Сектант

Михаил Борисович Земсков

К. Р.

Дизайнер обложки Роман Батуев

© Михаил Борисович Земсков, 2020

© Роман Батуев, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-4474-4434-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Мы с Виталиком сидели на летней площадке.

– Евангелие от Иоанна, включенное в Новый Завет – не настоящее. Настоящее спрятано в среднеазиатских степях, – с заговорщицким видом сообщал мне он.

– С чего ты взял?

– Да куда ты, сука, тянешь! – Виталик дернул поводок, и несчастная шавка (то ли той-терьер, то ли псина еще какой-то мелкой, но дорогой породы) с писклявым скуляжом подлетела в воздух.

– За что ты ее так? – Я нагнулся, взял собаку на руки и поставил ее на столик. Она уставилась на меня тоскливыми выпученными глазами, в которых читалось осознание ужаса всепланетарного существования.

– Достала, блин… Тянет ее все время куда-то, и все рывками, рывками…

– Как ее зовут? – Я погладил маленькую головку с торчащими ушами, суетливый носик.

– Айседора… Так вот, – продолжил он, – простой анализ евангелических текстов показывает, что включенное в Новый завет евангелие от Иоанна сильно отличается, а иногда и противоречит остальным текстам. Также большинство экспертов доказывают, что Евангелие от Иоанна и Откровение Иоанна…

– Апокалипсис? – Переспросил я.

– Да, Апокалипсис Иоанна и Евангелие от Иоанна написаны разными людьми. Ну и раз евангелие от Иоанна так отличается от остальных трех евангелий, логично предположить, что именно оно написано не Иоанном, а является подделкой…

– Откуда ты все это знаешь?

– Мне Сергей рассказывал. Например, в Евангелии от Иоанна говорится, что Иисус родился в Назарете, а в Евангелии от Матфея – что в Вифлееме. Остальные три Евангелия говорят, что он проповедовал около года, а согласно Иоанну – более трех лет, причем последовательность событий описана совсем по-другому. И даже день распятия Иисуса – и, значит, день Его воскрешения – Иоанн называет другой – не такой, как у Матфея, Луки и Марка. О таком чуде, как воскрешение Лазаря, написано только у Иоанна, и ничего нет у остальных евангелистов. И таких несоответствий еще куча… Ну что, поехали с нами? Тебе сейчас как раз нужно развеяться…

Я ничего не ответил.

Мне тридцать один год, но выгляжу я все еще на двадцать пять (принципиальная деталь, учитывая особенности моей профессии). Казалось бы самое время радоваться жизни и получать от нее удовольствие. Мало. Просто мне всего мало. Мало этих вечеров, мало лета, осени, зимы, весны, мало людей, мало любви, мало меня, мало этого шарика – планеты, называемой Землей… А Виталику – почему-то достаточно.

Поезд идет на Запад. В теплом чреве купе пассажиры раскладывают на столе припасенную на ужин еду – жареная курица, пирожки, яйца, отварная картошка, соленые огурцы. С преувеличенным радушием они угощают друг друга, протягивают соседям пирожки, куриные ножки. Я не хочу есть. Мама зовет меня, но я отказываюсь идти. Стою в коридоре и смотрю в окно. Больше всего мне нравится смотреть на стальные линии рельсов встречного пути и на провода линии электропередач, тянущиеся вдоль железной дороги. Провода плавно опускаются вниз, потом резко поднимаются вверх, цепляются за вершину столба и снова плавно опускаются вниз. Мне так нравится это неторопливое и полное достоинства движение вниз – настолько, что замирает дыхание, словно я сам соскальзываю вниз по пологому спуску проводов. «Когда они закончатся? Наверное, они никогда не закончатся…»

В другом конце коридора стоит девочка и тоже, не отрываясь, смотрит в окно. Она в голубом платьице в белый горошек, немного выше меня и наверное немного старше. Интересно, ей тоже нравится смотреть на провода и рельсы? У нее красивое спокойное лицо и вдумчивый взгляд.

Около своих окон мы провели около часа. Несколько раз мы обменивались взглядами; разными – и внимательными, и надменными, и смешливыми, и солидарными, и тайными. Вся короткая история наших отношений ограничилась только этими взглядами.

Сейчас кажется, что целая вселенная была потеряна в тот вечер…

Айседора нервно оглядывалась по сторонам и нетерпеливо подрагивала всем телом. Ей хотелось бежать на зеленую поляну, вперед к новым впечатлениям и переживаниям, которые главным образом были связаны с запахами мочи и фекалий, оставленными ее собратьями.

Виталик повернулся ко мне и со значительным видом добавил:

– А организовывает всю поездку Давид, – как будто это имя должно было иметь для меня решающее значение.

– Это что за хрен с горы? – Безразлично спросил я.

