сам стараюсь не видеть высокую грудь, прикрытую белой кофточкой и всё той же ласточкой-косынкой; ямочки змейкой вьются на щеках, пухлые и капризные по-детски губы. Леплю что попало:

– Сватов ждём?

Венера рассматривает несколько секунд откуда-то выскочившего пацана, обвешанного, чем попало, с интересом разглядывает – как ряженого. Я в отчаянье, я вижу, как она захлопнула меня, будто букварь, – давно прочитанный, известный до последней буквы и рисунка. И тут же со взрослым, лицемерным интересом задала вопрос:

– Ты, мальчик, из хозвзвода?

Хорошо, что не поинтересовалась, чего так вспотел.

– Что, Митьки Косого конь тут был? – спросил я злобно.

А она засмеялась. Напомнил ей о ком-то более интересном, чем я сам. Гораздо более интересном.

– Натрусил своим конём, а чтобы убрать – где там!

И вдруг тучка набежала на её лицо. Совсем другим голосом произнесла:

– А если налетят немцы или бобики? Сразу видно, где партизаны днюют-ночуют. Вот и будет тогда фэст!

Собрала руками сено, которое подгребла.

– У вас книги есть? – спешу хоть чем-то заинтересовать. Не замечая, что делаю это совсем по-школьному.

– О, тата всегда привозил, если в город ездил. Я совсем ещё малая была. И плакаты такие красивые: про пчёлок, про поросят.

– А я принёс книги из дому: Пушкина, Байрона. Так курцы! Вернулся с одной операции – а от книг одни корешки.

– У нас даже Библию искурили. Пока тата спохватился, полкниги выдрали.

– Митька Косой? – Я её всё ещё не простил.

– Может он, может кто другой.

– А кто другой?..

Узнать не успел: появились на улице наши, вывалились из хаты напротив – я сделал вид, что мне срочно нужно к ним.

Прокурор, потребовавший для Венеры Станкевич пять лет лагерей за восемь колхозных бульбин, был хороший знакомый, нет, больше – друг моего отца [Михаил Иосифович Адамович, врач, подполковник медслужбы, 1902–1948. – Н. А.], нашего дома. Ещё с довоенных времён, когда работал директором совхоза. Появлялся у нас в аккуратном возке, жеребец у него, как зверь, – совсем не то, что мы привыкли видеть на колхозно-совхозном базаре. Первыми к нему выбегали мы с братом.

– Заберите вашей коровке, – рукой отделял, оставляя немножко клевера – конюши́ны себе, чтобы было под зад. А матери [Анна Митрофановна Адамович, фармацевт, зав. аптеки, 1904–1979. – Н. А.] нашей сообщал:

– Хозяева у вас растут.

– Лентяи, – не соглашалась мама, – воды не допросишься привезти. Особенно этот.

«Этот» – это я. У старшего брата [Евгений Михайлович Адамович, врач, 1924–1992. – Н. А.] репутация иная, мне казалось, что и корова наша с большим уважением поворачивала морду, когда не я, а он подносил ей конюшину. (И теперь помню горькую слюну, прямо гонит из тебя, когда тащишь охапку, придерживая подбородком, носом, – до чего же всё это помнится!)

В день суда над Венерой прокурор Иван Фёдорович Чайковский по довоенной своей привычке заехал, заглянул к нам. Жили мы не в прежнем доме, а в двух задних комнатках аптеки. После партизан мама снова сделалась заведующей аптекой, а казённую квартиру, пока были в лесу, забрали, приспособили сначала под полицейскую караулку, а затем под больницу. И поскольку отец, уже подполковник медслужбы, тоже вернулся в свою больницу, отнять её у заведующего, то есть у самого себя, не мог. Решил строить собственный домик. (Так и не достроил, умер в [19]48-м. А я, помню, узнав про внезапное его желание иметь свой дом, удивился: да ведь скоро коммунизм!)

Война многое изменила, подправила в людских биографиях. Вот и Чайковский сделался прокурором. (Кажется, майором в армии был.) Его сипловатый голос и смешок, такой знакомый, подёргивающийся, я услышал ещё валяясь в постели:

– Говорят, студент [В 1945–1950 гг. А. Адамович учился на филологическом факультете БГУ; 1950–1953 гг. – аспирантура. – Н. А.] ваш приехал? («Аспирант», – поправил я его мысленно.) А я вот явился баб судить. За бульбину – годик! Бьём, и плакать не даём.

И когда завтракали, за столом сидели, он то отца нашего вспоминал, то – несколько раз – эту бульбину:

– Пять лет за пяток картошек!

Глаза весёло-жёсткие, в них что-то такое, чего до войны в этом человеке не замечалось. Впрочем, я не знаю, какой он тогда был – с работниками совхоза. Известно только было, что хозяйство у него «крепкое».

Он ушёл в клуб, судить, я пока туда собирался – застал, услышал лишь приговор. Нашей партизанской Венере приговор.

Вот такие дела! – хочется повторить вслед за автором «Бойни номер пять». Такие вот пироги. Горячие, обожжёшься. У американского немца Курта Воннегута [(1922–2007) – американский писатель, сатирик. – Н. А.] вычитал я и ещё одну мысль, хоть убейте, но она и моя собственная: о прошлой войне как о крестовом походе детей. [Имеется в виду книга К. Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей (1969). – Н. А.] Она, к сожалению, использована, израсходована на американцев, воевавших в Европе. А как бы пригодилась для нашей партизанщины. Вот уж где дети так дети! А где дети, там и жестокость. Особенная, детская.

У нас даже командиры отрядов, бригад были в основном 22–23-летние. Во взводах – школьники, недавние школьники. Были и бородачи, «деды», но немного, как бы специально для документальных кинолент, фотографий, чтобы не обижать тех, кто именно такими привык представлять «народных мстителей».

Можно даже подсчёт произвести, цифровой, процентный. В отряде нашем было около 600 человек. Это в 1943 году. Состоял он из кого (достаточно типично для Белоруссии)? Процентов 10 – бывшие окруженцы, они же наши командиры, штабная публика. Столько же, пожалуй, бывших «добровольцев», «власовцев». Это всё наш армейско-кадровый состав, боевой костяк отряда. Окруженцы партизанили с [19]41-го, «добровольцы» – с весны [19]42-го. И те, и другие как бы аристократия наша, «старые партизаны». Хотя невидимое разделение между ними всегда существовало: ни одного «власовца» не было в штабе, а если «власовец» командир, то не выше взвода. И вообще грех вольный или невольный не прощался. Соединились с армией – и большинство их, не спрашивая, кто как партизанил, отправили в штрафные роты. Вася Попов уж сколько раз вину свою искупил, если и была вина, а послали искупать ещё раз. Группа его 18 поездов, говоря текстом, голосом Левитана, «с вражеской силой и техникой пустила под откос». Не всякая дивизия на фронте такой урон врагу наносила. Отпраздновали встречу с Советской армией, и тут же Васю – в штрафную.

Это я про командиров говорил. Ну, а следующая по значению и уважению категория партизан – «деды», во взводах боевых и при хозвзводе. Их не больше 3–5 процентов.

Да, не забыть про бывших полицаев, их тоже процентов пять.

В общем, процентов 35 – не мы. Остальные – мы, школьники. Из деревень, из рабочих посёлков, вроде нашей Глуши, из районных центров, местечек. Были и городские, но им сложнее попасть в партизаны, добраться до нас. Там у них водились «молодые гвардии», в Белоруссии – в каждом городишке, а в больших городах – почти на каждой улице. Так что и вся республика белорусов в войну – крестовый поход детей.

Вот такие у нас дела школьные, Курт!

Война не оставила мне пустой рукав, не одарила тяжёлым липовым протезом. А в моей студенческой комнате на улице Немига, 21 на пятерых было всего лишь восемь рук и столько же ног. Миг жути, когда, убегая из комнаты, я хлопнул с размаха дверью. И зажал, прищемил пальцы однорукому Вальке Гаврилову. Сначала крик боли, ясное дело, мат, а затем мстительное: «Будешь теперь штаны мне застёгивать в туалете!» Разве двурукому мысль об этом придёт? Никто не изучал психологию народа, где среди уцелевших, живых столько одноруких и безногих. Нет, это уже другой народ, другая, не прежняя страна. А если ещё знать, сколько вообще не вернулось, а без каждого, как известно, народ неполон.

Но и уцелевшие – целые, вроде меня, тоже принесли с войны свою культю. Громко говоря, культю в душе. Чем меня одарила война (ненадолго), так это автоматом ППШ. (Коротко-тупостволый – чем не культя?) Знать бы нормальным людям (если такие у нас ещё оставались), какой улыбчивый монстр, весёлый крокодил (и не один) ходит-разгуливает рядом, ездит в одном с ними трамвае, поезде, летает в самолёте. Идёт, едет, смотрит из окошка рейсового автобуса и вдруг – срывает с плеча культю-автомат, палец на спуске-крючке: тр-р-р-р! И ваших нет!

Больше, чем о коне под жёлтым седлом, жарче, чем о смушковой, в мелкое колечко, серой кубанке или нагане мечталось иметь, пусть дисковый (но лучше рожковый), автомат. Добрался до своей мечты, лишь когда партизаны пытались фронт перейти, перебежать. Командиру взвода Лазареву из засады секанули по обеим рукам из пулемёта. Первый, до кого он доковылял, обливаясь кровью, был я – мне и достался его автомат. Аж семь дней я носил его. Но ни разу не чесанул, широко, вольно: тр-р-р-р! Один только раз пукнул. Возился с диском, пробовал загнать патрон в ствол (хотя и понимал, что нельзя, что не трёхлинейка это) – чуть ногу не прострелил незнакомому партизану.

Но так и не запузырил ни разу очередь, не разрядил диск, не разрядился сам, пружина осталась на взводе. Замелькают перед глазами телеграфные столбы или кусты вдоль дороги побегут, в руках у меня уже автомат, давно сданный армейскому коменданту: тр-р-р-р! – широкая, свободная, в полдиска, очередь. Вот они – школьники на войне. И после.

А, казалось бы, навоевался, сбил охотку. Первое время, когда жил на Алтае [1944, осень – 1945. – Н. А.], военные фильмы, например, смотреть не ходил. Может, оттого, что свой фильм всё крутился, избавиться не мог. Избавился неожиданно и как бы в один миг: гулял по проспекту в Минске, зелень, свежесть, ноги сами несут, а впереди, свернув зонтик, молодая женщина в красном платье. И вдруг платье вспыхнуло, волосы взлетели, тоже охваченные пламенем… Аж глаза зажмурил – так это явственно увидел. Перед этим я прочёл о бомбе, сброшенной на японцев.

Уже не помню, по случаю какого советского праздника, но наш поход к Березине назывался «комсомольско-молодёжным». Задание группе даёт комиссар, а мы с Короткевичем – мал и стар – сидим в лесу и смотрим на солнечную, светлую поляну, куда нас, некомсомольцев, не позвали. Сказали, что позовут потом. Я долго и нудно упрашивал командира группы Романовича взять меня на дело. Ну, а Короткевич когда-то жил в той местности, куда собираемся пойти. Привычно почёсывая седую щетину и широкий, во всё лицо, нос белоруса, Короткевич просвещает меня:

– Вся беда от собраний. Поверь старику. Как собрание, так плати. Или лесозаготовки.

Про деревню свою, что возле Березины, Короткевич часто вспоминает. Будто она и теперь там стоит. А её нет, сожгли с людьми. Семью его тоже сожгли. Вместе с невестками и внуками. Не оттого ли у него глаза такие больные всегда, слезящиеся. И говорит, говорит – не оттого ли?

– Сады у нас там, сады! Всегда живая копейка с базара. Бабы кур прямо домой бобруйским евреям носили.

– Ну, скоро они там наговорятся? – мучаюсь я, глядя на комсомольцев, заседающих среди зелёной поляны. – Что мы им, придурки какие?

Для меня очень важен этот поход. Чтобы окончательно забыли моё хозвзводовское прошлое. И самому забыть. Бывало, везёшь бочку с водой от речки, и не дай Бог, увидит тебя какой-нибудь Цыбук. Как припадочный, заорёт на весь лес: «Лагерный придурок… там-там-там! Мы тебя – и в рот, и в нос!»

Такие вот послешкольные забавы.

А вообще-то, блатные слова нравятся нам, а многие такими и не кажутся – нормальные, привычные слова. На каждом шагу они у нас: «лагерь», «придурок», «зона» – как столбы, с которых оборвана проволока.

– Ну, уходит наш комиссар, – говорит Короткевич, провожая слезящимися глазами высокого, с пружинящей, как у молодой лошади, походкой Василия Юльевича. Берётся за высушенные на солнце портянки: – Не спеши, успеем гу́ку нароби́ть[2]. Там этих гарнизонов полицейских, как у паршивой собаки на хвосте репьев.

Старательно помял, потёр задубевшие от пота и грязи онучи, распрямил оборы (верёвки), зачем-то на свет посмотрел один лапоть, второй – так оружие осматривают, придирчиво и даже любовно. Стяг полешука[3], под которым прошли и индустриализация, и коллективизация, и жить стало лучше, веселей. Ход мыслей у него, во всяком случае, в эту сторону.

– Был у нас один, золото выбивал для пятилетки. Нема хлеба, нема сала, пятилетка усё забрала! Но золото – умри, а им подавай. Так этот что придумал? Майстар[4]! На голову дядьке деревенскому или бывшему лавочнику-еврею наденет бадью, ведро и ну лупить палкой! Такая музыка, что сразу вспомнишь, где и что у тебя спрятано. Своего нету – соседское вспомнишь. Особенно любили царские монеты.

– А откуда они могут быть, царские? – спрашиваю лицемерно.

– Вам кажется, что царь – это как татары, когда-а было! А оно совсем недавно перевернулось. На моей ещё памяти.

Спрашиваю, а у самого зашита в уголке кошелька такая монета: тяжёленькая, толстенькая, пылающая, как раскалённый уголь. Мама дала одну мне и одну брату. Когда немцы пришли. Вместе с медными крестиками – оказалось, что мы с братом крещёные, а не знали про то, нам прежде не говорили. Золотую монету, я так понял, на случай, если совсем-совсем будет безвыходное положение. За золото даже мужей-военнопленных бабы у немцев выкупали. Золотой кружочек при мне, а креста на мне нет. Бросил, швырнул в картошку, когда бежал огородами неизвестно куда – плакать бежал после того, как немцы провели мимо нашего дома страшную колонну полутрупов-военнопленных: били, стреляли людей у нас на глазах. И на глазах у Него, если Он есть: ну так на тебе твой крест, раз ты такой!..

Мы – нехристи. Но война и нас поворачивает. Например, все без исключения верим, что человек знает, чувствует, когда его убьют. Ходит сколько раз на дело, на боевые операции и ничего такого не думает, а тут почувствует – и уже не уйти от судьбы…

Выходили из лагеря, как из надоевшей, где не продохнуть, классной комнаты. У каждого в сумке или в карманах пиджака, плаща, фуфайки пахучий хлеб, варёная, тёплая ещё, говядина – полная независимость от кухни, от штаба. И неизвестность, которая манит. Если даже это неизвестность беды, а для кого-то ранение, смерть – всё равно. И дело не только в возрасте, когда в смерть для себя поверить невозможно. И у Короткевича, и у Носова тоже вид школяров, отпущенных с уроков.

Потом, когда рано или поздно это случается, – всегда кажется: намёк был, разве вы не помните?.. Вот убили алтайца Федю Злобина, и всё сразу завспоминали, какой он был перед этим, как смотрел, что говорил. А был он на себя не похож и слова, как нарочно, странные произносил:

– Если что, возьми, Николай, – это Носову, – моё отделение.

– Да ты что это?

– Нет, я просто так, – а у самого лицо такое, будто кто-то заново взялся вылепливать его черты: знакомые, а выглядят незнакомо, скомканы, стёрты.

Или предпоследний комиссар Буянов [Пётр Никитич. – Н. А.] – однажды разыскал отрядного медика, нашу маму (мы с братом далеко были, нас уже похоронили те, кто не перешёл линию фронта, возвратились в отряд), – разыскал её и просит: возьмите мой московский адрес – на случай, если не вернусь. (А шли всего лишь в засаду, как десятки раз ходили, прежде ему на ум не приходило оставлять адрес.) И конечно, не вернулся: засада уже там сидела, дожидалась. С кладбища ударили пулеметы по нашим, хорошо видны были на высокой, ещё в 1942 году отвоёванной у немцев железнодорожной насыпи – Буянов впереди шёл, о чём-то беседовали с командиром отряда Цариком [Максимом Кирилловичем. – Н. А.]. Обоих скосили…

И Носова, когда зарезали, Николая, – то же самое. Всегда то же самое. Человек чувствует. Мы заметили, какой он перед тем сделался вдруг уступчивый, мягкий, словно хотел, чтобы таким его запомнили. И всё заговаривал про то, что вот у него в той и в той деревне тёща есть (а значит, и зазноба – так ему и поверил кто-то!), заждались его, окно до дыр проглядели.

– А что, кончится война, тут и останусь. А перед этим хочу побыть начальником. Один месяц. Только один месяц. Над немецким лагерем. Они у меня станут кем угодно. (Никак свое «власовство» простить не мог.) Надо, так и евреями станут.

Настигла пуля его среди поля, до леса не добежал. Добежали до него самого – преследователи-власовцы. И штыком немецким, его же штыком, – между лопаток! Так мы его и нашли, распластанного, как бы приколотого к земле, где он собирался жить. Совсем детская, худенькая шея была у лежащего среди поля Носова.

Но всё это потом, через два месяца, случилось. А пока мы идём к Березине. То ли поход, то ли прогулка – настроение такое. Блокадная война, что обрушилась весной, схлынула, жить можно. Тем, кто уцелел. Правда, нас лишь краем блокада прихватила, а вот другим досталось.

Идём по лесной дороге, уже полузаросшей. Это означает, что деревни в здешних местах выжжены. Людей или совсем нет, или мало осталось. Вот эта дорога уходила на Вьюнищи – трава уже по щиколотку. Даже зайца спугнули, но Романович, наш строгий командир группы – молодой румянец откровенно деревенский, – вскинул руку: не вздумайте стрелять!

Вышли к опушке: грабняк, орешник. Заподпрыгивали, чтобы захватить рукой гроздь, ощутить ртом сводящую губы молочную кислоту. Зазеленела даль, дикие грушки разбросаны по межам: людей нет, а поле, ими засеянное, осталось, колосится. Придёт осень – жди новой блокады. Каждый старается собрать урожай для себя.

– Не было бы мужика, – философствует Короткевич, – и войны бы не было.

– Это как?

– А не за что было бы воевать. Делить было бы нечего.

– Даёт дед!

– До войны, – не унимается Короткевич, – уполномоченные приезжали из района, всякие газеты, радио: не забудьте посеять, не забудьте убрать! А тут, во, никто не уговаривал.

– О, нет, наш комиссар весной выступал перед деревенскими. И комсомольцы.

– Могли и не выступать.

– Ты что, Томаш, хочешь сказать? – усмехается Носов. – Что прожить без начальства можно? Не пройдёт это у вас, белорусов. Каждому хочется хлеба с маслом.

Вьюнищ нет, сгорели, нет Станкевича, уже месяца три, как это случилось. Странно, но о Венере, о нашей Богине, – никто ни слова. Или это только игра была – та наша общая влюблённость в девочку?

Была партизанская Венера, ну и была, а не стало её, и всё ушло, забыто…

– Смотрите, стоит, целый! – крик удивления. Это открылись Вьюнищи, то, что от них осталось. Печные трубы, какие-то полусгоревшие сарайчики, пожелтевшие сады. И среди всего этого – дом, целёхонький! Цинковая крыша лучится, как зеркало.

– Правду говорят: богатому чёрт детей колышет!

– И тут куркулю повезло!

Словно и не помним, что Станкевича нет и какой страшный был конец у всех живших в этой деревне.

– А правда, что это спецотряд тут действовал? – спрашивает Новичок. (У парня есть имя, фамилия, но для нас он просто Новичок: всего лишь две недели, как прибежал из Бобруйска.) Зловещее наше молчание Новичку ничего не подсказало, упрямо добивается ответа:

– Говорят, что ещё до немцев тут наши были, какой-то отряд специальный…

– Тебе это не немцы рассказывали? – спрашивает Романович. Вон, какие жёсткие глаза могут быть у нашего командира. – В листовке немецкой вычитал?

– Нет… Хотя, да. В бобруйской газете «Новый путь» писали. Но мы им не верили. Тут услышал, от партизан. В лагере говорили, что какой-то с кавказской фамилией командир, спецотряд какой-то.

– Не болтай чего не знаешь. Слышал звон!

Мы согласны с Романовичем. Про это не надо. Мы тоже знаем. Но про это не надо. Ни знать, ни помнить не хочется.

Ночёвку сделали в своей, ещё партизанской зоне, на берегу болотной речушки. (Наша зона или немецкая зона – понятия достаточно условные: земля, с которой временно ушел прилив, – гуляй, пока вода не вернулась. Пока не началась новая блокада.) В речушке наловили раков, Ванечка даже несколько вьюнов поймал. Пилоткой. Полешук уверяет, что в его деревушке рыбу руками, просто руками, даже бабы ловят.

– А щи как – лаптем хлебаем?

– А что лапти, посмотрим, какие у тебя будут ноги, когда вернёмся, и какие у меня. – Круглый, как мячик, Ванечка, лёжа на спине, вскинул к небу переплетённые оборами коротковатые свои ноги. Лапти многие надевают в дальнюю дорогу, особенно если болото по пути. Ванечка поясняет:

– Чем хорошо: ноги всегда сухие. Никакая вода не держится.

Носова почему-то злит эта деревенская похвальба.

– Ага, голодный понос – тоже хорошо: насквозь просвистывает.

Это, наверное, из его «довласовской», лагерной биографии.

Вторую ночёвку Романович объявил, когда Короткевич вдруг окликнул его посреди соснового бора:

– Командир, дальше не стоит. Тут час ходу до Березины. Лучше утречком. – И добавил, глядя в небо, будто там её видит, свою Березину, свою деревню Рудню: – Эх, рыбу, рыбу брали! И на уду, и неводом, и просто корзиной для бульбы, как Ванечка.

– Ещё бы, столько комаров! – пожаловался Носов. – Никакой рыбы не захочешь. И какие они у вас, Томаш, кусучие!

Мы же делали вид, что нам, тутэйшим (здешним), они нипочём. Залепляют глаза, ноздри – чихали мы на это! И дружно чихаем, плюёмся.

– И все самочки, стервы!

– А ты их в колхоз – сразу разлетятся.

У комаров своя жизнь, ладно, а нам спать положено. Завтра день будет долгий, чем и когда кончится, не знает никто. От земли, как от нагретой печки, с неба холодок – самый раз поспать бы, но тут-то они тебя и достанут, как ни кутайся в плащ. Гудят, как самолёты, но страшны не миллиарды, а один-единственный, который оторвался и ищет щёлочку, чтобы припасть к руке, к щеке, к ноге, – молит, умоляет, негодяй: дай, дай капельку крови! Тонкий, острый писк всё ближе, неотступнее, неотвратимее.

– А чтоб тебя! – раздаётся то с одной, то с другой стороны. Ухо напряжённо слушает противный писк, не спит и какая-то частичка мозга, та, что заведует ненавистью, бьющей рукой, а всё остальное пытается, но тоже не может отключиться.

– Ну, я вас сейчас! – выкрикивает кто-то. А ещё кто-то смеётся, зло и безнадёжно. Но вот в щёлочку из-под плаща вижу свет. Они что там – с ума сошли, неужто костёр жгут! Не знаем, где мы, не знаем, кто рядом может оказаться, – и такое. Сыпнут огонька – ног не унесёшь!

Но видно, но слышно, как задвигались по земле коконы – люди, ещё не осмеливаясь до конца вылущиться из одёжек, вылезть из своих укрытий, сползаются к Цыбуку – это он поджёг игли́цу, сухие веточки. На другого Романович наверняка сразу же гаркнул бы, а тут промедлил. И упустил момент, потому что уже ползут к Цыбуку, сползаются, и каждый что-то загрёб рукой – шишку, горсть иглицы, хвойную ветку, чтобы добавить дымку гадам.

– Утро, что ли? – неуверенный голос Короткевича. – Теперь-то и надо ждать.

Стариковский призыв к благоразумию не был услышан. Уже костёр пылает, высвечивая сосны до самых вершин, вовсю трещат сырые ветки, дымят, аж пыхкают: так вам, так! О чём тут говорить: немцы, полицаи-гады далеко, а эти – вот они! Глотайте дым, ага, не нравится?

Лица наши победно-весёлые, среди них и смущённое командирское, Романовича, – а что ему остаётся делать?

А когда хорошенько рассвело, оставляя обжитый уголок бора, неблагодарно помочились на затухающий костёр. С пионерских времён правило – не оставлять в лесу огня.

– А что жалеть? – вдруг усомнился кто-то. – Пусть бы горели бобики.

Мол, лес тут полицейский.

Короткевич с ходу припомнил поучительную историю:

– В сорок первом объявились у нас поджигатели, стали леса гореть. Так наши хлопцы отловили парочку, а они нам в нос газету московскую. Там приказ самого Сталина.

Молчание выжидательное. Добрая душа Ванечка помог нам всем:

– Газету могли и немцы сварганить.

Романович развернул разговор к нашим ночным глупостям.

– А жалко, жалко, что бобики не нагрянули на наш костёр! Вот было бы: ноги мои, ноги, несите мою задницу!

Странно, но та ночная беззаботность придала бодрости нам больше, чем сон. Чуть слово – смех. Смешно – умереть можно!

– Кончайте детский сад! – уже просит командир. Но и на него посмотришь – смешно. Медведь с румянцем во всю щеку. Хороший бригадир колхоза, а не командир. Ну что ж, колхоз так колхоз – можем и в колхоз поиграть. Такое у нас настроение.

– Давай наряд на работу. Что делать будем?

Что – ещё и Романович не знает. В штабе сказали: сориентируетесь на местности. Задача же: навредить немцам в честь революционного праздника.

Шлях Паричи – Бобруйск, к которому мы вышли и теперь присматриваемся, бежит параллельно Березине. Мы её не видим ещё, но знаем, что она вон за теми сосёнками, зеленеющими на жёлтых песчаных косогорах, за садами, укутывающими избы деревни. По словам (не очень уверенным, однако) Короткевича, полицейских в этой деревне нет, зато и слева и справа – гарнизоны. Место вполне подходящее для засады: или с одной стороны, или с другой полицаи могут идти, ехать. Они для нас «бобики», мы для них – «сталинские бандиты», так что квиты. Ну, а по-настоящему расквитаемся на этой вот дороге. Романович свой пулемёт пристраивает на песчаной горке за сосёнкой. Ванечка, его «второй номер», держа сумку с запасными дисками в руке, высматривает местечко рядом. Ну, и мы, конечно, выбираем каждый себе, чтобы поудобнее, и видно было в обе стороны. И в сторону Паричей, и в сторону Бобруйска, откуда можно ждать уже не полицейские телеги, а немецкие машины. Вон как растёрт песчаный шлях, даже танковых гусениц следы, знакомая жёлтая рябь.

Сделалось тревожно, неуютно. Нет-нет, да и оглянёшься: далеко ли большой лес?

– Смотри, Березина! – воскликнул Ванечка. Огненно вспучилось и распалось какое-то облачко над сосновым косогором, и слепяще открылся край солнечного диска. А меж косогоров широким стальным лезвием заблестела река. Точно из ножен выдернули.

– Не маячьте! Садись, ложись! – забеспокоился Романович. – Предупреждаю: без моей команды огня не открывать! Очередь из пулемёта – команда!

– А без моей, – ёрничает Цыбук, – не драпать.

У этого длинношеего парня глаза сегодня отчего-то неуверенные, беспокойные. Если что с ним стрясётся, потом будем вспоминать: чувствовал, знал!

Впрочем, догадаться можно, что его мучит. Парню не позавидуешь: в какую деревню ни сунемся, на какое гнездо полицейское ни двинется отряд – у Цыбука там родной дядька. Племянничек, помоги! Ты же знаешь, меня заставили…

– Я тебя не заставлял, – и весь ответ-разговор. Несколько раз, в самом начале, он ручался за одного, второго дядьку-полицая перед командованием. В отряде теперь эти его дядья. Но потом, видно, сказали: скоро весь отряд из твоих полицаев будет! Да и хлопцы изводят шуточками, разговорами на эту тему.

– Слушай, Панасевич, а тут какой-нибудь дядька твой живёт? – Вот, пожалуйста, Носов поинтересовался.

Цыбук чуть помедлил (как бы размахиваясь). И – на, получай, коль напросился:

– Перещупаем полицаев – примемся за власовцев. И войне конец.

Ну вот, испортили друг другу настроение. А зачем? Ванечка, добрая душа, зёвет-приглашает: да смотрите, это же Березина!

– Не в кино привели! Что орете на всю округу? – одёргивает нас Романович.

Уже люди появились на песчаном, изъезженном танками и машинами шляху. Две босоногие тётки друг дружке навстречу бегут-спешат: их обвешанные узлами согнутые фигурки пересеклись и стали удаляться одна от другой. Та в Бобруйск, наверное, понеслась, эта – в Паричи. Сегодня, кажется, воскресенье, базар. Из Паричей, если появятся, то полицаи, а из Бобруйска – жди немцев на машинах. Лучше бы из Бобруйска: опаснее, но интереснее. Убить немца – это не то, что «фашиста», «гитлеровца». Когда пишут в листовках или присылаемых из Москвы газетах: отряд товарища Н. уничтожил столько-то «фашистов», «гитлеровцев», знай: там больше полицаев, чем немцев. А когда «немцев» – тут уже без обмана.

Оттолкнувшись от земли, солнце обязательно повисит неподвижно, а уже после этого продолжит полёт. Ему надо сперва посмотреть: что тут переменилось? Мы смотрим на солнце, оно на нас. Видит оно, возможно, и ещё что-то: немецкие машины, пешую колонну бобиков, обоз. Но не спросишь.

А кто-то уже по завтраку затосковал:

– Смотрите, тётка печку затопила.

– Коровку за сиську: цур-цур!

– Ишь, телёночек, далеко слышит.

– Командир, – голос Цыбука, – пока суд да дело…

Романович, играя желваками под девичьей кожей с нежными полосками румянца, недовольно слушает нашу болтовню. Вглядывается в убегающую вдаль череду телеграфных столбов.

– А что им стоять тут? Нечего им тут стоять, – говорит многозначительно. – А раз так, топоры нужны, пилы. Ну, и чего пожрать.

Кто лежал, тот уже на коленях, кто на коленях – привстал: у всех совесть при себе. У кого сумка от противогаза, у кого бездонные карманы. Не обидят ни свой, ни чужой желудок. Но у Романовича свои соображения.

– Так, Ванечка, диски оставь… Кто ещё? Ты. (На Новичка указал.) Дядька Томаш (это Короткевич).

Запнулся. Что, у других совести меньше? Или сумки не такие вместительные? Да он просто оскорбил нас! Носов и Цыбук тут же сами предложили себя. Романович не стал возражать (не решился?). Указал на меня, как точку поставил:

– Всё. Кто-то и здесь должен остаться.

Завистники тотчас зашипели:

– Во так бы на работу просились.

– Эти принесут, держи рот пошире!

Ноги по щиколотку погружаются в сыпучий песок, стопа и пальцы левой ноги ощущают одновременно и утреннее от солнца тепло и ночной холодок: утро поверху, ночь поглубже. Подошва у ботинка оторвана, портянка вылазит, расползлась. Что важнее: одеться или всё-таки поесть? – спор голой ступни и ноющего желудка решится на месте. Там, в деревне. Надежда на случай, потому что на себя большой надежды нет – проверено. Иначе не ходил бы в таких ботинках.

Во как изъездили шлях, что тут эти танки делают? Или на Курск гнали? А иначе что им тут делать?

Пробегая мимо телеграфного столба, Ванечка лапнул его рукой:

– Стоишь?

Вот тут, наверное, и начался отсчёт времени, как бывает при каком-то важном событии: десять, девять, восемь… Но мы этого не заметили.

А что если в этой, в такой мирной деревне, улёгшейся среди мягких от зелени холмов, затаился гарнизон? Короткевич может и не знать: вчера не было, а сегодня разместился. Березина слепит глаза, точно кто-то специально зайчики пускает: играет широким лезвием, поворачивает с боку на бок. Впереди всех отмеривает шаги-сажени Цыбук, следом семенит-катится Ванечка, дед Короткевич поотстал, ему за ними не угнаться. А лодок, лодок сколько на берегу – как деревянных прищепок на бельевой верёвке.

Едва добежали до первого среди поля строения, как вдруг – взвыли. Нет, не пулемёты – собаки. Проснулись наконец, за что вас хозяева кормят? Но, значит, рывок был что надо. Перепрыгивая через тыквенные головы, сминая, ломая кукурузные стебли, несёмся уже к избам, к их слепым, без окон, задним стенам. Хочется верить, что уже проскочили тот момент, когда нас могли расстрелять среди поля. Зато теперь уже и не выберешься из деревни, если всё-таки в ней кто-то есть. Это пока важнее всего для нас – так есть кто или нет никого? Через двор, побыстрее к калитке – выглянуть на улицу. Можно дух перевести: деревня полупустынна, куры, гуси, баба с вёдрами у колодца. Зато окна за спиной у нас выбелены лицами припавших к стёклам баб, детишек. Да ничего, не пугайтесь, это мы! Что, не видели ещё партизан? Тем более. Помаши, помаши им рукой! Человек с винтовкой – всё-таки приятно сознавать себя в этой роли. Вот так, на глазах у перепуганной деревни. Зайти, что ли, в избу?

– О, божечки! Только что парицкие уехали, ночевали тут. А вы кто будете?

Лица, бабьи, детские (в сторонке борода мужская), теперь все к порогу повернуты, хозяйка напугана: так ли заговорила, то ли сообщила, не знает твёрдо, кто и с чем вошёл к ним в хату, чего ждать?

– Полиция уехала?

– Поло́ва годины[5], как поехали. А вы кто будете?

– Ну, мы – это мы.

Уже и ты начинаешь ловчить, выгадывать время, непонятно зачем. Нужно время, чтобы растаял холодный ком под ложечкой: какие-нибудь полчаса развели нас с полицией, могли нас так встретить!

– А что нам парицкие, нас тут целый отряд!

Хозяйка заспешила (борода же возле ширмы молчит, ни в чём не участвует).

– Вы голодные, ма́быць[6]? Я хутенько[7], сметанка, молочко. Может, вам некогда, с собой возьмёте?

Бери и уходи, как можно быстрее! Что ж, так даже лучше. Стены всё-таки давят, кажется, что там, на улице, уже что-то изменилось, происходит.

Из хаты вышел без рук. Обе заняты: гладыш с молоком, в тряпке – холодное, из воды, масло, хороший ком. Увидел Ванечку, выбежавшего со двора. Лесоруб, да и только: опоясан поверх телогрейки пилой, в руке топор. О, чёрт, про главное забыл! Зайти в тот вот дом, самый заметный, большой. У такого хозяина инструмент найдётся. Ну, и поесть самому, не будешь же требовать свою долю: кто поверит, что бежал через мосток, схватил кленовый листок?..

Вывалился на улицу Цыбук, в руках и за поясом чего только нет. Тут же нырнул в следующий двор. Такое впечатление, будто выныривают, чтобы глоток воздуха хватить.

И только Короткевич стоит у забора и никуда не спешит, с дядькой каким-то беседует. Правда, на траве у ног его кус желтоватого сала, кругляк хлеба – уже собрал дань. Хорошо, что хоть он за улицей наблюдает, видно, для этого и стоит.

У дядьки, которого Короткевич вызвал из хаты, в руках топор, пила: даёт и не дает, жалко. Судя по обрывкам разговора, выясняет: может, ему пойти с нами и сделать самому, что надо. Зато останется при своём инструменте. Топора жалко, а головы не жалко? Короткевич в этом духе его просвещает. Ничего, после войны разживёмся. Говорят, вон и колхозов уже нет там, у Сталина. Это немцы, Гитлер держатся за колхозы-общины, а наш уже распустил.

Верит наш дед сам в это или не верит, сказать трудно. Поучись у него, как надо просить, выманивать топор, пилу. Я направился в дом, чем-то похожий на хоромину Станкевича.

Первое, что бросилось в глаза, – крепкие (не армейские ли?) сапоги на ногах хозяина. Сидит возле стола, крошит табак. Хозяйка, почему-то заплаканная, сообщила от печи:

– У меня тут бульбочка, как раз поспела. Может, поесть хотите?

– Это я для наших ребят, – показываю то, что у меня в руках.

Мужик за столом крякнул, как бы насмешливо. Но смолчал. Кажется, с ним повозиться придётся. Возраст не поймёшь какой, сидит тут, замаскировался бородой, и ни до чего ему дела нет.

– Хозяин, одолжи нам пилу и топор, – и добавил со значением: – Надо.

Поднялся сразу же и вышел. Ну, кажется, повторять не придётся.

Хозяйка хлопочет над сковородкой, говорит, говорит, а на меня посматривает почему-то виновато. Если у мужика в обычный день, да еще летний, на ногах такие сапожищи, то какие у него припрятаны! Но как начать разговор?

Что он там так долго возится в сенях? Загудело вдруг. Жернова, что ли?

– Вы на него не кривду́йте[8], не в себе человек. Ставили к стенке, эти парицкие, чего только не требовали! Забрали костюм хороший, довоенный. Вы ешьте, ешьте…

До сих пор тошно, как вспомнишь давнишнюю сцену в лесу, возле такой вот ничейной деревни. Как Зубрицкий разувал «жениха». Мы выслеживали полицаев, а он – вот он, на ловца и зверь: шагает по вечерней опушке, насвистывает: «Сам пью, сам гуляю!» Издали доносится пиликанье гармошки, бубен поддаёт жару – вечеринка у людей. А мы, как волки в тёмном лесу. Ну, и нарвался этот, женишок. Под настроение.

– Смотрите, хлопцы, колёса какие у него! Хром!

Знать бы Зубрицкому, что через какой-то месяц будет лежать в этих «колёсах» и в своём этом сером плаще среди поля с пулевой дыркой над переносицей – комиссар выстрелил в него, прямо с лошади. Зубрицкий сбежал с поста у речки, испугавшись, что немцы уже переправились ниже или выше. Откровенно струсил. И сразу, как это у нас бывало, вспомнили: полицай бывший, что его жалеть, что тут разговаривать!..

А пока на земле опрокинуто лежал не Зубрицкий, а «жених» с задранной по-лягушечьи ногой, с неё Зубрицкий старательно стаскивал сапог. «Жених» не отдаёт, поджал пальцы, не отпускает. Вертится на спине и смотрит, смотрит на нас: не мольба о помощи (мы для него одна стая), а только страх передержать сапог и боязнь, что в него внезапно выстрелят.

Долго, отвратительно долго это продолжалось, пока кто-то не схватился за вторую ногу: тогда только отпустил. Зубрицкий быстренько сдёрнул свои сапоги и швырнул «жениху»: танцуй.

Не помню уже, кому «колёса» и достались, когда застрелили Зубрицкого. Хорошую обувь у мёртвых отнимали, как и оружие.

…Я не выдержал, пошёл вроде к ведру, водички попить. Выглянул в сени: дядька, как подвешенный, высоко держась за стояк-палку, яростно что-то мелет в жерновах. Но ничего не сыплется из лотка, да и засыпал ли он чего, – похоже, что не зерно, не жёелуди перетирает, а меня и тех паричских полицаев, что забрали у него костюм.

Эх, дядька, на тебя бы Зубрицкого!

Выскочил на улицу, проклиная маменькиных сынков, всех, какие только есть, бывают. И кто в партизаны таких берёт, кто им винтовки даёт?

… – Ох, и видок у вас был, когда через шлях бежали!

– На вас что, собак спустили?

– Нет, кто молодец, так это Новичок, смотрите!

Новичок действительно исхитрился – в тазике припёр сметану. Аж ботинки, штаны заляпал, как маляр. А ещё в придачу – топор за поясом. И пилу бросил на землю, аж запела. Вот тебе и новичок. А ты? Хорошо, что никто на меня не обратил внимания. А ещё эти торчащие из ботинок пальцы. Ничего, до зимы далеко. Ещё дожить надо. Как у нас любят говорить.

Зимой это и случилось. Но не о сапогах речь. Однако всё по порядку. Кто в лесу не зло́дей[9] – в доме не хозяин! Известная мудрость, крестьянская. Ну, а где дом партизана? В лесу. Так что он меньше нуждается в оправданиях, чем даже мужик, который такую поговорку придумал.

Было это, когда фронт приблизился к самой Березине. По ту сторону реки наша армия, по эту – мы, партизаны, а немцы справа и слева: в Бобруйске, в Паричах. Диспозиция – как и тогда, во время нашего комсомольского похода. Только уже зима и армия рядышком, а полицаи разбежались, разогнаны; ездим за реку, гоняем туда коров, отнятых у немцев, полицаев (а они отняли у населения), привозим боеприпасы, трофейные пулемёты немецкие, американские консервы. Такая жизнь началась. Партизанская жизнь движется явно к завершению, а у меня по-прежнему – ни автомата, ни смушковой кубанки! На ногах, правда, сапоги: мама упросила отрядного сапожника пошить – из коровьей сыромятины.