Виталик растерялся:

– Я же тебе рассказывал… Очень продвинутый мистик, свои практики ведет… Он говорит, что наша жизнь – иллюзия, а те, кто нами управляют, с детства программируют нас на то, чтобы мы не могли увидеть реальность.

– Фигня все это… – Мои губы скривились в презрительной усмешке.

Я второй раз видел этого человека. Может быть, третий. В московском мегаполисе это должно удивлять, но меня не удивляет. Все бывает. Я больше взволнован тем, что он одет в тот же самый пиджак, в котором я видел его в первый раз. По какой-то необъяснимой причине это кажется гораздо более подозрительным. Я еще не боюсь, но уже насторожен. Я всегда помню, кто и зачем может меня преследовать.

Бегу по эскалатору метро вверх, быстрым шагом прохожу через турникет, ныряю в двери, оказываюсь на улице, потом в подземный переход и на другую сторону садового кольца.

Выйдя из магазина, я неторопливо брел мимо бутиков, сверкавших красками, огнями. В витринах – кофточки, топики, юбочки, брючки, шляпки, сумочки, туфельки. Разные цвета, разные ткани. Какую бы одежду носило наше тело, если бы оно состояло только из сердца или только из души?

По проезжей части неслись машины. Вдруг я заметил какое-то движение с противоположной стороны – от бутиков. Повернув голову, увидел, как за стеклом витрины сдвинулся с места манекен. Немного, почти незаметно. Или мне показалось? Я зашагал быстрее. Что происходит? Есть ли хотя бы один человек среди моих знакомых, кто мог бы объяснить мне, что происходит в этой странной и бессмысленной жизни?

В переходе я остановился у ларька купить горячую ватрушку и питьевой йогурт. Протянул продавщице сторублевку. Она вытащила из микроволновки булочку, сунула ее в пакетик и вручила мне. Посчитала десятирублевые бумажки, мелочь и небрежно выложила все на блюдце. Я не глядя сложил купюры, собрал монеты, сунул их в карман и пошел дальше. Вдруг в голове срабатывает: «что-то не так». Я вытащил деньги из кармана, пересчитал. Действительно, не хватало пятидесятки.

– Вот блин… – Развернувшись, я пошел обратно к ларьку с выпечкой. Дойдя до него, увидел в нескольких метрах от себя знакомый пиджак и очки. Мужчина, как ни в чем ни бывало, свернул влево, зашел за колонну и смешался с толпой.

Я остановился как вкопанный, попытался проследить взглядом за своим преследователем, но он исчез в бесконечном потоке людей. Я забыл о том, что меня обсчитали. Продолжая искать взглядом в толпе черный пиджак, пошел ко входу в метро.

Страх неизвестности и неопределенности. Кто-то сумел разворошить прошлое. Кто-то нашел меня. Скорее всего, милиция. Но только почему они не арестуют меня сразу, а ведут глупую, непрофессиональную слежку? Я вошел в метро, поехал вниз на эскалаторе. В груди быстро и необратимо осела холодная тяжесть.

Рисуя сотни раз в своем воображении картину того, как меня поймают, я никак не мог представить себе эту холодную вибрацию страха внутри, отвратительную в своей всепроникаемости и давлении на все клетки тела.

Приехав домой, сделал себе бутерброд, потом еще один. От телефонного звонка екнуло сердце. На какую-то долю секунды возникло желание не поднимать трубку.

– Алло, – нарочито громко и бодро ответил я.

– Привет, – чуть охрипший голос Виталика.

– Здорово. Как дела?

– С почтой что-то случилось. Ящик не открывается. Че, может, в кино сходим?

– На что?

– Не знаю, посмотрим.

Оставаться дома в моем параноидальном состоянии не было никакого желания…

Повесив трубку, я посмотрел в зеркало. Люблю смотреть на свое отражение. Поправил прядь волос, исследовал поры кожи на носу, встретился взглядом с самим собой. Долго, с любопытством и неким особенным удовольствием смотрел в свои глаза.

В вагоне метро людей немного. Я оглядывался по сторонам, смотрел на рекламные постеры. Вдруг почувствовал чей-то взгляд. Медленно обернулся. В глубине вагона, за чьими-то плечами, спинами и головами развевались волосы девушки, пытаясь остаться в ее прошлом. Внутри меня похолодело. Та же девушка, с которой в детстве мы ехали в одном поезде и, стоя в разных концах вагона, заворожено наблюдали за рельсами и проводами. Тоскливо сдавило сердце оттого, что я и сейчас не смогу приблизиться к ней и никогда не узнаю, кто она – столько холода в ветре ее волос.

Встретившись со мной взглядом, она отвернулась.