Разместился отряд наш в бывшем полицейском гарнизоне. Полицаев – кого убили, кто убежал, а семьи их остались в деревне. В их хатах мы и поселились. Картошка хозяйкина, ещё полицай заготовил, мясо, консервы – наши. Так и живём в окружении детишек, отцов которых мы перебили, разогнали. А они наше оружие рассматривают с нормальным детским восторгом.

По соседству с нашей деревней, за леском, деревня с таким же названием – Ковчицы, но только, Вторые. Или: Еврейские. До самой войны евреи жили, 36 семей из 150-ти, хотя многие уже перебрались в Паричи, в Бобруйск. В колхозе работать остались в основном те, кто переженился с белорусами. Их перебили немцы и полицаи в августе 1941-го. Наш отрядный сапожник как раз из этой деревни, так он рассказывал: его мальчик нёс коньки в кузницу, увидел сосед, подозвал:

– Знаешь, отдай моему Кольке коньки, тебя всё равно убьют.

Заплакал мальчик, убежал. А тот чмур вступил-таки в полицию, бегал потом и отлавливал соседей-евреев. У дядьки, сидящего перед своим домом, спрашивает, мол, не видел нашего соседа Рубина, куда своих увёл? Видел, а как же (а семья Берки Рубина у того дядьки на чердаке пряталась), в лес убежали, куда ж ещё.

– Теперь ты будешь бегать.

Как в воду глядел. Мы перебили полицаев (и в белорусских, и в еврейских Ковчицах).

А потом фронтовые немцы и власовцы перебили и сожгли семьи полицейских. Уже не разбирались. Но это потом, когда выперли нас, и ворвались в Ковчицы.

Это случилось через три дня после того, как меня должны были расстрелять – за то, что стащил комиссарову смушку. Кто в лесу не злодей, того не расстреливают.

А случилось вот что. Всё с тем же Короткевичем мы патрулировали со стороны близко подступающего к Ковчицам Белорусским леса. Бредёшь, как зимний волк, по глубокому снегу, останавливаешься, прислушиваешься, представляя, как кто-то там возле леса тоже слушает твои шаги и шуршание снега, кашель деда. Да нет, не волк ты, а как раз дворовая собака – первая добыча волка.

Замёрзнем, надоест бродить во тьме – заворачиваем в ближайший двор, где свет коптилки или лучины мерцает, обогреться, а Короткевич – покурить чужого самосада.

В одной избе задержались подольше. Ещё бы не задержаться: перед хозяином соблазнительная горка табака, крошит и смешивает разные сорта на широкой доске – это зрелище для Короткевича. А мой взгляд заарканен тем, что́ висит на жёрдочке рядом с тёплой печкой. Шкурка с недавно освежёванного барашка. Серенькая, в мелкое колечко – лучше и не надо для партизанской кубанки! Дядьке она зачем?

Косящим взглядом, чтобы не выдать, как забилось сердце, как пересохло во рту, разглядываю свою будущую папаху. «Ягнёнка видит он, на до́бычу стремится» – или как там, в школе заучивал? Кубанка будет не хуже, чем у адъютанта, у комиссара, у всех у них.

Вот так сидели мы в уютном тепле при потрескивающей на загнетке лучине, и каждый был поглощён своим интересом. Но если интересы хозяина избы и Короткевича совпадали – приятно, если твой мультанчик кому-то понравился, и вон как хвалят-расхваливают (а это наш Короткевич умеет), – то наши с собственником овечьей шкурки отношения складывались явно антагонистически. То, к чему устремилась моя душа, все мои помыслы, не разделишь по-братски. Или – или. А как нагло, с каким вызовом развесил такое богатство прямо посреди избы! И что ты из этой шкурки сделаешь, дядька? Шапку – долго ты ею попользуешься! Зря только стараться будешь. Ты что: адъютант или командир? Или хотя бы партизан? Постой, постой, а ты как остался, уцелел? Ни одного мужика в деревне, а ты кто такой? Небось, тоже полицай! Ишь, пригрелся возле печки!

Ни дядька, ни Короткевич, любовно токующие над табачком, не замечают мук, страданий начинающего вора. (Если не считать коллективного, всем классом, налёта перед войной на чужой сад, после которого я хорошенько узнал, каким грозным и недобрым может быть мой отец.) Снова и снова (в мыслях) протягиваю руку к мягкой, волглой шкурке и сую, сую за пазуху (уже приготовил, расстегнул пальто). Повторяю это много раз, вконец обессилевший. Главное, потом спокойно дойти до двери, не бежать.

Глаза, увидевшие вора, – огромные детские глаза в полутьме за печной трубой я заметил, когда уже засунул шкурку под пальто. Смотрим друг на друга с одинаковым ужасом – я и шести-, семилетний ребёнок. Будто и там, на печи, – я. Обречённо прижал отворот пальто и на вялых ногах направился к выходу: дядька, конечно, тоже заметил, все увидели, весь мир видит. Почему меня не останавливают? Вывалился на мороз следом за Короткевичем, оставив в избе своё умоляющее: «Спасибо! До свидания!»

Дальше всё происходило, как в отравленном тумане. Точно забыл смысл случившегося и настолько, что даже не перепрятал уворованное. Так и ходил всё утро, чувствуя на груди тёплое, мягкое, как бы живое. Если чего и боялся, так это – хотя бы на минуту расстаться с партизанской мечтой, засунутой под школьное мое пальто.

И вдруг наш караульный взвод гонят из избы на улицу, строиться. Ничего такого я не подумал, стал в строй, как все. Обеспокоен только Романович, потому что и он не понимает зачем. Но ему и положено волноваться: совсем недавно из отделенного командира стал взводным. Быстро подошёл к нам комиссар, сопровождаемый адъютантом. Я лишь отметил, на этот раз без прежней зависти, что у обоих – кубанки – смушковые. У комиссара – чёрная. Прикинул, что моя будет даже лучше. Если такой же верх сделать, тёмный. Стали перед строем, комиссар чего-то ждёт, молчит. Адъютант у него за спиной. И тут я понял, кого ждут. Наконец я понял, что лучше бы мне на свет не родиться. Ведут нашего дядьку аж двое партизан, как под конвоем. Вид у него испуганно-виноватый, ноги в лаптях и как бы путы на них, кожушок внакидку, вот-вот потеряет, волосы на голове всклокочены, как и борода. Комиссар громко, грозно пояснил, что среди нас вор, а я понял больше: у меня на груди шкурка, которая ему принадлежит, это он отдал дядьке на выделку. В тот момент не до греков было, не до спартанцев, но если бы напомнили мне про терпеливого мальчика, который спрятал под рубашкой живого зайца, а тот ему разодрал живот, – именно я мог бы рассказать, что он при этом испытывал.

– Если кто из наших взял – расстреляю на месте.

В этом можно не сомневаться – наш Василий Юльевич на расправу скор. И мы считаем – справедлив. Вот тогда – Зубрицкого. А в блокаду предупредил: кто на посту уснёт – будить не станем. И застрелил заснувшего. А как иначе? Ну, а если бы немцы незаметно подошли?..

И не так уж дорога ему эта смушка, у него кубанка есть, пусть и чёрная. Расстреляет вора, позорящего народных мстителей. И все, кто стоит рядом со мной, его поймут. Я тоже понимаю. У дядьки я просто взял. Как своё, мне нужное. Кто у них не брал, не берёт? Но оказалось, смушка – комиссарова. Это уже воровство настоящее. Я понимаю. Вот только мама… Счастливец был тот, которого не разбудили. А я должен буду всё видеть, всё! Как рука отщелкнёт кобуру, как поднимет пистолет – это не сразу, это сколько же будет длиться! Впервые с такой силой испытал чувство, которое назвал бы смертным стыдом. То, что вором умру, и мама с этим вернётся домой после войны, – это первое. Но это не всё. Испытал стыд смерти. Некрасив человек умирающий, и он невольно стыдится себя. А тем более – публично убиваемый.

Вот с этим сложным чувством, а не с одним лишь стыдом за воровство или страхом смерти ждал я, когда дядька меня узнает. Именно ради этого его сюда привели. Он стоит как-то на одной ноге, так ему тут неуютно, не по себе, весь скукожился, как аист на болоте в холодный день. Будто он и есть преступник.

– Смотри – кто! – резко, отрывисто говорит комиссар. – Узнаёшь?

И колхозник пошёл вдоль строя. Будто почётный караул принимает – так кому-нибудь могло показаться, кому было весело. Что узнает меня, нас с Короткевичем (мы и стоим рядышком), я не сомневаюсь и жду мгновения, когда добредёт дядька до меня, остановится, может быть, ничего не скажет, а только оглянётся по-собачьи на начальство, как на охотника…

– Расстреляю вора на месте! – не может сдержать гнева комиссар. Дядька аж остановился, умоляюще на нас всех и на комиссара смотрит. – Ищи, ищи!

Догадываюсь, что комиссар, пусть и невольно, но спас меня от им же обещанного позорного конца – вот этим напоминанием про расстрел. Дядька уже шёл, как слепой, смотрел на нас и не видел, такие же слепые от ужаса глаза скользнули и по моему лицу (я ему жалко улыбнулся). Почти обрадованно, облегченно дядька сообщил:

– Не, тут нема. Я не бачу таго.

– Хорошенько посмотри!

– Я вам вярну, я найду другую шкурку, откуплю. – И жалобно попросил: – Даруйце[10]!

Комиссар сердито махнул рукой и повернулся уходить. Адъютант важно постоял перед нами вместо него, важно погрозил нам пальцем и заспешил следом за начальством.

– Даруйце! – повторил дядька, вопросительно смотрит: можно ли ему уходить? Повернулся и почти побежал по заснеженной улице, ноги в лаптях проваливаются, скользят, он взмахивает рукой, как бы продолжает разговор с самим собой.

Скорее, скорее освободиться от этой гадины! Придерживая воротник пальто, я оглядываюсь, куда направиться. Короткевич, который почему-то не отходит от меня, небрежно так поинтересовался:

– Ты куда спрятал?

Так он знает?! Он сразу всё понял, как только появился наш дядька. Стоял рядом и всё знал. Я показал на грудь.

– Что, при себе держишь? Ну, рызыкант[11], я табе скажу!

А так спокойно стоял. У меня и то ноги дрожали.

Вон, каким героем (куда тому спартанцу с зайцем!) тебя увидел Короткевич. Час от часу не легче!

Делая вид, что по нужде туда направляюсь, зашел за пуньку, руку ввинтил в холодную, слежавшуюся кострицу[12], которой утеплена стенка, пробуравил, продрал ямку и торопливо сунул смертельную улику туда.

Спас мне жизнь и у меня прощения попросил: «Даруйце!» Не у кого-то, а у меня. Где он потом оказался, мой дядька, что стало с ним? Какая у него жизнь была? Когда мы победили.

– Ох, и видик у вас был! За вами собаки гнались? – всё никак не нарадуются на роскошный завтрак наши нахлебники. Порасхватали опресноки[13], хлеб, крынки с молоком, руками гребут творог и сметану, а на топоры, пилы – ноль внимания. Это сразу отметил Романович:

– Лучше кашки не доложь, только на работу не тревожь! Ну, ладно, съел, не съел – поехали. Так, кто топор, кто пилу – парами. Спилили столб – руби провода. Забирай пошире, чтобы по три, по четыре столба досталось. При пулемёте остаёмся: я, вот ты, и вот ты.

И как при массовом забеге – рванули с места. У каждого бегуна, кроме винтовки, ещё и топор или пила. Пила аж воет, изгибается в руке: Ванечка (снова своего «второго» отпустил командир) её держит над головой, как он только шею себе не снесёт. Мой напарник – Новичок, у него пила, у меня топор.

Вот мы на дороге, затаптывая танковую рябь на песке, окружаем столбы, кто к какому добежал, берём их в плен и: шах-шах-шах!.. Новичок совершает самый большой грех неумелого пильщика: пилу и тащит, и толкает от себя, старается мне помочь, а она у него гнётся, и мне только тяжелее.

– Ты не толкай, так только хуже. Пила должна сама идти, – наставляю его точно так же, как когда-то дедушка меня.

Хотя телеграфные столбы из болотной сосны, опилки жёлтые, труха, но пила тупая, плохо разведена, а ещё напарник такой – это тебе не сметану тазиками таскать! Хоть тут чувствую своё преимущество перед горожанином.

Спиленный столб завис на проводах, не достал до земли, раскачивается, как карандаш. Э, чёрт! Ладно, второй свалим – лягут.

Спилили второй столб – завис, зато первый уже на земле. Я бегу к нему рубить провода. Первым делом – по чашкам, как по зубам, обушком! Вот так вам, а вы позвоните, погергечи́те[14] по телефону! На земле проволока не рубится, камень подложить. Прости, дядька, что так с твоей секерой[15], ничего не попишешь: во́йна, матка! – как немцы говорят, отлавливая курицу на глазах у хозяйки.

Второй столб повалили, третий – только опилки брызжут из-под пилы, разлетаются из-под обушка белые фарфоровые брызги. Эти чашки фарфоровые на столбах магнитом притягивали заводских пацанов, столько раз целились в них из рогаток. И вот – добрался. Смерть немецким оккупантам!

Когда пилишь столб, невольно смотришь на ботинки напарника, засыпанные желтоватыми опилками. Хороши ботинки! И вся экипировка что надо. С умом собирался в партизаны. Не то, что другие: там, мол, на деревьях растут пироги-сапоги-автоматы! А потом бегают, тараща глаза: где бы добыть! Он же со своей винтовкой пришёл (украл у пьяного полицая), зато не довелось, как мне, придурком ишачить на кухне. Его костюмчик, его плащик и эти крепкие армейские ботинки даже нехорошие мысли вызвали у нашего особиста. Семья, говоришь, собирала, мама, бабушка? А не дядя немецкий?..

Трудятся ребята уже во-он где – возле дальних столбов. Перебегают с места на место, машут топорами.

Почти километр столбов уложили в сторону Паричей и столько же – в сторону Бобруйска. Какие-то люди, подводы передвигаются, маячат на шляху вдали, но к нам не приближаются. Человек теперь сразу ощущает, где копится беда. Только мы, кажется, на время потеряли это чувство: энтузиазм, азарт труда-разрушения – он бывает горячее всякого другого. Известное дело: ломать – не строить. Эй, вы там, поговорите, давно не говорили по своим проводам!

Первый выстрел, первая пулемётная очередь, когда бьют по тебе, всегда оглушают неожиданностью. Удар грома, а уже потом посыпалось, как дождь по жестяной крыше.

Из-за горки за первой выскочила вторая машина, ещё и ещё. И сразу разделённый мир, разделённое пространство: зона немецкая, зона партизанская – устремились одна навстречу другой. То, что отодвинуто было во времени, вдруг сошлось, сразу сблизилось – точно перегородку убрали.

«Партизаны смеялись, убегая», – такая же фальшивая метафора, как и «море смеялось». Не до смеха, что и говорить. И всё-таки забавно было видеть, как кто-то всё ещё не бросает пилу и бежит, борясь с нею, как с упирающимся на ветру штандартом, – да это же снова Ванечка! Вот чудак. А Цыбук подталкивает в спину, помогает бегущему по сыпучему песку, буксующему на месте старику Короткевичу.

Будет потом весёлых припоминаний: кто как улепётывал. Ноги мои, ноги, несите мою… «женю»!

Вон как Ванечка колесом пошёл! Закувыркался по земле через голову. Что он делает: изранится своей пилой!

И только тут понял, увидел: не по-цирковому покатился, а совершенно по-собачьи. Как бывает, когда в неё влепят весь заряд, прямо на бегу. Фуфайка его сразу забелела и тут же красными пятнами запылала – клочья выдранной ваты. Точно и впрямь пила зубьями прошлась по нему.

Уже бьёт от леса наш пулемёт – Романович. Туда надо, туда, но Ванечка лежит между твоим спасением, лесом, и тобой – не обминёшь. Цыбук к нему ползёт, а уж он тем более не должен получить удовольствия – увидеть убегающую спину «придурка». Я домчался до Ванечки раньше, дожидаюсь Цыбука и имею право уже им покомандовать: сюда давай, побыстрее!

– Ваня, ты что, Ваня? – звучит голос Цыбука так озабоченно, что я сразу забыл про все обиды, которые от него терпел. Наверно, и ко мне вот так бы обращался. Я уже люблю его, я знаю: если и по мне пройдёт очередь (в любой следующий миг может случиться), никто, как бы я дорог им ни был (мама, брат), никто не будет «выносить меня из боя», а именно он, прежде самый неприятный мне человек. Вот как мы сейчас Ванечку. Я подхватываю за ноги, а надо ещё и винтовку его забрать, тяжело, неловко нести, а нас обсвистывают пули, то с одной, то с другой стороны, хочется упасть и не вставать, но Цыбук прёт вперед, как танк, и надо поспевать, и некогда бояться. Возле леса ахнул взрыв, второй, ну вот, у них и миномёты, самое паршивое. Пулемёт наш выискивают, стараются накрыть: обеспокоились – добежать, доволочь тяжеленную ношу до леса, а там уже радоваться, что ты живой.

Новичка я увидел, когда у нас, потерявших последнее дыхание, перехватили, забрали окровавленного Ванечку. Наш Новичок лежит на земле, странно неподвижный, когда все мы нетерпеливо рвёмся бежать дальше, вглубь леса. Романович удерживает: не все собрались. Ванечка, чьей кровью мы с Цыбуком все измазались, лежит облепленный песком, будто дёгтем, а Новичок – чистенький, ни пятнышка. И только тёмная полоска возле уха.

– Мина. Маленький такой осколочек. Был Илюша, и нету, – удивлённо говорит тихий паренёк в лаптях, в свитке. Даже не знаю, из какого взвода. Этот уже совсем деревня.

Так его Илюшей звали? А мы его ведь: Новичок, Новичок. Что ему теперь скажешь, такому мёртвому. О чём вообще говорят с мёртвым школьником? Я видел, слышал, как деревенская старуха брату своему в гробу, такому же старому, рассказывала про их общее детство, и это было так уместно, понятно. А что, о чём рассказывать Илюше? О старости, которой не будет?

Почему убили именно его? Скажут: новичок, неопытный. Да только это заблуждение, что убивают новеньких чаще, чем многоопытных, обстрелянных. Я же убеждён: у каждого имеется набор удач, вроде набора хромосом. Израсходовал – ничто тебя не спасёт, никакая многоопытность, осторожность. Встречаются люди с одной «хромосомой удачи», видимо, и Новичок из этих. Но «малохромосомному» может повезти, если его шансы будут раздроблены – на ранения. Спросите тех, кого много раз ранило. Убеждены: должны были убить, но повезло. Ранения всегда «вместо». Ранения не укорачивают, а удлиняют жизнь. Должны были убить… По-настоящему смерти не боятся те, кого ни разу не подстрелили. А тюкнуло – вот тут и поверишь, что тоже смертен. И получается вопреки расхожему мнению, что бывалые бойцы бесстрашные. Да нет же, именно потративший шансы, то есть бывалый, и начинает понимать, что́ такое бояться, что вот тот бой уж наверняка последний в его жизни. Простите меня, бывалые, и подтвердите.

Ванечка и теперь отделался ранением. (Он совсем недавно лежал в санчасти.) Но на этот раз его разделали, как никогда прежде. Когда перевязали, невозможно было понять, что у него осталось цело, не затронуто. Все индивидуальные пакеты, у кого только были, потратили. Все оглядываются на пропитавшийся кровью брезентовый плащ Романовича, который у нас вместо носилок: живого ли несём?

А Новичка мы закопали на лесной поляне. Вначале несли обоих. Менялись часто: до чего же тяжёл человек мёртвый. В лесу переночевали и дальше понесли только Ванечку, дышит он часто-часто, в груди хрип, бульканье – вот-вот всё оборвётся.

Кому не позавидуешь, мы это понимаем, так это Романовичу, нашему командиру. Группа и сделать ничего не сделала, а двоих потеряли (Ванечку, похоже, нам не донести живым). Но разве виноват Романович: когда отбирал нас в свою группу, мы же ему справки не предъявляли, у кого сколько «хромосом», шансов уцелеть.

– Хлопцы, вот это да! Чур, мой, я нашёл!

Это Панасевич, наш Цыбук, орёт. Он отошёл в сторонку по нужде и вот зовёт нас посмотреть на какое-то чудо. Не зря шея у этого парня (оттого и «Цыбук») всегда вытянута, как у вожака стаи, самое интересное всегда первый обнаружит.

– Смотрите, какой у меня конь! – всё старается напомнить, чья находка. Как будто, если уж на то пошло, ему достанется. Ни коня, ни пистолета некомандирам, неразведчикам, неадъютантам у нас не полагается. Даже если твой трофей, даже если в бою взял.

Так что не мылься – бриться не придётся. Но, правда, чудо какой конь. Серый, как облако, внезапно опустившееся в темень леса. А по спине, по крупу, – чёрная полоса. Вот так ранней весной оттаивает самый верх заснеженной крыши. И грива подтенена. А нам хоть бы какого, хоть бы колхозного трудягу-доходягу. Руки оборвали тащить раненого, да и ему, может, легче будет, нашему Ванечке, не так больно. А тут при лошади ещё и телега. И сбруя вся как на подбор. В непотёртой ещё, фиолетовой ивовой кошёвке[16] улёгся, как барин, новенький хомут со шлеёй. Щедро отделан медными бляшками. И сыромятные вожжи, уздечка, седёлка – всё новое, с блёстками. Прислонённая к колесу дуга покрашена в зелень, и (поверить невозможно!) колокольчики на ней подвешены. Что нас уже совсем добило: спицы и ступицы колёс тоже покрашены.

– Где невеста? Должна быть ещё невеста! – орёт Носов. – Ищи, Цыбук.

– Разгалделись, как цыгане на конском базаре, – ворчит Романович. Но и он тоже, все мы любуемся на серого с тёмной полосой по хребту красавца, кем-то спрятанного от чужого глаза (и конь, и телега спущены в яму-овражек, которая, видимо, осталась еще от [19]41-го, в такие машины, танки, а бывало, что и лошадей укрывали от бомбёжек). Перед мордой у красавца разбросана по земле трава-осока, совсем свежая, зелёная. Разглядели, наконец, и изъян: на левой ляжке лошади – огромный шрам, рубец, похоже, что от бомбы. Сразу вспомнилось, что в первое лето войны на Полесье действовали целые конные дивизии, сбитые с позиций, сдвинутые, как листва с дороги, танковыми, моторизованными немецкими клиньями, располосовавшими Белоруссию и Украину.

– А божачкамойбожачка! – услышали вдруг женские причитания откуда-то из кустов. – Абедныежмыбедные!..

К нам направилась закутанная в какую-то постилку[17] фигура, судя по изодранной юбке и босым ногам, – женская. Пока несмело приближалась, всё нам сообщила воем-причитаниями: и как она «с таткой» лечила-«ратова́ла», спасала «коника» от волков и недобрых людей, и какая страшная «болька», рана, была у него, и как ей одной в лесу «жу́дасно»[18].

– Твоё, что ли, приданое? – не поверил Носов. – Цыбук, вот и невеста. Чур, твоя!

У бабы лицо (чуть выглядывает из-под постилки – платка) безобразно распухло, наверное, от укусов болотной мошкары, комариных. Как включили её – снова запричитала:

– А травами ж, ле́ками[19] обмывали его! А думали ж – на жизнь. Всех казнили, всех. По спице татка собирал, по ременьчику – всё прахом! На смерть, выходит, собирал.

– Ну и спасибо татке твоему, – не выдержал Романович, – и хватит. Видишь, беда у нас? Хлопца пулями посекли.

Тётка явно не хотела ни слышать, ни замечать ничего нашего. Видела и оплакивала своё.

– А вы ж, хлопчики, не обидите нас, сирот?

– Обидим, будь спокойна, тётка. – Цыбук уже берётся за хомут, перебирает вожжи. Носов пробует поводить коня: сильно ли хромает?

– А ён жа калека, а ён жа няздатны[20] на вяликую дарогу! – убеждает нас тётка.

– Во как поёт, во как поёт! – уже злится Цыбук. – Понимать ничего не хочет. Видишь, раненый у нас! Тебе русским языком говорят!

Короткевич вмешался:

– Мы тебе его вернём, тётка. Мы только до вёски[21], там другого коня найдём.

– А вы ж обманываете, а вы ж лжаце́!

– Лжаце, лжаце! – уже запсиховал Цыбук. – Ты бы человека так жалела, как эту падлу!

И отодвинул тётку плечом, потому что она уже спустилась в яму, уже схватилась рукой за возок. (Что у неё с руками? Красные, как ошпаренные. Не руки, а гусиные лапы, как бы даже с перепонками.)

А что дальше происходило, помнится, как нечто безобразное и безвыходное. Конь, телега нужны не нам, раненому, а баба ничего знать не хочет, хватается, пока мы запрягаем коня в телегу, своими страшными руками то за уздечку, то за возок, кричит-причитает. Цыбук её оттолкнул прямо ко мне:

– Держи этого чёрта!

И я обхватил бабу обеими руками, удерживая, пока телега уходит, переваливаясь на кочках, задевая крашеными ступицами за сосёнки и почему-то позванивая. Ах да, колокольчики на дуге. Надо бы снять. Вдруг ощутил, какое худенькое, девичье тело я обнимаю, когда оно забилось, как птица, в руках у меня. Напуган был смертельно. Глаза в глаза с женщиной, и я её обнимаю: постилка-платок сползла с головы, открылись всклокоченно-рыжие волосы, лицо безобразно распухшее, но глаза – чистые, гневные, как бы узнавшие меня:

– Уйди! Дурак!

Разжал руки, она попыталась догнать телегу, я всё же встал у неё на пути. С каким презрением к моему воинственному виду она повторила:

– Пусти, дурак.

Голос даже знакомый! Я растерянно отступил в сторону. Она побежала за уходящими, но Цыбук вдруг направил на неё винтовку:

– Пули не пожалею. Раз языка не понимаешь.

Остановилась, как бы очнулась. Я обошёл её, как соляной столб, бросился догонять своих.

Мы уходили через лес: дорога вдруг пропадала, снова на пути у нас появлялось болото, приходилось возок с раненым тащить едва ли не на руках. А конь, как нарочно, стал прихрамывать. Да ещё это позванивание. Кто-то предложил тряпкой обмотать дугу (просто сорвать нелепые колокольчики нам почему-то жалко). Вдруг Ванечка спросил, не открывая глаз:

– Мама, это на горе звонят? Тише, мама, слышишь?

Хоть бы до деревни конь дотащил. Уже совсем забыли про чёртову бабу (даже руки мои отяжелевшие стали её забывать), как вдруг посреди житного поля Короткевич воскликнул, как бы даже восторженно:

– Не, вы гляньте, не отстаёт тётка!

Уже с непокрытой головой, держит её по-девичьи высоко, бредёт по житу следом за нами, неотступно, как судьба.

Глава вторая

В тот же день двое из них шли в селение, отстоящее стадий на шестьдесят от Иерусалима, называемое Еммаус.

И разговаривали между собою о всех сих событиях.

И когда они разговаривали и рассуждали между собою, и Сам Иисус, приблизившись, пошёл с ними.

Но глаза их были удержаны, так что они не узнали Его.

Евангелие от Луки, гл. 24:13–16

…Спина всё ещё болела – там, где когда-то прилипла к обожжённой коже расплавившаяся и затвердевшая, как асфальт, коса, чужая и тяжёлая, будто полено подвешено сзади. Пылающее полено. Одна, одна осталась в целом мире. Отнято единственное живое и радостное существо, которое у неё ещё было. Лошадь эту, Серого, с отцом прятали аж два года и от немцев с бобиками, и от партизан. Общая их семьи тайна, любовь, надежда. По вечерам при пылающей лучине, когда казалось: день, слава Богу, прожит, ну, а ночные люди, партизаны, у отца все други застольные, не обидят, – в такие вечера всей семьёй мечтали, ка́к будет после войны. Когда у них будет свой конь, богатая сбруя и всё, что надо, в хозяйстве будет. Отец часами рассказывал, как он начинал жить, когда еще дед хозяйствовал, и вообще было по-другому.

Об этом рассказывали и красивые картинки-плакаты на стенах, прикреплённые поверх обоев. (Отец иногда остановится посреди хаты, оглянётся: «Ну, изба-читальня, ничего не скажешь!»). Дети (и Венера тоже) любили эти картины на стенах, часто их шумно разглядывали: большие-пребольшие пчёлы, красивые рамочные ульи, смешные, поцеловать хочется, круглые «пятачки» толстых поросят возле белой, как тёплая печка, мамы-свиньи, добрые морды коров, ну, а серая лошадь в табуне других красавцев вызывала самый большой восторг: «Это наш Серый!» Венере особенно нравились часы-ходики с цветным, ярким, как новогодний праздник, циферблатом. На нём жёлтое-жёлтое от поспевшей ржи поле, крестьянин с такими же жёлтыми усами и снопом на руках, а внизу – трактор с красным флагом.

– Как у татки усы! – Малые никогда не забудут заново удивиться такому радостному сходству.

А за иконой спрятана была газета «Камуніст», на которой уже, и правда, был изображён отец. Фотография плохая, грязная, как и все буквы, но дети знали, что это их татка с дедом, снова и снова требовали им показать и прочитать, что написано: «Бацька і сын Станкевічы з вёскі Уюнішчы наладзілі культурную гаспадарку[22]». Отец и сам с интересом разглядывал газету, по краям оборванную на курево, нет-нет, да и скажет:

– Было бы нам культурное хозяйство, если бы дед ваш, Господь его душу упокой, не надорвался в лесу и не помер. Раскулачили бы, как пить дать! Он-то не отдал бы всё так легко, как сынок. Я с ними мог разговаривать, а он не умел.

Сгорело всё, всё пожгли немцы, всех! И зачем только она спасалась, зачем ей жить, Венере? Припадала к морде Серого, он нервно, тяжело дышал ей на руки, в мокрое от слёз лицо: хоть одно на всём свете живое существо знает и понимает, как ей не хочется, невозможно жить!..

А тут эти партизаны – отняли, увели и его. Осиротили Венеру окончательно. Она потянулась следом и, что бы с ней ни делали, не покинет своего Серого. Распухшего лица её никто не узнаёт, а это же знакомые партизаны. Они бывали во Вьюнищах, кого-то из них помнит она. Нет, ей не надо, чтобы её признали, ей больно, она стыдится себя такой, какой она сделалась, какой стала. Это лицо, эти руки…

Серого отец нашёл, когда мужики расхватывали брошенных в лесу и на дорогах, оставленных Красной армией коней. Когда разбирали колхозных доходяг. Никому он не нужен был – конь с располосованной осколком ляжкой. А вот отец взял, что-то он увидел, разглядел в несчастном калеке с гниющей страшной раной. Объяснил так:

– Стоит и как человек смотрит, мухи, за́едь[23] эта, прямо спасу нет, а глаза, ну прямо человеческие: «Мне плохо, мне очень плохо!..» А красавец, калека и всё равно – красавец!..

Мужики-соседи посмеивались: столько здоровых, нормальных коней, а Станкевич вон инвалида подобрал! Взял отец и колхозную лошадку, но всё внимание, забота были Серому. А когда подлечил, стали с завистью на него посматривать. Да появились партизаны, полиция – не обойдут вниманием! – отвёл Серого в лес, стожок сена накосил, по очереди с Венерой навещали его. Деревне объяснили: пришли, мол, ночью какие-то, забрали. Сколько забот и тревог доставил Серый, но и радости живой сколько! Не раз обнаруживали поле битвы на том месте, где в лесной загородке его прятали. Истоптанная, взрытая копытами земля, сломанные, помятые деревца: подходили волки. Но Серый не дался им. Отец, замученный тревогой, не раз бежал к нему на помощь: чуть что приснится – бежит. Мать прямо извелась от страха за него, за всех. Но у мамы это было постоянное, вечное состояние: страх. Даже в спокойные часы. Отец, бывало, возьмёт её, как малую, на руки, держит, не выпускает:

– Нет, ты скажи! Чего ты боишься, объясни, почему ты всегда боишься? Ничего же не происходит, что это с тобой?

Бедная мама, бедный отец – знали бы они, что́ сделают с нами! С ними.

Отец был уверен, что уж он-то не отдаст в руки беде свою семью. Отобьётся, как Серый от волков, – не раз про это говорил. А мама от этих разговоров боялась ещё больше. Сразу начинала дрожать, когда отец нас всех и её сажал в кирпичный погреб в холодной половине дома или в землянку-хо́ванку в гумне, «чтобы привыкали». Как малый, играл с детьми: придёт в гумно – снопы жита, сено, что ещё видите? Нигде ничего. Откатит в сторону сноп, второй, поднимет плаху – глубокая нора в земле, под сено.

– Так сгорим же, на угольки, о боже! – стонет мама.

Но отец, не был бы это он: приготовил не одну, не две, а целые три хо́ванки (не считая погреба). Одну – там, где и другие односельчане делали, в сухом бору с хорошим подлеском. Каждый рыл тайком от всех, по ночам, убирая следы жёлтого песка, маскируя лаз мхом, ветками, как только не исхитрялись. Но как не похвастаться перед соседом? Вот и отец привёл к своей хо́ванке хромого косоглазого Камая по кличке «Самоед»: ну, где, найди? Найти не мог, топтался, прихрамывая, вертелся, дёргал сосёнки за чубы, думая, что посаженные, – отец радовался, как ребёнок. Отвернул сосновый пень и этим же открыл дверцу на завесах, от сундука её отец взял, приспособил – на ровном месте, а не заметишь. А как под землёй всё аккуратно сделано: ступеньки, полочки, есть, где сесть и даже лечь. Тешился татка, как наши малые, – мама горько плакала, глядя на эту их радость.

Но самая большая гордость отцова была третья землянка: в берёзовой рощице, густой, как щётка. Вот про ту он никому ни слова, на неё полагался особенно. Никакие немцы туда не попрутся с собаками, запутаются со своими поводками. А уж как замаскировал, как всё удобно сделал – пацанки и особенно Антончик не раз просились: отведи их снова «в берёзки».

– Да ты не бойся, – объяснял маме, – какая нас овчарка там вынюхает. Там такие па́хи: грибы, ягоды, мыши – нос собачий набок свернёт! Хлопцы меня предупредят, уйдём туда загодя. Воду поставил, хлеб, сало – всё заготовлено.

Отец очень полагался на разведчиков: уж они-то везде шныряют, и предупредить не забудут, если что.

Всё, однако, порушил непонятный тот отряд. Вошли во Вьюнищи ночью, тихо, но требовательно постучали в окошко, потом задёргали дверь. На вопрос: кто? – отозвались сердито: мы-то свои, если ты тоже свой! Вошли в дом: ни одного знакомого, одеты почти во всё армейское, но наше. Таких, с иголочки, Венера видела перед самой войной, когда маневры были. Ну, словом, не похожи на партизан, на которых немецкого больше, чем на полицаях. И оружие не такое, как у местных партизан, не всякое-разное, а одинаковое, и всё больше автоматы. Каблуками щёлкают, козыряют: «Товарищ командир! Товарищ замполит!»

Венере понравились: культурные, вежливые, рук не распускают, не употребляют словечек разных, которые из знакомых партизан летят, как шелуха от семечек на вечеринках.

Только командир смешной, таких на вечеринках называли «недомерками». Их всех мучила зависть к парням, которых не стесняются рослые девушки. Этот же вообще какой-то чудик: каблуки себе сделал специально, чтобы повыше быть. Ну, как на женских туфлях каблуки.

Уже после войны, только через 25 лет [1970–1973 гг. – Н. А.], мы [А. Адамович, Янка Брыль (1917–2006, белорусский писатель, переводчик), Владимир Колесник (1922–1994, белорусский литературовед, прозаик – Н. А.] спохватились и взялись записывать людей из таких, как Вьюнищи, деревень. Тех, кто уцелел, кого не сожгли в амбарах, в церквях.

Нам женщины рассказывают, старенькие, им уже за 70, магнитофон записывает: Вера Петровна Слобода, учительница, ведёт рассказ, а две другие жительницы Дубровы только подсказывают, помогают ей плачем и сами слушают, как бы не веря, что сами это видели, испытали, было такое…

– Приехали и говорят: уходите в лес, немцы скоро будут у вас…

А люди – зима же, мороз, куда же им в лес, да у кого много детей. Не послушались некоторые. Так они назавтра вернулись и тех, кто в лес не выехал, аж девять семеек, – всех постреляли…

– Постойте, это кто были?

– Да кто, партизаны, мы же говорим. Спец… этот отряд – они себя называли. Восемьдесят или сколько душ, да с детками постреляли. Вы, говорят, немцев дожидались, вы не советские люди.

– Постойте, постойте! – Всё не хотим понять, поверить. – Так это не немцы, не полицаи были?..

– Командир ихний, как его… Калайджан, чёрный такой, глаза такие, всё кричал: «Вы – полицейские лазутчики, вы враги народа, предатели!»

От местных партизан мы тоже самое услышали. Специально расспрашивали в других деревнях. И всё-таки не дали в книгу [ «Я из огненной деревни», 1975. – Н. А.] Можно объяснить: этого бы ни за что не пропустили, [19]70-е годы. Верно, но с одной оговоркой. Кассету мы сами стёрли, записали на неё другой рассказ в другой деревне, где убивали уж точно немцы. Первая мысль, чувство наше (все трое к тому же бывшие партизаны): да если прозвучит этот случай, все остальные наши записи, наши «огненные деревни», где немцы и полицаи «работали», кто-то поставит под сомнение. А не их ли, таких вот «спецотрядов», дело – ваши Хатыни.

Ведь какой был расклад всех вещей в те годы: или – или. Если и ваши «органы» – зверьё, значит, как бы оправдание немецким карателям. Стёрли магнитную ленту – факт. А разве не стирали саму память, в самих себе (да и сейчас стираем): то, что мы можем вспомнить, – человеку просто не выдержать (мать и бабушка сварили умершего ребёнка, чтобы накормить остальных детей, – в блокадном Ленинграде). Защитная реакция? Отчасти и это…

Мой соавтор по книге «Я из огненной деревни» Янка Брыль специально разыскивал следы этого Калайджана. По музеям да публикациям. Оказалось: прислан был из Москвы, потому что в 1942 году «командиров не хватало». (Да и не очень доверяли окруженцам: из НКВД – надёжнее.)

Ваграм Погосович Калайджан, старший лейтенант, – вот он-то и расстрелял на Витебщине деревню Дуброва. Потом его отозвали в Москву. По официальной версии: судить. По убеждению местных партизан: убежал сам, за ним уже охотились местные ребята. Во всяком случае, никакой за собой вины не признавал, а наоборот, обижался (уже после войны), «испрашивал награждения».

То, что произошло в нашей местности – во Вьюнищах, ну, прямо-таки списано с Калайджана. И тоже – «спецотряд».

Венере отряд этот вначале понравился, а вид командира, смешно подпрыгивающего на высоких каблуках, просто забавлял её. И он тоже за каждым словом: «пожалуйста» да «спасибо», хотя голос резкий, даже визгливый. Он всё выходил на кухню запивать какие-то таблетки. Видно, язва мучила.

Командование разместилось, конечно же, в доме Станкевича, ну, как мёдом намазано там было для них для всех.

Кто Венере не понравился, так это «толстяк». Она называла про себя так человека, который при командире был. «Толстяк» вроде бы улыбается, добродушный такой, а заговорит – и не заметишь, как ты уже вроде и виноват.

– Ну, как живём?

– Как и все.

– А все как?

– Живут, пока жить можно.

– А кто не даёт жить? Партизаны?

– Зачем обязательно партизаны?

– Ну, а кто больше мешает жить: немцы или мы?

Впрочем, и у отца не получался разговор, ни с «толстяком», ни с командиром. Ты их угощаешь, ставишь на стол, что только есть: вроде бы и довольны, когда уминают за обе щеки, а всё не могут не подковырнуть: «О, какой у тебя медок, хозяин! Ульи, что, колхозные?» Или: «Дом, ну, как у хорошего помещика!»

Отец уж объяснял, объяснял: как дед начинал строить после революции и как завезли в сельпо корыта цинковые, столько, что не знали, куда девать, а он, отец, и догадался их скупить. Распрямил и накрыл дом, получилась такая крыша, всем на зависть.

– От партизан беспокойства много?

Спрашивает «толстяк», но как бы не для себя, а для командира, переглядываясь с ним.

Ну, что им отвечать? Что партизаны во Вьюнищах днюют и ночуют, свои все хлопцы. Вот блокада, это да, её бояться приходится.

– Свои, значит, хлопцы. Оно и видно, – что-то своё держит в уме «толстяк». И командир тоже.

– Значит, партизан не боитесь. А немцев боитесь? – вдруг спросил.

– Ну, правильно, – не понял отец, – что ж своих бояться?

– Служат тому, кого боятся, – сообщил «толстяк».

А тут с флагом ещё так получилось. Прибежала в дом, радуется Валечка, дурочка малая:

– Татка, а у нас стяг повесили!