– На следующей выходите? – Чей-то вопрос ко мне. Я молча прохожу вглубь вагона – на два шага ближе к развевающимся волосам. Моя рука непроизвольно тянется к плееру и включает play. Двадцать третья соната Моцарта. Концентрированный сгусток грусти и надежды. Поднятая им волна несет меня к девушке. В закипающем холоде я протягиваю ей наушники. Она с любопытством смотрит на меня, потом берет наушники и слушает Моцарта. Холод отступает из пяток и остальных частей тела.

Глава 2

Мы с Виталиком попали на «Особо опасен». Бесстрашные красивые люди. Главный герой, вырывающийся из вязкой рутины бытия. Усиленно тренирующийся, чтобы обрести силу, свободу и власть – прежде всего над собой. Стать не таким, как все. Красивые спецэффекты. Вполне подходящее кино для вечера трудового дня. Пару часов мечтаний: «конечно, я тоже когда-нибудь стану таким красивым и сильным, займусь собой, накачаю мускулы, начитаюсь умных книг, научусь элегантно выглядеть и удачно шутить, и т. д. и т.п.». Пару часов самоуспокоения для овечек, мечтающих стать волками: «Да, это так легко – стоит только захотеть, и я тоже стану волком!»

Утром следующего дня все легко забудется, мягкая жвачка иллюзорности потеряет вкус и будет выплюнута. Пойдешь, как обычно, на работу, в свои болотистые будни, и только будешь еле успевать иногда высовывать свою овечью голову из тинистой жижи, чтобы глотнуть немного воздуха, посмотрев очередной подобный фильмец.

«Что делать дальше?» – Снова начали давить вопросы, как только после кино мы спустились в метро. «Не идти же самому признаваться в том, что случилось столько лет назад…».

– Поехали ко мне, – вдруг предложил Виталик. – Я фильмы твои наконец отдам. Переночуешь у меня, если хочешь.

Мне не особо хотелось ехать к Виталику, но возвращаться домой хотелось еще меньше.

– Как удивительно все складывается в этой жизни. – Громко сказал Виталик, когда мы ждали поезда. – Этот фильм – так вовремя, прямо в точку. Последние две недели я ведь именно так все осознаю. Психологический тренинг, потом лекция Давида, теперь этот фильм… Не зря Вселенная одно и то же сообщение мне все время посылает. Надо действовать.

Я ничего не отвечал. Мы вошли в вагон метро.

– Неужели ты ничего не чувствуешь? – Повернулся ко мне Виталик.

– Что именно?

– Блин, посмотри на всех вокруг. – Виталик кивнул вглубь вагона. – Разве это люди? Живые трупы. Серые лица, испуганные взгляды. Лишь бы никто не тронул, лишь бы дожить день и дотянуть до кровати. Делают вид, что все нормально, что так и надо. Не люди, а тени. Мне страшно находиться в одном вагоне с этими оборотнями. Страшно, что я такой же. У некоторых испуг превратился в агрессию – всегда готовы к драке. Но на самом деле внутри все тот же страх. Я могу сейчас встать перед ними и громко крикнуть, что они не люди, а стадо баранов, и никто ничего не скажет. Все отведут глаза, делая вид, что ничего не происходит. Что это якобы про других баранов, не про них. Спрячутся в свои книжки, газетки…

Наверное, мне не нужно было говорить то, что я ответил Виталику. Точнее, не надо было говорить с такой интонацией. Но я, безразлично позевывая и не глядя на него, сказал:

– Я думаю, не стоит этого делать.

В ту же секунду Виталик повернулся к вагонной публике и проорал:

– Вы все козлы! Трусливые бараны! Даже боитесь мне возразить и что-то сказать!

Стоявший в метре от нас крупный краснощекий деревенский парень повернулся к Виталику:

– Я возражу, – и большим кулаком двинул ему в ухо.

– Черт! – Виталик схватился за скулу. Деревенский парень равнодушно посмотрел на меня. В его мозгу в эту секунду наверняка происходил сложный мыслительный процесс: «этого бить или не бить?»

Виталик вдруг слегка поклонился парню и положил ему руку на плечо:

– Спасибо! Спасибо, братан. Ты не дал мне окончательно потерять веру в людей.

Парень непонимающе посмотрел на Виталика, начал было замахиваться для еще одного удара, но потом опустил руку:

– Вали отсюда!

Поезд подъехал к следующей станции. Виталик двинулся к открывшимся дверям, я – за ним.

– Может, еще не все потеряно, – проговорил он, – но это ничего не меняет… Абсолютное большинство людей плывут по жизни, как бревна по реке, вместо того, чтобы жить, работать над собой, чтобы каждый день, каждую минуту выдавливать из себя по капле раба.

– Хватит болтать, – отмахнулся я.

Мы сели в следующий поезд и уже без приключений доехали до нужной станции. По пути от метро к дому Виталика я опять осматривался по сторонам в поисках «хвоста».

– Че ты так оглядываешься? – заметил мое беспокойство Виталик.