И правда, прямо на воротах пристроили: красная тряпка на палке. Как, бывало, на сельсовете. Отец сразу к командиру: аккуратно постучал согнутым пальцем о дверной косяк, а тот как раз выходит свою таблетку запивать.

– Там ваши хлопцы флаг вывесили…

– У нас нет хлопцев, у нас бойцы.

– Не надо бы этого, товарищи, делать… Вы же сами знаете, немцы движутся. А если дознаются?

– Вы считаете, что мы их сюда впустим?

– Да уже впустили. А бережёного Бог бережёт.

– У вас что, предатели тут, донесут? – Глаза горят, чёрный такой – от болезни или гнева. – От кого немцы могут узнать? Что ж не говорите? Как с такими поступать, мы знаем.

– Донесут, не донесут… Сорока на хвосте принесёт.

– Не увиливайте! При чем тут сорока? Им уже красный флаг мешает. А как советская власть – тоже?

К вечеру тревога по-настоящему овладела людьми: и жителями, и особым этим отрядом. Когда над селом завис немецкий самолёт – «рама», по нему стреляли, но он и ухом не повёл. Потом улетел. К ужину (Венера накрыла стол на десятерых, её так и попросили: «Накройте на десять персон») в избу собрались командиры, в светлицу проходили, а в кухне тесно и шумно сделалось от адъютантов. Только мешали Венере работать, как будто ей дело до них. Публика известная: один перед одним выкаблучивают. Главный адъютант командиров встал у двери, чтобы не заходили и не заглядывали, кому не положено. Сообщил, подмигнув:

– Чапай думает.

С улицы вбежал молодой боец, спросил, где командир, но и его не пустили. Оказывается, возле леса перехватили нескольких жителей, пытались уйти из села. Главный адъютант строго выслушал, тоже подумал, как Чапай, и принял решение:

– Запереть их, а я потом доложу командиру.

Но там, кажется, услышали, вышел сам командир.

– Что там?

Ему объяснили. И отец не сдержался, пояснил:

– Ведомо, боятся люди.

– Кого боятся и к кому побежали?

– В лес, хо́ванки там, а куда ж ещё?

– А может, в полицию? Много у вас родственников полицейских?

– Партизанские есть, а про полицейских не слыхал.

– Ну, так мы слышали! – Командир крутнулся на своих высоких каблуках – уходить. А бойцу подтвердил приказ своего адъютанта:

– Запереть!

Тата забеспокоился, заспрашивал у адъютантов: вы, товарищи, и правда хотите бой в деревне держать? Так сожгут нас на угольки – это уж точно!

– А мы их не пустим.

– С нами не пропадёте.

– Во́йна, матка!

Дурачатся, им что! Венере подмигивают, будто она с ними заодно.

Отец дождался, когда стали расходиться командиры, и сразу к «толстяку» (этот, по крайней мере, улыбается, он вроде за комиссара у них).

– Не надо бы дразниться с ними.

– Это с кем?

– С немцами. Если бой в деревне будет – перебьют всех. Живьём сожгут. Они и без этого лютуют, а тут…

– Мы не дразниться сюда пришли. Запомните.

Сказал, как попросил. И улыбнулся. И добавил:

– Своим передайте: ни шагу из деревни. Расценено будет, как попытка перебежать на сторону врага. Передайте.

Но люди, наученные всем, что уже испытали, конечно же, пытались выбраться из неожиданной западни. Отец ходил, чтобы предупредить, кто послушался, а кто и нет. Тата и сам тишком прикидывал, как своих увести.

А ночью, под самое утро, послышалась канонада, да так близенько. И редкая стрельба – уже в самой деревне. Отец бросился к двери комнаты, где ночевали командиры, а оттуда вышел «толстяк»:

– Ничего, ничего не происходит. Вас это не касается.

Но когда ушёл, главный адъютант, собравшийся куда-то уходить, щёлкнул пальцами у своего уха и пояснил:

– Перещёлкали полицаев.

Отец почему-то шёпотом переспросил:

– Полицаев? Это каких? У нас тут никаких полицаев.

– У вас никаких, а у нас значатся.

Всё стало понятно, и в это поверили, когда в дом втолкнули двоих бойцов, а к ним выбежал командир:

– Предатели! Ишь, добренькие! Вас за этим сюда посылали? Ну, ладно, пусть местные уж. Так и вы тоже? Комсомол вас зачем посылал? – И распорядился: – Арестовать их! Судить будем.

А утром вдруг повалили из дома, из деревни, не попрощавшись даже. Жители столпились на улице, всплески тревоги – и от далёкой пальбы, взрывов, и от ожидания какой-то беды, которая уже случилась, рядом. Люди потерянно молчат, а другие порываются бежать, что-то делать.

В сарае людей нет, неизвестно куда подевали арестованных. Подобрали чьи-то одёжки, детский ботиночек. Но тут издали донёсся задыхающийся крик: за колхозным сараем овраг – там кричат, зовут. Все побежали.

Протекающая через овраг речушка завалена телами убитых, вода поднялась, как перед плотиной, красная, и кажется, что это она от крови поднялась. Самое заметное – дети. Один, ещё один. Их больше, чем взрослых. Головки раздроблены. Лица все в крови, страшные.

Вот тут с мамой и случилось: какое-то затмение нашло. Что ж, по крайней мере, она ничего, что происходило дальше, уже не понимала, не воспринимала. Как увидела этих деток побитых, как подломились у неё ноги, так и не вернулась сама к себе, сделалась, как нерассуждающий ребёнок. Смотрит тихо, покорно, делает, что ей скажут, а сама ни слова и ни на что не отзывается. Уже и плакали над ней, уже и звали, малые кликали её – смотрит робко, виновато. Отец увёл семью в березнячок, туда, где главная хо́ванка. Самолёт как пролетел над Вьюнищами, сбросил бомбу, обстрелял – все и бросились бежать. Остались только те, что в овраге.

Сбились в землянке в один комок, темно и душно, а как закрыл отец дверку над головами, стали слышать то, чего наверху вроде и не слышно: вздохи земли от далёких ударов. Уже и крики доносятся, голоса, собачий лай наверху. Тут и началось самое страшное: мама стала рваться наверх, звать, кликать детей, они с нею рядом, жмутся к ней, а она их зовёт, точно в том овраге их бросили, забыли:

– Волечка… Антончик… Маня… Венера… Венерочка…

И снова, и снова, и ничего невозможно поделать, чтобы замолчала. О, Господи, накличет беду, отец и так, и этак с нею, и пугал бедную, и ругал:

– Богом-Господом тебя прошу, не кричи! Ты же ворога кличешь, сама. Все здесь, дети все при тебе. Вот рука твоя, их головы, вот они! О, Господи, всегда чего-то ждала, боялась. Вот и добоялась.

Двое суток сидели под землёй. Отец приоткрывал дверцу, и тогда хорошо слышны были голоса немецкие, крики, лай овчарок, стрельба. Но скоро совсем придвинулись, рядом зазвучали и выстрелы, и крики людские, лай. Дети простуженно кашляли, им давали водички попить, пожевать хлебушка, чтобы не так душил кашель. Старательно прижимались ртом к чьей-либо спине. А вот с мамой было не сладить: вдруг снова начинала звать детей, по именам. Отец уже и рот ей закрывал, она вырывалась, испуганно мычала.

– Что, что с ней делать? – в отчаянии спрашивал отец. Венера, обхватив мать руками, худенькую, маленькую, шептала ей ласковые слова, умоляла успокоиться, замолчать: мы с тобой, все живы, все дети здесь!

– А ну, вы там – вылазь! Гранату брошу! – как гром прозвучало наверху, прошло сквозь землю. И ворчание недовольное: – Язви вашу душу, баба разговаривает! Где они тут?

Отец пытается зажать маме рот, она отбивается, жалобно мычит: всё, пропали! О, Господи!

Удары сверху, глухие, потом по самой дверце, нащупали.

– О, гутен таг! Приветик!

Свет ударил по глазам, оглушил – грозным выкриком:

– А ну, вылазь давай! Гранату получите! Долго вас приглашать?

Сильные руки отца оттаскивают, заталкивают Венеру куда-то в угол, в песчаную твердь, а сам он не своим голосом – голоском кричит тем, что наверху:

– Паночки, мы сейчас, мы выходим! Дети, тут только дети!

– Считаю до трёх!

Венере показалось, что голос наверху знакомый. Отец выбрался первый, он, стоя над ямой и принимая от Венеры детей, пытается что-то объяснять, говорить про заболевшую мать, а Венера уже рассмотрела Мандрика. Это он, шебутной хлопец из соседней деревни, это его был голос.

– О, наше вам с кисточкой! – узнал и он Венеру. Ещё бы не узнать. Сколько раз пытался «Кузнечик» (за прыгучесть и худобу так его обзывали) вытащить её в круг, на танец, когда Венера начала появляться на вечеринках. Венера же танцевала только с одногодками-девчонками, от хлопцев бегала. А потом его забрали вроде в армию – и вот он:

– Хорошее местечко выбрали. Змитер хи́тер, да только и Савка не дурак! Видишь, нашли.

Радуется чему-то, дурак. Но уже не так страшно, когда здесь знакомый, выходить к немцам. Их четверо, в пятнистых плащах-накидках, один держит за поводок овчарку: о, Господи, мама совсем перепугается! Бедная, бедная мама!

Тут же стоит и дядька Камай («Самоед»), переступает со здоровой ноги на короткую (на финской войне подстрелили), топчется на месте, виновато спрашивает у отца:

– Твоя же хо́ванка не тут? Я их повёл, знал, что не тут… Я думал, наадварот[24]…

– Привёл, ну и молодец. – Мандрику весело. – Будешь знать, как дураков-немцев обманывать. – И вдруг – отцу: – Гони золото – отпустят. У тебя есть, все знают. За золото они чего хочешь, не жадничай. – Пояснил: – Им за каждого партизана заплатят по 75 марок. Это посчитай сколько. Раз, два, три, о, вас тут целый десяток. Давай гони, пока не поздно.

– Да откуда у нас золото? Ты же знаешь, как до войны выгребали всё, подчистую, у кого что́ и было.

– Твоё дело. Мне не тебя, мне её жалко.

И показал на Венеру.

Немцы терпеливо дожидаются, пока договорятся за них, от их имени. Мандрик махнул рукой, мол, ничего не получилось. И тогда они ожили, задвигали локтями, подняли стволы автоматов, и, о чудо, только теперь зарычала овчарка. И как бы ожила даль, весь лес – криком, плачем, воем. Венере вспомнилось, и дрожь вдруг прошла через неё всю: бабы как-то рассказывали про двух пойманных карателями девушек. Как мучили, издевались, и как они на весь лес страшно кричали. А пришли потом люди туда, увидели их, изрезанных, и разбитые бутылки рядом: бутылками, что только с ними не делали. («И ещё конфетку засунули», – про это бабы говорили, невольно приглушая голос.)

Отец всё пытается что-то объяснить, оправдаться. Он несёт двоих детей, Венера Антончика схватила и маму за руку, как малую, взяла, а отец всё повторяет:

– Если бы знать да ведать, что чёрная година впереди. А то думалось: ну, уже хуже не будет. Всё пришлось отдать. Каб жа ведать, что ещё и это на нашу голову!

Антончик, вцепившись, как клещ, обхватил голову Венеры, дышать не даёт и шепчет, шепчет, следя за овчаркой:

– Антончика не кусай, Антончика любит мамка, татка…

А мама повисла на руке, с детским ужасом оглядываясь на каждый окрик, собачий рык, – Венере некогда о себе думать. Пробегая мимо, Мандрик шипит-шепчет:

– Просись в Германию. Слышишь! Тебе говорю? А то поздно будет.

Выгнали всех на поле, немцы-начальники на горочке стали, а другие, с автоматами и овчарками, окружили людей, их собрали чуть не сотню, если не больше. Всех выковыряли из хованок да кустов, Венера многих односельчан узнала, но есть и чужие. Немец с блестящими, как с картинки, волосами объясняет:

– Молодые поедут на работу в Германию. Остальных заберём в гарнизон. Там вас не достанут сталинские бандиты. Кто в Германию – на эту сторону.

И показал – куда.

Антончик ещё сильнее, туже обхватил Венеру за шею, будто учуял, что́ шевельнулось у неё в душе. А тут ещё отец:

– Иди, донька, я с ними останусь. Ты за нас не бойся.

И снова Мандрик, «Кузнечик» проклятый, как бес завертелся рядом:

– Дура, отдай пацана матке! Говорю тебе, пожалеешь!

Если бы не он, Венера, возможно, и послушалась бы отца. А тут сработало деревенское девичье упрямство: ишь, пристал! Знает она, что у таких на уме. Чтобы оторвать от отца, от матери, а там уж себя покажет. Плача, крика стало больше. Немцы уже потеряли терпение, бросились в толпу и стали выдирать, отбрасывать в сторону, кто под руку попадёт. Но тогда и те, кто уже были отобраны «в Германию», забеспокоились, испугались и побежали назад к родным – такое поднялось, началось! Немец в очках вырывает из рук Венеры братика, тащит его, разрывает, лицо у Антончика сделалось синим, мертвым от крика, отец, которого с двумя девочками оттеснили назад, беспомощно пытается пробиться к Венере, а мама где-то пропала, её оттолкнули, затолкали в мечущуюся толпу баб, детей, мужиков. И тут снова Мандрик, злой, бешеный:

– Ну и гори, раз такая!

Всех, кого не в Германию, загнали в длинный колхозный сарай. Тот самый, где и «спецотряд» людей держал. Правда, мужчин, даже пожилых, отобрали и увели, кто-то углядел, что заперли их в колхозной конторе. Отец только и успел крикнуть:

– Венерочка, смотри маму, смотри их…

Мать Венера отыскала, и теперь при ней было четверо: мама вмиг страшно постарела, но тоже, как малая, такая беспомощная и бессильная.

Венера как бы и себя видит со стороны, с зажатым ужасом смотрит на себя – старую-престарую бабу с всклокоченной, как у ведьмы, головой…

Тата, татка, что со мной сотворили! Почему я осталась одна-одинёшенька на всём белом свете? На кого оставили вы меня, мамочка, Антончик, Волечка, Манюся?! Как, как же вам, бедным, было больно, как пекло. А ты, татка, лежишь в том страшном овраге, мы в щели смотрели, видели, как вас водили убивать. Я уже рада была, что хоть мама не понимает ничего, а малые верят, что нас повезут далеко-далеко, где нас дожидается татка, и всё будет, как было, хорошо будет. Хлопчик по стене поднялся, припал к дыре, кричит: «Станкевич убегает! Во, упал! Венера, твой батька!..»

Ты заплакал, татка, когда сказал: «Смотри маму, смотри их!» Я такая старая, как никто на земле. Во, даже партизаны – и дневали, и ночевали у нас в деревне – меня не узнали. И хорошо, что так, я не хочу, чтобы меня кто увидел. Они забрали нашего Серого, но я буду идти, пока смогу, я у них отниму, татка. Это наш коник, ты всегда так мечтал, что у нас будет всё и вот такой красавец-конь. Гордился, что твоя донька самая пригожая во Вьюнищах и даже в округе всей, тебе этого хотелось, а теперь и ты бы не узнал, люди не признают, думают, баба-бабой. Аж смешно. Видел бы ты, как спасал меня наш Серый, ну, как человек, и мне не быть бы в живых, когда бы не он, не добралась к нему.

Щели меж бревён светятся: зарево разлилось над деревней, над подожжёными Вьюнищами. Ревёт скотина, выстрелы, и только в сарае, как в могиле. Люди обмерли, молчат. Плачущих детей стараются унять, пугают: а то немец придёт! Только бы забыли, не пришли – безумная эта надежда охватила всех. Над немотой и зажатым плачем детей – надтреснутый голос какой-то старухи, произносящий далёкие, непонятные слова:

«Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасёт их жезлом железным; он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя…»

Вдруг в широкую светлую вертикальную щель, там, где ворота, всунулась высокая тень, появилась человеческая фигура и – голос:

– Эй, девки! Молодых зовут на кухню. Кто хочет картошку чистить, набега́й!

Мандрик, снова он! Вот и её (Венера поняла, что её) зовёт:

– Эй, ты, где тут? Поздно будет, говорю тебе.

Ввалился в сарай, за ним ещё двое. И пошли шарить по людям, лежащим на высохшем конском навозе, заглядывают в лица, поворачивают к свету.

– Тихо, дуры, на кухне вкусно поедите. Спасибо ещё скажете.

– Эй, Венера, добром прошу!

Венера забилась между детьми, навалила их на себя и затаилась лицом к высохшему, щекочущему ноздри, дерущему горло сухому конскому запаху. Сестрёнки и даже Антончик припали к ней, обхватив ручонками, – спасают, прячут.

А те всё топчутся, как кони, брезгливо поворачивают к свету и отшвыривают старух:

– Век, век, курва старая! Фарфлюхтер!

Зачем она подумала: «как кони», может, она и заронила в дурные их головы ту придумку? Захохотали, о чём-то сговариваясь, пригрозили:

– Ну, подожди, сука! Мы тебя выкопаем. Сама вылезешь.

Ушли, матерясь. Долго не появлялись. И вдруг широко стали расползаться ворота. Там возня какая-то, окрики, огромные тени:

– Пошёл! Пошёл! Давай, помолоти их хорошенько!

Это же они коня хотят затолкать, затащить в сарай – прямо на людей. Хохочут, радуются злой своей дури, и не разберёшь, кто уже там, где немец, где свой. Раздался у самых ворот крик ужаса и боли – заметались на свету детские головки, фигурки. А на них наступает, наползает что-то огромное, головастое, волосато-страшное. Немецкий тяжеловоз-битюг двигает ногами, толстенными коленями, будто глину месит, а его подталкивают сзади, лупят по бокам:

– Ну, давай, не бойся, дави сталинских бандитов! Форвард!

Конь-великан пытается на весу удержать огромные, с метёлкой волос, копыта: не может конь наступать на живое. Но вынужден, и он движется как-то рывками, как бы падая. Дети, бабы завизжали, запищали, ну, как мыши, как мышки малые, повскакивали с земли, друг за дружку прятаться, сбились у стен, в углах. В распахнутые ворота видно, как горят-догорают Вьюнищи, воет и пищит всё живое. За воротами вдруг заорали по-немецки, и коня с такой же торопливой старательностью стали гнать, выталкивать из сарая. А он не идёт: там огонь, искры. Вбежали ещё солдаты и кое-как выволокли.

И все увидели, что подожгли, что загорелась крыша сарая, огненно закраснела солома над головами. И как бы взорванная последним ужасом, криком людей, вдруг взлетела к чёрному-чёрному небу и одновременно стала осыпаться огнём – на головы, на руки, на открытые ноги. На детей. Закричал дико и протестующе громко Антончик, замахал ручками, сбрасывая налипший на него соломенный огонь. Венеру оглушил жуткий треск горящих на голове у неё волос, и удар боли – в темя, в затылок. Это было последнее контролируемое состояние, ощущение. Что дальше происходило – она плохо помнит. Запомнила, как лежала на малых, на сжавшихся, вздрагивающих тельцах, распластавшись, прикрывая от падающего огня и от ног рвущихся куда-то обезумевших людей. Потом понесло и её, она, обхватив и не в силах обхватить всех, тащила детей, чувствуя, как теряет одного за другим, руки её хватались за всё детское, что ей попадалось: головы, руки, ножки. Выпираемые в распахнутые ворота люди как бы не видят и не слышат, что там, в упор, бьют пулемёты, – огонь и ужас были страшнее.

На всю жизнь осталась у Венеры тошнота от любого запаха жареного мяса, сала, а горелых волос – особенно. Сколько лет потом не могла долго стоять у печки. Стояла, как же бабе деревенской без этого, и жарила, и варила, но если бы знали, что она при этом испытывала, какой внутренний ужас оживал в ней.

Чёрный дым от горящих тел, видимо, он и прикрыл, спас Венеру, когда она вывалилась за ворота. До самой канавы её сопровождал вал вырвавшихся из огня людей, гнал, толкал вперёд. Она упала в жидкую грязь, а на неё валились, падали убитые и не совсем добитые. Полузадушенная, она ощущала, слышала, как ещё и ещё мёртво шмякались сверху тяжёлые тела. Стрельба была непрерывная, но уже казалась далёкой, и её она уже не касалась. Ещё запомнила, что, когда падала в грязь, в воду, зашипела, как пылающая головешка. Так, бывало, шипело, затихая, пылающее полено, которое мама совала в бак с водой, приготовленный под бельё, чтобы вода была «мягкая».

Потом, когда вечность минула, и Венера снова оказалась наверху, над трупами – совсем не помнит, как выгребалась, выбралась, – больше всего хотелось освободиться от косы, мучила жгучая тяжесть и нестерпимая боль от полена волос, касающегося обожжённой шеи, спины. Перекинуть бы на грудь, но для этого надо иметь хотя бы одну руку, а у неё вместо рук нечто чужое и страшное, воспалённо-красное, с грязно сползающей, как чулок, кожей.

Какое-то время разглядывала убитых, стоя над канавой, боялась, что увидит там своих. Как будто то, что за спиной у неё – дымящееся пожарище, огромный чёрный горб среди зелени там, где стоял сарай, – менее страшно и окончательно.

И ещё что было, что помнит: возле леса остановилась и оглянулась в последний раз на деревню, которой уже не было. И тут что-то ей привиделось, почудилось: среди деревьев и уцелевших хлевушков далеко-далеко светится крыша её дома, отцовской хаты. Удивилась как-то безразлично, понимая, что это только кажется ей, и ушла, зная, что навсегда. Жить она не рассчитывала, не собиралась. К кому она пойдёт, кто и где те, куда она могла бы стремиться? И вспомнила, что есть Серый, что он на болоте один, совсем один. Как и она теперь. Вот куда идти, вот зачем. Ей даже казалось, что когда она туда доберётся, тогда и боль станет затихать, не будет так нестерпимо жечь. Вот это и гнало туда, к цели, – от жжения, боли убегала. От казни, которую в себе несла. От безнадёжности и ужаса. Вдруг начинала выть, не узнавая больше самой себя. Так умели на похоронах выть только старухи. Она уже не сознавала, утро теперь или вечер, день или ночь. Всё горело, куда ни глянь, ночью, как днём, и днём, как среди ночи. Везде отблески огня, и везде тучи адски чёрного, смолистого дыма.

Наконец увидела стожок, когда-то скиданный ею и отцом на пару, – и вдруг вернулось чувство времени, увидела, что уже утро. Тихое, влажное, с туманом утречко. И как бы подтверждая её возвращение к реальности, заржал Серый, жалобно, с обидой, как подаёт голос долго плакавший покинутый ребёнок. В ответ запричитала:

– А бедные ж мы сироты! А нету ж у нас татки нашего, а нету мамки, и Волечки, и Антончика, и Манечки! Никого, никого у нас с тобой!

Серый, почти задушенный верёвкой, которой он был привязан к телеге, стоял над опрокинутой кадкой от воды, втоптанной в землю травой-осокой. Глаза красные, дикие молили о помощи и спасении. Земля взрыта вся, тут шла борьба не на жизнь, а на смерть, наверное, опять с волками. Серенький мой, Серый, и тебе, и тебе досталось!

Тата, таточка, какой же он худущий был и страшный. А я не могу вызволить его от верёвки-петли, мне моими руками к чему-либо прикоснуться – лучше умереть, кричу, будто меня режут. Распухли, сочатся, кожа чёрными клочьями.

Так он, наш Серый, пожалел меня, переступал ногами и так, и так – и чудо! – верёвка сама отпустила, свалилась под ноги, как мёртвая змея. Когда мы пошли к воде, он снова захромал, да так сильно. Он и теперь хромает у них в телеге, как они доедут, не знаю, они и не доедут на нём. Он такой умница, наш Серый.

Смерть некрасива, все книги, и фильмы, и оперы лгут, что она бывает красивой. Некрасив умирающий, и, главное, он сам это понимает в тот миг. А вот окружающие иногда не понимают этого и мучают его своим непониманием. Существует стыд смерти, я в этом уверен, сам испытал. Может, ещё об этом расскажу. Порой он сильнее страха – стыд смерти. Многие могли бы рассказать. Не какой-то там низкой, подлой, предательской смерти (это особый разговор), а стыд смерти любой.

Ванечка умер в лесной деревеньке (на полпути к лагерю). Не довезли. Мы всю дорогу приободряли его: вот приедем, там врачи, мигом поставят на ноги, тебе не впервой! Но Ванечка уже последний шанс израсходовал, и он это знал. Смотрел на нас недобрыми глазами откуда-то издалека, как на замысливших насмешку над ним, на предавших его, на заговорщиков.

Чувствуя вину перед ним – мы остаёмся живы, невредимы, здоровы, – искали и находили виноватых перед нами всеми. Ну, немцы, «бобики» – это само собой разумелось. Но и другие все, кто не ходили с нами, не испытали того, что мы испытываем, – отсиживаются, придурки, в лагере, живут-поживают в деревнях, замаскировавшись бородой, ни нашим, ни вашим! Да мало ли их – вот хотя бы баба эта, что привязалась и бредёт за нами, как Ванечкина смерть. Дожидается своего часа, что вот умрёт партизан, и ей вернут её богатство? На что-то рассчитывает, раз не отстаёт и не подходит к нам, держится поодаль. Боится? Стесняется? Просто гадина, что тут скажешь. Стервятник! То на поле из жита вынырнет, то из кустов на дорогу вывалится – не отстаёт, хоть стреляй в неё.

А Ванечка (мы въезжали в полуживую пустынную деревеньку) вдруг попросил:

– Остановите.

– Тебе плохо, Ванечка, сейчас чего-нибудь тёпленького тебе.

– Отойдите, я сейчас помру. Ну, прошу.

Мы, наоборот, – все к нему, засуетились, бодрыми и, как всегда при умирающем, фальшивыми словами пытались – что? Уговаривать его – не умирать? Не говорить про смерть?..

– Да врачи тебя враз!..

– Ты еще танцевать будешь!..

Мы отгоняли от себя и от него страх смерти. Не замечая, что уже последнее – стыд смерти начал его мучить. Ванечка беспомощно, кривя, как рёбенок, рот, заплакал. Казалось, оттого, что мы не понимаем чего-то, не хотим его услышать. И вдруг губы побелели, закаменели, рот открылся, как яма…

Мы стояли вокруг телеги, как нашалившие школьники, которые никак не ожидали такого результата, не думали, не хотели, а оно случилось. Хотелось оглянуться, поискать, немедленно найти виновника. Перед нами перед всеми виноватого. В такую минуту нас лучше не трогай. А тут ещё эта падла-конь тащить совсем не хочет: расхромался так, что неизвестно, доедем ли домой, довезём ли убитого. Ну, нет, сдохнешь, но довезёшь! А ещё эта баба, как ворона, вся в тёмном, бредет за нами, будто привязанная. Надеется, что бросим коня-симулянта, оставим ей.

И всё-таки Романович решил, что надо поискать другого коня. Отправился, пошёл по дворам Цыбук, этот найдёт и – главное – приведёт. И правда, привёл. И коня, и растерянного хозяина. Видишь, дядька, что у нас случилось? Довезём и вернём твоего конька-горбунка, можешь ехать с нами, сам и пригонишь. Телега развалюха у тебя? А этот возок видел? Нравится? То-то же! Нам не жалко, плата будет тебе за работу. Нам нравилась наша щедрость: а та ворона пусть забирает своего хромоногого. Хоть ты её стреляй, ничего понимать не хочет!

Хромого красавца вывели из оглобель, раздели донага: хомут, дугу с колокольчиками, роскошную сбрую с бляшками перенесли на коня-коротышку, обрядили его.

«Как на свинье седло!» – сказанул кто-то и замолчал смущённо. Пусть, пусть покрасуется и колхозник. Этот, по крайней мере, дурить не будет. И главное, себя мы видели богатыми и щедрыми: пользуйся, дядька!

А ты – ковыляй к своей кулачке, заждалась, соскучилась. Ишь, расхромался, симулянт.

Уже отъехав с полкилометра, мы увидели, что возле оставленного посреди улицы коня появилась баба с непокрытой, белой от волос головой, положила, как уронила, на спину ему руки и – мы снова услышали – запричитала. Расхохотались бы, если бы с нами не было мёртвого.

– Ну, бабы, ну, бабы! – только и сказал Короткевич. – И смех с вами, и грех.

Глава третья

«И ещё сказал бы ему (тому, кто тоскует по временам, когда «цены снижали»), что Сталин продавал недорого то мясо, которое у моих родителей-колхозников вообще задаром брал.

И привёл бы ему невыдуманный бюджет этих колхозников за 1952 год:

Приход:

а) 120 кг проросшего зерна пшеницы (прозевали, промокло, проросло, государству оно ни к чему, на тебе, колхозник, живи зажиточно).

б) 90 кг кукурузы в початках (початки тоже прошли как «продовольствие», хотя ни свинка это не ест, ни курица не клюёт).

Расход:

а) 1500 рублей (старыми) Сталинского «добровольного» займа (хотя при взимании его порой и по зубам давали).

б) налог со двора (на козу, поросёнка, сад) – 1000 рублей.

И 40 кг мяса.

Шутил как-то Жванецкий (и может, думал, что нам это смешно) – получаем 250, живём на 400. А тут – приходуем 5, расприходуем – 2500. Вона как!

И, как сейчас, вижу Её, родившую меня, на колхозном поле, ломом выковыривающую мёрзлую свёклу из земли (при рационе – лепёшка, лук, соль) и произносившую как-то полусознательно:

– Це ж рабство… Це ж рабство…

Но говорить всё это кадровику не стал: человек из прошлого – не поймёт».

(Из письма Михаила Владимировича Дроздика, г. Черновцы)

Как-то перемучились осень и зиму на болоте, в лесу, а весной через головы лесных и болотных людей прокатился фронт – было, как никогда прежде, тяжело. Но и зато, какая надежда, что вот-вот всё плохое будет позади. Только бы не настигла беда на самом пороге спасения.

Начинается то, ради чего стоило всё переносить. А иначе такого и не пережил бы, не вынес.

У Венеры к тому же был Серый: отцов подарок и как бы завет – с чем она войдёт в другую жизнь. Сберегла Серого, уцелел, остался при ней – сама с трудом верит. Бывало так, что и мышь не знала, в какую норку себя спрятать, а тут – конь. И от людей, и от волков надо уберечь. Но если так повезло, разве нельзя надеяться, что и дальше будет не хуже, – к лучшему всё идёт.

И потянулись люди к сгоревшим, разорённым своим гнездовищам, забрав, неся с собой все потери, – не было никого, кто бы не потерял. А Венера не шла, она ехала – пусть и на разбитой, чужой, а не той, отцовской, с крашеными ступицами телеге, зато коник у неё свой, теперь навсегда свой. И не одна ехала, она может и людям помочь: на возу детишек – не посчитаешь. При них бабушки, уже совсем обезножевшие. Кто чей – не поймёшь, да и не имело значения. Загруженный детьми воз и бредущая следом толпа баб. Две коровы при них. Мимо проносятся незнакомо тяжёлые машины, говорят, американские, солдатики наши обязательно крикнут, обязательно помашут рукой:

– Эй, невесты! Ждите нас!

А сами – грязные, заморенные, ну, ничем не лучше Венериной команды.

– А у нас свой есть жених! – пытаются и бабы хорохориться. Это – про Томаша, однорукого деда-партизана. На единственную руку его намотаны вожжи, но он ухитряется и цигарку ею к усам подносить. Можно подумать, что с одной рукой и родился.

Как с поезда, кто-то слазил, сходил, собирал в кучу своих детишек и уводил по полевым дорогам к невидимым деревушкам. Не зная, есть там что или ничего – как и вблизи шляха: грязные печные трубы да чёрные, ещё не зазеленевшие сады. А на воз подсаживаются новые пассажиры, догружают его уставшими, глазастыми детишками – кого догонят или кто догонит. Венерин конь и хромать перестал: как бы даже гордится своей ролью, разделяя чувства хозяйки.

А что их всех ждёт дома, которого, скорее всего и нет, одни угольки, – об этом не говорят. Не об этом говорят, а всё про солдатиков, армию, на которую никак не насмотрятся, не нарадуются. Свои, свои, вот они, наконец, здесь, – не верилось уже, что и дожить приведётся! А что грязные, и голодные по виду, и совсем не такие, какими представляли их, ну и что – такие они даже ближе, роднее.

Не знала и Венера, что её ждёт во Вьюнищах, точнее, знала, что лишь адская чернота на месте всего, что ей дорого было, что было её жизнью. Всё, что у неё осталось, едет с нею – это Серый, это несколько баб, красавица Октя из Вьюнищ, ну, и больки-струпья её памяти, которые, лишь глаза опусти на руки, – сразу видишь. За это время почти привыкла, что она урод: пожёванные огнём руки, шея. Но как, как ей, девушке, к такому привыкнуть, ей, Венере, которую все выделяли даже среди девушек повзрослее?

Не знала, что чудо ждёт-дожидается её во Вьюнищах. Небо решило, видно, вознаградить хотя бы этим чудом. Кто знает, не в счёт ли будущего? Того, которое казалось столь угадываемым. Светлым и блаженным, как тот свет для мучеников-святых, верящих, что им уготован обязательно рай.

Сколько раз в лесу, на болоте, Венере всё это виделось: возвращение во Вьюнищи. После того сарая, пожара, канавы она боялась ночи, сна, снов, зато днём как наяву всё это видела – возвращение во Вьюнищи. Не в другие какие-то, а в те, где живут её отец, её мать, Антончик, сестрички, все живы-здоровы и деревня, как прежде была. Вот это, оказывается, и было счастье – всё, что было прежде, а она, да и никто, не знали этого. Чаще всего припоминалась посадка картошки на своём огороде, о, это был всегда праздник. Радуются дети, помогая сажать картошку, боязливо-тихо улыбается мама, как бы робея кого-то разозлить или что-то спугнуть, ну, а отец, прямо как генерал какой, вышагивает за плугом, подёргивая то за одну, то за другую вожжину, слегка, как на больного, на доходягу колхозного коника покрикивает. Так трудно выпросить коня у бригадира, невольно будешь уважать, как капризного и важного гостя. Всё перед глазами, все, кто тебе дорог, здесь – и тихо вокруг, а голоса у всех такие добрые, и ничего плохого не ждёшь, не будет… Как Венера теперь понимала свою маму, её постоянный страх всё потерять, над которым вместе с таткой дети подсмеивались, от которого дружно старались разбудить свою маму.

Бабья, детская команда Венеры подъезжала к Вьюнищам – к тем огородам, садам, грязным жёлто-белым печам, редким строеньицам и обожжённым заборам, где раньше были Вьюнищи. Сердце билось, будто отрывал его кто. Вдруг завыла Октя. Она видит впервые такие Вьюнищи: каратели её не поймали в лесу, семья её, самая большая в деревне – двенадцать душ, горела без неё… Венера видела перекошенное запоздалым ужасом лицо красивой Окти и снова возвращалась в тот сарай (на косогоре чернота до сих пор), в эту вот канаву (от деревни она тянется аж сюда, к опушке).

– Венера, смотри, твой-то дом стоит! – Чей-то голос, Венера и не слышит – чей: – Твой-то целенький!

Она и сама видит дом, а всё не может поверить, ей всё кажется, что сны наяву продолжаются. Крыша вдалеке, прямо как зеркало, блестит под закатным весенним солнцем.

– Богатая невеста по нынешним временам, – рассудительно говорит Томаш. – Женихи цугом ходить будут. Ну что ж. Не была бы Станкевичева! Про тебя и наши партизаны только и говорили.

Ему шуточки, он тут посторонний, нездешний.

Мостик через канаву совсем прогнил, пришлось всех ссаживать с телеги, не приключилась бы беда. Хоть бы Серый благополучно перебрался, ног не поломал. Томаш на пару с конем проделали это очень ловко, вот что значит мужчина. Серый Томаша с полслова понимает.

На жёлтом косогоре – великое, неохватное её горе, тот вселенский ужас: маленькое, если издали смотреть, смоляно-чёрное пятно от сгоревшего сарая. Венеру уже трясёт, как в лихорадке. В другую сторону посмотреть – сияющая, как зеркало, крыша дома. Как человеку такое выдержать? Казалось, что она с места не сдвинется. Томаш увидел, понял, показал на телегу:

– Садись, чего уж, понятное дело…

Помог взобраться – так и доехала полуживая до самого двора. Там сползла с телеги, как больная, и пошла к дому, не глядя по сторонам, будто боялась, что дом вдруг пропадёт. За ней и все потянулись, но вперёд не забегают даже дети. Двери распахнуты, окна выбиты: вблизи дом уже не кажется чудом из сна, выглядит искалеченным, изгаженным, нежилым. Вдруг выбежала из сеней собака, дико, испуганно поглядела на людей и бросилась наутёк. У порога и в сенях металлические ячеистые ящики какие-то, глянула влево, в холодную половину, – полный разгром. В чистой половине – ещё больший. Опрокинутые, валяются чугунки, табурет сломанный, со стены сползли грязные, отсыревшие обои. Как когда-то кожа с её рук… Тут к Венере вернулась вся правда: она взвыла, сама напугавшись своего голоса.

– А татка, а мамка, детки наши, а даруйце мне, я ж не виноватая!..

С нею приехавшие несмело отступили, чтобы побыла и повыла одна. (Издалека слышен Октин крик, вой – она на своём подворье-пепелище.) Постель, где спали родители, брошена под ноги, детские кровати – на двоих и ещё на двоих – опрокинуты. (У Станкевичей все спали не на полатях, а на городских металлических, с сетками кроватях.) Всё загажено, затоптано: их нет, никого нет и никогда не будет!

– Я не виноватая, мы пришли, мы тут, Серого я сберегла, но что мне без вас, нашто[25] яно усё?..

Вся жизнь Вьюнищ, оставшаяся, уцелевшая, собралась в доме Венеры. У неё поселилась и Октя (двор её выгорел подчистую), и еще две старушки, которые, как в насмешку, уцелели, спаслись, когда и дочки-сыны, и внуки их сгинули, одни угольки от них. Ну, и все нездешние: шестеро баб и десяток детишек – стали жить в её доме. Не ехать же им, не идти в далёкий свет, где ещё и война не утихомирилась. Фронт вроде остановился, а может, и нет, Вьюнищи отрезаны болотными разливами от всего света. Дом кое-как прибрали, вычистили, Томаш и ребятня постарше сгрудились в левой, в «холодной» половине. Там у них шумно и тлумно[26] далеко за полночь. Матери шикают на них, чтобы усмирить, но главный бузотёр – Томаш, с ним, попробуй, справься, старое, как малое, забавляет их бесконечными побасёнками.

Он всё грозится, что уйдёт в свою деревню. Нет там никого у Томаша, и самой деревни нет, но ему надо быть на месте: а вдруг сыны найдутся, напишут. Но всё не уходит, а бабы обещают: вот вернутся наши мужики – отпустим.

– Ага, я у вас вроде НЗ, неприкосновенный запас. Только на тот случай, когда невыкрутки.

Томаш, оказывается, знал, помнит Венериного отца, бывал не раз с партизанами во Вьюнищах.

– Ну, ты меня не запомнила. Командиры да адъютанты от вас не вылазили. Девчонка эдакая бегала, дразнила нашу публику. Но как мы тебя не признали? Когда коня забирали. Это ж надо!..

Всё так. Обидно только, что и по дороге во Вьюнищи, когда возвращались из лесу домой, узнал её Томаш лишь после того, как Серого по шраму на ноге узнал. Старуха и есть старуха.

Справа, в «чистой» половине Венериного дома, – вся мале́ча[27] и с ними бабы. Разделили на всех кровати, тряпьё какое есть, ну, и на печке, на лавах, что у стен, можно спать, а то и на полу – дом, слава богу, просторный. Сама хозяйка спит на родительской постели, – а при ней целый выводок деток, ревниво добивающихся права (по очереди) спать возле «тёти Венеры». Война у них за это ведётся со слезами и криком, матери еле справляются наводить порядок и справедливость. Но и старые бабы льнут к Венере, и не только потому, что она хозяйка их временного приюта, но и ещё почему-то, Венера это чувствует. Будто она мудрее и старше их всех. Хотя каждая пережила своё, всем досталось. Взять ту же Старуху, высокую, тощую бабу, – все не молодые, есть даже постарше, но именно её называют Старухой, – так у неё ещё до войны начались скитания, аж из Сибири добралась. Но и она Венеру выделяет, как с равной всегда разговаривает, а не сурово-поучающе, как с другими.

От всего этого Венере тоскливо и ещё неуютней на свете: будто легла спать, проснулась и обнаружила, что жизнь-то прошла.

Лёжа в постели, когда угомонятся и малые и старые, она открывала глаза и слушала свой дом: не храп и стоны, вскрики постояльцев, а за ними что́! Помогали ей в этом часы-ходики. Она их откопала в мусоре, обрадовалась, как живому, – почистила, помыла даже, Томаш подвесил, приладил к цепочке какие-то железки – и они затикали. Как в детстве, бывало, до войны. Тик да тик, тик да тик. А потом – др-р-р… Что-то продёргивается, срывается. Но так всегда было, когда отец ещё только привёз из города. Стрелки указывают то на желтоусого крестьянина со снопом спелой пшеницы, то на трактор с красным флагом, то на синее, почти зелёное небо. Ещё интереснее – сбоку заглянуть, сквозь стёклышко: бегают, как жучки-паучки, колёсики – сколько раз разглядывали их глаза Венериных сестричек, братика. Дети в семье появлялись, чуть подрастали и начинали с рук тянуться к самому яркому в доме предмету. Венера их всех по очереди подносила к часам, как на экскурсию.