– Так просто…

– Думаешь, та девчонка увязалась за нами? – За нами шла женщина лет тридцати пяти.

– Нет, конечно. Ничего не думаю.

– Мне кажется, что я ее где-то видел, – судя по всему, паранойя заразна, и Виталик подхватил мой вирус, – но ничего. Дыши глубже. Специальная йогическая практика. Глубокий вдох – задержка дыхания, потом – выдох, и опять задержка дыхания. Несколько раз вдохнешь, и тебя сразу наполнит спокойствие и гармония.

– Я и так спокоен, – досадливо ответил я.

– Интересно, матушка уже дома? – Неожиданно сменил он тему.

Виталикова матушка оказалась дома. Ольга Ивановна встретила нас в прихожей. Она была похожа на мальчика, худощавая, с плоской фигурой, ровной короткой стрижкой, правильными тонкими чертами лица, одетая в темные джинсы и серую толстовку.

– Проходите. Я поставлю чай, – несколько растерянно улыбнулась она и ушла в кухню.

– Может, я не вовремя? – Тихо спросил я Виталика.

– Почему?

– Твоя мама нас как будто не ждала.

– Все нормально, – успокоил он меня, – у нее всегда такое выражение лица, с того времени, как она от алкоголизма вылечилась.

– Она лечилась от алкоголизма? – Удивился я.

Виталик молча махнул рукой.

Мы прошли в комнату, довольно скромно обставленную старой мебелью советского времени. При этом все было очень опрятно, настолько, что от интерьера шло некое ощущение самоуверенности и даже самодовольства. На журнальном столике у стены лежала ровная стопка журналов «Домашний очаг», чей глянцевый вид откровенно диссонировал с морально устаревшей обстановкой квартиры. «Ольга Ивановна же наверняка не использует никаких советов из этих журналов», – подумал я.

– Чай согрелся, проходите… – В комнату вошла Ольга Ивановна. – Вы сами наливайте, я не буду вам мешать…

На кухне для нас уже был накрыт стол. Я бросил в чашку дольку лимона, Виталик насыпал шесть ложек сахара.

– Ни хрена ты сахар поедаешь… – Усмехнулся я.

– Да, надо ограничиться. Давид говорит, что сахар какую-то не ту энергию в организме поднимает… Или, наоборот, опускает…

– Поднимает уровень сахара в крови и ведет к диабету.

– С другой стороны, если организм требует – значит, ему надо…

В кухню вернулась Ольга Ивановна. Она неуверенно посмотрела на нас, но потом, переборов стеснение, с напускной развязностью подсела к Виталику и положила руку ему на колено:

– Сегодня звонила какая-то пожилая и, как мне кажется, очень стервозная грымза. Она сказала, что ее зовут Анастасия Владимировна. Нет… – Перебила она сама себя, – она сказала, что ты сегодня не зашел за ее собачкой. И только потом – заметь – только потом представилась…

– Я же скинул ей смску. А трубку она не брала, – оправдывающимся голосом ответил Виталик.

Ольга Ивановна взяла его чашку и отхлебнула чай:

– Я не об этом… Сегодня я узнала, что мой двадцативосьмилетний сын зарабатывает деньги тем, что выгуливает собак каких-то богатых старых грымз, – она вернула Виталику его чашку, встала и пошла к двери.

– Это же прямой путь к ним в постель… – Задумчиво, словно сама себе, обронила она, выходя из кухни.

Виталик посмотрел в окно, потом на меня:

– Че она суется… – Взял свою чашку, – и чай весь выпила.

– Забавная у тебя мама, – ответил я.

– Она мечтает, чтобы я работал в офисе.

– А сама она чем занимается?

– Инженер.

Я решил допить чай и уехать, не желая ни быть свидетелем семейных сцен, ни препятствовать их течению своим присутствием, но Ольга Ивановна остановила меня:

– Иван, извините, что я при вас. Как-то не выдержала – досадно было. Не обижайтесь пожалуйста. Оставайтесь у нас, а то вы меня обидите… Пожалуйста… – Она посмотрела на меня жалобным взглядом.

– Да, конечно, – пробормотал я, и мы с Виталиком прошли в его комнату.

– Ты извини мою матушку – она иногда такая непосредственная, – потирая нос, Виталик сел за компьютер.

Через минуту он озабоченно выдохнул:

– Черт…

В эту же секунду раздался звонок его мобильного телефона. Он ответил:

– Давид, привет… Нет, не получил. У меня исчезли все сообщения во входящих… Да ты что… И у тебя проблемы? Ладно, пока…

Виталик отключил телефон и повернулся ко мне:

– У него ящик другого провайдера, и такая же фигня с почтой…

Глава 3

Вечером следующего дня фотосессия в подвале старого особняка на Никитском бульваре. Снаружи – обычный обшарпанный дом XIX века; ничего особенного. Но подвальные помещения довольно симпатично переделаны в фотостудию и рекламную фирму. Казалось бы несовместимое смешение стилей, от классицизма до индустриального урбанизма, но соединено это все очень умелой рукой дизайнера и смотрится законченно и эффектно.