Теперь она слушала тиканье и всхрипы ходиков, а сквозь эти звуки начинала слышать и сам дом, стены, крышу и подполье. Знакомое большое дыхание дома, к которому прислушивалась ещё в детстве, целую жизнь, что так радостно-долго тянулась, пока были все с нею, все и всё, без чего себя не представляла. За окнами шевелился сад, не шумел, а именно шевелился, шумно или играясь-крадучись: в детстве сад ей казался живым существом, большим и добрым. По ночам она и теперь могла разговаривать с ним, но уже по-другому. Тогда в доме, по эту сторону стен, были и мама, и отец, и сестрички с братиком, теперь же они все там, за стенами, и вместе с деревьями заглядывают в окна, тоже вслушиваются и чего-то ждут от неё. Что, что они хотят сказать, услышать: хоть бы во сне поведали!..

Раньше всех просыпалась холодная половина дома, «Томашова команда»: этим что вечер, что утро – не до сна. Да и прохладно там, греются баловством. Томаш про свою постель, как и всегда, скажет так, что всем интересно и смешно:

– Солдату одной шинели хватает для любой погоды. Старшина ему как объяснял? Зимой холодно? Да она же суконная! Летом жарко? Так она без подкладки! Да только моя немецкая – из бумаги. Зато у немцев деревня – из кирпича. Ещё бы чуть – и Рассеи как не было. Умело воевал немец, по-хозяйски. Что значит, крестьянин – голова всему. Тельман захотел всех поставить под рабочих, а Гитлер перехитрил: нет, всему голова, кто на земле работает.

– Подвяжи, дед, пу́гу свою[28], чтобы по ушам себе не заехал! – предупреждала его умудрённая Старуха. – Энкаведе вернулось. Забыл? А то думали: война окончится – и ни тебе того, ни тебе другого…

– А что тот энкаведе мне сделать может? Немец и то не сделал. Вот только руку оттяпал. Да и то – гангрена.

– Фашист тебя не достал, а этот достанет.

Как-то сразу повелось, что к Старухе, к её сухому голосу прислушивались. Венере казалось, что эта тощая, как высохший на огороде подсолнух, женщина что-то такое знает, сумеет и ей помочь вернуться к чему-то, что навсегда осталось в страшном том пожаре. Глаза у Старухи такие: знает всё, видела всё, сумела и осилила всё. Её подобрали у дороги, совсем обессилевшую, обезножевшую: узелок в руках, на ногах раскисшие от холодной грязи бурки, без бахил даже. Одни только глаза жили, живут на лице её. Но зато как живут! Такие Венера видела только у птиц. Да у кошек. Нездешние глаза. Даже Томаш тушуется, когда она ему:

– Язык у тебя, как цыганская пуга[29]. Гляди, гражданин Короткевич, подвяжут.

– Да кому мы тут нужны? До новых морозов никто, гляди, и не доберётся до нас. Если лето мокрое будет.

Одной Окте никто не авторитет, она сама любит Старуху подразнить. Очень изменилась Октя с тех пор, как вернулись домой. Первые дни и ночи была как помешанная. Всё бродила средь пожарищ, возле дома своего, от которого одна печка осталась да студня – колодезь. А потом вроде всё забыла, ни слова, ни вздоха о том. Зато сама сделалась как ёжик.

– Приедет начальство, а у нас уже готов колхоз. Бабий. То-то обрадуется. Ох, разогнала бы я вас всех на месте Венеры. И жила бы сама по себе, одна. Из одной меня колхоза не слепили бы.

Томаш только хмыкает:

– Чего-нибудь ещё придумают. Как у нас один обещал. Теперь время будет у них, отчего и не придумать? Ещё не такое наворотят.

Бабы не согласны. (Да и Венере тоже очень тоскливо делается.) Ну как можно, чтобы ничего не поменялось после такой войны, после всего, что было, и когда люди такого натерпелись от немца: жёг, казнил за эту власть, коммунист ты или не коммунист, всех подряд. И партизаны, даже комиссары, говорили: ну, бабки, будет всё по-другому после войны!

Охотнее, однако, и радостнее велись в Венерином ковчеге бабьем разговоры вокруг другого – про мужиков, которых уже нет или про которых не знают, где и что с ними. Ну, и про женихов – для Венеры и Окти.

Вот вернутся лейтенанты – обязательно тот, что специально остановил маленькую машину, поравнявшись на дороге с Венерой, и подарил ей красивую коробку с американскими продуктами (всем бабам, деткам, но поднёс Венере). Ну, а Окте генерала найдём!

– Как для Окти, так старый мерин! У нас уже есть один.

Это – про бедного Томаша. Октя такая, язык, что шило.

А Венера убеждена: если и есть среди них красавица, так это Октя. Она и шею, и руки может смело показать – кому угодно, любому лейтенанту. А Венера, когда принимала ту коробку, чуть не уронила. Надо было протянуть к лейтенанту руки, сама на них глянула и чуть не уронила подарок.

Венерин то ли колхоз, то ли ковчег (называй как угодно) заселялся всё новыми людьми. И все бабы с детишками. Один лишь мужичок, лет четырнадцати, прибился: сирота Василёк. Всех потерял в лесу, никого у него не осталось. У Томаша свой расчёт:

– Теперь вами, бабы, закомандуем!

Но и бабы рады: мужиками, какие ни есть, запахло.

Завтраки, обеды готовили сразу на всех, во всех, какие есть, чугунах, кастрюлях. Бульба да опресноки[30] (из чего только не пекли, добавляя во всё растолчённые в ступе жёлуди). Молоко от двух коровок делили на детей. Они стайкой толпились вокруг коровы, когда доили для них молочко, следом шли домой, дружно смотрели, как его, пенистое, цедят, а потом никак не могли дождаться завтрака. Их дружно гнали матери на двор – гулять.

А Серого подкармливали, лелеяли сообща, тут уже бабы ходили цугом вокруг.

– Я уже камешки все прибрала со своего огорода. Чтобы легче ему было. А зелеззя, зелеззя (железа) того – всё снесла в канаву.

Новости оттуда, где всё ещё, видимо, длилась война, не доходили. Ни радио, ни газет. Тоскующий Томаш бродил вдоль стен и вчитывался в жёлтые, ломкие газетные листы, которыми оклеены стены (обои почти все сползли, обвалились от сырости, а газеты держатся). Бабы заняты кто чем, детишки вяло возятся (голодные всё-таки), а над всеми – как, бывало, радио – голос Томаша:

– Дадзiм краiне дзевяць… ноль, ноль, ноль, ноль, ноль, ноль… Во, дзевяць мiльёнаў пудоў хлеба!.. Магiлёўскi раён… чыстка… кiраўнiкi чысткi Рудзутак, Кагановiч, Яжоў, Пятнiцкi… Кулаччо дзейнiчае, такiя, як Атрашонак i Каткаўскi, зрываюць закупку збожжа[31]… «Правда», орган цека векапебе… Кировский райком объявляет розыск следующих коммунистов… Григорьянц Л. А., Павлов В. В., Гришин Р. Р. … «Советская Беларусь», суровый приговор подписываю первый…

– И жнец, и на дуде игрец. Ты у нас, Томаш, замест радио.

– Комиссар. Только газеты у тебя ещё времён царя Гороха.

– Ничего, скоро будут новые, – предвкушает и обещает Томаш.

А у баб – своя газета. Сны. Это у них – и газета, и молитва. Каждое утро кто-нибудь обязательно начинает сны рассказывать. Слушают внимательно, жадно, разгадывают и подсказывают. Сны чаще всего – из войны, тяжёлые. А в лесу, наоборот, всё снилось довоенное. Может быть, для того сны теперь такие, чтобы проснуться и знать, вспомнить: всё минуло, нет тут больше войны.

Наперегонки бабы расхваливают жизнь свою, нарадоваться не могут: во, просыпаемся, и бежать никуда не надо. И знаешь, что проснёшься. А где-то бедные людцы ещё мучаются, ещё только мечтают о таком счастье.

Вот так постепенно лесная мечта о жизни без войны корректировалась, подрезалась по тому, что есть. Выскочил из огня – и радуйся. Чего ж ещё желать? Не стало бы хуже.

А тут – Пасха. Люди как бы вспомнили, что не одни на земле: где-то кто-то тоже её «святку́е», празднует. Церкви во всей округе и до войны не осталось ни одной, куда пойдёшь? На место казни пошли. Готовились к этому, Старуха знает, что надо и как должно проходить. Пасха, а через неделю Радуница, поминовение мёртвых, пусть будет вместе, оно как бы и есть одно. Воскрес Он, они тоже не навсегда нас покинули – для этого, ради этого и воскрес Бог. Для такого случая надо бы яичко, хоть одно. Курицы ни одной во всех Вьюнищах. И вот чудо, надо же, дети в баньке нашли – старое, посеревшее, в крапинку (подумалось даже, что не куриное) яйцо. Старуха тотчас забрала у них, положила на тряпочку в старую корзинку. Даже лицом просияла. Будто иконку ей принесли. (В доме у Станкевичей были иконы, висели в задней комнатке – кто-то и их унёс.)

– Тут – всё! – пояснила Старуха, показав на яйцо. И ей поверили, обрадовались, что всё будет по закону, как надо. На тощей груди, под рубахой, Старуха прячет листки из святой книги, замасленные, истёртые. Когда достаёт их, сразу птичий взгляд в сторону Томаша – как на охотника. Он стыдливо отводит хищный взгляд курца. Зря его подозревают в подобных намерениях, с него хватит на целую пятилетку газет, которыми стены оклеены. Правда, дым от клея сладкий, плюётся Томаш.

Утречком, раненько, когда проснулась шумливая ребятня у Томаша, Старуха пошла к ним и сообщила, что Христос воскрес.

Дети, по-лесному чуткие к любому предупреждению, сообщению, выросшие в тревоге, постоянном ожидании, сразу затихли-замолкли.

– Скажите: воистину воскрес! – знающе приказал им Томаш, и дети недружно (как бы просыпалось что-то из неуверенных рук) произнесли эти слова.

– Ну, вот так. – Старуха вернулась на другую половину, а тут бабы в полутьме уже христосуются, но тихо, робко, как бы и не для них праздник. Для всех, но для них ли: Христос, воскресенье-вознесенье – всё это из далёкого детства, из той жизни, когда была деревня, их близкие были, всё было…

А потом пошли – следом за Венерой и Октей – на луг, туда, где горели люди. Томаш и Василёк несли лопаты, они шли позади всех. Вначале Старуха долго читала молитвы, стоя посреди страшного пятна, чёрного, как сковородка. Наклонялась, брала человеческую косточку, целовала и складывала в кучку.

Венера как села возле растущей кучи человеческих костей на холодную, как железо, землю, так и не поднималась, не шевелилась, казалось, уйти отсюда уже не сможет. К ней подходили, наклонялись:

– Ты поплачь, поплачь, доченька! Видишь, Октя…

А Октя стоит вся в слезах, но без крика, без воя, лицо мокрое, даже рукава, руки мокрые. Глаза совсем как и не её – лишь мольба детская: за что меня так?! Бабы, глядя на неё, начинали тихо подвывать, но тут же затихали: строгие глаза Старухи не позволяли этого им. Сегодня особый день: Он воскрес!

Под тихие слёзы вырыли яму: Томаш орудовал одной рукой, помогая коленом, Василёк, худенький и такой во всем старательный, работал, как настоящий мужик. Снесли в яму тихие косточки, черепа, засыпали землёй. На свежую могилу Старуха положила листок, написанный от руки (сняла с груди, из таинственного узелка достала), и прижала яйцом, которое все это время держала в ладонях девочка.

Плач, крик в полный голос прорвались, когда перешли к другому печальному месту – к оврагу. Тут перебили, постреляли мужчин. А ещё раньше – те восемь семеек, которые «особый отряд» казнил. В овраг этот прежде никто не ходил, не спускался, но иногда приходили и заворожённо смотрели сверху на белые большие кости, разбросанные, как хворост, на страшные черепа. Даже дети не бегали сюда. И теперь все стояли наверху, над ямой-оврагом, как над братской могилой, внезапно развернувшейся для Последнего Суда, – спустилась к мёртвым лишь Старуха.

Вот тут-то и прорвалось. Закричали все одним воющим голосом. Как бы открылась людям смерть, вся и без ничего. Будто пропало вдруг небо, а остались только земля, прах да люди наедине с мёртвыми своими. И день, как специально, похмурел, ушла утренняя синева, молоко тумана затянуло и грязные, всё ещё чёрные сады, и даль, и высь – только яма с костями у людских ног. Да копошащаяся там страшная Старуха: говорит, говорит что-то!

– …Доколе, Владыка святой и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?..

Замолчали наверху, замерли от невольной жути.

– И даны были каждому, – из ямы, смертно белеющей, возглашала Старуха, – одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились ещё на малое время… Слышите, лю́дцы: на малое время! Пока сородичи ваши и братья, которые будут убиты, дополнят число…

О, Господи, что это? Люди наверху не улавливали всех слов, но знали: что-то происходит большее даже, нежели испытанная ими беда, испытываемое ими горе. То утреннее, с чем они проснулись, что их сегодня с утра встретило: Пасха, забытый где-то в детстве Бог, Сын Бога, оживший в войну, с войной к ним вернувшийся, – он здесь, в этой яме, вместе со всеми. И воскресать им вместе. Но лишь после того, как дополнено будет число…

Томаш отошёл от оврага, чтобы закурить. Рядом с ним, как привязанный, Василёк, ему тоже позволено считаться взрослым и курить.

– Деду, а что она говорит?

– Старуха знает, что говорить. Она всё понимает.

– Жу́дасна неяк[32]. Страшнее, чем в войну было.

– Ничего, наше дело правое. Тебе ещё жить и жить.

Пахоту начали с огородов, которые на южных косогорах, их уже обласкало майское солнце. Весна запаздывала. За плуг стал однорукий Томаш. Заверил толпящихся вокруг баб:

– Старый конь борозды не испортит.

– Серый не испортит, а за себя не ручайся, – конечно, не удержалась Октя. Но подхалимки-бабы дружно вступились за пахаря:

– О, наш дед ещё хоть куда!

– Не теряйся и ты, Октя!

Бессовестные, про обещанных ей генералов да капитанов уже вроде и забыли.

А уж как ласкали-заласкивали Серого – и бабы, и дети: он у них и красавец, и умненький, беду-горе их понимает, совсем как человек. Ему и картошечку на ладони поднесут, и кусок опреснока, отнятый у постоянно урчащего от голода собственного брюха, а уж как гладили-оглаживали со всех сторон. Будто любимое дитятко, когда моют его всей семьёй.

Семенную картошку собирали изо всех буртов сгоревшей деревни. Картошка давно сгнила, разрытые, как братские могилы, бурты смердят, хоть ты не подходи к ним. Одна слизь осталась. Но что-то в тех, что посуше, уцелело, отмыли, отчистили – авось вырастет.

После целого дня работы на своём поле (упрямо не называли по-колхозному «приусадебный участок», а гордо: «моё поле», «твоё поле»…) ещё одна радость – баня.

Её готовили с утра. Уцелела на другом конце деревни, у речушки-канавы. Воды натаскали, дров, натопили на совесть. Первых в баньку пустили Томаша с Васильком.

– Чтобы дух мужика там поселился, – хорохорились бабы.

– Какой от меня дух, – скромничал Томаш.

– Дух, он и у мерина остаётся. – Октя не смолчит.

Венера свою очередь отодвинула под конец. Объяснила, что не любит жара.

А раньше и жар банный и дни такие, о, как любили в их семье. Праздник. Особенно нравилось ей тереть мочалкой тельце братца или кого-нибудь из сестрёнок, испуганно-послушные спинки, грудки, а если слёзы начинались, целовать-слизывать их с мордашек вместе с мылом, покрикивать на детей и хохотать вместе с ними. После баньки долго просиживали за столом, чай пили с мёдом, иногда даже с белым хлебом, тату просили читать им «про богов». Дети аж подпрыгивали на лавах от удовольствия, когда в который уже раз слышали стихи про то, как боги тоже ходили в баню и вот так потом рассаживались за столом: «брали чарку», хлебали белорусскую крупеню, а если кто поперёд главного бога совал ложку в миску, получал по лбу от самого Зевса. Наверно, ложка у него больша-ая была! Когда доходило до этого места, Венера заранее начинала хватать детей за руки: друг дружке лбы поразбивают, наперегонки ложками машут. Мама же старалась унять и малых, и старых: все они, как дети! Даже такой весёлый домашний шум-гам её пугал.

В тех таткиных стихах было – дети аж падали под стол – и про Венеру. Богиню, красавицу, с красными щеками, которая тем только и занята, что красится, мажется, перед зеркалом задом вертит, хвостом метёт, и боги из-за неё ссорятся, чуть не на кулачки идут. Тут уж малые – наблюдательные, стервецы! – всех Венериных ухажёров назовут, все деревенские клички выкрикнут, увёртываясь от Венериного хлещущего по ним полотенца.

Когда Венера, торопливо сбросив с себя грязное рабочее тряпьё (а другой одежды на смену нет у неё, ни у кого нет), шмыгнула в баньку, к старухам, там её встретили, ну, как те таткины боги – одобрительным гамом. И такая она у них ладная, и всё у неё на месте! Тут же стали сравнивать с Октей. У той мяса больше, а у неё – ну всё, как точёное. С этими бабами просто невозможно. Хоть ты под полку от них прячься, бессовестных. Ополаскиваясь мягкой от пара водой, нет-нет, да и отыскивала Венера знакомую шершавость на шее, на плече, спине. Это с нею останется, сколько жить ей. Какая уж тут радость или красота, про что эти бабы языками мелют! Руку свою возьмёшь в другую и тут же бросаешь, хочется бросить. Чужое, перепончатое что-то. Но и та рука, что бросает, сама такая же. А если нормальные чьи-то возьмут её руку да погладят? Бабы, бабы, какие там лейтенанты, никто и близко к нам не подойдёт. Только маме и дала бы безбоязненно руки свои, вместе бы и поплакали.

Баня разговорила и Старуху – смотреть страшно на неё, такая она плоская, черная вся и почему-то огромная! – голос её помягчел, будто помолодел.

– Где баню ценишь, так это там. Косточки аж инеем покрывались, отогреться негде, бараки просвистывает ветром, снегом. А мне пофартило при бане служить. Это уже когда моих Господь прибрал. Отмучалась и невестка, деток не стало, внуков моих ни одного. Ну, а сын ещё раньше. Ага, так вползёт человек в пар пополам с дымом, пекло, а не баня, но в пекле этом счастливчики, рты беззубые, цинготные оскалены, улыбаются. А бабы, посмотрели бы вы на них! Да мы с вами красавицы (про Венеру и Октю не говорю) перед ними! Однажды жён военных привезли, кого в чём. В шёлковом платье, изорванном, как у цыганки, а на ногах лодочки на вот таких каблуках. Из самой Москвы, Ленинграда. Плачут, пуганые, а всё равно молодые. Смотрят на старожилов, как на вставших из могилы. А мы знаем: трёх месяцев не пройдёт, будете и вы не лучше. Они и сами скоро поняли. И вот одна, в бане, говорит: «Женщины, мы ещё женщины, давайте запомним, какие мы были, кто какая была, чтобы, когда все станем на одно лицо, старухами, как все тут, знать, что кто-то помнит, какая я была. Какой когда-то меня муж видел». Стали в круг, голые, и смотрят.

– Бессовестные! – тут же осудили бабы.

– А что бессовестные? – вступилась за тех, далёких, Старуха. – Знали бы вы, бабоньки, что лесоповал из нас делал. Тащит баба, девка комель еловый, как чугун, тяжеленный, перекидывает с конца на конец, а из неё всё и вывалится. Сядет на снег и запихивает матку пальцами. Вот такая красота. И колхоз там раем покажется. Для этого и сделано было так.

Во Вьюнищах объявился мужик, незнакомый. Судя по тому, как одет, – из района. Будто смотр бабам делать явился. Вид такой – проверяющий. Как раз Окте картошку сажали, на её поле.

– Бог в помощь, товарищи бабы!

Отозвались обычным:

– Говорил Бог, чтобы ты помог.

– За этим не станет, за нами не заржавеет, – смотрит на грязные свои сапоги, замазюканные брюки. – Хорошо поработали народные мстители: ни одного мостика не осталось.

– Наша работка! – прихвастнул Томаш.

– Есть планы осушить вас.

– Планы? – Томаш сделал страшные глаза. – А помните, перед войной головку всю военную расстреляли. За это самое. Полесье собирались осушать, оккупантам дороги проложить для их танков. И где бы мы тогда прятались? Вот энкаведе за такие дела их в расход.

Попугал человека Томаш и, видно, не без расчёта. Потому что вдруг спросил:

– А как теперь на это смотрят? Можа, докумэнты в Берлине найдут?

– А всё и так ясно. Победа за нами.

И всё ещё как бы не услышали бабы. Что победа за нами, это говорили и год, и три назад, – а война тянулась и тянулась. Да и кончится ли она когда-нибудь?

– Товарышо́к, можа, газеты свежие имеете? А то мы тут… – Томаш уже про плуг забыл, смотрит на кирзовую сумку районного посланца. Василёк моментально перехватил у деда ручки плуга: раз газетами запахло, а тем более свежими, дед отключился надолго. Истосковался у тех старых, «настенных», как лошадь колхозная под весну возле кормушек, набитых соломенной трухой со старых крыш.

Василёк потянул за собой свежую жирно-чёрную борозду, а за ним подбегом, живо так подскакивая, бросились две бабки с ведром и корзиной, ловко прикладывая ладошки с картофелинами к мягкой земельке.

Ну, а остальные все сгрудились возле редкой теперь в деревнях человеческой породы – двух мужиков. Трудно, пожалуй, представить две особи одной породы, столь различные. Двух столь разных белорусов. Но это именно белорусы, каждый скажет, взглянув на их носы. Белорусы как раз носами заметны, отличаются в бурном славянском море, так же, как украинцы – бровями, русские – скулами, сербы – подбородками.

А между тем нос Томаша и нос пришельца из района такие непохожие: бородавчатая картофелина от уха до уха в зарослях седых волос и – узенький, с широким лезвием, тесак. Таков диапазон наших носов: от и до.

А я видел нос, в котором отличия или, скажем, достоинства и одного типа, и другого совмещены. И ширина, и высота одновременно. Попался на глаза мне он в Нью-Йорке, в вестибюле Колумбийского колледжа: я подошёл к лифту, а там уже дожидается человек. Взглянули друг на друга: где же я тебя видел? Подумал я не про человека – про нос. Вспоминал недолго: Якуб Колас! Наш классик, долгое время сосед мой по улице Академической в городе Минске. До чего же похож этот американец на него! Впрочем, американец ли? Они тоже без галстуков предпочитают, но чтобы так вот серенькую рубашку застегнуть на крайнюю пуговку, аж под горло (худое, жилистое, старческое), – не наш ли, не мой ли земляк?

И представьте: так оно и оказалось. В зале колледжа меня поджидало ещё не менее пяти десятков белорусов. А ведь когда через ооновскую нашу миссию, белорусскую, меня заказывал декан колледжа – прочесть доклад (любое выступление у них «доклад») о советской литературе, – речь шла о студентах-американцах, славистах. На белорусов (это 1982 год) меня, пожалуй, и не отпустили бы.

Но самая большая неожиданность – я действительно повстречал Мицкевича, [Михася, младшего. – Н. А.] брата Якуба Коласа [1882–1956. – Н. А.]. Тот, у лифта, – один из беглецов от повторного освобождения. Потому что, когда в 1939 году Западную Беларусь освободили, его (хоть и брат классика белорусской литературы, а возможно, именно потому) наши энкаведисты мытарили, как только они умели, делая вокруг него круги и петли. Второго пришествия «советов» (как нас называли в Западной Беларуси) решил человек не дожидаться. Может, и минского брата пожалел: не хватало ему иметь в роду сосланного в Сибирь «врага народа». (Школы какие-то белорусские организовывали при немцах, учебники на белорусском, «нацдемовском», языке писал – много ли надо «советам».)

Не из того ряда, но вспоминаешь послевоенный анекдот: что лучше – иметь брата командира партизанского отряда или брата, «сотрудничавшего с немцами»? Оказывается, второе предпочтительнее. Почему? А вот почему. Тебя вызывают в известный дом (кого не вызывали, хотя бы на «профилактику»?).

– Кто у вас брат?

– Командир партизанского отряда.

Звучит гордо? Звучит.

А если сам и есть тот командир, то спрашивают, а кто брат твой. Полицай… Староста… Учителем работал при немцах.

Главное не кто ты сам, а чей ты брат, сын, дочь, внук!

Ну да я не про это.

У пришельца из района глаза поставлены узко, как у волка (узкий нос-тесак позволяет), но не злые, а скорее игривые, побалагурить человек явно склонен, что надо объяснит, не гордый.

– Кто же вы, товарышок, будете? – интересуется Томаш, пока руки пришельца перебирают в сумке бумаги.

– Фининспектор я. Послан изучить обстановку на месте. Машина застряла в Богуславке. Во чёрт, там у меня районку выманили. Газету.

Томаш аж застонал от огорчения. А гость:

– Ну, как вы тут день Победы отметили?

– Какой победы? Так разве?.. – Жалобный не голос даже, а писк в бабьей толпе.

– А вы что, не слышали? Не знаете, что Берлин – капут, война – капут, амбец Гитлеру?.. Девятого мая весь мир праздновал.

– Весь мир… – Тот же обиженный голос-писк.

И завыли. Что тут радость, а что обида – поди разбери у тех баб. Только дети ещё могут плакать с таким самоистязанием, когда каждая клеточка разрывается от горечи-обиды. Все, все люди на земельке уже знали, уже радовались, своих вспоминали, а они тут ползают в грязи, им и это не досталось! Забыла о них далёкая та Победа. Про них никто и не вспомнил, обошла общая радость.

– Девятого, девятого, это когда же было?..

– Что мы в этот день?..

– Ну и пусть у нас это будет сегодня, – разумно рассудил Томаш. – Зовите человека в дом. Венера, это же твой дом. Приглашай.

И все повалили с огорода. А Томаш никак не утешится:

– Газеты, это ж надо, достались полицаям. Богуславка, там гарнизон до сорок третьего был.

– Так теперь и будет, – его поддержали, – ведомо, муж любит жену здоровую, а брат – сестру богатую. А с нас что возьмёшь? Всё погорело. Кому мы потребны, такие? Немца ж прогнали, про нас можно и забыть.

– Не забудем! – непонятно пообещал фининспектор. – Ого, какой дом! А сад!

Выгребли и собрали на стол всё, что могли, что было. А что и откуда выгребешь? Но что запомнилось, детям особенно, так это кусочки шоколада в золотых бумажках, выложенные на стол пришельцем из района.

Американский шоколад. Какая-то «Юнра» присылает.

Золотые бумажки ещё долго нет-нет да и попадались на глаза, как знаки чуть ли не потустороннего мира. А чудное слово «Юнра» осталось прочно. Дети, неблагодарное племя, приклеили его самому пришельцу: «Юнра» и всё. Вспоминая про него, так только и называли.

«Юнра» как бы открыл счёт, списочный состав пришельцев из района – скоро потянулись они один за другим.

А вот и машина пробилась к Вьюнищам. Раз машина, значит, какое-то начальство, не задерживаясь у единственного уцелевшего дома, американский «виллис» (пацаны знают все марки) покатил по бывшей улице бывшей деревни. Потом вернулись, подъехали к поджидавшим гостей бабам. Вылезли трое, сначала вверх посмотрели, на цинковую крышу, а уже затем на людей.

– А что тут было до войны? – спросил самый белолицый.

– Жили люди. Вот её семья, Станкевичи, – показали на Венеру.

– Сколько в колхозе людей?

– Колхоза, это, вроде ещё и нету, – неуверенно проговорил Томаш.

– А куда ж он девался?

– А что, немцы всё увозили. Может, и колхоз увезли.

Главный гость шутки разумеет. Радостно оглядел своих.

– Народ не вешает носа. Это хорошо. – И пообещал бабам: – Самое тяжёлое позади. Ничего, заживём не хуже, чем до войны.

– Хорошо бы – лучше, – не согласился кто-то.

– Разумеется. Победили мы, наше дело правое.

Следующие приехали с громом и лязгом – на танке. Наконец до Вьюнищ добралась Победа, высадила свой десант. Прямо под ноги – бабам, детишкам – с брони полетели узлы, сумки, а следом неуверенными ногами вьюнищской земли коснулись трое мужчин. И бабу привезли: с трудом вылущивается из люка. Видно, что её выпихивают под зад. А следом показалась весёлая рожа в танкистском шлеме, белые глаза, белые зубы. Орёт:

– Во сколько вам колхозничков привезли! А вы нам – вон ту.

И показал на Октю.

– И эту, – разглядел и Венеру.

– Губа не дура, – загалдели бабы, – выбрал красивых, богатых.

– Вы лучше у нас оставайтесь. Хватит за границей кататься.

Господи, как им мало надо, чтобы снова засветились женские глаза, позвончели голоса. Будто и впрямь вернулись женихи, мужья, отцы.

– Сдаю вам по накладной, – скалит белые зубы танкист, – айн, цвай, драй. И фрау. Не обижайте начальство. Ауфвидерзейн! Ну, что, красавицы, место у нас освободилось. Поехали, а?

Подождал, огорчённо махнул рукой и пропал в люке.

Газанул, круто развернул своё тяжёлое и лязгающее железо, орудием чуть не снёс колодезный «журавель».

– Хоть молочка-а бы попи-или! – понеслось вослед, тоскливо-извечное, бабье.

Танкисты будто услышали тот крик, вдруг остановилась гремящая коробка. И снова выглянула белозубая рожа: «Эй!..» А больше не разберёшь.

Пацаны понеслись туда, скоро вернулись! Гордо доложили:

– Спрашивал фамилию Венеры и Окти. Мы сказали.

– Где я? Я уже не живая, – держась за растрёпанную голову, жалуется полнотелая женщина, высаженная из танка. Голос сипло-мужской.

– На этом свете, на этом, Груня, – успокаивает её самый заметный из приехавших. Черноволосый, высокий, а вместо руки пустой зелёный рукав немецкого мундира – он у него порхает, летает, как живой.

– У тебя какая рука? – спрашивает у Томаша. – Твоя и моя – вот и человек. Будешь моей правой рукой.

А бабы никак не успокоятся, у них свои переживания – разволновал их уехавший танкист.

– Что, что он сказал? – пристают к детям. – Какие вы бестолковые!

– Нет, а как зарумянилась наша Венерочка.

– Чьи хоромы? – поинтересовался второй «десантник», на котором ремней, сумок, пряжек, как на кавалерийской лошади. Весь в чёрной коже. Коленки под кожаными штанами – округлые, крупные. И физиономия (одно к одному) неправдоподобно длинная. Ну прямо лошадиное всё.

По обеспокоенному лицу Венеры сразу понял, у кого спрашивать про дом.

– Твой, значит? Смотри ты, целенький! В нём что, немцы стояли? Полицейский пост?

Бабы оскорбились:

– Какая у нас полиция? Мы и пострадавшие потому, что партизанское село. А теперь им хорошо, у них там, в Богуславке, дома целые.

– Ну, кому теперь хорошо, а кому плохо – нам решать, – объявил кожаный.

– Енькаведе разберётся, – дурашливо добавил однорукий в немецком кителе. И пояснил ещё раз, к заметному неудовольствию кожаного: – Наши органы никогда не спят. И вам спать не дадут.

Третий (он в помятом сером костюме) занят тем, что помогает разбираться с узлами приехавшей в танке женщине. Худенький, как подросток, редкие волосики на узкой голове, редкие зубы, – понятно, отчего вид у полногрудой Груни такой недовольный. Что имеем, не ценим. Бабы уже всё поняли и рассудили, хотя и молчат. А им и однорукий ещё объяснил:

– Знакомьтесь. Наша советская власть, сельсовет ваш. Этот – вы уже знаете: органы. Ну, а я – председатель вашего колхоза. Если выберете.

Томаш уже почти открыл волосатый рот поинтересоваться: где вы тот колхоз видите? – но не успел: во двор ступил Серый. На нём счастливый оборвыш Василёк восседает, егозит по непокрытой спине, но красавца-коня это ничуть не смущает, он перебирает тонкими ногами, как на параде, как под маршальским седлом, попоной. Может, это почудилось новому председателю колхоза (наверно, уже смотрел в кино парад Победы), потому что он не спросил, а вскричал:

– Откуда это у вас? На нём Жукову ездить!

Венера промолчала. А бабы сразу всё поняли. Тут же, как над умирающим, причитать взялись над конём: и нога у него, во, смотрите, такая покалеченная, и то у него, и другое. Одним словом, только и годится, что для наших огородиков.

А Венера поняла: вот оно, это уже произошло. Сколько раз прокручивалось в голове, как она расскажет, что выскажет, какими словами и с какими слезами – про то, что для неё Серый значил в самые страшные дни, минуты, и как они все поймут и не посмеют отнять у неё. А тут вдруг поняла: всё равно как если бы она во двор к себе трактор или танк пригнала. Конь – кто ей позволит? Это только казалось, что он ей принадлежит. Как тогда в лесу партизаны: увидели коня – ихний! И чем лучше конь, тем более ихний. Так они хоть вернули.

Тот, кого однорукий назвал советской властью – пятна на обозлённом лице, ошпаренном беспрерывным шипением жены, – вдруг подал голос:

– Это что же, девка, и конь тоже твой? Да тебя раскулачивать скоро будем.

– Наш конь, наш! – завопили бабы. – Все огороды наши засеял.

– Ну, где тут канистра? – вмешался председатель, будущий «Жуков» (не знает, что теперь его так будут называть). – Пора заливать страсти. Ведите в дом: гости со своей выпивкой, со своей закуской. Где таких ещё сыщете?

Первое застолье в доме Венеры запомнилось. Может, оттого, что первое было. Но главное, что они, бабы, ещё тут хозяевами себя чувствовали, а начальство – гостями. Разговоры были и открытые, и почти душевные. Как-никак вместе победили такого лютого врага, вместе и жить теперь. Вместе, но как?

И про то вспомнили, напомнили, как обещали в войну: всё по-другому будет. Или же будет, как в той присказке, Томашовой, разумеется: когда тонул, топор обещал, а выплыл – и топорища жалко?

– Да вы, бабы, пропадёте без помощи государства, – уговаривает Костя-председатель.

– Колхозы – путь к зажиточной жизни. Лучше Сталина не скажешь! – потряхивая головой, повторяет одно и то же «Советская власть», для которой Костина канистра кончилась на втором стакане. (Жена и второй допить не позволила.)

– Нет, вы скажите, – не унимается Томаш, – почему фашист колхозы не распускал? А должон бы. Советские же колхозы. Не распустил, только клеймо поменял. Общиной стали называть. А тебя вот, председателя, называли старостой.

– Так я тебе, дед, староста? Да я их сам, знаешь, сколько!..

– Не в слове дело. А в том, что и для фашиста колхоз выгоден.

– Ну, так чего тебе надо? – соглашается беззаботный Костя. – Значит, такая форма, сам говоришь, удобная. Для всех пригодная.

Тут Костя-председатель вскочил на ноги, по-петушиному похлопал рукой себя по боку и кукарекнул во всю глотку.

– Хлеб госуда-арству!

После – с ногами вскочил на лаву, коротенькой рукой в воздухе подёргал и голоском петушка молоденького:

– И эмтээсу!!!

«Энкаведе» аж задёргался, аж за сумку схватился, шарит в ней, нервно что-то ищет. Костя пьян-пьян, а всё замечает:

– Ну, что ты все в этой торбе шаришь? Что у тебя там – мандавошки?

– Уймитесь, Крюк! Не теряйте лица. Народ смотрит. Вас ещё выбирать должны.

– Ах да, выбирать. Октя, выберешь?

– Я ещё посмотрю.

– Ну, и смотри. Вот Венера – добрая душа. Как, Венера?

Шалапут ты, – подумала Венера.

Отец любил слово: рызыкант. Это про таких. Их и в войну хватало. Сколько прошло через дом Станкевича, хочешь, не хочешь, со всякими-любыми надо уживаться. Отец это умел, хотя цену им знал. Одним днём живут. Смотрит и не видит, говорит и сам не слышит, что говорит. И трезвый, как пьяный. Ненадёжные, хоть ты плачь. Годные для войны, а жить как?

Когда «Советскую власть» жена Груня утащила спать, а Костя-председатель бессмысленными очами упёрся куда-то в стену, вот тогда заговорил кожаный «Энкаведе»:

– Вот что, женщины, жалко мне вас, потому скажу. Внимательно слушайте, ни от кого больше не услышите. И я последний раз говорю. День такой, ладно. То, что вам понаобещали народные мстители, партизанчики эти, когда пили вашу самогонку тут да яичницу жрали, забудьте. И никогда не вспоминайте. Особенно вслух. Так будет лучше для всех.

Война вернула ещё одного мужика Вьюнищам. Как выплюнула. Пока война сама не окочурилась, он где-то валялся по госпиталям, ну а теперь: получай, баба, что осталось от суженого! Это Прохор, довоенный председатель вьюнищского колхоза «Заветы Ильича». А жена его – Вольга, ей за ним ехать. Собирали всем домом: кто юбку поцелее, почище дал, кто хусточку на голову. Она же едет туда, откуда возвращаются мужики, и нельзя там показываться бабе, на которую и глянуть не захочется. И плакали, и смеялись, гадая, что война Вольге оставила, а чего не оставила. Костя-председатель уважил своего предшественника, дал под него (или что осталось от него) не только Серого, но и лёгкий возок, который добыл где-то в соседней деревне, в «бригаде». (В колхоз «Заветы Ильича» теперь входили четыре деревни.)

К вечеру Прохор был дома, даже начальство вышло встречать его – выманили бабьи голоса, плач, восклицания. Только свадебных колокольчиков на дуге не хватало, столь торжественно было его прибытие: кучер Томаш с лихо намотанными на руку вожжами, счастливые Вольга и Прохор, как голубки, сзади. Грузная рука мужа лежала у Вольги на плече, а она голову наклонила то ли от тяжести, то ли от смущения, что именно её наградила судьба, выделила одну из всех. Даже румянец на запавших немолодых щеках. Второй рукой Прохор напряжённо держится за край кошевки.

Грузный, незнакомые чёрные усы, как у цыгана, и почему-то на голову выше Вольги, а было всегда наоборот. Но тут же увидели, поняли: это он взобрался на сиденье с ногами, а точнее – с обрубками ног, широкими, толстенными, как у слона, обтянутыми вытертой кожей. Бабы сразу придвинулись:

– Прохорка, а моего Ничипора не пришлось там видеть?..

– А моего Павла?..

Инвалид вдруг по-обезьяньи ловко, только медали звякнули, перемахнул через кошевку, повиснул на руках – спустился туда, где дети. Никто не успел сообразить и помочь. Томаш только подал ему доску на колёсиках.

– Вот я и на своей земле, – крякнул инвалид, ловко вскакивая на доску. – Привет, братва!

Дети за войну привыкли к искалеченным животным, людям. Они для детей почти норма, но только более интересно. А тут ещё столько медалей, орденов. И на колёсиках. (Те «ролики», что под ловкой ступнёй наших сегодняшних акселератов, несущихся по городским тротуарам, не родня ли они Прохоровой доске с колёсиками?)

Коротенький дяденька ловко подкатывает то к одному, то к другому, отталкиваясь руками от земли.

– Ну, ты чей? А, знаю. А ты? С батькой твоим невод таскали. Ну, тебя, рыжая, узнаю. Ксенья, твоя девка?..

За столом, с ногами на лаве, он снова был выше всех, и голос его заглушал даже начальство: нерастраченная уверенность и чувство превосходства фронтовика, у которого всё на виду: где был, что делал. И эти ноги, и эти ордена-медали.

– Ничего, баба, проживём! Они вот прокормят. Будь спок! Вот за этот – платят. И за этот, и за этот.

Под конец растопыренными пальцами по наградам, как гармонист по клавишам, провёл. Обнял Вольгу, смущающуюся, как невеста.

– Ничего, баба, детей заведём. До войны не получалось у нас с тобой, теперь получится. Всё теперь получится!

А ведь почти убеждён человек был, как и многие тогда: пойдут дела, не как было – по-другому всё.

Прохора с Вольгой поселили в «холодной» половине дома, где же ещё, если в самой просторной комнате теперь и правление колхоза, и сельсовет, и МГБ, и ночлежка для уполномоченных из района. На Венериной кровати спит Груня с «Советской властью», на второй – по очереди или Костя-председатель, или Энкаведе, а то и кто-то из района. Хорошо, что лавы широкие, дед и татка постарались, – кое-как размещаются все.

Венера живёт в основном на кухне, и печь в её полном владении.