Приоткрой рот. Закрой рот. Руку в сторону. Естественнее. Еще естественнее. Держи взгляд. Взгляд! Чуть левее. Еще. Естественнее. Еще энергии. Еще эмоций. Естественнее. Улыбка. Сексапильность. Расслабленность. Умудренность опытом. Снисходительность. Мудрость. Сексапильность. Приоткрой рот. Закрой рот.

Перекур. Ко мне подходит Антон – креативный директор рекламной фирмы, в помещении которой проходят съемки.

– Здоров, – протягивает руку с тонкими пальцами.

– Привет, – я мягко ее пожимаю, боясь раздавить хрупкую ладонь.

– Не ожидал тебя сегодня увидеть, – продолжает он, оглядывая меня настороженным взглядом.

– Почему?

– Ну-у… – Неуверенно тянет он. – Говорили, что ты заболел. А ты ничего… Классно выглядишь.

– Слухи о моей смерти оказались преувеличенными, – смеюсь я, опережая возможные намеки и вопросительные взгляды.

Антон тоже смеется, но смех его неискренен и недобр. Я разглядываю его легкую рубашку из египетского хлопка – то ли в арабском, то ли в индийском стиле:

– Классная рубашечка.

– Спасибо. – Он перестает смеяться. – Очень удобная. Египетский хлопок. Когда холодно – греет. Когда жарко – холодит.

Нам больше не о чем говорить. После минутной паузы Антон хочет что-то сказать, но потом передумывает и только молча улыбается, опять неискренне и недобро.

Вечерняя фотосессия естественным образом перетекла в вечеринку в ночном клубе. Подъехал Виталик. К нам клеились какие-то девчонки. Виталик болтал с ними у барной стойки. Я пил виски, потом упал на пол и увидел пистолет. Лежа на полу, смеялся и делал вид, что танцую брейк. Пистолет лежал под креслом в метре от моей руки. Виталик пытался поднять меня с пола и жаловался на жизнь.

– Блин, мне же завтра в восемь утра за Айседорой…

– Это твоя… м-м-м… девушка? – Ревниво спрашивала клеившаяся к нему брюнетка.

– …Чтобы успела проссаться и просраться, – не слыша ее, продолжал Виталик.

– М-м-м… М-м-м… Странная девушка, – закатывала глаза брюнетка.

– Дай руку, придурок, – держа меня за ногу, требовал мой друг.

Я продолжал смеяться и смотреть на пистолет.

Я вытаскиваю из-под кресла пистолет и начинаю палить в воздух, в стороны. Все падают на пол, и теперь мне совсем не одиноко лежать на холодных плитах. Я продолжаю стрелять. В дыму ко мне бегут охранники, согнувшись и прикрываясь руками. Потом я подношу пистолет к виску…

Конечно представилась такая картина – пронеслась перед глазами, как видеоклип. Потом еще раз, и еще (я тем временем все продолжал смеяться). Но ничего подобного не произошло. Я просто подполз к креслу, достал пистолет и прочитал на дуле «Pietro Beretta Gardone». Красиво звучит. Я воспринял это, как знак. Поднялся с пола, сунул пистолет сзади за пояс джинс и пошел к выходу из ночного клуба. На улице внимательно огляделся по сторонам – где ты, агент-сыщик? Я теперь вооружен, и со мной шутки плохи. Но, как назло, ни одного подозрительного лица вокруг – ни на тротуаре, ни в припаркованных рядом машинах. Я сел в такси и поехал домой. Зазвонил мобильный телефон. Увидев на экране «Виталик», я сначала не хотел принимать звонок, но потом все-таки нажал на зеленую кнопочку.

– Алло. Ты где? В сортире рыгаешь, что ли? – Его голос еле пробивался из гула тяжелых электронных ритмов.

– Я домой еду.

– Как «домой»? Зачем? А я?

– Извини. Мне нужно было уехать.

– Как это? Зачем? А че нам с девчонками делать?

– Не знаю… Езжай с Мариной к себе домой.

– Мне же завтра в восемь утра за Айседорой… И там мама.

– Ну тогда не езжай… Короче, решай сам.

– Вот ты, блин…

Я погладил приятный на ощупь металл «Beretta» и ничего не сказал. Виталик положил трубку. Следующим утром он не заехал за Айседорой и потерял работу.