Сначала власть обещала, что перебазируется в какую-нибудь из соседних деревень-бригад, которая поцелее. Но прижились в Венерином ковчеге. Томаш объясняет просто: их начальству затруднительнее сюда, во Вьюнищи, добираться. За войну местные командиры отвыкли быть на глазах у тех, кто повыше. Провели телефон и живут, как у Христа за пазухой. Сами себе главные. По телефону только и слышишь, как отбрехиваются и обещают всё: по налогу, по займу, по посевной, по чёрту, по дьяволу.

Несколько раз ночевал на таткиных лавах и старый знакомый, Юнра. Этот носится по деревням, как оса меж яблонь. Весело обещает:

– Скоро и вас оформлю, до Вьюнищ руки не доходят. Сады тут как ни у кого.

– Людей-то нет, хозяев, с кого налог будешь брать? – спросил Костя-председатель.

– Попробуй это им объясни! – Юнра махнул куда-то вдаль своим толстенным карандашом, наполовину синим, наполовину красным.

Из района привозили газетку размером с капустный лист, грязную, источенную неровными буковками-червячками. Но и такая для Томаша – праздник. Прежде чем начать обрывать на цигарки «Шлях да камунiзма», он всегда прочитывал её вслух аж до фамилии редактора, какого-то Гапановича И. И. Но для Томаша чтения такого на один зуб. Разыгравшийся аппетит приходилось глушить старыми запасами, газетами, что на стенах Венериного дома. В кухне он перечитал стены до самого потолка уже по пять раз. Интересно забраться в комнату начальства, там побольше чтива, но для этого приходится ловить момент, когда она пустая. Всегда найдёшь новенькое на старых-престарых стенах-страницах, ещё батькой, ещё дедом Венериными читанных:

«Кулаччо наглее. Сапсавалi племяннога быка. Перад злучкай не пiў, не еў два днi, ну, а вынiк вядома якi»…[33] О, чёрт, дальше тут заклеено!

– Нет, дед, начал, подразнил, так рассказывай до конца, – нахальничает Октя. – Что дальше-то было? Раз ты у нас политрук. Пол-литрук.

В газете «Шлях да камунiзма» вычитал Томаш про новый почин: в таких-то деревнях бабы впрягаются в плуг, по четыре, по пять. Сеять надо, кормить страну надо! И фотография, но такая грязная, что не поймёшь, что у них на лицах. Плачут? Смеются?

По телефону Костю-председателя уже спрашивали: как внедряется почин? Он им серьёзно так: проводим среди женщин работу, сдвиги имеются.

«Советская власть» к этому относился серьёзнее:

– Тебе шуточки! А что осенью им ответишь? Что сдавать будем?

– Груня, – не к нему, к жене его обращается Костя, – возглавишь патриотическое дело? А его – в коренники. А то он у тебя всё пристяжной.

– Ничего, тут кобылицы добрые, – мстительно отвечает Груня. – А вы – кобели. Скоро к ней на печь полезете, я вижу.

Повелось так, что каждую ночь пьют. Это у них называется: вечером – «подведение итогов», утром – «летучка». И в промежутках ещё «поправляют голову». («Не прими, господи, за пьянство, а прими за лекарство».) Самогон привозят из других бригад, чаще из Богуславки. Дань, что ли, взимают с полицейской деревни? Ну, а гости под это дело – чуть ли не каждый день. Уполномоченные из района едут и едут. И грязь, болото для них не преграда.

Серый за баб отдувается, таскает плуг по колхозным просторам. Кому-то надо. Костя жалеюще нет-нет да и скажет:

– Такого коня испортим. Может, и правда, баб запрячь, что им сделается? Пожалеем, бабоньки, Серого?

А им и правда – жалко больше, чем самих себя. Коров тоже приспособили: газетка про это постоянно пишет, да и куда деться? Ярмо специальное для этого изобретено, Костя привёз образец: деревянная петля, накидываешь на голову и – пошла, бурёнка! Первые дни воющие дети на поле прибегали, жалко им коровок, молочка давать не стали. Одна кровь сочится из вымени.

У Томаша на все случаи жизни приготовлена «политическая оценка». А чего в своей голове не выскребет, со стены снимет, из старых газет вычитает. «Конь – враг социализма. Ударим по антимеханизаторским настроениям!» И: «Кулаччо наглее!»

Телефон сообщил: колхозу «Заветы Ильича» выделены немецкие коровы, приходите, забирайте. Пастухов наряжали для этого дела, как делегацию какую. Не пойдёшь же «в район» в бросовой своей одежонке. А другую где взять? Чистили, подшивали. У Окти аж два платья, и оба ей малы и узки, вытянулась девка, раздалась вширь за войну и после. Не харч, так лета́[34], они тоже что-то значат. Ей беда, а Венере везение. Одарила Октя подружку по-царски: рябенькое, в чёрный горошек, такое и до войны поискать было.

Томаш надраил свой командирский, со звездой-пряжкой, ремень до блеска, даже Василёк что-то отыскал на вечно босые, потресканные ноги.

В «районе» (пыльный городок) поразило больше всего количество домов. Одноэтажные все, обычные, но много, и они целые. Уже почти забыли, что должны быть дома, хаты, избы там, где живут люди.

– Отсюда нас вывозили, – вдруг сообщила Старуха Венере и показала на деревянный дом с высоким, кирпичной кладки, фундаментом, – сидели, кажется, в том вон подвале. Высокие подму́рки, видишь. А они приходили, в длинных шинелях, даже с жёнами приходили смотреть на моих внучат, как на зверьё. В Сибири той не верилось, что когда-нибудь увижу эти свои места.

Коров, огромное пятнисто-чёрное стадо, отыскали на окраине городка, на «выгоне», до смолистой черноты взбитом коровьими ногами.

– Ну, рихтик (капелька в капельку) пленные, – отметил Томаш. – А заморены, заморены! То ведомо ж, не везли, а гнали бедных. И скотине война – не мать родна. Что нашим коровкам было, что теперь ихним.

И тут же разозлился:

– Так вам! Не брал бы мою, не отдал бы свою.

Василёк куда-то отлучался на минутку, вернулся и сообщил:

– Там хлеб дают!

– Дают, да, наверно, не всем, – усмехнулся Томаш. И всё-таки направились к лавке, посмотреть. Хлеб, когда его много, – такого давно не видели.

Но людей у прилавка совсем не густо. Магазин провонял керосином, наверное, еще с нэпа, но хлебный дух сильнее. Толстая сонная баба в грязном халате широким ножом нарезает хлеб и взвешивает на старых-престарых весах-тарелках, прикрепленных к потолочной балке. Перед этим вырезает квадратики из карточек и накалывает их на высокое шило.

Постояли, посмотрели, переживая, что вон как не точно работают эти старые весы, будто их самих обвешивают. Вышли на улицу. Томаш вдруг решил: а пойдём на «толчок», там, говорят, всё есть. Купим себе хлеба, мы что – хуже, у Бога теленка утащили? «А «купило» где возьмём?» – поинтересовалась Октя. Дед Томаш лишь похлопал по пряжке-звезде.

– А знаете, кто больше всех хлеба может съесть? – задал загадку всем. И сам ответил: – Колхозник. Что заработает за год – съедает за неделю.

Вот тут даже каменные здания, какие-то склады, видно, ещё купеческие. За ними и спряталась толкучка. Ну, прямо «фэст», подумала Венера, вспомнилось, как с отцом ездили на кирма́ш-фэст[35] аж за Березину. И вот такая же огромная толпа там была, празднично вращающаяся вокруг и возле голубой церкви, а на возах чего только не продавали: и поросят, и кур-гусей, и горшки-кувшины. Да, но там был центр происходящего – деревянная, голубенькая под голубым небом церковь, в высокую дверь заходили, крестясь, выходили, крестясь, с лицами значительными, посерьёзневшими, и потом на базаре смотрели друг на друга, как на знакомых, здоровались со своими и чужими. На «толчке» же просто двигаются по кругу, как слепая лошадь на току, почти молча, без громких окликов или смеха, безостановочно, как заведённые. Смотрят не в лицо друг другу, а на руку: что продаёшь?

Втиснулись в толпу – она сама вдруг всосала, даже не чмокнув, команду Томаша, и он с бабами сразу же двинулся по кругу со скоростью, которую не сам определяешь, которая задана тебе впереди и сзади идущими. Чуть задержишься – напирают. Так что и спрашивай про товар, и договаривайся, и продавай-покупай на ходу, не останавливаясь. Правда, есть островки неподвижности, люди с мешками у ног и просто не захваченные хождением по кругу: эти только продают. Многие и продают, и покупают одновременно, а большинство – не то и не другое, лишь смотрят. Заворожённо смотрят на хлеб, на бутылки молока, сыр, сало, на солдатские сапоги или немецкое одеяло – всё это есть, можно иметь. Было бы на что поменять или за что купить.

Томаш уже начал похлопывать себя по животу, а точнее, по пряжке-звезде, как бы показывая, что и у него товар.

– Была-не была, а повидалась! – решительно сдёрнул свой широкий ремень и поднял над головой. – Кому офицерский?

Бабы сразу пугаться:

– Заарестуют за спикуляцию!

Толкучка не сразу отреагировала на нового коммерсанта. Но уже через минуту-две чужие руки стали задевать Томашов товар: почём? сколько просишь?

– Не по твоему карману.

– А ты, дед, лазил в мой карман?

– И лазить не надо, чтобы дырку увидеть.

Дед явно получает удовольствие от новой, неожиданной роли, от внимания к себе. Снял ремень с пуза, взял в руки, и ты уже важная шишка, людям нужен. С молоденьким лейтенантом другой тон разговора:

– Что, интересуетесь? Вам как раз подойдёт такой. Не стыдно и майору носить.

А приманила лейтенанта Октя: у нас, мол, купите. И смотрит на него, будто давно они знакомы, а молоденький лейтенант – словно по голове его стукнули, глядит и не понимает, но хочет понять, что с ним случилось. А случилась Октя: в цветастом тесном школьном своём платье она хуже, чем раздетая: всё, что имеется, выпирает наружу, платьице в гармошку, сколько ни одёргивай – ползёт кверху, вот-вот девка освободится от него, как змея от старой кожи. Лицо смущённо-румяное, но глаза, наоборот, вызывающе смелые.

Лейтенант покорно достал портмоне и протянул его Окте – как разбойнику с большой дороги. Опомнился, торопливо-послушно засунул в кошелёк пальцы: сколько я должен заплатить? Октя машет в сторону Томаша: он, он купец, с ним дело делай!

– А нам на буханку хлеба, больше не треба! – решает Томаш.

Сто рублей у лейтенанта, ого, а не многовато ли? Его почти силком опоясывают ремнём, водружают звезду на тощеньком животе, он же только бормочет:

– Тут не хватит на булку хлеба. Мало.

– Ничего, хватит! – И почему-то сразу: – Другому мы и за тысячу не отдали бы. Окте нашей цены нет.

– Причём тут я?

Никто и не объяснил бы, причём тут она, но когда ушёл лейтенант-курсант, Октю попрекают:

– Что ж не сказала хоть из какой деревни?

– Да ну вас! Вы меня, что ли, продавать ходили?

Хлеб городской сосали, как монпансье, денег, и правда, хватило лишь на краюху хлеба. Зато какая вкуснятина!

А на выгоне встретились с Костей-председателем. У него под мышкой белый хлеб.

– Вот, будете в дороге закусывать молоко.

Как про самогон сказал и даже наклонился понюхать хлеб.

– Эх, а я ремень пробазарил! – не выдержал-таки, пожалел Томаш. – Хожу вот, как арестант.

– Зато Окте жениха нашли.

– Каб жа так!

Следом за немецкими коровами, которых, пока тепло, решено было держать на обгороженном лугу возле канавы, появились и сами немцы. Не те, конечно, прежние, а военнопленные. Их пригоняют строить дорогу («Стратегическую», – с уважением произносит Томаш). Если напрямую пойти через подсохшее болото, так это в трёх километрах от Вьюнищ. Бабы бегать туда начали, когда прошёл слух, что не только немецкие пленные там, но и наши. Те, кого ещё немцы в плен забрали. Их пригоняют разными колоннами, а работают на дороге вместе. У баб, конечно, своя забота-надежда: а вдруг кто-нибудь из пропавших на войне тут объявится. («А как же, прямо к Вьюнищам вам доставят!» – расхолаживает их Томаш.) Разве что-либо остановит бабу, если ей засветит хоть маленькая надежда. В первые месяцы войны собирались по пять, по десять человек и носились, кочевали от лагеря к лагерю и за сто, и за двести километров. И случалось, что находили своих мужиков, были случаи, что и выручали, выкупали. Как та баба донесла, где прятала кольцо обручальное или царскую монету (кто только их не останавливал, не вытрясал из них всё, что имели!), этого понять невозможно. Если немцы отпускали, то свои, разумеется, не устоят перед бабьими слезами. («А это вы запамятовали, что Москва слезам не верит?» – напоминал безжалостный Томаш.)

Пленных охраняют красноармейцы, несколько офицеров. Когда близко подойдёшь, замечаешь: у наших пленных вид ещё хуже, чем у немцев. И глаза у них голоднее, и одежда изорвана, изгажена донельзя.

Заново перезнакомились бабы с подругами своих молодых лет у этих несчастных карьеров, из которых насыпают дорогу. Ведь прибегают сюда из всех ближних и даже далёких деревень – «партизанских», «полицейских», «ничейных». Одна у всех озабоченность, одна надежда. Никому, однако, счастливый билет не выпал, а вот Окте выпал, достался. Она своего нашла. А точнее, нашли бабы, прибежали и доложили: «Твой лейтенантик ими командует. Важный такой, мы его сразу по Томашову ремню, по звезде признали. Узнал, что это мы, и сразу: «А где та, в коротеньком платье?» Октя разозлилась: «А какое ему надо платье? Подумаешь, напялил мундирчик!» Но баб не обманешь: румянец выдал, засобиралась, а потом пропала Октя на целый день. Вернулась и молчит, ничего не докладывает, а бабам так хочется погреться, ну хотя бы у чужого тепе́льца, огонька. Только усмехается, зараза. Но когда снова собрались на строящуюся дорогу и её позвали, спокойно пошла со всеми. Лейтенант их встретил, как самых желанных гостей, даже гостинчика из сумки достал, галетами стал угощать. Октя взять-то взяла, но тут же отдала пленному, нашему. Тот схватил, испуганно глянул на офицера, отошёл на всякий случай подальше.

– Что вы их тут держите? – накинулась Октя на лейтенанта. – Мало они наголодались у немцев? Дома матки ждут, а вы их на этом болоте!..

Лейтенант терпеливо объяснил:

– Понимаете, они не воевали, когда другие аж от Москвы, аж от Сталинграда наступали. Вот им и досталось – отработать это время.

Можно подумать, что сосунок сам не вылезал всю войну из окопов. Только что из училища, это и за километр разглядишь. Но он хоть не орёт на работающих, как Хрипун (бабы так окрестили второго офицера, красавчика с бакенбардами). Октин лейтенант даже отругал солдата, когда тот замахнулся прикладом на немца, уронившего носилки с песком. Бабы одобрили, после и дома расхваливали Октиного лейтенанта. Октя лишь хихикала, как дурочка: ей вроде это совсем неинтересно.

Вскоре пленных немцев увидели у себя во Вьюнищах. Неизвестно, с кем там договорился Костя-председатель, но их пригнали помочь колхозу. Что никого не удивило, так это появление с ними Октиного лейтенанта.

Снова во Вьюнищах немцы. Но это уже не те немцы, на которых насмотрелись в войну, не те вроде люди. Поверить трудно, насколько они другие, не похожие. А может, потому, что другими глазами уже на них смотришь. Если на кого и походят теперь, так это на наших пленных. (Которых они, может быть, эти самые охраняли когда-то, гоняли на работу, с работы.) Такие же чёрные лица, воспалённые и покорные глаза, длинные руки, робкие и хватающие…

Немец не понимает, когда с ним заговариваешь, изо всех сил старается понять тебя, и жалок в своей беспомощности, как дитя. Они и тогда не понимали, но прежде от их непонимания исходила опасность, а то и прямая угроза. Не они твоего языка не понимали, а ты их окриков. И не их это мучило, а тебя.

Пленным дали работу: землянки делать на огородах. Собственное жильё Венериным постояльцам: нет, не для начальства, а для баб с детишками. Так получилось, что первую яму под землянку выкопали на Октином огороде. Пришла пора разгружать Венерин ковчег. А то уже и Юнра в нём поселился, свою контору и даже склад открыл фининспектор. Ему места много понадобилось, даже в холодную половину залез: из всех деревень сюда стаскивает вещи, конфискованные за недоимку. Подушки, кросны для тканья, даже машину «Зингер» привёз. Вот уж, наверное, повыла баба, когда забирал. Они и во Вьюнищи прибегают выть – у порога Венериного дома. Но у Юнры один разговор: «Деньги принесла? Квитанцию по молокосдаче, на яйца, шерсть, мясо?.. А, нету? Ну, так и подушек нету!» Повоет баба, поклянчит, выкрикнет под конец проклятье на «волчье племя» да и побредёт домой. Дом Венеры для окружающих деревень (ей всё жутче от этого) стал каким-то гнездовьем разбойников, грабителей, притеснителей. Проклятий столько посылают, что на всех хватит. Как он только не загорится, её дом?

Юнра уже и хозяйке дома подмигивает:

– Есть документик, скоро познакомлю. Сад у тебя вон какой!

Костя-председатель как-то услышал, морщась, как от больного зуба, напомнил ему:

– Волк и тот вблизи логова овец не душит. А ты всех достал.

– Не я, не я! Сам знаешь кто.

Высвобождают место в доме под конторских людей и семьи-постояльцы из дальних мест. Война закончилась, отсиделись, набрались силёнок – в дорогу пора. Они не записаны за этим колхозом, им можно… Попрощавшись со всеми по многу раз, поплакав, уходили бабы и дети к лесу. На дорогу им пекли бульбу, опресноки из житных обсевков да той же бульбочки. Венера всякий раз извинялась, что конь не свободен подвезти их. Как будто она им всё ещё распоряжалась.

Землянку Окте немцы, руководимые лейтенантом, сооружали что надо. Большую, аккуратную, с двумя – у двери и в задней стенке – окнами. Дворец, да и только. «Как для себя старается!» – кивали в сторону лейтенанта бабы. С утра немцев приводили, вечером их уводили два солдата. А лейтенант «уходил в партизаны». С ним в лес уходила и Октя. Похоже, что они уходили на всю ночь. Вот уж вопросов и разговоров было при утренней дойке коров. У Василька, дожидавшегося возле бидонов, когда их заполнят пенистым сыродоем, прямо-таки уши росли – получше расслышать все подробности бабьих расспросов и дополнений.

Распотрошив Октины тайны, бабы за Венеру брались. Как-никак с начальством спит бок о бок. Не может быть, чтобы никто не позарился на такую молодицу. Не будь дурой, девка, они чего хочешь, наобещают. Только развесь уши. Если кто и серьёзный там, так это председатель, Костя. Шалапут? Есть и это, но хоть холостой. Не пишет никто ему, не приезжает.

Беда Венеры – не своё начальство. Со своими у неё установились вроде терпимые отношения. Стол накроет, уберёт комнату, подметёт, помоет. Когда все разойдутся, а дело к ночи – к себе на печь. Зовут выпить, закусить с ними, но не очень пристают с этим. Главное, чтобы на печь дорогу не узнали. Хорошо, что бухгалтер, горластая Груня, при них, она не потерпит, чтобы «Советской власти» дурной пример показывали. А вот уполномоченные из района – они совсем одуревают, вырвавшись из дому, вдали от жены, парткомов, начальства. Тут они сами надо всеми командиры. Уставится такой на Венеру мутными глазами, как пьяница в стакан, – она тотчас руки свои да прямо к его бельмам. (Делая вид, будто передвигает что-то на столе.)

Вот так в войну девчата от немцев да власовцев спасались: перемажут лицо сажей, ходят, горбясь, хромая.

Что поражало Венеру, так это то, что они все приезжают в одном как бы плаще. Сами вроде и разные, и, наверное, должность у них у каждого своя: кто учитель, кто магазинщик, или из райкома, или ещё кто, но плащ всегда один и тот же. Длинный, чуть не до пят, грязно-синий, с обломанными, как шестерни, пуговицами, засаленными воротником и рукавами – висит, наверно, на вешалке где-то в самом главном доме, по очереди выдают всем уполномоченным. Спецодежда ихняя. А иногда кажется, что один и тот же приезжает, а меняют ему голос, лицо, рост, походку – в том главном доме. Своих начальников повадки уже изучила, а этот оборотень – так и жди от него пакости какой.

Через стену с печи чего только не наслушаешься, не узнаешь. За полночь засиживаются, от коптилок сажа по хате летает. И жрут, и жрут, про выпивку и говорить нечего. «Тварные существа» – называет их Старуха. Из соседних бригад, деревень, особенно из «полицейской», тащат и тащат. Называют это: «ясак». Или: «разбомбить», «раскулачить». Ну, будто немцы там, гарнизон полицейский, и это даже доблесть – от них поживиться. Как в войну было. Крик стоит, а слова чаще одни и те же. Как плащ на уполномоченных. Даже Костин голос противным делается, талдычит одно и то же. Поддразнивает всех постоянно. Вот теперь финиспектора, Юнру.

– У него карандаш, покажи, покажи! Бабы падают, как достанет. Наполовину синий, наполовину красный.

А «Советская власть» беспрестанно всех убеждает: «Э, лучше Сталина не скажешь!» Но Костю, дурачка, и Сталиным не напугать.

– Сталин этого не говорил.

– Говорил!

– Не говорил!

– Ну, так слушай, если не знаешь: «Любой советский человек на голову выше любого буржуя, который тащит на шее ярмо капиталистической эксплуатации».

– Что-то путает «Советская власть», – не соглашается Костя, – буржуй ярма не таскает, как бабы в каких-нибудь Вьюнищах.

– Осторожно на поворотах! – голос Энкаведе.

Уполномоченные – те хорохорятся, называют районное начальство по имени-отчеству и жалуются, жалуются. Дома у них работа, ответственная, а вы тут не выполняете, что вам положено, распустили колхозничков, приходится ездить по грязюке, в дожди, в слякоть.

– А как же без вас? – хмыкает Костя. – Прислали учителку, впервые в жизни увидела, как коров доят: «Ой, вы же им оторвёте!» Это ладно. А хотите про вас анекдот? Алкаш по ошибке в морг попал, очунял, увидел, что за соседи, аж протрезвел. Стучится в дверь. Открыли окошечко. «Где я?» – «В морге». – «В морге? Ну, тогда гутен-морген!»

Ржанье, аж тараканы замирают на стенах, где которого застало.

А утречком прибегают дети из холодной половины дома, от Томаша, начинают вертеться под ногами: дожидаются, когда дяди уйдут и тётка Венера соберёт и раздаст им недоеденные куски с большого стола. Не секрет, Венера и сама не удержится, проглотит кусок-второй: голод не тётка!..

Томаша к столу не кличут, вот кто пошёл бы охотно, но не зовут, а то бы он им про них самих рассказал. Баб просвещает:

– До революции корчма на «варшавке» стояла, так собирались там пропойцы со всей округи, добрый хозяин в будний день не пойдёт, а такие, как эти наши. И было правило: за рубль пей сколько влезет пива, но не вставая из-за стола. Рубль – «без выходца». Вышел во двор – снова рубль, всё сначала. Твои, Венера, часто бегают? Совет могу им дать, бесплатный. Делали так: привяжет к этому месту пузырь (теперь можно грелку) и дуй, сколько влезет.

– Да ну тебя, дед, живот от тебя болит!

Однажды Костя вышел оттуда на кухню, закурил, присел внизу на скамейке. Спросил:

– Что ты там прячешься? Слушай, твоему батьке партизаны бумагу не давали? Ну, коня, корову забирали и давали расписки. Вернём, дядька, после дождичка в четверг!

Припомнила: был такой случай. Отряд незнакомый, двигался в Западную Белоруссию. Свои партизаны у Станкевича не забрали бы. Но где они, те бумажки, если всё пропало, растащено.

– Соседи подтвердят, – уверенно решил Костя.

Подтвердят-то, подтвердят, но при этом подумают: а почему ей всё? И дом у неё уцелел, а теперь – корову. У других дети, им, может, нужнее.

– Ничего, попробуем и ещё кому. Пока гонят из Германии, это возможно. Всё равно передохнут.

И сделал. Для Венеры и ещё одной семьи, правда, бездетной, – Вольге и безногому Прохору. У Вольги даже бумажка сохранилась. Метрику потеряла, паспорт, прячась в болоте, потеряла, а расписку, что забрали корову, сберегла.

Свою коровку Венера полюбила с первого взгляда. Даже показалось, когда ходили с Костей среди стада, что посмотрела на Венеру по-особенному, сама напросилась. Такая пёстренькая (как будто другие не такие, все они чёрно-пятнистые) её немочка, аккуратная! Получила её за конфискованную в войну, но и ещё взамен той надежды, той мечты, которую отняли уже после войны, – Серого. Костя отнял, Костя и вернул. Ну, не вполне. Ведь Серый – это не просто мерин, он – обещание совсем другой жизни, о которой татка столько фантазировал в самые страшные дни. Ну, а корова у крестьянина – как приусадебный участок: при колхозной жизни, а не вместо неё. Зато какая хорошая досталась, умница, ласковая и как легко и старательно отдаёт молоко – только пальцами прикоснись.

Серый, отмучавшись в колхозной борозде, пошёл снова на повышение: седло на нём вместо хомута. Опять на нём красуется однорукий «Жуков». Попользоваться Серым норовят и Энкаведе, и «Советская власть», но Костя ревнив, не очень-то и уступит.

Иногда, воровато оглянувшись, нет ли кого поблизости, Венера приблизится к заседланному Серому (старое, с торчащим волосом седло, разве такое ему приготовил когда-то Станкевич?). Руку к Серому протянет, так он тоже пы́сой[36], ноздрями шумно потянется навстречу, но тут же гордо отбросит голову, а глаза поскучнеют.

Смутно, сквозь дрёму Венера слышит сверху, с печи, привычные, как звук молотилки, голоса своих постояльцев-начальников. Сегодня у них аж два уполномоченных из района. Когда появились на пороге, Венера с интересом глянула: а как они поделили плащ? Оба без плащей, в пиджаках: ага, никому не достался.

С вечера к ней набилась целая уйма детишек, шум, писк, не унять. На кухню вышла Груня, ещё один стакан или банка нужны.

– Ничего, лежи, я сама. Гони ты эту ораву, как ты их выдерживаешь?

Ворчит, а Венера слышала, как однажды уговаривала «Советскую власть»:

– Раз ты ничего не можешь, давай возьмём ребёночка. Теперь их вон сколько, сирот…

– Почему это я не могу, а не ты?

– Посмотри на себя и посмотри на меня!

После Груни (как дорожку проложила) зачастили на кухню уполномоченные. Молодой дважды вышел – на улицу, но, вернувшись, задержался у печи. Сообщил, что ему на соревнование в город ехать, спортсмен, а его сюда «кинули», в деревню: заём обеспечивать.

– Упираются мужики, будто зубы он должен вырвать и отдать. Но зато один старик: «А на три тысячи можно?» – «Приветствуется». – «А если я подпишу на миллион? Буду как Стаханов?» – «А чем заплатишь, дед?» Скалится пустым ртом: «А нашто платить? У меня, видишь, что дома, что на огороде – ничего не возьмёшь. Зато ты выполнишь план и поедешь домой». Это он меня пожалел. Попасть бы на такого. Нет у вас таких? Я видел тут одну красавицу.

– Красавицу? У неё ухажёр с пушкой. Так что остерегайтесь.

– А у тебя? Тоже?

– У меня ещё хуже.

– А кто?..

Чуть отцепился, ушёл, когда ему на три или пять вопросов не ответили.

Ушёл этот, Венера тихонько отправила детей: спать, спать, завтра вставать рано!

Проснулась оттого, что кто-то рядом с ней, наваливается, грязно дышит. Тот, спортсмен! Оттолкнула изо всех сил. Но тут же рука её поймала жалкий обрубок Костиной руки – узнала. Вторая рука его, противно провонявшая табачищем, зажала ей рот, как железная. А в ухо задувает горячие слова: «Веточка-Неточка, ну, не будь такой! Ну, Веточка!..» И гадко, и страшно, и нет совсем воли, что-то с Венерой приключилось, ушла вдруг вся сила из рук, из тела. Голос такой близкий, слова незнаемо ласковые. Вдруг поняла: давно их ждёт, и не от кого другого, а именно от этого шалопута – Кости, такого весёлого, доброго и до слёз ненадёжного.

Что с ней сделалось, почему уступила, хотя и в мыслях, казалось, такого не допускала? Сама не поверила бы, что вот так и сразу неблизкому ещё человеку уступит – она, деревенская гордячка, Станкевичева Венера. Да как: с благодарным плачем, чуть не рыданиями, обцеловывая его жалкую, трогательную руку-культяпку. (Помнила всегда его полупьяный рассказ, как в партизанах ему эту руку отпиливали обыкновенной ножовкой: «Самогоном оглушили и навалились, как чугунные!») Обнимала своего обидчика с мольбой не трогать её, не рушить, но и с надеждой, как маму обнимала бы или татку, – с мольбой не покидать её, защищать от целого мира.

Какое-то время спустя, придя в себя, растолкала заснувшего Костю:

– Иди к себе, Костенька. Иди, родненький. Тихонько спустись, а то разбудишь.

– А? Что? Кто здесь?!

Кажется, и, не проснувшись толком, сполз с печи и, неосторожно громко стукнув дверью, вывалился на двор. Там долго кашлял, кряхтел, икал. О господи, как его отвадить от ихних этих посиделок, попоек?

Вернулся с улицы, попил воды (Венера, приподнявшись, следила за ним, ожидая, что хоть как-то покажет, что помнит о её присутствии, шепнёт что-то), но он громко сплюнул и пошёл к своим. Почему-то поплакала, прежде чем заснуть, и наказала себе не проспать утречко. Она приготовит ему настоящий завтрак. Вот только из чего? Чтобы своё, а не из этих их нечистых запасов, да и не осталось: что добыли, то стравили! Заснула счастливая.

Окно чуть засерело, а она уже была на ногах. Выскользнула на крыльцо: в яблонях черенькают пеночки, стряхивая с крылышек, с веток росу. Серый тяжело переступил с ноги на ногу и посмотрел от забора в её сторону (Венера показала ему язык). Заглянула в сарайчик, где ночует Пёстренькая (к стенке наклонно приставлены жерди – вот и весь пока сарай). Сейчас, сейчас тебя подою! Нам надо его хорошенько кормить – худой такой. Всегда полуголодный, неухоженный и за столом почти не ест ничего, одной самогонкой и живёт.

В какую же землянку постучаться? Вольга со своим Прохором ещё спят, не слышно её голоса в сарайчике. Толкнула дверь Октиных хором – не заперта. Сунулась, а они, бессовестные, раскинувшись, лежат на низких нарах, аж страшно. Назад выбежала, вдогонку голос Окти:

– Ну, кто там?

Вышла заспанная, еле прикрывшись жёлтым просторным (лейтенанта подарок) халатом.

– Ну, что бегаешь? Медведь тебя напугал?

Разговаривает сердито-снисходительно, как с девчонкой. А знала бы ты! Венере её даже жалко: что эти лейтенанты, сегодня здесь, завтра и следа его не сыщешь!

– Одолжи пару яиц. Может, сала кусочек? Я верну.

– Это что там за гости такие?

– А вот такие! – с намёком. Не тебе, мол, одной!

И покраснела до ушей.

Прибежала домой с одной мыслью: только не увели бы его, хорошо, если бы сам к ней на кухню вышел, увидел, что для него одного завтрак. Переглянуться с ним, слово шепнуть, коснуться рукой щеки (небритый всегда). Посмотрела с обидой на руки свои. Будто надеялась на чудо, – что стали другие. Не стали.

Но чудо всё-таки вымолила: вышел к ней, а те ещё и голоса не подают, только храпят, чмокают мокрыми ртами.

– О, что за праздник? – Костя заглянул в печь, где шкворчит сало, желтеет яичница в два солнца. А то не знаешь, не помнишь, какой праздник? На гвоздике над ведром чистое полотенце по-девичьи румянится вышивкой. (Подарок одной из постоялиц, уже покинувших Венерин дом.) Поливала ему на руку из медного ковшика, сделанного из снаряда, он совсем по-детски брызгался водой.

– Уши, уши не забывай!

– Спасибо, хозяюшка, так кому это всё?

– Кто рано встает, тому Бог подаёт.

Бессовестный, дразнит, делает вид, что ничего не помнит, не понимает! Быстренько выставила на стол кувшин с молоком, хлеб (заранее обрезала куски так, что можно подумать – только что буханку раскроила). Выхватила из печи сковородку и поставила на деревянную досочку.

– Мне? Вот это здорово! Под такую закусь надо обязательно. Там не осталось?

Показал на комнату-контору, а сам к двери.

– Глянь там. Коня посмотрю, вызывают в район, а я, чёрт бы их забрал, позабыл!

Забыл он про Венерин завтрак, само так получилось, или это нарочно (страшно было поверить). Не заметила, как яичницу съели уполномоченные. А Костя так и не вернулся с улицы, услышала – уже поздно было, не решилась крикнуть вслед, как ударили копыта Серого. Будто в грудь её ударили.

Целый день промучилась – и на работе, и дома, – дожидаясь его возвращения. Чтобы взглянуть в лицо, в глаза и убедиться, что он просто забыл. Такой уж он, Костя. Как его не простишь?

Вернулся мрачный, злой, наорал на бригадиров, которые пришли из соседних деревень и дожидались председателя:

– Что, что? Вы бы их послушали. Можно подумать, что у нас тут МТС, двадцать машин, а мы проспали весну. Жито ещё не отколосилось, а они уже за сверхплановый урожай отчитались. Головы обещают сорвать. Один там всё: «Это вам не при немцах!» Да при немцах я бы такого зондер-фюрера!.. А я им по Святому Писанию, как наша Старуха: «На хребте чужом орали, а собирать будут не сеявшие, не пахавшие…»

Венере даже неловко со своими бабьими обидами соваться к человеку. Ему свет не мил, ясно, что мог и забыть. Только жалость накатывает. К нему, ну и чуть-чуть к себе.

С вечера и на всю ночь у них снова загудела пьянка. Только и слышишь дурацкие тосты: «Гутенморген»! Венера лежала на печи, ловила голос Кости, плакала, а потом тихонько смеялась, когда хохотал он, да так и заснула. И вот опять к ней… О, господи, Костик, всех перебудишь! Но сразу же поняла, что не он: вторая рука её обшаривает. Вторая! Она не помнила, что произошло дальше, как пружина в ней сработала. Руками, ногами сбросила с себя гада, да так, что грохнулся прямо об пол. Даже сжалось всё в ней: не убился бы!

В избе до этого висела непривычная тишина, ни голоса, ни всхрапа! Но это длилось до какого-то мгновения. Вдруг грохнул, как взорвался, дружный хохот. Злорадный, мстительный, дурной. Подослали, они подослали какого-то уполномоченного! И громче всех – Венеру пронзил холод, ужас – ржал её Костя.

В жизни Венеры хватало чёрных дней, ночей. Но такое предательство она узнала впервые.

Всё, что после с нею в её жизни происходило, было неизбежно. После того, как она услышала предательски хохочущего человека, которого готова была полюбить на весь бабий век.

Костя-председатель исчез из Вьюнищ так же неожиданно, как и появился. Зимой 1945 года его посадили «за разбазаривание колхозного зерна». Газета «Шлях да камунiзма» сообщила об этом всему району.

А произошло всё так. Зарядили дожди, и снова Вьюнищи отрезало от всего света. Уборка проходила трудно, жито и овёс в бригадах жали, конечно, серпами, снопы сушили, где только могли, Венера спала на мокром жите на своей печи – не печь, а колхозный ток. Костя извёлся, носясь по деревням-бригадам, и Серый под ним отощал – обоих, сволочей, Венере было жалко. Спасение хлеба (хоть и не свой это хлеб) как-то сблизило, сроднило всех. Костя, если время выпадало, задерживался там, где бабы, мужики, разговаривал с людьми тихо, обстоятельно, вместе обсуждали, как и что сделать получше.

Старухи – им в обед сто лет, – чуть не со смертного одра сползшие, брели сначала жать, а потом сушили снопы и вымолачивали зерно в своих землянках, вальками, теми, что выбивают бельё на реке. Прохор, довоенный председатель, предупреждал Костю: быть беде! Беда не в дождях и не в том, что сгниёт зерно, а в другом: зерно оказалось в руках у мужика. Ведь как было задумано, как всегда делалось: первый сноп – государству, и второй, и третий, да и последний тоже. («Вот именно: и эмтээсу!») Притом – немедленно, как только сжали, обмолотили. А уже потом оно из своих рук выдаст колхознику, сколько посчитает нужным. А не выдаст – тоже не привыкать. Тут же как получилось: сноп этот в избе, в землянке у колхозника оказался, в кои-то веки. Проконтролируй попробуй каждого. Когда мужицкое брюхо подтянуло от голода. А ты ещё, председатель, пообещал, что дашь не меньше килограмма на трудодень. Последнюю руку заложил, что сдержишь слово. Мол, отпилите ржавой пилой. Отпилят, только не они, а другие, и не руку, а голову.

Костя действительно пообещал, не всё, конечно, но ему поверили. Всё-таки воевали недавно вместе и, что бы ни говорили, а победили в такой страшной войне, – не может быть, чтобы оставалось всё на страхе и вранье.

Не один Прохор, но и «Советская власть», и Юнра тоже учили Костю уму-разуму. А у него на всё один ответ:

– Так что, помирать им, кто в войне не помёр?

– Такой графы в отчётности нет, – терпеливо пояснял «Советская власть», а Юнра громко подхватывал:

– Коровы передохнут – спросят, свиньи – партбилет положишь. А если люди – такой графы нет.

Как в воду глядели: не успел Костя раздать свои килограммы, только начали взвешивать да выдавать, как нагрянула проверка из района. Как и сам Костя когда-то, на танке приехали (а на чём ещё доберёшься?). Первым делом с Энкаведе встретились, Венеру из хаты выставили и долго о чём-то толковали – двое из района и Энкаведе.

Потом пошли по землянкам: действительно, забито всё колхозными снопами, засыпано зерном. Бабы им: забирайте, если так надо! А куда заберёшь: ни гумна, ни тока. На танке не увезёшь.

Увезли председателя. Дней через десять Костя вернулся, но, как было сказано, сдать дела. Кому и что он сдавал, Венера не очень интересовалась, ей бы поговорить с ним об их делах (уже поняла, брюхата она!), но как это сделать? Да и боязно. После той ночи, дикого хохота-предательства, она боялась этого человека. И жалела, и боялась на что-нибудь доброе надеяться. Знала: и ему конец, и ей конец. И себя, и её погубил.

Потом, глядя из дали в пять, семь лет на эти дни и события, Венера жизнь свою представляла в виде грязного снежного кома, который (в детстве так интересно было наблюдать), катясь, собирал весь мусор из-под ног. Ничего, кроме мусора, грязи и холода. А что было не так, иное (потому что разное бывало), забылось, не помнилось. Оттаивала память – и, как в снежном коме, обнаруживались, открывались взгляду лишь острые осколки стекла, да щепки, да комья грязи.

И вся жизнь вокруг, то, что не с нею, а с другими происходило, с каждым днем и годом становилось всё безрадостнее и безнадёжнее. Точно проклял их всех некто и навсегда.

Умерла Октя. Уже после того, как её лейтенанта забрали на войну с Японией и от него потом – ни слуху, ни духу. Она жила как опоённая, постарела, подурнела. И вдруг, надо же, наступила босой ногой на навозные вилы, сахо́р, пробила до самой кости. Известно, как в деревне: пока выбрались в амбулаторию ехать, разнесло ступню, ногу, как колоду. Увезли её, а потом привезли – мёртвую. Как и не жила. О, как плакали, убивались бабы, они по детям малым своим (трое к весне 1946-го успели помереть) так не рыдали. Это был какой-то бессмысленный ужас – смерть самой молодой, красивой, когда в деревне одни старухи.

А ещё раньше, зимой, нового председателя привезли из района. И «сваты», как водится, с ним приехали… Потому что по колхозному уставу председателя выбирают труженики земли. Это когда Костю ставили, была нарушена колхозная демократия, а теперь, как было сказано, всё по Уставу и по Сталинской конституции. И действительно, возле дома Венеры собрались колхозники из всех бригад, ну, как на свадьбе до войны или на похоронах, бывало, – и в доме, и на улице.

На нового своего председателя, кирпичнолицего плотного мужчину в хорошем костюме, смотрели с интересом, как на жениха из дальней деревни. А «сваты», как и положено, все весёлые, разговорчивые, только что полотенец нет через плечо. Томаш уже разведал: привезли большо-ого начальника, в городе не то в райкоме работал, не то даже в обкоме.

Чем же он так провинился у них, что все остальные просто сияют, светятся от счастья? А сам «жених» мрачен и зол: не по любви берёт он колхоз, без очков видно, что не по любви.

Выборы проходили во дворе, вынесли стол, скамейки, уселся президиум, а бабы, дядьки, пацаны стояли кто где, многие в саду, под белыми от изморози яблонями и сливами.

Самый весёлый и дружелюбный с виду «сват», выдыхая клубы пара из высокой, как у бабы, груди, изложил биографию будущего руководителя хозяйства. Никто не понял, кем он всё-таки работал. Что руководил чуть не с горшка, это было ясно, но чему учился и работал ли на земле? Томаш тут же поинтересовался этим. Но неудачно (президиум нахмурился): знает ли товарышок, «на чём свинья хвост носит»? Смешок прошёл по рядам колхозников. Отвечать поднялся сам претендент на должность. Сказал то же самое, что и «сваты», но как бы не им подыгрывая, а Томашу: шёл, поднимался по партийной линии, пропаганда и в этом духе, ведал каким-то орготделом, учился в какой-то Академии, ну, а что касается «вопросов села», «вопросов сельского хозяйства» – не занимался. Однако, если партия считает, что он нужен на этом участке, что надо укрепить кадрами разрушенное врагом хозяйство, он готов.

Но «сваты» тоже не дураки, поняли, что возникает между их номенклатурой и колхозниками как бы молчаливый сговор: дядьки всё поняли, сигнал послан. В гробу, мол, я ваш колхоз видел! Ну, и мы тебя тоже!.. И разойдутся к взаимному удовольствию.

Президиум зашептался, подниматься начали один за одним и опять рассказывать, как слаженно пойдут дела, заживут колхозники, когда хозяйство возглавит такой опытный, прошедший школу партийной работы на всех уровнях (на это напирали с заметным удовольствием) руководитель.

Голосуем! Парочка-другая рук вскинулась, но тут же упали, разом свяли, когда стало видно: не проходит.

И снова говорили, и опять начинали голосовать – то же самое. Несколько раз так. Тогда подошёл к столу кожаный, Энкаведе. Вскинул своё лошадиное лицо:

– Дайте мне.

Постоял молча, рассматривал мужиков, баб с любопытством, те на него смотрели притихшие.

– Так, – заговорил негромко, но услышали самые дальние, даже в саду, – советская власть кое-кому поперёк горла, партия уже не указ. Так это надо понимать, товарищи партизаны-полицейские? Кто за председателя, рекомендованного парторганами? А я посмотрю.

Увидел – рук уже десять. Но это какая же часть от присутствующих? Когда сами колхозники поняли, что они не проголосовали, что не испугались, дружный шорох прошёл по толпе, переступающей по замёрзшему снегу, лица радостно засветились.

Энкаведе тронул рукой за плечо «Советскую власть»: «Встань!», придвинул ногой табуретку, встал на неё. Теперь лошадиное лицо смотрело на людей сверху. Вот когда стало видно, что государственный овёс товарищ ел не зря, с большой пользой.

Оглядев всех, помолчав ещё, ткнул пальцем в толпу.

– Это там Фёкла из Поплавов? Руку боишься натрудить? А когда из бурта колхозного картошку выгребала, рук не жалела? У меня все это – здесь.

И похлопал по сумке. Фёкла из Поплавов быстренько вскинула руку.

– А ты? Тебя спрашиваю, Протасеня. Может, напомнить, по какой статье осуждён был? Так эта статья остаётся, никуда не делась. Ну вот, так-то будет лучше. А кто у нас в плену побывал? Прокопчук… Мороз… Смелее, смелее! Раз, два, три… (Посчитал по торопливо поднятым рукам.) Ишь, набрались там духу! И ты, дед, а, поднял руку, ну и хорошо, напоминать не стану. Про что – знаешь. И ты, и ты! Видите, нету таких, кто чист перед советской властью, как стёклышко. Нет, и быть не может. Значит, единогласно.

Победно сверху вниз посмотрел на президиум. Поднялся кирпичнолицый и то ли благодарно, то ли угрожающе сказал:

– Спасибо за доверие, товарищи колхозники и колхозницы. Я вот только съезжу к семье, разберусь с семьёй.

А Венеру тошнит. И без них всех её тошнит. Это напоминает ей постоянно, и днём, и ночью: пропала ты, девка! Уже ничего сделать невозможно, поздно, слишком долго не хотела верить, обманывала себя, старалась думать, что это от гнилостных «тошнотиков», «облигаций»[37]. (Попоела и она их под весну.)

Старуха первая всё поняла, высмотрела:

– Ничего, мы живём, и оно будет жить. Не вздумай только Бога гневить. А я снова внука заимею. Пятерых мне заморозили. Не пугайся, вынянчим.

Спасибо ей, Старуха властно оградила Венеру от назойливого любопытства и разговоров других женщин. Сама же им Старуха и сообщила:

– У нас будет ребёнок. Сказано: всякий дом да наполнится. Не слышно, чтобы в других деревнях, а вот нас благословил Господь. Октю только жалко, так жалко. Пусть блаженны будут неплодные, и утробы не родившие, и сосцы не питавшие. И трижды – родившая и питавшая. Спасибо, Венерочка, от нас от всех.

Так вот повернула Старуха. И хотя в глазах других баб светилось и жестокое любопытство, и вопросы (чей? от кого?), но не приставали.

Венера как-то успокоилась, покорно ждала срока. Сама заметила, что появилась в её движениях медлительность, ленца, всегда поражавшая в коровах. Перестала пугливо заглядывать в осколок зеркала, что на стене возле ходиков, трогать пальцами некрасивые, предательские пятна на щеках. Если и взглянет в зеркало – сама себе по-доброму усмехнется: вот такая мама у Него! На кого будет похож (уверена – сын)? Старалась вспомнить и не могла: какого цвета были у Кости глаза? Хорошенько и не разглядела – вот такая была любовь.

Постояльцы всё не замечают, что их хозяйка в интересном положении. Будут вопросы, смешки. Но не этого боится Венера. Она боится нового председателя. Его брюзгливо удивлённого взгляда: эта баба, чья она, что здесь вертится? Ему объяснили, Венера слышала: хозяйка дома, правление арендует у неё помещение.

– Так это не колхоза дом? – удивился ещё больше. – И такой домина у какой-то девки!

Вообще-то он чудик, этот грузный мужчина с кирпичным лицом, серо-грязными волосами, жёсткими, будто песка в них насыпано, рыжими глазами. Цементным мешком в детстве ударили! – настаивает Томаш. Потому, мол, и не видит, не замечает никого вокруг. После выборов председатель почти месяц не появлялся, а потом по телефону приказал: прислать коня с возком на такой-то перегон железной дороги. Томаш и колёса подмазал, и сена мягкого прихватил, чтобы с удобствами прокатить нового председателя. Когда Серый вернулся, Томаша почему-то с ним не было, один председатель в возке. Не могли ничего понять, пока не появился старик: пёхом притопал. И рассказал:

– Перенял у меня вожжи, чудо это, уселся важно этак, расставил локти, а я стою, как дурак, не пойму, что ж это он уезжает без меня. «Эй, эй!» – где там, не оглянулся. А может, он меня, чудо-юдо, не заметил?..

Только в возке бабы и видели кирпичную своего председателя физиономию – из-за широкого зада Серого. Подъедет к «ферме» (огороженный квадрат непролазной грязи, по которой летом ходить – утопаешь, зимой – ноги поломать можно) и смотрит из кошевки, не вылезая. Ничего не говорит, ничего не спрашивает. А потом что-нибудь и решит. Сообщают: коровий сарай будет в овраге. Сарай-землянка. Это как же? Оказывается, за Уралом копали такие, когда размещали коров, пригнанных с Украины, из Белоруссии в [19]41-м. А там же, в овраге, наши похованы, косточки их! Ухом не повёл, бульдозер с дороги пригнали, урчит, сдвигает песок, траншею делают. И жердей завезли, накрыть сверху. Голова своя, руки – пленных снова пригнали. На этот раз наших, русских. С удивлением разглядывают они то, что им делать велено.

– Для коров? В таких ямах нас немцы держали.

– А теперь – в лучших?..

Можно и не спрашивать: грязные, босые и ободранные, тощие, от ветра валятся, ну, совсем как колхозные пленницы. Для которых делают сарай-могилу: дыра в земле, тёмный тоннель с плавным спуском. А Барин радуется своей придумке, даже из коляски-возка стал вылезать, по земле ногами ходить.

На слёзы, на протесты, что могилу порушили, один ответ: а тут полицейские лежат, партизаны постреляли. Когда сказали про то, что вот и её батька, Венерин, лежит, немцами застрелен, Барин (эта кличка прочно приклеилась к председателю) впервые к ней прямо обратился:

– Он у тебя кто был?

– Колхозник, кто ещё. Связной у партизан. Связь держал.

– Кого только с кем? А то бывало… – неопределённо буркнул Барин и потерял к этому интерес.

Бабам всех жалко – и побитых, которым теперь под навозом и коровьей мочой лежать, и самих коров. Косточки, как могли, прибрали, перенесли на косогор, где люди сгорели. Оплакали ещё раз. И над коровьей долей слезу пролили: пригнали их от хорошей, видать, жизни – да в колхозную.

Из грязи не вылезают да бескормицы, а тут вообще под землёй жить. Но и от мороза куда деваться, большой сарай колхозу не осилить с одними бабами, так что Барин, может, и прав. Только, как всегда, правота его такая, что на свет божий смотреть не хочется. Скоро, видать, и последние немочки отмучаются. Половина стада уже передохла, и хоть бы одну корову зарезали для людей, так нет, всех оттащили на опушку, волкам. Пусть пропадает, только не колхознику.

Венера всё чаще ловила себя на том, что, даже за стеной услышав голос нового председателя, она вся сжимается, обмирает от тревоги. Прежде чем выйти из своего закутка у печки, прислушивалась за ширмой: как бы не оказаться у него перед глазами. Жёлтые, пёсьи, неузнающие глаза, от которых нехорошо холодеет внутри – там, где ребёночек. Он тоже вздрагивает, она слышит. Вот, ещё не родился, а уже учится бояться.

Но её по-прежнему зовут стол накрыть, со стола надо прибрать, – с трудом себя заставляет пойти туда, если сидит он там. Сама не могла бы ответить, что её так пугает. Ну, не съест же он её. Она в своём доме, это они тут пришлые, со всего света сползлись, стегачи.

К ней на печь всё ещё бегают, забираются дети даже тех баб, которые отселились, живут в землянках. Попробуй, заставь их не шуметь, не смеяться – Венера сказками держит в послушании. Даже свой замирает, не сучит ножками. Уверена, что и он слышит, слушает. Дети без конца просят повторить «про бога Зевса». Оказывается, Венера наизусть запомнила отцовскую поэму «Тарас на Парнасе». Заметила, что новые дети, хотя и любят, как когда-то сама она, слушать про то, как боги на горе Парнас кутят и пляшут, а столы ломятся от крестьянской еды, но не столько смехом искрятся детские глаза, сколько голодной жадностью. У этих свой опыт.

Кто-то вдруг вспомнит и покажет на стену, за которой живут начальники, – вот тут начинается смех, аж пищат друзья её мальчика. Наедине, когда с ним остаётся, уже прямо к сыночку обращается: ну, что ты стучишься? Куда ты так спешишь? Никто не ждёт тебя тут, кроме мамки.

Вот и побудь с ней. Тепло тебе, хорошо, ну и живи, пока можно. Скоро наша коровка отелится, а то запустилась. Будем сдавать молочко, но и тебе кружечка останется. Я попрошу Пёстренькую специально на тебя добавить. И пчёлок заведём, у дедушки твоего, знаешь, сколько домиков было. Сад зацветёт, у нас большой-большой сад. Ещё прадедушка разбивал…

Она ему пока не говорит того, что ей уже сказал Юнра: платить придётся за сад, за каждое дерево, которое зацветёт. Так что будет ли ещё тот сад? Мужчины-постояльцы уже разглядели брюхо, ждала усмешек-насмешек, этого тоже хватило, но что, как осы над банкой мёда, закружат – больше всего её поразило. Даже «Советская власть» (когда Груни нет поблизости):

– Ночью приду на печку к тебе.

– Приди, приди, кубарем сойдёшь!

Старуха так объясняет поведение мужиков:

– Это нормально. Почему и называется: женщина в интересном положении. Особый интерес появляется к таким, как ты. Кобели!

– Это они на течку, – уточнил Томаш.

Энкаведе, даже он, строго остановил её на дворе:

– Тебе не пишет этот? Ну, этот гусь, что загремел?

А сам глазами так и шарит.

Венера по вечерам прислушивалась: что за стеной о ней говорят и говорят ли? Когда там Барин. Его она теперь не просто боится, но и стыдится – только бы ему на глаза не попасть со своим брюхом. Оно и правда: из райкома приезжают люди, даже из города бывают гости, а тут какая-то баба в таком виде! С ужасом думала не про боль, когда всё начнётся, а про то, как ей родить и их не побеспокоить. Если бы другое время, не зима, можно бы и в холодной половине дома или вообще в лесу, на лугу (для деревенских это не новость, особенно в прежние времена), но куда ты денешься в стужу?

Подоспела забота: пришло время корове телиться. Старуха и Томаш взяли это на себя, но Венера поползла следом – помогать. Не им, так Пёстренькой, ей тоже страшно, больно. Телёночек вышел мёртвый. Такой же пятнисто-черный, как его мама, но мёртвенький. Аж заплакала Венера.

И вдруг заломило спину у самой, да так, хоть кричи. Она и стала кричать – на Томаша, гнать его с глаз, прочь из сарайчика. Чтобы прислал Старуху: та за чем-то побежала в дом. Томаш не сразу понял, что происходит, с окровавленными руками и ножом, освещённый тускло тлеющим огоньком фонаря, стоял и пялил бельма. А она, оскалившись, как волчица, кричала на него:

– Уйди, уйди, как тебе не стыдно!

Наконец сообразил:

– Я сейчас, сейчас…

Окунул руку с ножом в чугун с тёплой водой, ополоснул, оставил там нож и вдруг обхватил рукой Венеру неожиданно сильно (у этих одноруких она как из железа) и потащил к дому. А им навстречу как раз Старуха, ей и передал роженицу. Венера упиралась, отбивалась: больше мук и смерти она боялась собственной хаты, а они этого не понимали. Уговаривали: не пугайся, не ты первая, не ты последняя. На кухне она поволокла их за печку, устремилась в свой угол. А Старуха громко, на весь дом:

– Мужчины, уходите, рожать будем! Скоренько, нам кровать нужна.

На всю жизнь Венера запомнила, с какими послушно-виноватыми лицами они прошмыгивали мимо неё и Старухи, на ходу подтягивая ремни и надевая пиджаки, как будто услышали не Старухин голос, а чей-то самый главный над всеми. Барин тоже вышел, прошагал за порог, ни на кого не посмотрел. В доме осталась одна Груня и тоже взялась помогать Старухе, расправлять, готовить постель, с которой её и «Советскую власть» только что подняли.

Весь день, а потом ночь, до самого рассвета промучилась Венера, была уверена, что умирает, в минуты, когда боль отпускала, с трудом узнавала людей, обижалась, что у них лица почти радостные. И всё время помнила, что она отняла кровать у этой вот женщины с таким добрым лицом, которая вместе со Старухой хлопочет возле неё.

А когда внезапно пропала боль, и всё к ней стало возвращаться, Старуха близенько подошла с чем-то на длинных руках, показала – не сразу дошло: это и есть то, тот, кто её мучил, её ребёночек. Глазами ближе подозвала Старуху, та, отведя руки с поскуливающим красным комком, наклонилась. И взорвалась громким протестом:

– Глупости какие! Она уже готова бежать из своей хаты. Ничего не случится, если два дня и не позаседают.

Однако жизнь есть жизнь, и колхоз есть колхоз. Уже к вечеру Венеру с новорождённым переместили в её угол, на печь. Она сама умолила Старуху, да и что было делать, где спать начальникам, они и так, половина, уехали в район, кто на день, кто на два, – и на том спасибо. А Барин так и вообще укатил к семье в город. Не появлялся почти неделю. Томаш заключил: вот, обиделся, и будем мы без головы колхоза.

– Как же, держи карман шире, обрадовался! – сказала на это Старуха. – Раньше ты сбежишь. Да только куда?

Так что вторую победную весну Венера встретила не одна, с сыном. Мальчик, однако, болел животиком без конца, жаловался плачем. Как же измучилась она, слыша этот беспомощный зов, который слышат и там, за перегородкой.

А тут и огород подоспел. Венера уже приспособилась таскать Антончика (назвала по имени своего сгоревшего братика, хотя и знала: примета плохая) на дойку коров, на любую работу. Только бы унести из хаты-конторы этот вечный плач. Ну, а сажать картошку на своём огороде – это же праздник: солнышко отогрело и землю, и скотину голодную, и людей. Когда-то всей семьёй эту работу делали и стар, и мал. Так и теперь. Антончик кугукает под яблоней, и коровка здесь, и Василёк – все самые близкие Венере существа. На Серого надежды никакой, отрезанный ломоть. Хуже того – теперь он как что-то одно с человеком, от которого всегда веет угрозой, опасностью. В книжках по истории видела таких коней-полулюдей, нераздельных.

Зато коровка – такая близкая сделалась, ну, прямо родная. И так по-женски покорно, по-бабьи смиренно соглашается со своей судьбой – быть также и лошадью. А что поделаешь, везде теперь пашут на коровах, особенно свои огороды. Правда, на колхозных не очень-то и попашешь, еле живые выползают из мокрого подземелья. Креста на людях нет, так скотину мучить.

Но и сами люди из зимы вышли не лучшими. Ещё снег не сошёл, а они уже ползали, как черви, по полю, где в прошлом году картошка росла, палкой выковыривали из грязи гнилую слизь. Чтобы выдавить, вымыть из неё крахмал и напечь детям «тошнотиков». Очень не нравится новому председателю смотреть на это. Но можно подумать, что как раз нравится: остановит свою рессорную коляску посреди дороги, люди беспокойно оглядываются на торчащие вдали неподвижные головы человека и коня, коня-человека. Подслушал Томаш, пересказывал, о чём говорят они там на своих «летучках», как наставляют бригадиров из соседних деревень. Был ещё до войны указ: за колоски давали по десять лет, а то и расстрел. Что думаете, учил председатель, колоска пожалело государство? Не в колоске дело, а в хитрости, подлости мужицкой. Нарочно не убирают как следует колхозный урожай. Чтобы неубранное потом им досталось. Тут не колоском пахнет, а огромными потерями. Так и с картошкой. Запретить бы надо собирать по весне на колхозном поле. Вы присмотритесь, возмущался Барин, свои огороды не перекапывают, там искать нечего…

Василёк за плугом, Антончик под толстенной раскидистой яблоней (ещё прадед сажал), Венера с семенной, аккуратно порезанной картошкой в ведре чуть не за шею обнимает коровку: ну-ну, Пёстренькая, ещё, ещё немного!.. Василёк и на Венеру тем же голосом, что и на корову, покрикивает:

– Ну что вы шепчетесь там? Будем или не будем работать?

А как тут работать, если ярмо (самоделка из орешины) от испуганных движений коровы всё срывается с коровьей груди, начинает давить на горло, скотина, завернув голову, с белыми глазами бросается вперёд, в стороны – хоть плачь вместе с нею. Венера роняет ведро с картошкой, бежит к корове.

– Ничаво, – покрикивает Василёк, – свыкнется-слюбится. Беда с этим бабьём!

– Не надо, Василёк, так кричать, ей и так страшно.

Сердце разрывалось у Венеры от боли и от любви ко всем им, своей семейке: все, все тут сироты. И она сама, и Антончик, и Василёк, и эта немочка, не понимающая, что это с нею тут делают. А как в такие вот дни весело бывало на этом огороде, в саду, когда ещё живы были отец и вся их большая семья. Тогда уже и первый Антончик родился, братик, не под этой ли яблоней мама его укладывала на фуфайку, одеяльце? Отец выпросит у бригадира коня на час, на два и почти бегом носится за плугом, ловко выворачивая и занося его в конце борозды. А все следом за ним, с вёдрами, с корзинами, – чтобы поспеть. Это было счастье, теперь, отсюда видно, какие это были счастливые минуты. А какая была бульба, чистая, розовая – такую теперь и не увидишь. Дымок от костра, на котором потрескивали в пламени старые ветки, садовый мусор и пеклась бульба, не раз потом Венере снился запах этот, будил её, и всегда в слезах.

Опять самодельное ярмо сорвалось и передавило корове дыхание, она, вывернув на бок голову, захрапела, глаза налились кровью. Ой, лучше бы Венера лопатой, своими руками вскопала этот огород, чем такая мука! Но нет, ни одного денёчка свободного, и это воскресенье как украла: Барин куда-то уехал, а бабы её отпустили (они по очереди кого-нибудь на свой огород отпускают, а иначе с чего потом жить).

Останавливались, хоть и ругается Василёк, всё чаще, чуть только вернётся в коровьи глаза тень накатывающегося ужаса.

– Не спеши, Василёк, у нас день впереди, поспеем.

Но в какой-то момент, измученная всем, что они вытворяют с коровой, Венера не выдержала, схватила из-под ног палку и ударила её по спине:

– Ну что ты всё кидаешься, что ты всё!

А та, будто дожидалась этого поступка, рухнула на камни, ярмо совсем передавило горлянку, хрип до самого неба – показалось Венере. Сама упала на колени рядом с коровой, стараясь отвернуть в сторону деревянную петлю, освободить дыхание. А когда удалось, и корова стала подниматься, Венера увидела, что руки в крови. Ничего не понимая, оглядела скотину и увидела: это у неё из сосков сочится.

– А пропади оно пропадом всё! И такая жизнь, и такая доля! – закричала неизвестно кому, но как бы кому-то. – За что нас так? Кому мы, что зроби́ли[38]?

«Э, хуже не будет!» Сколько поступков, порой спасительных, иногда непоправимых сделано, сколько решений, определивших чью-то судьбу, принято с этим чувством или последним вскриком. Говорят, кричали: «За Сталина!» Не припомню у нас в партизанах. Что бывало такое, слышал только однажды. Один случай в нашей местности, среди многих отрядов, зафиксирован: 25 декабря 1943 года, Александр Вышковский, деревня Ковчицы-Белорусские Паричского района, Полесье. Несколько дней после этого спрашивали: «А правда, что один храпковец [Н. Б. Храпко – командир отряда им. Кирова, в котором был А. Адамович с матерью и старшим братом Евгением в 1943–1944 гг. – Н. А.]…» Отряд наш сидел в окопах и дзотах, сооружённых полицаями, которых мы перебили, на нас навалились фронтовые немцы и власовцы с танками. Сашка Вышковский отстреливался из амбразуры, в неё и выкрикнул наружу, в амбразуру пуля влетела, тут же его убившая. Именно так и было. Рассказали те, кто с ним в дзоте находились. Мы были разбросаны по окопчикам или просто в канавах лежали и того не видели, не слышали, но тоже потом друг другу передавали: «А Сашка крикнул: «За Сталина!» И после войны вспоминали на партизанских встречах. Даже другие отряды. Но если бы это был не редчайший среди партизан случай, столько бы не говорили о нём. У нас даже политруки и комиссары не выкрикивали: «За этого самого!», даже им мешало что-то: возможно, наши постоянные разговоры о колхозах и прочем?

Зато: «Хуже не будет!» – по любому поводу. Даже там, где полагалось бы: «За Родину, за Сталина!» Увидели первых военнопленных-красноармейцев, окружённых любопытствующими немцами, и мы, глушане, услышали всему объяснение, на всё ответ: «А, хуже не будет!» – выкрикнул в нашу сторону высокий, за несколько дней высохший, почерневший красноармеец – без ремня, рубаха-гимнастёрка по-бабьи выпущена на тощий живот.

Это был десятый день с начала войны, мы никак не готовы были всё это понять и принять. И красноармейцы поверх голов немцев всё выкрикивали в толпу соотечественников:

– А что? За Сталина головы класть?

– За колхозы?! Э, хуже не будет!

Звучало это и в последующие дни – там, где пролетарии стеклозавода «Коминтерн» (другое, советское название Глу́ши) резались в карты. Азартно и зло, точно не одни лишь советские рубли и немецкие марки, а ещё нечто ставя на кон. В канавах пришоссейных, в клубном дворе – везде эти лежащие на траве босоногие, грязноштанные картёжные клубы. Не споры, не обсуждение, а лишь короткие реплики, и смысл многих сводился к одному: хуже не будет, чем было! Уже не бывает хуже!

Спустя два с половиной десятилетия голос-крик Володи Высоцкого озвучивал наш фильм «Война под крышами» [режиссёр В. Туров, к/с «Беларусьфильм», 1970. – Н. А.]:

«…Мы их не ждали, а они уже пришли, а в колоде как-никак четыре карты, они давай хватать тузы и короли… Им успех, а нам испуг…» Начальство песню вырезало, ещё бы: оккупанты пришли, а наши люди в карты режутся!

Ну разве объяснишь, что после и самим забыть хотелось – про те первые две-три недели? Одна тяжесть (вчерашняя) свалилась, новая не навалилась (не ощутили ещё сполна), и люди как бы пробовали, проверяли такое вот непривычное состояние, самоощущение: можно сказать (или хотя бы услышать), что думаешь, что думал об арестах, о колхозах, о Сталине, о всей той жизни, которая была, закрепилась, казалось, навеки, и вдруг – нет её! Куда-то всё покатилось.

Ну, а что навалилось? НКВД похватало почти половину стеклодувов-работяг (на беду, родители им оставили польские фамилии, имена), и след их простыл. Сколько постреляют фашисты, пропадёт в подвалах СД, комендатур немецких, перебьют эйнзатцкоманды – об этом ещё предстояло узнать.

Того уже нет, этого ещё нет.

Потом неуходящее наше: «Хуже не будет!» стало работать против немцев, против «Гитлера-освободителя». С огромными огненно-красными плакатами-портретами машины останавливались, съезжали на обочину, приглашая картёжников почитать брошюры: запомнилась книжечка белорусского «нацдема» Алехновича [Ф. К. Алехнович (1883–1944), белорусский драматург, публицист, прозаик; в 1927–1933 гг. был в Соловецком лагере, убит. – Н. А.] «У кiпцюрох ДПУ» («В когтях ГПУ») [в 1934 г. выходила на польском языке, в 1937 г. – на белорусском языке, первое произведение мировой литературы, где описана жизнь в сталинском лагере. – Н. А.]. Эти «кiпцюры» не были новостью для наших людей, но когда из рук оккупантов – такая правда смущала. А тут 7 ноября немцы отметили советский праздник тем, что на глазах у жителей забили палками, пристрелили десятки военнопленных – теперь их брошюры и вовсе не нужны были глушанам. Немцы сами позаботились, чтобы разъединить в сознании коминтерновцев Сталина и Гитлера. Долой гитлеровские сто граммов, да здравствует сталинский килограмм!..

Из войны выбрались с никак не подтверждаемым, ничем не гарантируемым убеждением: будет лучше! После всего – только лучше!

В [19]46-м и [19]47-м, всё ещё до конца не веря в творящееся, деревня обнаруживала – не к лучшему, а всё к худшему и худшему поворачивает. И городу было плохо: да, цены для него снижали, но с какого уровня? Прежде их затащили чуть не на небо. Деревня же и этого не получила (а это 2/3 населения страны). Совсем наоборот. Вот и во Вьюнищах: Юнру и всех колхозных и надколхозных начальников собрали в район. А других – в область. Свой маневр понимаете? Сам товарищ Сталин контролирует задачу: продукты, товары должны поступать на заготпункты бесперебойно. Если у кого есть ещё одна голова в запасе, можете план яйцомясомолокосдачи не выполнить, а остальным – не рекомендуем.

Деревне плохо было и прежде. А было, что и совсем невыносимо. Но даже в [19]20-е и [19]30-е оставалась надежда: когда-нибудь этот разбой, учиняемый над мужиками, над землёй, над урожаем и безропотной скотиной, кончится, не может не кончиться! И в войну – уж как было непереносимо плохо! – а знали: вот выгоним немца – и весь этот кошмар сгинет.

Всё теряли: имущество, детей, жизни свои. А надежда оставалась.

Самое страшное – жить без надежды. В 1946-м, даже в 1947-м всё ещё теплилось: не может быть, чтобы оставалось вот так! Будто и не было войны, всех жертв, и всех дел, и обещаний, и ничего не значит всё, что люди сделали и вынесли.

Одни раньше, другие чуть позже, но обнаружили: всё это не значит ничего. Для кого-то там, неизвестно где, но для самых главных. А кто главнее Сталина? Правда, и от не главных, но если они близко, рядом, зависит, жить тебе или лучше помереть. Даже если у них у самих паспорта нет, а есть колхозная бумажка.

Голодные, мрущие дети, гнилые «тошнотики» по весне, нелюбая работа и холод, издевательские «палочки» в колхозной ведомости вместо оплаты, и надо всем, за всем – близкая тюрьма, суд скорый за что угодно и даже без чего-либо. Бьют и плакать не дают.

Но для нас, у кого в деревнях были свои крепостные, – это так, крепостные, знали мы про это или не знали, думали или не думали, – снижались цены на вырванные изо рта у деревенских детишек «продукты питания». Никак забыть не можем, что цены снижали!..

Откуда беда придёт, гром грянет, разве в этой жизни знаешь? Ну, обклеены старыми газетами стены, многие так делали, перед войной отец поверх газет обои положил, но сползли от сырости, когда не жил никто в доме.

И потом: газеты советские, а не немецкие. Но это, оказывается, ещё хуже. Когда появлялись какие-нибудь важные гости у постояльцев-начальников, Венера переживала, что тараканы по стенам бегают, от пересохшей бумаги такое шуршание. Но про сами газеты и не думалось. Висят, так они всегда висели. К ним и глаз уже привык: где какое пятно-портрет, где большие буквы, а где поменьше. Ну, Томаш придёт да почитает вслух, так он без газеты не может, ему что старая, что новая.

Сам называет газеты коровьей жвачкой.

– Вместо сена почитать бы коровам: «Больше кормов, сочных и калорийных». Только немочки наши по-русски не кумекают. Мрут, как мухи.

А то начнёт фотографии и подписи под ними объяснять: это Бухарин – враг народа, Ленина хотел убить, а это Шарангович [В. Ф. Шарангович (1897–1938) – первый секретарь КПБ (б). – Н. А.], наш товарищ, белорусский, тоже шпион, а Червяков [А. Г. Червяков (1892–1937) – Председатель ЦИК БССР. – Н. А.] застрелился сам, прямо на съезде. Особенно любит про Прищепова [Д. Ф. Прищепов (1896–1940) – народный комиссар земледелия БССР (1924–1929). – Н. А.], (про него и Венерин отец когда-то вспоминал). Гремел этот нарком на всю Беларусь. Прищеповские посёлки, прищеповские хутора. Культурные хозяйства. Выставки. Всё Прищепов. Спасал от коммун, да только не спас: провалились в эти колхозы. И сам пропал. Тоже польский шпион.

Старуху и Венеру, хоть и интересно, пугали Томашовы политбеседы. Накличет дед беду!

Когда же добирался до сталинских ликов на газетах – хоть из хаты убегай!

– Ну что ты всегда такой недовольный? Всех, всех врагов в бараний рог, а всё недоволен, дуешься. Уже и Гитлера нету.

Старуха унимала Томаша:

– Не злословь царя, ибо птица небесная перенесёт слово твоё!

Не птица, а сами, кому не следовало, увидели, разглядели-таки. Хотя никогда прежде никакие приезжие внимания не обращали. Но эти приехали совсем издалека, прежде, может, и деревни не видели близко. Всё им было интересно: ах да ох! Уже поднялись из-за стола, довольные, что их так приняли и беседой угостили, им угодной, с ними согласной, тут один вдруг и зацепился глазом за какой-то грязный, мухами засиженный портрет на газете.

– «Член политбюро Зиновьев выступает перед путиловцами…» Что?! Да у вас тут ещё и Бухарин! Ещё кто, ну-ну? Целый агитпункт! Против советской власти. И прямо в правлении колхоза.

– Это не правление, это дом одной бабы, – забормотал, аж заикаться начал «Советская власть», – вы правильно заметили, а мы проглядели, не проявили…

Гости эти, начальство это стройку за лесом инспектировало (дорогу или что там у них получалось), а Энкаведе пригласил их на обед во Вьюнищи. На свою голову. Стоял и слушал, как громило его высокое начальство, втянув лошадиную свою голову в плечи, как под взмахом пуги.

Уехали – как же он рассвирепел, всех заставил бегать как на пожаре, скрести стены, смывать вражьи физиономии, фамилии, слова. Но сразу задача усложнилась, и Томаш тому виной. Обратил внимание Энкаведе, что много, больше всего всё-таки Сталина на тех газетах. Сказал вслух, и теперь нельзя было втихаря смывать, сдирать и Сталина тоже. Энкаведе подозрительно, как из-под дуги, глянул на деда (нарочно тот сделал это или по глупости), взял у Юнры сине-красный карандаш и собственной рукой стал помечать места, которых не должны касаться мокрая швабра и нож. Пришлось все стены облазить ему.

Назавтра, когда постояльцы-начальники разбежались по своим делам, Венера осторожно заглянула в светлицу. Прямо не узнать: брёвна желтеют, как воск, а кое-где и чёрные до смолы. Даже усатых тараканов меньше стало. Или не так заметны на тёмном. Зато они хорошо видны на усатой физиономии Сталина, будто нарочно собираются на нём пошептаться все вместе. Заметил это и Энкаведе, он теперь бдительный, аж кипит.

– Немедленно повытравить! Какие морозы, ждать до морозов? Чтобы завтра не было этого безобразия!

Томаш после откомментировал:

– Это вам не люди, этих не изведёшь наганом.

Сдавать начал Томаш и внешне, и умом: то хихикает, то заплачет без видимой причины. Впрочем, причины есть: у него все в войну сгорели, мало баба с дочками, так ещё и невестки с внуками. Но куда чаще теперь Томаш вспоминает сынов. Их, обоих, забрали, сгинули перед войной.

– Приезжали в гости, вся деревня сбегалась смотреть. Лейтенанты, кубаря! И тут это случилось. Обе невестки с малыми, одна за одной, заявились. Оказывается, забрали. И Гришу забрали, и Михася, старшего. Как обухом по голове.

Томаш добежал аж до Паричей, купил конверт, бумагу и написал там же, за почтовым столом, письмо самому Сталину. Никому и никогда он таких слов, с такой надеждой и уверенностью, что всё и сразу поменяется в судьбе его детей, не писал и не говорил. За первым потом и второе, и десятое письмо, пока его не предупредили: в районе о тебе говорят, скоро заберут, письма пишешь, тогда как другие отрекаются и от детей, и от отцов – врагов народа. Замолчал Томаш, а то ещё и невесток похватают. А тут – война, другая беда навалилась.

После войны он нервничал, беспокоился: а вдруг какой-нибудь из сынов вернётся, будет искать в своей деревне, кто ему сообщит, что отец в каких-то там Вьюнищах пристроился жить? Снова начал письма писать, не в Москву, а в Паричи и в свою деревню, которой, знал, нет больше. Она так и не отстроилась – однажды съездил, побывал на пепелище. И вот, как бы чуя конец, опять стал собираться «домой», всем рассказывал про сыновей, никого и ничего уже не боялся Томаш.

А в стране снова и снова что-то происходило, враги не унимались. Какая-то Ахматова, какой-то Зощенко что-то такое там сказали или сделали, что вся страна была поднята против них, как недавно против немцев. А после той истории с газетами Вьюнищам у большого начальства особое внимание. Помимо уполномоченных по посевной, уборке, запашке, боронованию, подкормке, займам, молоко– и мясосдаче, зачастили и эти, которых бабы тотчас окрестили «тлумачами»[39]. И плащи, и костюмы на тлумачах разные и получше, чем у разных других уполномоченных, но истрёпанные бумажные листки, похоже, они передают друг другу одни и те же. Дважды приезжали по Ахматовой и Зощенко, а тут и третий явился, пришёл прямо к скотному двору. Пока перебирал хорошо знакомые заветовцам бумажки, Томаш, чтобы время не пропадало, рассказывал бабам про атомную бомбу. Больше всего поражает заветовцев, что можно в чемодане перевезти её и можно взорвать любой город. Ой, наши хоть хорошо смотрят там, на границе? «Советская власть», который сопровождал тлумача, заверил:

– Товарищ Сталин не допустит.

– А я сон видел, – подхватывает Томаш, – один сон два раза: летят, летят, жудасно, ни гука, ни стука, не самолёты, а, холера на них, палки какие-то. А Сталин мне говорит, он со мной, как ты и я: «Ничего, Томаш, у нас километрами (Томаш по-рыбацки раскинул руки) летать будут».

Тлумач готов к делу приступить, но Томаш не уступает ему аудиторию, досказывает, как Сталин Черчилля и Рузвельта удивил. Ехали в машине, а на дороге бык улёгся, гнал Черчилль – не прогнал, американский президент гнал – не прогнал, а Сталин подошёл, шепнул слово – только и видели того быка, аж пыль закурилась. А всего лишь и сказал: «Сейчас в колхоз заберу!» Все страшно довольны, даже «Советская власть»: нет, лучше Сталина не скажешь!

Тлумач затянул, как пономарь: постановление ЦК, указания ЦК; бабы – кто стоит, а кто на корточки присел, в грязи-навозе по уши, слушают покорно-внимательно. А из подземелья по скользкому навозу медленно бредёт, поднимается существо, напоминающее корову, слепленную из грязи, навоза, вселенской тоски, бабы заворожённо смотрят, как оно дёргается паралитически, а ноги разъезжаются, будто у только что родившегося телёнка. Зашаталась немочка, стукнули-брякнули копыта, и, как-то смешно-нелепо изогнувшись, корова упала на бок. «Советская власть» строго осадил ахнувших теток, вскинул руки: не отвлекаться, слушать! Во, самое важное, интересное: Ахматова такая и сякая, Зощенко то да сё. Человек специально приехал, во как это важно.

Нет, страна не забывала про заветовцев, про Вьюнищи. Что миру, то и бабину сыну. Прикатил к дому безногий Прохор, его издали слышно: если людей нет, поговорит с курицей, с собакой, с крыльцом, с дверью.

И всё громко, во весь голос. Венера выбежала, распахнула одну дверь, вторую, он перебросил себя вместе с колёсиками через порог и покатил прямо к светлице, где начальство.

– Слышали, люди? – выкрикнул, закинув лицо кверху. – Слышали?

– Ну, что там? – недовольный голос Барина. – Видишь, у нас актив. Тебе чего?

– Не слышали? А то, что отменили плату за ордена. Во!

Никто не ахнул, не вскочил, никуда не бросился бежать. Засмеялись:

– Меньше пить будете. А то на всех вокзалах да в поездах, не пройти людям.

– Я что, на трудодни пью? Вот вы за какие пьёте тут? А за ваши трудодни и курица не напьётся. Это всё Зверева работа, твоего гада, твоего, Юнра! Вредители! Не получится у вас. У нас, у солдат, есть защитник. Генералиссимус скажет слово, погодите! У тебя, а у тебя – у кого есть благодарность Верховного? Ни хрена у вас нет. Тварные существа! Правду про вас Старуха говорит. Теперь держитесь, солдатское терпение лопнуло!

– Да он угрожает! Это кому же ты, террорист, грозишься? Советской власти? Председателю колхоза? Мне, органам? Да знаешь, что с тобой будет?

– Ладно, вышвырнуть его, и всё, – распорядился Барин.

Венера обмерла от ужаса и боли, когда увидела, как двое – «Советская власть» и Юнра – потащили к порогу вопящий, матерящийся обрубок человека, пиная ногой его колясочку. Было слышно, как шмякнулся о землю тяжелый куль-человек, вбежал «Советская власть», подхватил колясочку и, вышвырнув за дверь, вернулся победно.

Жизнь катилась, если что и менялось, то обязательно к худшему. Зато стройка за лесом набирала силу: ходили, правда, слухи, что никакая это не дорога, а аэродром, секретный. Никого туда не пропускали, приходилось крюк делать в три километра, если надо в соседнюю деревню. На случай войны с американцами строится – вот из этого никакого секрета не делалось. Но людям не до того. У каждого своих забот. Венера нет-нет да и отметит, что бесчувственной становится – ко всему, от чего прежде и слёзы были, и бессонница. Какие-то две-три главные заботы: не выгнали бы из хаты, рассчитаться по налогам, чтобы корову не забрали, ну, и рот чем-нибудь заткнуть, себе, детям – остальное как бы и не касается её, до её души не достаёт. Увидит Серого – ну что, конь как конь. Не сам по себе он ей интересен, глаза бы на него не смотрели, а вот не просыпался ли овёс, хоть жменька, горсть из торбы, которую ему вешают на шею: жри, не хочу! – за этим наблюдает Венера зорко. Быстренько собрать в ладонь – деткам на суп. Если хорошенько, долго томить-вываривать в печке, он, хоть и необдиранный, а пустит жижу, клей – не одной же бульбой давиться, да и той никогда до весны не хватает. За всем, куда ни повернёшься, тоска и безотчётная боязнь неизвестно уже чего. Хотя известно. Татка, татка, зачем ты его делал, этот дом, таким большим, заметным? Была бы у меня хатка, как у людей, пусть из брёвнышек-спичек, пусть в одно окошечко, зато хозяйкой была бы у себя дома. Не было бы этих жестяных табличек на стенах, этих назо́л[40] по всем углам, от которых и на печи места, покоя уже нету. А главная забота: корову не потерять. Единственная кормилица. Но и её кормить надо. Осока болотная, лесная трава, да и то остерегайся, что переймут-остановят, вытрясут из мешка: «Где нажала?» – гляди, что и отберут. А было, что сухое, и поджигали. Гори огнём, а тебе нельзя! А чтобы лаптинку луга колхознику отмерили, сена дали, так у Барина на это один ответ: «Три аршина тут твои, остальное колхозное!» Оно и правда, люди уже забыли, где и какая земля была твоего батьки или деда. Вроде всегда была ихняя, вот этих крикунов, и никогда они ни тебя, ни детей твоих не отпустят от нелюбой, не кормящей сироты-земельки.