Вернувшись домой, я бросил пистолет на пол и, не раздеваясь, повалился на кровать. Глаза слипались, но заснуть я, как обычно, не мог. Через некоторое время поднялся с кровати и направился в ванную комнату. Набрав полную ванну, бросил в нее стакан морской соли, разделся и погрузился в горячую воду. Закрыл глаза и скоро заснул.

Глава 4

Я потерял работу через день. Утренний звонок от Алекса, моего агента:

– Привет. Будет в обед минутка? Заедешь в агентство?

– Что-то случилось?

– Пару вопросов обсудить нужно. Не по телефону. Буду ждать в час.

Моему агенту лет пятьдесят. Я отнюдь не гомофоб, но стареющие геи вызывают у меня определенную долю отвращения. Алекс весь какой-то цветастый и рыхлый, словно сваленные после праздника в кучу новогодние украшения. При этом он неплохой человек – наверное, гораздо лучше, чем можно было ожидать от кого-либо другого на его месте. Он умеет быть отзывчивым и великодушным.

В час пятнадцать я в кабинете у Алекса. Он опять кажется мне цветастым, хотя сегодня на нем черный сюртук, фиолетовая рубашка и бордовый галстук.

– Ты опоздал на двадцать минут! – Он встретил меня колючим взглядом. Раньше я не замечал за ним таких требований к пунктуальности.

– Извини. Пробки, – пожал плечами я.

Он кивнул головой на стул перед его письменным столом:

– Ты сам исчерпал свое время. Мне через пять минут уходить.

Я еще не успел сесть на стул, как Алекс придвинул ко мне документы:

– «Вирисчензе» отказываются от сотрудничества с тобой. Подпиши там, где галочка. «Проктер энд Гэмбл» тоже не утвердили твою кандидатуру. Че ты фигней страдаешь? Ты же не двадцатилетняя звезда, которая может себе такое позволить, и которой это еще на руку будет…

– Звезда… Если их интересует моя частная жизнь, – усмехнулся я.

Алекс молча посмотрел на меня испепеляющим взглядом:

– «Частная жизнь»… Кому на хер ты нужен?! – Вдруг вспылил он. – Кем вы все себя мните?! Достали… Все, с тобой я больше не работаю. Вторую бумагу подписывай, – он ткнул пальцем куда-то в документы.

Я покрылся испариной. Увидел в окне расплывчатые силуэты рабочих, ремонтировавших крышу на соседнем здании. Они неторопливо ходили с места на место, о чем-то переговаривались. Их фигуры все больше расплывались и словно таяли в воздухе. «Как им легко… Ангелы в касках и спецовках», – мелькнуло у меня в голове. Мне не хотелось ничего отвечать Алексу. Не видя, что и где я подписываю, слегка подрагивающими пальцами вывел свою фамилию. Потом поднялся со стула и направился к выходу.

– Будь здоров, – буркнул вслед Алекс, – удачи тебе.

Выйдя из здания агентства, я бесцельно пошел по тротуару. Пройдя метров двести, оказался около кофейни. Увидел в окне свободные столики. Выбрал, наверное, самый некотирующийся из них – у стены в глубине, рядом со входом в подсобные помещения, куда то и дело ныряли официанты с грязной посудой.

Испарина исчезла, кровь отлила от лица. Я бездумно смотрел в стену и – неожиданно для самого себя – почувствовал облегчение от того, что у меня больше нет контракта, нет работы. «Мне легко… Легко пить этот каппучино… Легко смотреть в стену и никого не замечать… Легко существовать в этом городе среди суетливого движения незнакомых людей… Легко существовать незаметным, просто существовать…»

Потом я гулял по городу. Прошел километров пять по бульварам и улицам. Устал и поехал домой. Вернувшись в свою квартиру, выпил чаю и лег на кровать. Лежал и ни о чем не думал. Через час позвонил Соне.

Отпусти ей грехи… Она сказала, что грешна, и что это ее беспокоит. Она сказала это тогда, когда мы вышли из метро, и я проводил ее домой. Вначале подумал, что она просто наслушалась Моцартовой сентиментальщины в 23-ей сонате, которая и вызвала душевные переживания, но потом понял: нет, она хотела это сказать, и сказала. Ей двадцать два года. Холодный ветер в распущенных волосах следует за ней постоянно. Конечно, она не могла быть той девушкой из поезда моего детства; для этого должна была быть старше лет на десять. Только образ… Возможно, иллюзорный… Мы договорились встретиться вечером.

– Привет, – я набрался смелости (второй раз в жизни боялся девушки и связанного с ней эротического чувства) и поцеловал ее в щеку. Соня приняла этот поцелуй как должное, и даже не улыбнулась.

– Привет. Извини, что опоздала. Что-то часто в последнее время ошибаюсь в расчетах.

– Может, у тебя просто слишком много времени уходит на расчеты?

– Какие расчеты? А, ну да, – она рассмеялась, – не знаю, куда у меня обычно уходит время, но почему-то его всегда не хватает.

Мы неторопливым шагом побрели по аллее Лефортовского парка.

– Наверное потому, что я всегда слишком много хочу, и ничего не успеваю, – продолжала она.

– Тебе тоже всего мало, как и мне? – Усмехнулся я.

– Наоборот. Слишком много всего вокруг. Столько возможностей, столько соблазнов. Хочется всем заняться, во всем принять участие.

Мы дошли до центральной клумбы и пруда. Здесь суетились голуби, находясь между своими раем и адом. Трое детей лет восьми – десяти кидали им хлебные крошки. С другой стороны двое карапузов с улюлюканьем, размахивая руками, бегали за птицами, пытаясь их поймать. Подойдя к площадке перед прудом, мы остановились. Соня села на массивные перила.

– Осторожно, не упади! – Я непроизвольно протянул к ней руки. За перилами был четырехметровый – если не больше – обрыв.

– Ты трусишка? – Рассмеялась Соня. Я молча усмехнулся.

– Я тоже трусишка. – Легко призналась она. – Больше всего боюсь, чтобы обо мне плохо не подумали. Самый отвратительный повод для страха, не правда?

– Есть еще змеи, мыши, пауки и тараканы. Они тоже отвратительны, – усмехнулся я.

Соня улыбнулась, спрыгнула с перил, и мы снова неторопливым шагом пошли по одной из аллей. Я осторожно стряхнул с ее брюк оставшуюся от перил белую известку. Потом мы приятно и легко болтали о самых разных мелочах. Я хотел взять Соню за руку, но в эту секунду зазвонил мой телефон. На дисплее – номер Виталика. Я принял звонок:

– Привет.

– Привет. Как дела?

– В порядке. Я сейчас занят…

– Понял. Я хотел тебе сказать, что мы послезавтра договариваемся встретиться с Давидом по поводу поездки в Казахстан за евангелием. Так что если хочешь – можешь присоединиться.

– Я же тебе уже сказал по этому поводу…

– Ладно, не буду отвлекать, – Виталик повесил трубку.

Несколько минут мы с Соней идем молча. Потом Соня поворачивается ко мне и смотрит в глаза.

– Слушай, у тебя в семье ничего не произошло?

Свинцовый шар в одну секунду подкатил к горлу.

– В каком смысле «что-то произошло»?

– У тебя в глазах напряжение, как будто что-то не так в жизни.

Я сразу почувствовал неуверенность. Как она могла догадаться? Пожав плечами, я выдавил из себя улыбку и тихо ответил:

– Нет, все в порядке…

Соня тоже улыбнулась.

Легкая и непринужденная атмосфера нашего разговора улетучилась.

– Кем ты работаешь? – После натянутой паузы скучным голосом спросила Соня.

– Моделью, – так же скучно ответил я.

– Для сборки? – Рассмеялась она.

– Ага… Меня фотографируют, снимают в роликах. Я хожу, стою, сижу – рекламирую одежду или что-нибудь еще.

– Ни фига себе! Это же наверное так интересно!

– Ну-у… Да… – Уныло протянул я.

– Поездки, съемки, приемы, вечеринки… – С деланным восторгом проговорила Соня. Невозможно было понять, говорила она искренне или издевалась.

– Ну-у… Да… – Повторил я.

– Расскажи о своей работе!

Я промямлил что-то невразумительное.

– Не стесняйся! У тебя же наверное очень интересная жизнь.

Мне не хотелось ее разочаровывать, но я совершенно не знал, о чем рассказывать. Наверное поэтому вдруг брякнул:

– Поехали на поиски Евангелия от Иоанна…

Так получилось, что из-за того, что мне нечем было заинтересовать девушку (ни собственной персоной, ни потерянной работой, ни чем-либо еще) во время первого с ней свидания, я ввязался в последующие драматические события.

Глава 5

«Если вы ищете способы расширения или изменения своего сознания, то самым ценным и уникальным опытом для вас будет нахождение рядом со смертью. Это может быть ваша смерть, или смерть другого человека», – говорил Давид. – «Просто смерть. Банальная бытовая смерть в чистом виде, без прикрас, без каких-либо эстетических или мифологических ассоциаций. Окружите себя смертью на некоторое время. Есть три способа познания Бога – через зрение – янтра, через слух – мантра и через чувства и ощущения – тантра. Путь через ощущения – самый быстрый, а секс и смерть дают нам самые сильные ощущения в этой жизни. И если мы выбираем тантрический путь к Богу – то секс и смерть являются самыми эффективными инструментами на этом пути».