И сад отцовский теперь не в радость. Такой он большой, деревья, как в лесу. А каждое подсчитано, записано (где-то там, в районе и выше), за каждое им заплати. Будто не отец, не дед, а они его сажали, сад Венерин. Не каждый год урожай, а платишь каждый год. Но даже если урожайный выдался, куда, кому продашь яблоки, груши, вишню – разок, второй сбегаешь к дороге, где машины проходят: берите! Почти задаром! Но этим с Юнрой не расплатишься. За всё, и за сад, платит Пёстренькая – своим молочком да маслицем. Антончику да Маше (уже и Маша есть у Венеры, выкатилась на свет, как яблочко зелёненькое) – для них мало что остаётся. Как украдёшь того молока – по полкружечки утром да на ночь.

Как-то приспособилась жить, призвыча́илась[41], если бы не этот Юнра. Раньше вроде не замечал Венеру, и, слава Богу, только пугал, привычка такая у него пакостная: скоро, мол, и твою в коллективное стадо. Вот у тебя тут пени наросло по мясу да по шерсти. В колхозную яму бедную скотину? Да она такая нежная, ласковая, есть не начнёт, если не услышит доброго слова от хозяйки. Уж лучше на бойню. Сердце один раз отболело бы. А то каждый день видеть её – как если бы среди военнопленных за проволокой да сына своего или дочку. Так уж получилось, что не защитила себя, не убереглась Венера от этих паразитов-назол. Но когда родила Машу, она озверела: можете гнать, выгоняйте из дому, а никого не подпущу, не дамся! В войну девки спасались от немцев да от полицаев тем, что хромыми, горбатыми прикидывались, морду себе сажей измажут, чтобы на чёрта походить. Но этим хоть хромая, хоть мурзатая, он, который лезет к тебе на печь, сам себя не помнит, ему всё равно, ему, командировочному, лишь бы урвать хоть что-нибудь.

А теперь Юнра вдруг зашустрил, требует, как своего. Чуть ночь, пошёл бегать: за дверь, в дом, туда, сюда, голос подаёт. Венера делает вид, что заснула. Ползёт на печь. Пугалась, что на детей наступит, они, если не на печи, то на лежанке внизу, там прохладнее.

С чем приходил, с тем и уходил. Обижался: руки у тебя не женские, как кузнец хватаешь, и колени – железные! А потом аж крикнул, уже на весь дом:

– Считай, что коровы у тебя нема! Завтра чтобы до копейки внесла за сад, за каждое дерево!

Уже снизу, спустившись, добавил:

– Сама позовёшь – не приду.

Жди, позову, а то как же! Но когда сама успокоилась, поняла: погибла, погубит! Скольких он уже обобрал в деревнях до ниточки.

Час прошёл, второй, ночь всё не уходила, Венера больше не могла ждать: она спустилась с печи, стараясь не разбудить спящих в закутке внизу Антончика и Машу, юбку надевать не надо, спит в ней, не снимая, накинула на плечи купленный у пленных немцев френч, в сенцах под шкафом нащупала топор и тихонько вышла из дома. Голые ступни обожгло холодом: всё правильно – цвет на яблони, мороз на землю. От отца слышала. Темно-темнёшенько, а звёзды – будто ветерком жар пошевеливает – искрят-поблёскивают. Но только на одной половине неба. Вторая закрыта плотной тучей, поглотившей и месяц. Странно видеть цветущий сад чёрным. Странно и жутковато. Не верится, что на самом деле он белым-бел, как пена мыльная. Но это даже хорошо, это хорошо. То дело, на которое идёт Венера, лучше сделать в чёрном саду. Рукой нащупала ствол, как горло нащупывает убийца, рука с топором тяжёлая, чужая. Отступила и ударила, но, сослепу и волнуясь, только носком лезвия задела дерево, чуть себя по колену не рубанула. А надо бы, а надо бы! Ненависть, такая же чёрная, как ночь, как ветки-цветы, заполняла её всю. Ненависть к Юнре, к ним всем, но и к себе самой и этому саду-погубителю («Цветёшь, а не знаешь, что ты чья-то погибель!») – всё смешалось, как крупа с мышиным помётом. Заберут корову, как моим детям жить? Что мне с твоей красоты, куда я твои яблоки, кому они тут нужны?

Отступила и пошла по саду, как бы дожидаясь чего-то. И дождалась. Будто потянул кто-то тучу, как одеяло, вдруг выглянула круглая, страшная луна. И взбух серебристой пеной сад над головой у Венеры, переливаясь неживым блеском и сонно шурша. Ну вот и хорошо, ну вот и хорошо. Теперь видно, как рубить. А вы что думали (кому-то злорадно и чуть не плача), думали лунной красотой напугать, связать руки? И хорошо, вот с этой, самой-самой серебристой, и начать! Или эту? (Вспомнилось, как молоденький партизан отцу рассказывал, что он, лёжа в засаде, не мог решить, в какого немца выстрелить: в этого? в того? и почему умереть ему, а не тому, что рядом сидит на возу?) Не смогла. Перешла к следующему дереву: шафран, осенью большие, ладони не охватят, пахучие яблоки. Дальше – штрифель. А эта – пепинка, детская радость. Сколько раз с сестричками бегали к ней, собирали маленькие, как игрушечные, плотные, аж скрипят, яблоки. Вот эта груша всегда болеет, но цвета на ней в этом году как никогда. С кого-то начать надо. Не думать, не смотреть… Замахнулась и рубанула сильно, по-мужски. Смогла и – пошло. Легче, почти легко. Вот так, вот так, а вы как думали? Пусть забирают корову, пусть мрут дети. А ты? Слуцкая бере[42], гордость отца. Ну и пусть бере, пусть слуцкая, татка, прости нас, но всё, что ты делал, – всё твоим внучкам, внуку во вред: и дом твой красивый, и эта вкусная, пахучая слуцкая бере. За глотку нас взяли, держат – и дом твой, и слуцкая бере.

Топор отточен, как бритва, – любимое занятие Томаша что-нибудь острить, клепать. Антоновка, огромная от своих ветвей и сучьев, завалилась как стог, почти беззвучно – столько на ней цвета, как пух, белого. Веночки лепестков, как детские губы, только что оторвавшиеся от утреннего пенящегося молока…

Уже не чёрные, ночные, и не мертвенно-серебристые, а свеже-утренние, живые деревья, тихо ахая, заваливаются набок, одно за другим.

Или этой красоте быть, жить, или её детям: Юнра не пощадит, они никого не щадят! Кажется, опять антоновка, какая разница, антоновка, не антоновка… Антон, Антончик, о господи, что же вы со мной сделали, что вы с нами творите?! В голове будто мотор ревёт, всё заглушая, а Венеру уже кличут. Кто, чей это голос?

– Ты что это делаешь? В своём уме?

Томаш в нательной рубахе, в кальсонах, заросший, как лесовик, один нос торчит широкий – окликает, позвал её назад в мир, из которого так просто не уйдёшь:

– Ты знаешь, что тебе за это будет?

Венера оглянулась и не увидела знакомого сада. Нет, деревья стоят, ещё много несрубленных, почти половина, но нет сада и нет её самой – кто-то незнакомый в незнакомом каиновом месте.

– А что мне будет? – отвечает почти безразлично. – Мой сад, я и делаю, что хочу.

Говорит, а сама вспомнила и не может оторвать глаз от белой вишни у своих ног: утонула её подружка, с женихом побежала купаться, а он пьяный, не уберёг, пошла ко дну, её хоронили в наряде невесты, а конь испугался чего-то, понёс, и слетел гроб на дорогу – вот такая в грязи лежала в белом наряде…

– Натворила ты, девка, – громко шепчет Томаш, – засудят, это точно. Вредительство, как пить дать.

Венера, уронив топор чуть не на ногу себе, схватилась руками за лицо.

– Не могу я, деду, сил у меня больше нет терпеть! Все пристают. И эта жаба. Грозился корову забрать, если за сад не выплачу. А с чего выплачивать?..

– Уф-ф! – Томаш сплюнул. – Чтоб у них зубы повываливались, как мой сосед Мовша говорил. Один чтоб остался – для боли.

Проклинай не проклинай, а дело сделано. Вошла в свой дом, как в тюрьму входят: ничего твоего тут нет, и сам ты себе не принадлежишь. Вот так, наверное, тошно Косте. Если живой. Скоро узнаешь, так или не так человеку в тюрьме. Что, что она натворила, пусть бы брали и корову, всё пусть заберут! Только бы жить, как жила.

Села на лаву у окна возле кухонного столика, сколоченного из старых, неоструганных досок, и чего-то ждала. Дети спят, Антончик набегался вечером, а Маша наплакалась, животик болел. Рукой Антончик защитительно обхватил Машу – бедные сироты! Венера заплакала.

Сидела долго, неизвестно чего дожидаясь. Скоро проснутся её судьи и прокуроры. Скорее бы уже услышать их крик, гнев, перетерпеть – а вдруг простят, не выгонят, не отдадут под суд? Пусть забирают, что хотят.

Проснулся, глянул, как солнышко, увидел мамку и сразу потопал к ней Антончик. По-собачьи сунулся в колени лицом, полез на руки. В кого он такой лизун? Жить как будет?..

Первой на кухне появилась Груня, колхозная бухгалтерия.

– Балуешь ты его. Потом наплачешься, – предупредила почему-то обиженно и так, будто сама уже десятерых вынянчила. Побыла на дворе, вернулась – будто и не ходила: ничего не заметила. У Венеры сумасшедшая мысль мелькнула: что там и нет ничего, ничего и не было. Причудилось, снится ей. Глянула в окно, закутала в полы своего френча Антончика и вышла за дверь.

Есть, никуда не делось. В самой середине сада страшно смотрится непривычная пустота, цвет у лежащих деревьев мёртвый. Оглянулась и увидела за спиной Юнру, фининспектора. Глядит на содеянное ею как бы с одобрением, будто ждал и вот дождался. Глаза ещё ближе к плоско-острому носу сдвинулись: весёлый, смеющийся волк. Небритый.

– Вот уже до чего дошло! Как раз статья под тебя принята. Семь лет с конфискацией. Пойду, посчитаю, насколько потощала казна. Рублей на тыщу потянет. Государство этого не любит.

Объясняет старательно, веселясь. Осиротит её детей, ничего ему не стоит.

Короче, он своего добился.

– Ну вот, дурочка, я же не зверь, – шептал ночью, отвалившись, как липкий смовж[43]. – А то руки-ноги напружит, как железные, кто так делает?

Утром она никому, даже корове, в глаза посмотреть не могла. Не от стыда. От ненависти. Будто песка в глаза насыпано. Непонятно за что обидела Антончика, отшвырнула, как щенка. Попросил молочка. Молочка тебе! Всем вам от меня чего-то надо! Сама ужаснулась.

За чертой невидимой осталась та Венера, девочка, женщина, которой себя знала, помнила, теперь ей жить с той, которую сама не любит, сама презирает, если не ненавидит.

Приснился ей Сталин. Что Сталин, поняла потом. Первая мысль: а этот волосатый как сюда забрался, что и не услышала? Лежит спокойно, смирно и – голый. Совсем голый, ни один уполномоченный до такого не доходил. Те долго путаются в своих рубахах-штанах, как ожившее чучело, – самый момент спихнуть с печи. Чтобы аж загремел.

На радость тем, кто его подослал. Подсылают чаще новеньких. Только что от жены, из какого-нибудь районного кресла. А бывалые сами дорогу хорошо знают. Почти каждую ночь война с ними. Устала уже, о, как ненавидит! И боится, потому что кому это понравится, когда такое в доме происходит? Утром, днём боится на глаза попасть Барину, председателю.

Поэтому после первого испуга: кто это и голый?! – второй испуг, но и смущение: неужто было что-то! С этим? Волосатый, как вывернутый кожух! Но смирный. Не трогает, не лезет с руками, лежит и печально смотрит в чёрный потолок. Непонятно только, зачем разделся? Откинувшись подальше к тёплому лежаку, Венера видит: это он, тот грузин, что продавал виноград, а она хотела купить прозрачную ягодку для Антончика, чтобы хоть попробовал такое чудо. Несмело подала было монетку, не зная, сколько одна ягодка стоит.

– Ты что мне суешь, как нищему? – Глаза аж побелели. – Если ты нищая – на, бери, бесплатно!

Гроздью чуть не по лицу достал. И тут же швырнул её на кучу винограда. И пальцами, кистью руки сделал какое-то очень нездешнее движение: уходи и не появляйся никогда! Венера потом тайком пыталась повторить: не получается. Чтобы так красиво и брезгливо. И никто из тех, кого она знает, так не сумел бы.

А теперь сам объявился и лежит рядом на её печке. Круглолицый, рыжий, безусый, тот самый, но Венера почему-то знает, что это Сталин. Ей совсем-совсем не страшно, а только удивительно и жалко голого Сталина. Тягуче жалуется Венере: на тараканов, которые ползают через его лицо, как пьяница-шофёр через картофельное поле напрямик, обижается, что его не любят, вот и Антончик тогда…

– Да любят, любят, Иосиф Виссарионович! И Антончик – это он от чувства к вам. Выбежал на мороз, а снежок белый, солнце в глаза, ножки голые, жжёт, малое, как дурное, он и повёл писькой, жёлтым по белому, тёпленьким: «Сталин». Энкаведе наш ногами топал: «Научила! Посадим! Десять лет как лёду[44]!» Хлопчик слышит имя ваше на каждом шагу, вот он и написа́л его.

– Напи́сал. Тут разница. Ещё какая!

– Хотите, я его ещё отругаю, отшлёпаю? Только не обижайтесь на нас. Думаете, мы не понимаем, как вам самим тяжело с нашими командирами-начальниками. Все воры, пьяницы, а вам надо строить коммунизм. Вы Ленину обещали, а с ними что построить? Да и мы не лучше. Об одном только прошу: чтобы не забирали корову. Детям ни капли молока не дам, всё государству, но только чтобы не отдали в колхоз. Как нам без неё, а тут хоть какая-то опора, надежда.

– А зачем вам эти газеты сдались? – спросил, пожаловался Сталин. – И ещё говорите, что любите!

– Так мы уже содрали, всех до одного. Только ваши портреты остались. Ну, а что тараканы бегают, так их только зимой и можно выморозить. Но потом всё равно выползут. Пробовали. У отца, правда, было средство, из города привозил. Ещё до колхозов. Вот в войну уже не было колхозов. Нет, я ничего, мы не против. Пусть бы и колхоз, если бы хоть платили. А то год мучаешься, а получать – в одной руке человек унесёт. Только вредители так могут с народом обращаться. Вы их и так, и эдак, а они вредят всё равно.

– Говоришь, любишь. А вот обнять не желаешь.

Венера глянула на голого и ахнула: никакой он не Сталин и не базарный грузин – Юнра это! Хитрые волчьи глаза по-тараканьи сползлись к переносице – оборотень! Ужас и отвращение вырвались из груди криком, крик этот её и разбудил! Заговорили за стенкой, Венера испуганно сжалась, будто её и нет в этом доме.

Осталась-таки без коровы. Ничто не помогло: ни её строптивость, ни уступчивость. Вон даже ночные жалобы Сталину не отвели беды. После того сна она даже хотела написать ему письмо. Но вспомнила про письмо Томаша и не стала этого делать.

И сад порубила, а коровку всё равно потеряла. Месяца два ещё покормила её из своих рук, но пеня наросла такая, тысяч на пять («пена», говорят колхозники), что и Юнра не помог. А он всем видом своим показывал: хотел, ещё как старался, но государство сильнее даже фининспектора.

В колхозном стаде Пёстренькая сразу поскучнела, бока и спина в пластырях грязи, ноги, как у тёленка-сосунка, заплетаются. Молока убавила больше чем наполовину. Но никому дела до этого нет, скотина, как и люди, – для колхоза, а не наоборот. Не суббота для человека, а человек для субботы, – не раз объяснял это и Томаш.

Себя так не жалела Венера, как свою коровку. Про себя и не думалось: какая она, если со стороны посмотреть? Но однажды глянула невольно, сама увидела. Ну и что? Разве что-нибудь переменится, можно переменить?

А случилось, что во Вьюнищи заехали партизаны. Бывшие, конечно, которые когда-то дневали и ночевали в доме Станкевича. Наверное, большие шишки, аж из Минска, на «Победе» приехали. Постояли на улице, поговорили с «Советской властью» да с Барином. Очень куда-то спешили. А один всё бегал по деревне, как потерявшийся жеребёночек. Зачем-то приоткрыл дверь и заглянул в Венерин дом, не вошёл, а только: «Здравствуйте, извините, я просто так», – и побежал дальше. Но у Венеры свои дела и заботы: вышла с грязным ведром подобрать за Серым, которого Барин привязал к забору. Кал, который лошади роняют, заветовцы тут же хватают, подбирают. Если смешать с картофельными очистками-лупи́ннем да залить, запарить кипятком, от этой зелёной, густо пахнущей бурды кабанчика за уши не оттянешь. Но особенно ценится говно председательского Серого, в котором белеют зерна овса, и тут Венере повезло – всегда возле её дома. Снова появился тот, что заглядывал в дверь, снова «здравствуйте» и вопрос:

– Вы не знаете? В этом вроде доме Станкевичи жили, у них ещё девушка была… Видно, все погорели, их всех тут поубивали.

Ну и что ж, всех так всех, нет у Венеры охоты признаваться, что та девушка – это она, вот эта баба с ведром конского говна и есть та самая Венера.

– А вы с Томашем поговорите, вон дед едет с поля, – посоветовала, уходя от ненужных вопросов. – Он тоже партизан.

Но молоденького бегунка (студент, наверно) позвали к машине, и они тотчас уехали. Томаш проводил их сожалеющим взглядом: кто-кто, а он ценит заезжих гостей – и покурить можно, и покалякать.

– Это кто были? – поинтересовался у Венеры, не слезая с телеги. Аккуратно перевёрнутая доска под тощим задом, чистой, не навозной стороной, но самого не вывернёшь, не перевернешь: измазался до ушей, одна рука есть одна рука. – Что им надо было?

– Партизаны. Может, ваши? Сказали, что из Минска.

– Шкада́[45], что уехали. Может, и правда кто из храпковцев. Многие наши там. Красивый, говорят, стал Минск.

Да, это мы были, Короткевич, ты угадал, дед Томаш. (Так его, кажется, один Носов называл.) Была возможность повстречаться, покалякать да повспоминать. Вместе завоёвывали Победу. Минск – город красивый. Приезжие, даже из Ленинграда гости, все так говорят. И Киев с новым Крещатиком всем нравился, анекдот у них, у соседей, был, который и для нас вполне годился. Колхозник на том Крещатике произвёл неподобающий звук, милиционер сразу: плати три рубля штрафа! Заплатил, куда деваться, – из денег, которые выручил за молоко, вишни. Но всё-таки поинтересовался: куда мои три рубля потратите?

– Видишь, папаша, какие дома отгрохали? Мрамор, гранит. Но это только начало.

– Долго же нам пердеть придётся!

Не такие уж мы городские были, сами только вчера из деревни.

Но хорошо помню, как после Нового года приехал к нам с братом в Минск отец по делам своей больницы. Провожаю его к Дому правительства, через площадь Ленина пробираемся – вся забита ларьками, но не простыми, а под сказку, десятки роскошных времянок. Задержались возле выставленной на продажу (свободную) «Победы», и цена ей – девять тысяч рублей! Я и сообщил отцу, почему-то гордясь:

– Сто тысяч городок стоит. На две недели. А потом всё это ломается.

Думаю, что интеллигентской «виной перед народом» сельский врач Михаил Иосифович Адамович не болел никогда. Он целыми днями вкалывал в своей больнице, а каждую ночь его увозили в деревни к роженицам да всяким срочным больным, – так и умер почти в дороге. Некогда ему было виниться. Но тут вдруг глянул на своего сына с презрением:

– Сто тысяч собаке под хвост? Вижу, вы тут у нас богатеи! Давно в колхоз не заглядывали. Машина вон девять тысяч. А баба платит три тысячи налога: треть машины. Хорошо вы устроились!

Годы катились, но во Вьюнищах это заметно было только по тому, как росли-подрастали дети, да ещё – сколько их у Венеры. Её дети – как кольца на срезе дерева. На котором висел Евин змий-искуситель. Только никакого искушения не было и в помине. А было одно свинство, хамство: по рукам и ногам связанная страхом перед хозяевами дома (её дома), Венера нет-нет, да и уступала. Вот как тому зоотехнику молоденькому, он приехал на стажировку. Мальчик, по крайней мере, не успел запаршиветь, как все эти уполномоченные из района, учителя да завскладами. Когда увидел Венерину грудь, испугался донельзя. Потом признался: как у его мамы! И смех, и слёзы.

Жить становилось всё хуже. Всем вокруг. Но ей, Венере, бабы считали, повезло. Ну и что, что в доме у неё сплошь райком-сельсовет-колхоз-милиция? При них при всех и она проживёт, детей на одних кусках с общего стола прокормит. А попробуй, проживи-прокорми, когда в хате хоть шаром покати – ни своего, ни чужого.

Однажды прибежала Венера от коров в дом свой, глянуть, как тут её орава, её дети, быстренько накормить и рассовать по углам, чтобы не толклись под ногами у людей, – а они уже обедают. Позвали всех пятерых (даже маленькую Ксюшу) в светлицу, где у начальства дневное застолье. Венера растерянно прижалась к стенке-перегородке, слышит Барина голос, совсем не сердитый и даже весёлый:

– Ты чья? Зовут тебя как?

– Мамкина. (Это Маша).

– И я тоже мамкина. (Ксюши голосок).

– Слышь, фининспектор: твоя тут которая?

– А твоя?

– Твоя – вон та. И капельки собрала. Рыжая, веснушки.

– Жеребцы, перестаньте! – усмиряет их Груня. – Вы, детки, кушайте, не обращайте на них внимания.

– А «Советская власть» вроде тут и ни при чём. Ой, причём, Груня, разберись! Во, ты – чей?

– Мой отец – Сталин! – У Антона одна тема.

Затихли, наверное, дух у них заняло. Наконец подал голос «Советская власть»:

– Правильно, герой! Сталин – отец всем, он отец народов. Молодец, лучше не скажешь.

Не выдержала Венера, вбежала, ворвалась, как буря. Стоят её дурачки у стены рядочком, в руках куски хлеба, сыра, животами голыми светят – довольны! Выхватила хлеб, сыр из рук у одной, у второй, как будто в кусках этих всё дело. Но не швырнула в противные морды, а положила на стол. Негромко сказала им, по-прокурорски сидящим перед нею и её детьми:

– Никак не насосётесь. Уже за детей принялись. Тру́ны[46] открытые, вот вы кто. Гробы, а не люди.

– Это кто же – труны? – гаркнул Энкаведе. – Это на кого замахиваешься? Вся советская власть тут, а она такие слова. Хватит, нацацкались!

Венера испуганными руками широко захватила, сгребла своих детей и вытолкала их из комнаты. С облегчением услышала хохот вслед себе.

Беда всё равно приключилась, но не с нею. С Васильком. Он давно готовился к армии, ждал того дня, когда уйдёт, заберут его. Дадут крепкие, на медных гвоздиках сапоги, которым износу нет, форму подберут, чтобы не висела на нём, а в обтяжечку, и главное, оружие получит – детство прямо лезло из него. Но Венеру и Томаша жалел по-взрослому: он уедет туда, где люди живут, а не мучаются. В городе пристроится. После армии это разрешается. А им носить колхоз, как горб, пожизненно. «А хотите, я вернусь?» – вдруг спрашивал, добрая душа.

Цыган на небо, а чёрт за ногу! – беда пришла, откуда и не ждали. Решило начальство отметить тот факт, что вырастили воина в родную армию, устроить сироте проводы. И вроде хорошо, правильно, а получилось не как у людей. Они что, им не привыкать лишний раз выпить. А Василёк – крепкое вино да на слабую головёнку! Оказалось, что пьяный он буйный. Да ещё какой. Эдакий птенец, а попробуй, справься с ним. Кричал, что он вернётся и устроит всем разгон, он научит родину любить – это вам не на бабах ездить да пустым трудоднём погонять! Его унимать, за руки хватать, связывать полотенцем – вырвался да по окну кулаком. Понравилось – второе достал. Всё бы ещё ничего, но сильно порезался, кровь аж на стену брызнула. Жилу пересёк или что. Отвезли в район, в больницу, и вдруг сообщают: судить Василька будут. За членовредительство и как бы дезертирство из армии. Это он-то дезертир? Перед самым судом побывал во Вьюнищах, растерянно показывал всем, что с рукой у него: не развести пальцы, ладонь – как капустный лист в жару…

И сгинул Василёк. Как в яму провалился. И что там за яма такая у них, никак не запрудят, как бездонное болото? Ступил – и нет человека. Не барахтайся, а то ещё глубже засядешь. Вот и Костя пропал, а потом вроде весть о нём дошла. Но какая! Энкаведе позвал Венеру за перегородку, в правление:

– Вот, подпиши.

– Это что? – с крестьянским испугом перед всякой казённой бумажкой спросила Венера.

– А ты почитай.

Волосы на голове зашевелились: оказывается, Костя и ещё какие-то партизаны собирались убить Сталина, заминировать железную дорогу, когда он ехал в Берлин.

– Его возвращают на доследование, – сообщил Энкаведе. – Ишь, пересмотра захотел. Будет тебе пересмотр.

Безумная мысль: если Венера подпишет, то увидит его, а он, возможно, Антончика сможет повидать. Но тут же опомнилась.

– Я ничего не ведаю, не чула, не бачила!

– Ты что швыряешь официальный документ? Не чула, не бачила! Так другие слышали. Не одной тебе рассказывал. А тебе я хотел помочь. Замотает он и тебя. Скажет слово, и пойдёшь сама – за недоносительство. Дело не шуточное. Теракт против вождя.

А ведь все мы прошли по самому краю, осыпающемуся, скользкому, той ямы. Все, кто жили тогда. Паспортные и беспаспортные. А мы, дурачки-партизаны, так первые в очередь стояли. Дурачки потому, что очень уж всерьёз принимали своё партизанство: мы-де проверены, и ещё как! Будто не были «проверены» (и революцией, и гражданской войной) те, чьи имена и фотографии мы в школьных учебниках вымарывали и вырывали. Спасибо смурному генерал-майору Филатову, с опозданием, но прочёл в его «Военно-историческом журнале» за 1991 год (№ 1) авторитетное подтверждение: не любил Сталин партизан, «некоторых». Даже если только некоторых, то лупить этот псих имел обыкновение «по площадям» – сразу по всем головам. Добирался со своим Берией уже и до партизан-подпольщиков и вообще до поколения 1925–1927 годов: наша очередь подходила – заполнить лагеря. Шагом арш!

Но я мог загреметь и вне очереди. Случай почти как у Василька, по нелепости – такой же. И было это как раз в том же, 1951 году.

Сошёл с ночного поезда Могилёв – Минск с чемоданом, тяжеленным от заботливо напиханных в него матерью продуктов (с расчётом на всю аспирантскую комнату, но чтобы и сыночку что-то перепало), и пошёл не к воротам на выход, а к забору – перемахнёшь, и сразу перед глазами университет и наше общежитие. Перебрался кое-как вместе с чемоданом, а по другую сторону цементной стены – здравствуйте! – меня поджидал милиционер.

– Спёр?

– Что «спёр»? Это мой чемодан.

– Пошли в отделение.

– Что я там не видел?

А за этим: «Ты кто такой, чтобы так с партизанами разговаривать?» – очень мы были гордые в первые послевоенные годы. Он берётся за ручку чемодана, я его руку отбрасываю. Откуда-то появился второй милиционер.

– Вот, спёр, а идти в милицию не хочет, – сообщил «мой» милиционер. (Наверное, тоже недавний партизан или фронтовик: тоже гордый.)

– Бери чемодан! – Это они мне.

– Сами несите, если вам надо.

Они и понесли. Но лучше бы мне это самому сделать.

И двадцать, и сорок лет спустя, оказавшись на Минском вокзале, обязательно искал глазами ту дверь справа на выходе с перрона, которая могла для меня быть, стать лагерными воротами. Подходил к ней человек с одной биографией (будущей), а выйти мог совершенно с другой. Когда бы за столом в отделении сидел тогда другой начальник отделения, а не светловолосый лейтенант по фамилии Абрамович.

«Мой» милиционер доложил: вот он, голубчик, украл чемодан. И, кроме того, он меня (т. е. я его) ударил! Вот тут даже я понял: составят акт, и пять лет пристроча́т к уже имеющимся. В нашей Глуше как раз перед этим сына пожарника Алёхина посадили: три бутылки, пустые, через заводской забор перебросил, цена каждой 10 коп. (новыми деньгами – 1 копейка). Уже после, много лет спустя, когда видела, встречала меня его мать – а мы когда-то вместе в партизаны уходили, – обязательно начинала разговор про сына, но самого страшного мы не касались: его заживо сожгли на костре лагерные уголовники, чем-то не угодил. Вот вам и 3 коп.

– Что в чемодане? – спросил лейтенант, которого милиционер, как бы на память мне, назвал по фамилии. Я перечислил вкусные вещи, которыми нагрузила меня моя мама. Открыли чемодан – правильно всё.

– Он меня ударил, – напомнил милиционер и переглянулся с напарником: тот кивнул головой, подтверждает.

Лейтенант Абрамович внимательно посмотрел на них, на меня, снова на них:

– Ладно, идите.

Те неохотно удалились.

– Ты его ударил?

– Да вы что! Не трогал я.

– Ладно, иди.

Вот так просто он мне вернул мою жизнь. Чтобы я её прожил, как сам захочу, смогу.

Новая Томашова забота – евреи. В газетах, и в районной тоже, по радио – без конца о них. Правда, называют их словом незнакомым, какие-то «космополиты», но всем понятно, о ком речь. Они зачем-то фамилии поменяли, но их вовремя разоблачили. Томаш недоумевает: наши, деревенские, не меняли. Если Мовша, то Мовша, а Рабинович, так Рабинович. Защищает перед начальством хотя бы своих, ковчицких. Но дрогнул и Томаш, выискал и у своих старый грех, однажды вспомнил:

– А был у нас мужик по имени Па́вал, его Рыжим обзывали. Громкий такой, труба иерихонская. Едет ночью из Паричей по первопутку, видит, человек среди поля, взял его, в санях едут вдвоём, тот и говорит Рыжему, известное дело, еврей, хочет поддобриться: «А это мы, Павал, революцию сделали». Ну что ж, вы так вы, – Павал погоняет коня. Видит тот, что мало заплатил, надо ещё, и говорит Рыжему: «Колхозы тоже мы придумали». – «Тпр-р-р! Что? Вы это? Колхозы? А ну, слазь, такую твою, а то сейчас пугой по ушам!» Скатился с саней попутчик и кричит вслед: «Постой, постой, мы ещё не то придумаем!»

Начальники угощают Томаша, довольны, что правильно колхозник понимает текущий момент. Вот только не совсем хорошо с колхозом получается. Энкаведе предупреждает на всякий случай:

– Всё-то у тебя с подковыркой. Вроде ты и против жидов, но и против советской власти. Вас, партизан, сколько ни корми… То-то, нос у тебя – вон какой!

Поражало что, когда немцы были у нас, мы это наблюдали, а понять не могли. Гонят колонну пленных или арестованных, обессилевшие, прибитые люди покорно бредут, куда их направляют, с одной, видно, мыслью – добраться до нар, что-нибудь съесть, попить. И вдруг, как рябь по воде, – волнение, резкий немецкий крик, конвоиры забежали вперёд колонны и начинают палками, прикладами избивать передних и всех подряд – порядок нарушен, люди не знают, не понимают, чего от них хотят, бессильно увёртываются от ударов, сбиваются в беспорядочные группы, толпы, а те, кто порушил порядок, теперь изо всех сил стараются его восстановить – новыми ударами и ором.

Казалось, никакого смысла, никакой логики в таких действиях не было. Нормальной логики или смысла. Но какой-то другой, очевидно, смысл был.

Когда думаешь про нашу советскую жизнь, про наше всё довоенное и послевоенное существование, припоминаешь вот это, из войны. Слова «порядок», «дисциплина» – не сходили со страниц газет, на каждом собрании об этом. Но чуть-чуть начинало налаживаться что-то, устанавливаться, как тотчас с новым криком, с новыми лозунгами и угрозами забегали наперёд – и пошло. Новые враги, новые призывы и удары по тем, кто впереди. Даёшь культурные хозяйства, посёлки, хутора, Прищепов сказал то, написал то!.. Бей прищеповцев – этих агентов кулачества и мирового империализма! Все дела и бумаги переводим, переходим на белорусский (украинский, узбекский) язык, даёшь белорусизацию, даешь украинизацию!.. Ату их, белорусских нацдемов, украинских националистов-самостийников, космополитов, размозжим головы агентам, антисоветчикам, врагам народа!.. И так – в большом и в малом, у вас и у соседей, на заводах, в школах, в деревне, в городе, наверху и внизу. И всё во имя движения вперёд, достижения какого-то особенного, невиданного порядка – социализма, коммунизма, чёрта, дьявола!

Такое было впечатление, что кто-то там, главный и все главные, смертельно не хотели, чтобы люди могли наконец оглядеться: где они, что с ними происходит? Не дать успокоиться, опомниться. Когда война началась, вроде этого поубавилось, но, может, оттого, что не надо было придумывать нескончаемую войну специально, когда началась настоящая.

Непрерывная война всё новых поколений со всем, что было «до». Читал где-то, что на Ставропольщине, во время уборки урожая, пионеров сажали на вышки среди поля: следить в бинокль, не воруют ли их родители колхозное добро.

Беспорядок дичайший, но в рамках и во имя какого-то высшего, понятного только высшим властям порядка. Угадать его раз и навсегда никому не дано, а потому, чтобы уцелеть, выжить, – главное, не прозевать момент, не промедлить, когда прозвучит команда (вначале, может быть, еле угадываемая, едва слышная), что старые призывы, приказы, команды уже неправильные, а, того гляди, и вражеские. Чтобы, когда начнут бить новых врагов, ты оказался в нужном стане. Или хотя бы в сторонке, тебя бы не заметили.

В такой жизни лучше быть налегке, не обременённым, чтобы легко повернуться, извернуться. И чтобы не могли строго спросить: с этим человеком был знаком? Этот тебе кто, родня? А вот тот, такой-то, почему у вас одинаковая фамилия?

Про тех, кто куда-то исчез в гражданскую ли войну или в 1937-м, лучше было не говорить и даже не знать. Смутно доходило до нас с братом, что у отца тоже были братья, наши дядья, сколько, мы даже не знали точно, потому что некоторые оказались за границей. Старший отцов брат Сергей – в Греции. Попал за границу – означало то же, что и пропал. Как бы и не было вовсе.

Кто из нас помнит (помнил) род свой дальше деда или бабки? Не удерживали в памяти, и не было потребности знать. Лучше далеко не заглядывать, как бы следом за тобой и кто-нибудь другой не заглянул. Да и какой интерес в том, если всё самое главное начиналось в наше время и ждёт нас всех впереди?

Лишь свободный человек интересуется корнями. Или ради свободы. Вот как мы сейчас. Ну совсем как американские негры, которые лет двадцать назад вдруг бросились разыскивать, кто и кого и когда привёз из Африки, в каком трюме и в каком году.

От дядьки (по моей матери) Антона [А. М. Тычино, (1906–1986). – Н. А.] незадолго до его смерти узнаю, что у Адамовичей фамилия была двойная: Адамович-Адамчук [Адамчик – по документам. – Н. А.]. Прадед мой по отцу ещё носил её, а уже дед, как ящерица хвост, потерял, или отбросил. Возможно, только это и спасло в [19]37-м моего отца: в доносе фигурировало обвинение, что он «сын помещика». Двойная же фамилия, останься она, – явная улика если не в дворянском, то в «шляхетском» происхождении. Про мелкую шляхту в Белоруссии говорили: на брюхе шёлк, а в брюхе щёлк! Деревенская нищета, но с «польским» (а точнее, католическим) гонором. Бабка моя, выйдя замуж уже за «чистого мужика» (т. е. православного белоруса), отцова отчима (взял он её с двенадцатью детьми), так объясняла этот неравный брак: «Бо молодая, дурная была!»

Адамович-Адамчук из крепостных выбился в арендаторы: «держал бровар», то есть винный завод арендовал у помещика. Это – Случчина, белорусский чернозём, спирт гнали из жита, из бульбы да бурака за каждым леском. Притом уже и для технических нужд: везли не только на восток, но и на запад. Ну и, конечно, для народных нужд, собственных: только недавно царское название Корчма (перекрёсток дорог недалеко от нашей Глуши) заменили на брежневское Дачное.

Такую историю помнил и мне поведал дядька Антон. Вельможный пан, хозяин земли и бровара, как-то на зиму уехал в Варшаву, сразу же на завод зачастил его младший брат. А был он слаб головой или, как про такого у нас одна женщина говорила: голова у него хорошая, но мягкая. В отсутствие брата любил покуражиться, показать себя хозяином. Адамовичу-Адамчуку это почему-то не понравилось.

– Вот Бог, а вот тебе, паночку, – порог!

И указал на дверь.

Что началось! Узнали мать-пани, и сестра-пани, и племянница – траур у них! Мужик оскорбил весь их род. Вернулся старший сын, ничего ему не оставалось, как вызвать арендатора и распечь его хорошенько при семейных. А у моего прадеда тоже как-никак двойная фамилия, на хвост себе наступать не позволит! Швырнул пану под ноги ключи от бровара и удалился. Его тут же пригласили за дальний лесок, на другой заводик. Видимо, репутация у недавнего крепостного была неплохая.

Услышав эту историю, я вспомнил, что именно с этими словами («Вот Бог, а вот порог!») и, видимо, с теми же глазами (торчком, бешеные) мой отец выгнал из нашего дома человека, который пришёл от парткома или поселкового совета (уже не помню) уговаривать его «исправить ошибку», т. е. развестись с женой, нашей мамой: Адамович – уважаемый в посёлке врач, а Тычина – дочь раскулаченных. А когда отца, «сына помещика» (донос человека, которого он выгнал), могли вот-вот арестовать, он плачущей маме говорил (ночью я это слышал, лёжа в своей кровати):

– Не езди, не стучись, как эти твои Витковская или Мария Даниловна [жёны арестованных глушан. – Н. А.], прошу тебя! Я оттуда не приду, говорят, они там бьют: схвачу стул, графин, что под руку попадёт! Бить себя не позволю…

Тычинам (маминой родне) пришлось попробовать Сибири, но нашим ещё повезло: после войны вернулись в Беларусь, кто через фронт, кто через золотые алданские прииски. А сколько выброшенных на снег в тайге позамерзали, вымерли семьями, деревнями. Даже бабушку [Тычина Ефросинья (1883–1959). – Н. А.] свою я повидал, махонькую, сухонькую, неговорку́ю, а вот дед Тычина [Митрофан (1866–1942). – Н. А.] остался лежать в алданской земле. Виноват я перед ним: в «Войне под крышами» [первая повесть А. Адамовича, 1960 г. – Н. А.], чтобы сделать главной героиней дочь раскулаченного (сказать правдивое «А»), всё-таки подпустил и соцреализма (достаточно бездумно наврал в «Б») – придумал деду «упрямый» и ещё какой-то там характер, и будто бы дочь, рассорившись, ушла от него ещё до раскулачивания. Хотя на самом деле длиннокосая девушка из деревни Заболотье [Тычина Анна. – Н. А.] с отцовского благословения вышла замуж за парня [Адамович Михаил. – Н. А.] из деревни Рачень и, уехав по месту учёбы-работы мужа, родила двух сыновей, то есть нас с братом.

Когда в 1958-м ходил-плавал с другом [Кислик Наум (1925–1998) – однокурсник, поэт, переводчик, ветеран ВОВ. – Н. А.] по горьковской Волге, соцреалистическое враньё основоположника [имеется в виду – Горький Максим (1868–1936). – Н. А.] меня удивило и смутило. Не он, конечно, учил нас врать – учителей хватало и без него, – но как это делается, обнаружил уже тогда, побывав в Красновидове. Помните, в «Моих университетах» про богатое, на холмах над Волгой, большое и красивое село? Где кулаки (они, а кто же ещё?) подожгли пекарню народника Ромася и едва не убили его и будущего основоположника соцреализма.

Мы увидели село бедноватенькое, запущенное и не над великою русской рекой, а над широченной и замазученной лужей. (Тут не вина писателя – динамика нашей советской жизни.) Бабы у кирпичной керосинной лавки, дожидавшиеся коров с пастьбы, почему-то не откликнулись на жадный интерес двух путников с вещмешками («У вас тут Максим Горький жил…») и послали нас к какому-то Аксентьеву.

– Он про Максима всё знает, он вам поведает.

Молодка, плюющаяся из окна семечной шелухой, хотела спровадить нас подальше от подсказанного нам дома, который выделялся новыми стенами и резными наличниками на окнах:

– Зачем вам мой старик? Во там, в соседнем, девки молодые живут.

– Нам де-евок не надо, нам Аксентьева надо!

Мы его уже разглядели: за освещённым лампой столом пьёт возле самовара из блюдечка чай степенный белобородый старик.

– Зови людей в дом, – слышим, приказывает. А когда, выложив на стол сгущёнку, консервы, белый хлеб, включились в торжественное чаепитие, тут же узнали изнанку их семейной жизни:

– Вот, сидит целыми днями и ждёт, когда я помру, дом ей новый отвалю. Ради этого и замуж за меня шла. А я всё живу. Спит на лаве одна, со мной не хочет.

И глянул, а мы следом, – на грязно-белый балдахин, ну, прямо царский, распятый над деревянной кроватью. Молодка и ухом не ведёт, видно, привыкла к подобным разговорам.

– А скажите, почему море не выливается, когда оно снизу окажется? Не пойму я что-то…

Повыясняли это и ещё многое в том же роде, и перешли к Алексею Максимовичу.

– Ликсей – знал я его. В дубки вместе играли. Ну, палкой бычьи комяки гоняли мёрзлые. Ликсея к нам Ромась привёз, подобрал возле дороги почти мёртвого – от голодухи. Стал работать у него в пекарне.

– А расскажите, как кулаки сожгли пекарню и чуть их не поубивали.

– Это с чего же?

– Ну, Ромась же был народник, революцию готовил, бедняков агитировал.

– Кто его жёг? Я сам всё видел. С батей на огороде напротив как раз были, когда от печной трубы крыша занялась, дымок и сразу огонь. Пекарня, печка всё время топилась. Ну, а был ветер сильный, пожар всю улицу выкатил. Мужики разъярились. У Ромася страховка, а они не застрахованы. Малость поколотили.

Запомнил Алексей Максимович. Не простил. А может, и на бахче разок-другой прихватывали, жизнь-то добровольно-босяцкая, – когда по югу шастал. (Может, и прав был Янка Брыль, как-то высказавший такую догадку.) Копилась классовая ненависть.

Ну, ладно, подмастерье, книжками сманенный в Челкаши горожанин, ну, а мы, крестьянские дети, внуки, отчего так люб нам был Челкаш и противен Гаврила? В Челкаши, в люмпены, как в пионеры, записывались. И уже готовы схватить бинокль – только дай! С высокой вышки смотреть на колхозных гаврил – это у нас в советской крови, что ли?

Арестованных кулаков заперли в подвале Слуцкого ОГПУ. Ждали вагоны под погрузку, на вывоз. Жёны начальников жаловались: мол, кулаки соберут вшей со своих кожухов да и подбросят незаметно на шинели солдат и начальства – сыпняк распространяли. А почему бы и нет? Максим Горький как объяснял кулака, почему он хлеб в землю закапывает? Чтобы утаить или сгноить?

Мелко пашете и пишете, близко видите. Кулаки злее, чем думаете: они хлеб в землю зарывают, чтобы мышей разводить. А те потом набросятся на колхозные хлеба. Вредительство с дальним прицелом. Меня мать уговаривала: «Отрекись от нас, а то и тебя посадят или сошлют. Мы будем знать, что ты это нарочно». А отец, твой дед: «Нет, наш Антон не такой! И не уговаривай, мать, не откажется наш сын от родителей».

И ещё мне рассказывал дядька Антон, народный учитель Беларуси.

– Пожаловался батька: «Не могу, Антон, выйти из хаты, пройти по улице. Соседи подходят, руку протягивают поздороваться, а у меня, смотри, ладонь, как у пана, мягкая становится. Ничего же не делаю, всё наше хозяйство твёрдое задание сожрало. Куда руки спрятать, не знаешь».

Рассказал мне это дядька, от матери узнавал не много. Не то чтобы скрывали от нас, детей, но не принято было. Они сосланные там живут, мы здесь, у нас растёт лук, чеснок, сало своё – посылки собирали, заколачивали, отправляли. Мы здесь, они там.

Пришли немцы, мама тут же начала работать на окруженцев-партизан, носила медикаменты в лес. Были вопросы у неё или не было, как вести себя ей, дочери кулака, я не знаю. Про нас, про её детей, и говорить нечего: немедленно в лес, в партизаны, – это так интересно! Что же касается раскулаченной половины семьи – про это мы не думали. А вот дядька Антон, по его словам, ещё и потому особенно боялся немецкого плена, что родители его были в плену у Сталина.

– На кого хочешь, Эдичек, обижайся, кого хочешь, проклинай, но только не Родину! – уговаривала дочь кулака сына «врага народа». Моя мать – нашего соседа. Чтобы только парень не оступился.

У меня своя память обо всём этом, у других какая-то своя о том же самом – в белорусской газете «Сельская жизнь» вдруг прочитал:

«Увидели низкие дощатые бараки, в которых жило несколько сотен семей, прибывших по высылке ещё в 1929 году. Как сейчас помню опухших от голода старух, детей, вышедших нам навстречу с протянутыми для милостыни руками… Отца и брата отправили на лесосплав, мать и я остались в бараке. Там я заболела скарлатиной, после неё пошло осложнение на глаза… Пошла на вокзал, купила билет на московский поезд, села в вагон. Намерение было твёрдым – любой ценой добраться домой, в Борки. В купе ехал военный, с тремя кубиками на петлицах. Угощал меня купленной на вокзале малиной, расспрашивал, куда еду. И вдруг слышу в коридоре вагона голоса: «Да вот она только что по перрону шла, в синем пальто, невысокого росточка». Я поняла – обо мне идёт разговор, видно, следили. Военный, наверное, догадался, кто я такая, и сел так, что заслонил меня со стороны коридора. Какой-то мужчина в плаще заглянул в наше купе, но меня не увидел.

Приехала-таки в Слуцк, разыскала на базаре свою сестру Надю. Вместе с нею ночью мы добрались до деревни. От нашего дома осталась только печь – всё остальное перевезли в соседнюю деревню под клуб…

Кто-то из соседей выследил меня и донёс куда надо. Приехал участковый милиционер и отвёл меня к исполнителю в сельсовет – Василию Кулаковскому. Говорит, отведи эту кулачку в милицию, в Слуцк. А уже темнело. Так на ночь глядя мы и пошли в город. Утром вызывает меня начальник и, выслушав мои объяснения, говорит: «Немедленно уезжай за сто километров отсюда, из пограничной зоны. Чтобы и духу твоего здесь не было». Всё же пожалел. Ведь мог бы сообщить обо мне в местный НКВД.

Куда деваться, где жить? Вспомнила, что в деревне Глуша возле Бобруйска живёт моя двоюродная сестра, Анна Митрофановна Адамович… Работала она в сельской аптеке. Приняла меня тепло, по-родственному. Недели две прожила я там. Но не хотела подвергать опасности сестру, тем более, что и её близкие родственники были сосланы на Север в период раскулачивания»… (Воспоминания Москвиной Шуры.)

Вот думаю: а что сказала бы Венера, прочитав о себе, повествование о своей судьбе. Даже «положительные» герои моего романа «Война под крышами», глушане-прототипы, довольны не остались. Это нашему брату-интеллигенту интересно, если о нём расскажут, о его судьбе-подвигах. Для людей простых любая публичность подозрительна и чаще обидна. Выставил напоказ! Так что я догадываюсь, что сказала бы Венера. Или что подумала бы про рассказанное мной.

Мы вот все уговариваем себя и друг друга – покаяться. И ведём себя, как Лаврентий Берия: когда зачитывали ему обвинительное заключение, он протестующе заткнул уши пальцами.

Я всё насчет крепостных. А может, вытащим из ушей пальцы?

Бог тяжело заболел. Но во Вьюнищах об этом узнали лишь к обеду. Как всегда, с опозданием заветовцы поспевают к общей не только радости – как было с Победой, – но и беде. Теперь война! – первая мысль. Жди – они нападут. Кто «они» и почему обязательно нападут – никто не уточнял, не спрашивал. Есть мы, а есть они, нам плохо, наш Вождь заболел, значит, им хорошо, и они этим воспользуются обязательно. Из чёрной тарелки репродуктора, который подремонтировали лишь к полудню (после того, как новость долетела по телефону), звучит далёкая музыка или вдруг непонятные (но тем страшнее) медицинские слова.

Попритихло даже начальство, вроде даже пить перестало, но посуровело. Смотрят, будто бы именно Венера чем-то провинилась. Ей припоминался сон, и она действительно винилась перед страдающим где-то там, в Москве, человеком, которому столько людей хотели бы помочь, а не могут. Голый приснится – к болезни. Хорошо, что не рассказывала никому про свой сон. Но они, как чуют, волком смотрят, Барин даже замечание сделал:

– Хоть в такой день без этого можно?

«Без этого» – чтобы не плакала Ксюша, а тут надо же: животик разболелся, и головка горячая, и ещё Старуха напугала: может, аппендицит?

Беда не приходит одна. А пришла – жди и похуже. Это сразу подумалось, когда на второе утро что-то ударило по крыше, как бы сорвало и понесло жесть, а толстые брёвна в стенах задёргались, как спичечки. Гул-рёв стал ослабевать и удаляться, но тут же нарастать – с другой стороны. Венера слетела с печи, как курица с насеста, и сразу к детям своим: они спят, будто поросятки, в специальной загородке тёплой лежанки. Томаш отгородил, сколотил из досок, когда в доме появилось третье дитя: «Даст Бог, не последнее!» – и взялся за работу. Спят в соломе, закиданные, накрывшись старыми одежками, постилками – не по-людски, но зато тепло им, не упадёшь вниз и все вместе. Антон, мужчина, держит порядок, у него не покапризничаешь, не подерёшься, – жалко бывает девочек, но Венера старается, да и не может слишком часто вмешиваться в их дела и ссоры. Передоверила Антончику, хотя и замечает, что вырастает из него командир, ещё один начальник будет. Не по должности, так по характеру.

– Детки, война! Война, деточки мои! – Ну, как обезумела: хватает постилки и закидывает, укутывает детей, прячет. Выскочивший из-за перегородки Энкаведе – почему-то с радостным, даже торжественным лицом – крикнул:

– Вы что тут панику? Это аэродром заселяют.

А там, на дворе, уже Томаш и ночевавший на холодной половине какой-то уполномоченный, оба чуть ли не в белье, тычут пальцами в небо, перебивают друг дружку:

– Во, гляди ты, ещё один!

– Да тот самый, круги делает перед посадкой.

– Какой посадкой? На запад летят, видите – передислокация. Дивизия, а может, армия. Да, события!

– Я рассказывал, Сталин недавно приснился. Говорит мне: «У нас, Томаш, самолёты будут – каждый по километру длиной!»

А из-за леса ещё один показался, вначале неподвижен, только вырастают, удлиняются у него крылья, и рёв становится гуще, с металлическим скрежетом. И вот уже обрушился на голову, долбит, долбит – по крыше, по всему, что вокруг. Внезапно, как оторвался, быстро-быстро уходит, делается всё меньше.

– Аж четыре мотора! – радуются мужики. – У американцев называются «летающие крепости».

– Причём тут американцы?

Уже и безногий Прохор тут, успел, прикатил и тоже чему-то рад:

– Слава Богу! Слава Богу! Во, это и есть государство! А вы что думали?

В сторонке Старуха, закуталась в рваную фуфайку, смотрит почему-то в землю. Будто молится. Венера ушла от этих сумасшедших мужиков – к ней. И вдруг слышит бормотание:

– Ты не умрёшь легко! Детки мои тебе не дадут легко!..

О, господи, и эта обезумела!

Венера бросилась в дом, к своим детям.

И полгода не минуло, как радио, газеты, а вместе со всеми и Вьюнищи похоронили Сталина, уложили его где-то рядом с Лениным, а уже новые слова, имена, беспокойства. Жизнь не кончилась. Наоборот, забрезжила несмелая надежда, что сейчас-то и начнётся нечто такое… Юнра примчался из города с новостью, можно подумать – именно он всю жизнь только и мечтал о таком. Срезают налоги, наполовину! Сначала именно это услышали: половину срезают. Не три тысячи рублей, а полторы, не триста литров молока, а ровно наполовину. Ну, и всё остальное. Прошло несколько дней – человеку не угодишь! – поняли: да, но половина остаётся, попробуй и столько выплатить, собрать, сдать! С чего возьмёшь? Забыли вроде, что как-то жили и при двойных налогах и даже плакали, когда умер самый главный Юнра. Вот пришёл Маленков – и не хуже. И даже лучше – без тех, прежних. А Лаврентий Палыч Берия не оправдал доверия, а Георгий Маленков дал нам хлеба и блинков!..

– С нашим правительством не соскучишься. Во, у них и Берия теперь шпион! – шипит Старуха. У неё с ними со всеми свой счёт.

Энкаведе стал беспокойно поглядывать на стены (дались они ему), на обрывки газет с усатой физиономией. А однажды распорядился:

– Висит один хороший портрет товарища Сталина, и ладно. А это – соскоблить!

Венера давно ждала удара с какой-нибудь стороны, порой уже думалось: скорее бы, знать бы что! Или то, или это, но сколько можно мучить человека?

В этот октябрьский день проснулась рано, ни свет ни заря. От внезапно выпавшего снега окно на кухне по-зимнему белеет. Ну вот, дождались и снега, а колхозная бульба наполовину не убрана. Дожди всё мешали. Барина целый месяц не было, куда-то отдыхать ездил с семьёй.

Не спалось ещё и от разговора с бухгалтером Груней, который та затеяла вечером. Как бы случайно заглянула к Венере на кухню, а потом и высказалась: лучше бы тебе продать дом колхозу. У тебя столько детей, и уже подрастают. Получила бы деньги, лес колхоз поможет вывезти, ого́раешь[47] хатку по себе, никому дела до тебя – живи не хочу! И даже деньги останутся, не все уйдут: разве лишняя будет для тебя тысяча-другая? Дети совсем раздетые, никакой обуви, а скоро в школу старшим – за три километра бегать. Ну, и налоги… Всё расписала бухгалтер, все Венерины доходы-расходы и перспективы. Так оно и есть, как Груня говорит, сама Венера об этом уже подумывала, а ей, гляди ты, в кои веки колхоз навстречу идёт. Но тут она аж задрожала от испуга. Не спала, всё прикидывала. Оказалось, что она с этим опостылевшим домом-конторой связана крепче, прочнее, чем даже сама ожидала. Да как же так, значит вся му́ка и ожидания – всё напрасно, без результата, и ничего не светит даже детям её? У деда был дом, у отца Венеры, и у неё тоже, так или эдак, а был. У детей дома своего не будет. А то, что ей по силам построить, – времянка и есть времянка.

Нечего было делать с утра, но спать уже не могла. Тянуло пройти по всем углам, будто и на самом деле предстоит выезд навсегда. Оглядела тёплый закуток, где, как поросятки, спят её дети, и уже не показалось ей обидным, что вот так, не по-людски, она их держит. Зато и крепкие стены дома, и высокая крыша – всё ихнее. Перетерпеть только. Жизнь как-никак сдвинулась, у людей даже надежда стала оживать. Перетерпеть ещё, а там, гляди, и переменится жизнь. Столько мучились, так неужто всё понапрасну?

Чтобы не потревожить тут никого, направилась в холодную половину дома. Заодно и бульбы достанет из погреба. Два уполномоченных на нарах храпят, как пшеницу продавши. Уморил их с вечера Томаш своими побасёнками. Неплохо дед прижился-пристроился: от стола уполномоченные ночевать сюда приходят, ясное дело, не с пустыми руками, им ещё и под утро надо «поправить голову». Ну, и Томашу перепадает, он уже не хуже застольников-начальников в этом разбирается. И здороваться по-ихнему начал по утрам: «Гутенморген, если так!» (Что, только и осталось на свете от батьки Антончика – эта дурацкая алкашная присказка?)

Подняла за кольцо тяжеленную крышку погреба, вспомнила, что огонь забыла, вернулась на кухню, раздула угольки в печке и разожгла жёлтую, как воск, лучину-смоляк, света надолго хватит. Спустилась под пол по кирпичным ступенькам, выложенным ещё дедом, и забытые запахи её окружили. Детства запахи, от отца идущие, от жизни, которая то ли была, то ли нет. Везде полки, полки, из кирпича выложенные и из толстых досок настелённые. Теперь они загружены, закиданы тем, на что глаза не глядели бы: хозяйство Юнры, вещи, награбленные у баб-недоимщиц. Считается, что теперь это государству принадлежит, а что пропивается – не знает никто. А точнее, знают все, потому что и пьют все. Вот эта подушка с наволочкой в горошек, сколько слёз в неё выплакано чьих-то, и она здесь лежит – да как же можно, в этом доме живя, добра и здоровья ожидать? Какие проклятья и Юнре, и дому этому тут собраны: когда отнимали у людей вот этот самовар или бабкины кросны[48]. А заодно и всё, что наткала она на этом станке.

Но запах, запахи, они прежние – ради них даже без дела спускался бы сюда. Ну, и картошка Венерина тут, просыхает в углу. Пахнет погреб забытыми копчёностями, соленьями – слюну гонит изо рта. Томаш не раз говорил (у них одно на уме):

– Сюда с рюмкой спускаться: закусывать не надо.

А сколько бочонков мёда стояло, Венера ещё помнит. Теперь не водятся пчёлы. Кому их разводить, не терпит пчела выпивох. И ещё, отец говорил, не выносит она людей пугливых и несамостоятельных. А где теперь других найдёшь?

Полки, полки, бесчисленные и самые неожиданные углубления-ниши – на какое же добро это рассчитано? Человеку уже и представить, понять это трудно.

Всё Венерино богатство, с её трудов праведных, – горка картошки, да и та целиком со своего огородика. Ну, и какие-то морковка, бураки, присыпанные сухим песочком. Хорошо ещё, что со своих соток смогли ухватить: потому что и дожди лили, и председатель следил, не позволял. Пока, мол, колхозное не уберём. По ночам копались на огородах, но убрали всё. Уберёшь, если жить хочешь!

А за окном уже настоящая зима. Венера растопила печь, поставила бульбу варить и долго смотрела из окна на побелевший от снега сад. Белый был от цвета, когда она ходила на него с топором. Как мужики на зверя ходили когда-то. До сих пор больно подумать, вспомнить.

Прошла и по двору – из колодца воды набрать. Холодная, тяжёлая, уже зимняя. А кроме того, у неё кабанчик в дощатом сарае, давно подаёт голос, кличет хозяйку. Его бы в дом на зиму, в той же холодной половине поместить, но разве Венера хозяйка в этом доме? Покормила, разминая рукой каждый комочек в корыте, а он хватает, а он хватает, – хороший попался кабанчик. Хоть поразговаривала. С коровкой уже не поговоришь. И Серый – отрезанный ломоть. Хотя теперь он на колхозных работах, как и бывшая его хозяйка, стар и невзрачен сделался. А Барин на машине ездит, колхоз ему купил.

Вернулась в дом, а там уже не спят, уже утренний крик в телефонную трубку, на этот раз – о неубранной картошке. Видно, Барин с отдыха вернулся, а его там, в районе попривечали, он теперь сюда посылает матюки.

«Советская власть» промчался через кухню:

– Едут из райкома. Всех на картошку! От жива до мёртвого!

Скоро послышались голоса во дворе, что-то очень уж скоро. И какие оживлённые, не как обычно при таких сборах. Венера, выбирая в сенях, что похуже из одежды и обуви (хотя что может быть плоше того, что бабы носят каждый день), выглянула на двор: и лица у баб какие-то оживлённые и вроде праздничные. Да что случилось?

Ей объяснили: бригадир Гриша передал распоряжение (чьё-то там), что каждая десятая корзина в пользу работающего. А, вот почему и детей привели. И старухи, которые давно с печки не сползают, тоже приковыляли.

Венера занервничала: а как ей с детьми распорядиться? Антон побежит, только скажи, но девочек жалко тащить в такую слякоть, грязь, какая у них обувь! Но, и то подумать: лишнее ведро картошечки – кому помешает? Столько ртов у неё – до весны попробуй, доживи.

Колонна работников получилась хоть куда. Ну совсем как пленные, которых пригоняли на аэродромы: бабы кто в телогрейках, кто в немецких френчах, грязных, изорванных донельзя. На ногах – чего только не приспособили. От красных резиновых бахил до лаптей, но верёвок не хватает, поэтому проволокой онучи оплетены.

Такие же чучела из детей соорудили, но эти и повеселее, и поживее. Впрочем, и взрослым весело:

– Ой, опять нас обуют в лапти!

– Как будто ты не в лаптях. Наш председатель уже и обманывать ленится, только палкой действует.

На поле несколько человек с лошадьми, уже раскрыли первые борозды, чёрные-чёрные на белом снегу. Серый аж шатается, таская плуг, еле ноги из грязи вырывает – где его прежняя стать, красота? Смотреть жалко. И себя почему-то жалко. Зато Томашу лишний повод порассуждать.

– Что, брат, старость не радость? Даже если ты партейный. Сладко ел, тёпло спал, а теперь вот так. Мои сыны тоже были и партейные, и морально выдержанные.

На поле Антон сразу принялся командовать своими работницами (не был бы то мужик!), он и Венеру поучает: не белые, не белые картофелины в свою корзину! Красная, она и чище, и разваристее.

Девочки покорно, послушно повторяют все его действия, вот только глина, грязь их ножки держит цепче, прямо срывает обувь, какая на них есть. Антон сердито хватает то одну, то вторую, то третью, выдёргивает из земли, как пробку из бутылки. Даже звук похожий. Ну вот, рваный-прерваный резиновый сапожок Вольки остался в земле, дрыгает, бедная, босой ногой, как лягушка.

– Да ты не тащи ногу сразу, надо медленно, медленно! – учит брат.

Бригадир Гриша (сегодня он Григорий Семёнович), ненамного старше и умнее Антона – ходит важный со своей измазюканной тетрадкой, записывает, кто сколько собрал. Кому сколько положено. А бабы окликают его:

– Во, девять уже. Бегу за десятой.

Шумно, как никогда, на поле. Как бывает только на своих огородах: весело перекликаются помолодевшими голосами, перешучиваются с детьми. Господи, как мало им надо! Плакать хочется. А тут ещё Серый перед глазами. Так, наверное, женщина на мужика смотрит, с которым танцевала в девичестве, примерялась с ним жизнь прожить, а потом развела их судьба, и вдруг встречает безобразного, неопрятного старика!..

К вечеру объявился председатель, с ним в машине аж два начальника. Стали на дороге и смотрят в сторону работающих. Бабы забеспокоились.

– Ну, колхознички, плакали наши стахановские!

– Первый раз, что ли?

Вроде и не они минуту назад и радовались, и верили.

К дороге неохотно побрёл Гриша, Григорий Семёнович, на ходу засовывая в карман свою тетрадку. Бабы стоят, смотрят, будто на казнь его выправляют. Слышно по морозному воздуху: что-то у него спрашивают, говорят, Гриша зачем-то тетрадку достал и показывает. И донеслось:

– Я вам укорочу руки!

Барин орёт. Бабы словно всё уже поняли (да и поняли, как оказалось), тотчас загалдели, словно отлаженный «хор» в античной трагедии:

– Значит, пускай замерзает, чтобы только людям не дать!

– Эти дети несчастные, их-то зачем мы притащили?

– Бабы, ну, пойдите, объясните.

– Им объяснишь!

И всё же три или четыре женщины (и Венера зачем-то с ними), подбадриваемые голосами и обидой оставшихся, направились к дороге.

– Ну, что за делегация? – встретил их Барин. – Почему работу бросили? Под снег картошку отправили, а теперь свой закон устанавливаете? Есть устав артели, есть конституция: каждому по труду. А не как кому захотелось.

– Так что, мы не работаем? – несмело возражают, но всё же возражают женщины. Незнакомое начальство молча наблюдает, слушает, это заветовцев смущает, но и подбадривает. Всё-таки живёт в людях вера, что вот кто-то услышит, выслушает и…

– Во, мы и детей с собой привели. Чтобы и государству, как говорится, хорошо, и нам что-нибудь.

– Гриша сказал, бригадир-то есть, что такой приказ: девять вам, одна нам.

– С вашим Гришей особый будет разговор. А вы – работать! Там разберёмся.

– Я людям обещал, – говорит Гриша, Григорий Семёнович. Он весь побелел. – А так я не могу. Я отказываюсь.

Зачем-то подаёт тетрадку председателю, как отчаянный школьник учителю дневник.

– Ты что мне суёшь? Ты что тут свои порядки взялся наводить?

Не выдержала Венера (потом никак не могла понять, что её заставило, зачем она это сделала):

– Даже в войну с людьми так не обращались!

– Что? Что-о? – торчком поставил свои рыжие заплывшие глаза Барин. Тут и приезжий начальник в синем плаще и шляпе не смолчал:

– Нельзя так, женщина. Такого врага побили, а вы такие слова, нехорошо.

– Вы разве немцев побили? (О, господи, что я говорю!) Это мы ваш полон! Нас забрали в полон. С детьми разом. И душу, и тело полонили.

– Так мы хужее немцев? Высказалась наконец. – Барин уже не кричит, но смотрит так, что сердце будто рука холодная сжала. Венера невольно передвинулась ближе к бабам, зашла за чью-то спину. Такое сказать вслух и при этих, из района! Она сама себя не понимала.

Барин лишь махнул рукой, мол, нечего тут, идите и работайте. Сели в машину и поехали во Вьюнищи. Женщины смотрят друг на друга, на тех, кто издали наблюдает за происходящим.

– Так нам и надо!

– Ладно, Гриша, не бедуй. Не такое творилось. Тебе что, уйдёшь в армию, может, ещё и мать свою заберёшь.

Но нет, всему есть мера. Пока не надеялись ни на что, не поманили их справедливостью, люди вроде уже и не способны были добиваться, протестовать. А тут как прорвало. Особенно то, что дети с ними, замёрзшие, обсопливевшие, ноги у всех промокли, а притащили детей они сами, дуры. Молча, зло стали набирать в ведра, в корзины картошку. Антон сделал это первый, и корзину и ведро наполнил только красной. Венера попросила:

– Высыпь, сынок, не надо.

– Как же, спешу!

– Ну, я прошу. Не трогай ты их, хай их скула[49] болючая трогает.

Сама высыпала корзину на снег. А и правда, какая ладненькая эта красная скороспелка. Антон с тяжёлым ведром отступил от неё подальше, глазёнки отчаянные: не подходи! не вмешивайся! Бедный Гриша, бедный Антончик, теперь вас будут мять-обминать, как прежде других.

За леском их поджидали. Два участковых милиционера и почему-то Юнра. Бабы как увидели их, сразу поопрокидывали свои вёдра, корзинки. А те идут, подходят не спеша. Венера выхватила-таки у Антона ведро, прямо из рук пришлось вырвать, и тоже вывалила картошку в канаву. Но они к ней направились, ни к кому больше, а только к Венере.

– Твоя? Собери.

– Не моя и собирать не буду.

– Ну что ж, так и запишем. – Но ничего пока не записывают, сгребают в ведро картошку.

– О, Господи, войны на вас нету!

– И это запишем.

Никого, кроме Венеры, не задержали. Оно и понятно: кому-то в колхозе надо оставаться, работать.

Луна катилась по ребристым ночным облакам, как по болотному настилу, вдруг проваливаясь, барахтаясь и снова выныривая – совершенно беззвучно, не нарушая земную тишь. Вокруг дома с высоченной светлой крышей тишину удерживал, ранил, поглощая все звуки, мягко лёгший на землю снег.

Зато изнутри стены дома сотрясались от храпа и бормотания, казалось, что и во сне люди куда-то бегут с криком и одышкой. Кучно сгрудившись под крышей Венериного ковчега, власти набирались сил для своей постоянной изнурительной борьбы с естественным ходом существования, что и являлось их основным делом, заботой. Взойдёт солнце – и они разбегутся выполнять команды и выкрикивать команды, исполнительные слуги и мученики многолетнего абсурда. На них держалось. Но и те, кем они помыкали, каждый своим бессилием и покорностью удерживал в связанном состоянии всех остальных. Я тебя не отпускаю на волю, а ты меня, и мы оба – ещё кого-то. Колхозные собрания, на которые когда-то сгоняли силой и угрозами и где люди сначала старались хоть как-то отпихнуть от себя чужую волю и дурь, но потом всё безнадежнее замолкали, они, эти собрания, снова вдруг обрели значение – как способ сохранить себя такими, какими не по своей воле стали. Сам боюсь и тебя бояться заставлю! Сам не пойду и тебя удержу! Независимость теперь пугала больше, чем когда-то неволя, крепость. Стен, ограждений вроде бы нет, рухнули, проржавели, а крепость осталась.

За почти полвека, минувшие после войны, Вьюнищи понемногу отстраивались и заселялись: на месте землянок и рядом с ними забелели тонкими брёвнышками, несмелой обновой вдовьи хатки. Уходя, убегая всё дальше к лесу от Венериного дома-конторы. Но там их настигли три длинностенных дома, даже попросторнее Венериного, – хоромы председателей. Первым домину выстроил себе Барин, через год-два после суда над Венерой. Тут же продал его аэродромным служащим и навсегда исчез из Вьюнищ. Как и не было его. Потом попредседательствовал «Советская власть» (а точнее – его Груня) и тоже ушёл со своим домом. Его сменил жизнерадостный толстяк из районной заготконторы, успел за полтора года домину отгрохать. Этот дурил по-своему. Нравилось ему попугать баб, колхозников новыми налогами, которые вот-вот снова повысят. Или тем, что после армии колхозных парней будут принудительно возвращать в деревню. А однажды вообще отчебучил: одолжил на аэродроме форму военную, нарядился в неё и покатил по полям. Бабы, война! Видите, мобилизовали! Паника по глубинке носилась дня три, выметая соль и спички из магазинов и сельпо. Сместили его с председателей, ушёл в какую-то аэродромную контору, пугать баб там.

Следующим председателем стал Антон Станкевич. Но поселился не на «председательской улице», как её прозвали, а в доме матери.

После детдома и службы в армии он с городской женой, которая его старше аж на десять лет, вернулся во Вьюнищи. К дочке жены дородили ещё двух девочек. Антон, вначале поселившийся в какой-то мастерской-бараке, долго судился и отсудил-таки материнское подворье.

Три сестры Антона из детдома разбрелись по свету кто куда, младшенькая же Ксюша умерла от коклюша. Мать не вернулась из заключения, сгинула где-то, было одно письмо от неё, разыскало детей в интернате. Просила ей писать подробно, как кормят, во что одеты, – писали, но от неё больше ни разу не получили. Ни слова.

Антон обосновался во Вьюнищах цепко, всерьёз. Сделали бригадиром, потом председателем. А кому ещё было председательствовать, из района не очень рвались на этот колхоз.

А потом все узнали слово «Чернобыль». И как ополоумели – побежали. Как прежде от колхоза бежали. Антон это презирал. Он не побежит. Правда, дети, вот если бы не дети! Девочкам рожать ещё, об этом столько говорят, пишут. Ненавидел эту необходимость – уезжать, убегать, и эти разговоры, и особенно тех далёких писак. Которые где-то там сидят и пишут, хотя самим бежать не надо. Не надо бросать нажитое и обжитое, гнездо матери, деда, прадеда.

Я уже обдумывал, чем могла быть завершена повесть о девочке Венере, о колхознице Венере, матери Антона Станкевича, когда среди других писем, посланных на Верховный Совет, прочёл одно – прямо-таки личная обида. И вот такое место: «Знать бы вам, а лучше не знать, как я ставил бы к стенке таких, как вы! Вам ничего не стоит порушить нашу жизнь, какая бы она ни была, но она наша. И что вы всё гоняете с места на место чернобыльцев. А разве не вы, умники, нам это подстроили?»

Подумалось, что это могло быть письмо Антона: в неясно написанном адресе указан только район, но именно тот, фамилия росписью, читается и как «Станкевич», а в самом письме упоминается колхоз «Заветы Ильича».

Честно говоря, не нахожу, на чём поставить точку. Под рукой у меня страничка белорусского текста – перевод молитвы-мольбы Старухи.

«I не стрывалi яны, грамагласна гаворачы: чаму ж, Уладар святы i адзiны, не судзiш, не помсцiш жывым за кроў нашу?

Iх ахiнулi ў адзежу белую, i сказана было iм, каб крыху супакоiлiся на час якi, покуль саўдзельнiкi ix i браты, якiя таксама, як i яны, будуць забiты, папоўняць лiк»[50].

На что надеяться, когда за спиной столько крови и лжи, самообмана и преступлений? Беда притягивает беду, ну, а если она – космических масштабов, какой же силы гравитация возникает и что она притянет из будущего? Неужто и впрямь наша судьба и предназначение – множить жертвы, пополнять счёт жертвам? Обвала ради, пророчества ради. Чтобы наконец услышало небо, вмешалось.

А может быть, достаточно помнить, что побывали в аду. И не забывать. Вот это и вынести, с этим выйти. И не расставаться подольше. Пока не передадите в другие руки нить покрепче.

Дописывал в Киеве, после посещения Бабьего Яра. Система, рушась и отступая, позволила евреям открыто прийти туда, где их убивали. Но послала с ними своих по-прежнему голосистых функционеров.

А потом я увидел Стену памяти на Байковом кладбище. Стену, которой быть отныне и Стеной позора всё той же Системы. В мастерской Ады Рыбачук [(1931–2010) – украинская художница-монументалист, график, автор очерков, сценариев. – Н. А.] и Владимира Мельниченко [(1932) – украинский художник. – Н. А.] мы рассматривали лики, фигуры, объёмы, сюжеты, извлечённые из небытия внутренним зрением этих людей, трудом их рук. Я попробовал согнуть металлический прут, из которого готовился каркас всех фигур, – не смог. Тысячи прутьев (с помощью двух примитивных трубок) выгнули по сложному рисунку женские руки загадочной и неистовой Ады.

Тринадцать лет египетской работы, яростного творчества двух человек и нескольких помощников-сподвижников, и вот когда от сферического купола-неба (и к нему) устремилась трёхсотметровая процессия Жизни-Смерти – первая не то что на Украине, но в стране первая попытка акцию прощания с умершим поднять на уровень самого события, Смерти человека, – продребезжали в каких-то кабинетах телефонные звонки, пригнали к стене краны, привезли тонны стальной решётки, горы цемента, и началась очередная акция надругательства над человеческой страстью свободного труда. Того, который на колхозной земле, в заводских стенах, почти везде уже был истреблён злобной Утопией Кабинетов. И только кое-где ещё теплился, прорывался из-под корки омертвления и душегубства. 96 тысяч рублей были потрачены, чтобы Стена ожила ликами, образами, сюжетами, 172 тысячи затратили, чтобы это уничтожить, залить, залепить цементом, и тоже по специальной технологии, и тоже усилиями ума, рук, по утверждённому проекту (я видел его на бумаге).

Слепой пластырь-кляп (трёхсотметровый в длину, десятиметровый в высоту) плотно пристал к Стене, изгибающейся, как от боли. Ночью меня мучили кошмары: на лицо падает брюхом какая-то мразь, пытаюсь оторвать, отбросить, задыхаюсь… Ада и Володя, бежавшие из щербицкого [В. В. Щербицкий (1919–1990) – Первый секретарь ЦК КП УССР. – Н. А.] Киева в брежневскую Москву, посылали будущему чернобыльскому преступнику телеграммы: «Сегодня началось уничтожение солдатских ликов»; «Залит цементом Прометей лежащий»…

Я видел его на слайдах – погребённого Прометея и женщин, жнущих его огонь, пробивающийся сквозь толщу земли. Пробился этот огонь и оказался в руках двух художников из Киева. Огонь долго держался в роде Станкевичей из полесской деревни Вьюнищи. Что только не делалось, чтобы погасить его везде.

Аде и Володе разрешено вернуться к их Делу и попытаться вернуть жизнь Стене на Байковом кладбище. Разрешают те, кто прежде запрещал: они всего лишь переставили себя на другие клеточки на всё той же шахматной доске Кабинетов. Больно было видеть, как испугала художников сама мысль, возможность вернуться на кладбище своего неистового труда 20 лет спустя. Специалисты оставляют надежду: поскольку марка цемента у разбойной команды была другая, можно рассчитывать, что отслоение произойдёт, возможно…

Отслоение возможно. Но как нам всем страшно начинать сначала, притом буквально всё. Отслоится ли цемент с наших душ, с наших лиц? А если да, то что там мы найдём, увидим? И узнаем ли самих себя?..

1988–1991 гг.,

7 сентября

Иллюстрации

Страница рукописи варианта повести

Саша Адамович с матерью и отцом, подполковником медслужбы. 1946 г., март

Алесь Адамович – аспирант БГУ. 1950-е гг.

А. Адамович на сессии ООН. 1982 г., осень. Нью-Йорк, США

А. Адамович выступает на вечере в честь 100-летия Я. Коласа и Я. Купалы. 21 октября 1982 г. Нью-Йорк, США

Мицкевич Михась, младший брат Якуба Коласа

Алесь Адамович и Наум Кислик путешествуют по Волге. 1957 г.

Алесь Адамович. 1957 г.

Алесь Адамович и Наум Кислик. 1957 г.

Привет, Волга! 1957 г.

Алесь Адамович. По Волге. 1957 г.

Алесь Адамович. Фото Е. Коктыша. 1980-е гг.

Примечания

1

Толока́ (бел.) – совместная работа, взаимопомощь; группа людей. В тексте имеется в виду – сообща, вместе, группой.

2

Шуму наделать (бел.).

3

Полешук (бел. паляшук) – житель Полесья.

4

Майстар (бел.) – мастер.

5

Полчаса – бел.

6

Может – бел.

7

Быстренько – бел.

8

Не обижайтесь (бел.).

9

Вор (бел.).

10

Простите (бел.).

11

Рисковый (бел.).

12

Кострица – костра, отходы при перетирании одервеневших частей стебля волокнистых растений (льна, конопли и т. п.) или при трепании, мятии.

13

Опресноки (бел. – праснакі) – лепешки.

14

Гергетать – звукоподражательное, говорить на непонятном языке, преимущественно на немецком. (от нем. Herr – господин).

15

Секера (бел. – сякера) – топор.

16

Кошёвка – лёгкие сани (уменьшит. от кошева).

17

Постилка (бел. – по́сцілка) – кусок ткани, которым накрывается, застилается или завешивается что-либо, простыня.

18

Жутко (бел.).

19

Леками (бел. лекарствами), в тексте – лекарственными, целебными травами.

20

Непригодный, неспособный (бел.).

21

До деревни (бел.).

22

Отец и сын Станкевичи из деревни Вьюнищи организовали культурное хозяйство (бел.).

23

Мошкара (бел.).

24

Наоборот (бел.).

25

Зачем (бел.)

26

Тлумна (бел.) – шумно, людно (много народу), многоголосно, суматошно.

27

Мелюзга (бел.)

28

Придержать язык.

29

Язык как помело.

30

Лепёшки (бел.).

31

Дадим стране девять… ноль, ноль, ноль, ноль, ноль, ноль… О, девять миллионов пудов хлеба!.. Могилёвский район… чистка… руководители чистки Рудзуток, Каганович, Ежов, Пятницкий… Кулачьё действует, такие, как Атрашонок и Каткавский, срывают закупку зерна… (бел.).

32

Жутко как-то (бел.).

33

Кулачьё наглеет. Испортили племенного быка. Перед случкой не пил, не ел два дня, ну, а результат известно какой… (бел.).

34

Годы (бел.).

35

Ярмарка (бел.).

36

Мордой (бел.).

37

«Тошнотики», «облигации» – в довоенные и послевоенные голодные годы так в СССР называли доступные блюда из гнилых овощей и других испорченных продуктов.

38

Сделали (бел.).

39

Здесь от белорусского «тлум» – бестолочный шум, невнятица.

40

Надоед, докук (бел. устар.).

41

Привыкла (бел.).

42

Сорт груши.

43

Смоўж – улитка, слизень (бел.).

44

Как пить дать (бел.).

45

Жаль (бел.).

46

Гробы (бел.).

47

Приобрести или купить с большим трудом (бел.).

48

Ткацкий станок.

49

Фурункул, чирей.

50

«И не стерпели они, громко говоря: Доколе, Владыка святой и истинный, не судишь, не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

И даны были каждому одежды белые, и сказано им, чтобы они немного успокоились на малое время… Пока сородичи ваши и братья, которые тоже, как и они, будут убиты, дополнят число».

Content

Алесь Адамович
Венера, или Как я был крепостником

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Иллюстрации

Примечания