«В убийстве грех на самом деле не в совершаемом действии. Допустим, убил ты человека, душа покинула оболочку тела, освободилась. Для убитого это может быть как хорошо – если он успел реализовать свое предназначение в жизни, так и плохо – если не успел. Точнее, плохим это даже не может быть, так как не успел сейчас, успеет в следующем воплощении – ничего страшного. Грех находится только в самой эмоции, с которой совершается убийство. Потому что оно всегда совершается с негативной, греховной эмоцией – из ненависти, из алчности, из страха…»

Следующим вечером Виталик, Соня и я пришли на лекцию Давида в клуб культурного досуга «Дубрава», находившийся в подвале жилого дома. Мы опоздали минут на десять, и в тесном актовом зале свободных мест для нас уже не нашлось – даже в проходе между рядами. Несмотря на это Виталик сумел протиснуться куда-то вперед и примоститься у ног молодого белобрысого паренька, сидевшего на стуле в проходе между рядами. Мы с Соней остались стоять, прислонившись к стене около входа.

На сцене за столом сидел мужчина лет сорока пяти. Короткие темные волосы с проседью, слишком редкие спереди и слишком густые по бокам. Из-за грубоватых черт лица и сероватой кожи его скорее можно было представить работающим на колхозном поле или в шахте, нежели читающим лекции со сцены. Когда мы вошли в зал, он бросил на нас равнодушный взгляд, который потом задержался на мне. «Узнал по каким-нибудь рекламным роликам», – подумал я.

– В жизни каждого человека есть три события, которые любая религия мира пытается, так скажем, взять под свой контроль, – после небольшой паузы продолжил лектор.

– Всего три? – Раздался голос из зала.

Давид внимательно посмотрел на выкрикнувшего – полного парня в кожаной куртке с надписью «Харлей Дэвидсон» на спине, потом вдруг громко и заразительно рассмеялся:

– Да, три… Кому-то, может, мало. Кому-то – много.

Зал вслед за ним взорвался хохотом.

– Впрочем, есть определенные товарищи – их, правда, не так много – у которых таких событий в жизни меньше – всего два. Но меньше двух уже никак не может быть, как ни крути. Во всяком случае, я таких не встречал… Эти три события – рождение, спаривание и смерть. Какую бы религию вы ни взяли – любого народа или нации – в ней обязательно будут три ритуала, освящающих рождение, брак и смерть. Возможно, завтра вы обнаружите какое-нибудь затерянное в Африке или Океании племя, до сих пор живущее на уровне каменного века и никогда не слышавшее о мировой цивилизации. Оно в социальном и культурном плане может не иметь ничего общего ни с одним другим этносом на Земле, но вы можете быть абсолютно точно уверены, что в их религиозной традиции есть три ключевых обряда…

– А если будет какое-нибудь племя, у которого нет религии? – Снова подал голос парень в кожанке.

– До сих пор таких народностей на планете Земля не встречалось.

– Получается, что Бог – это коллективное бессознательное? – Не унимался байкер.

– Не знаю. – Улыбнулся лектор, – но если встречу Бога и увижу, что он весь такой из себя коллективно-бессознательный, то обязательно тебе сообщу.

Парень покраснел и рассмеялся.

Я рассматривал слушателей, точнее, их затылки и спины. Судя по одежде, публика присутствовала достаточно разношерстная. Молодые студенты-интеллектуалы, служащие офисов, бизнесмены, дамы неопределенного возраста и крайне независимого вида. Женщин было значительно больше, чем мужчин. Отдельно сидели две группки молодых людей экзотического вида: восточные шапочки, платки, рубахи, буддийская и индуистская символика.

– Все эти три события связаны с переходами между тем миром, в котором мы живем, и некими другими мирами, – продолжал Давид. – Рождение – вхождение в наш мир. Смерть – выход из него. Спаривание подразумевает рождение потомства, то есть тоже приход сюда нового существа… В этом контексте появляющиеся сейчас венчания геев или лесбийских пар несколько непонятны…

Слушатели с готовностью рассмеялись.

– Может возникнуть впечатление, что кому-то «наверху» нужны такие ритуалы для некой переписи населения – сколько сюда пришло, сколько ушло. Но я думаю, что дело все-таки в другом. Для служителей невидимого фронта – тех, чья сфера деятельности сосредоточена на работе с человеческими душами – важны моменты перехода этой самой души из одного состояния в другое. Слишком большая энергия сосредоточена в таких переходах. Наша с вами энергия, которая используется во всех религиозных обрядах и практиках.

Виталик слушал лекцию с большим интересом, время от времени одобрительно кивая головой. Я посмотрел на Соню. Почувствовав мой взгляд, она резко повернула ко мне голову и улыбнулась.

– Прикольно, да? – Шепнула она и неожиданно взяла меня за руку. Я пожал ее горячую и влажную ладонь. Соня снова перевела внимание на сцену, оставив свою руку в моей.

– О рождении мы с вами уже говорили, поэтому сегодня поведем речь о смерти… – Продолжал вещать Давид.

После лекции мы сели за стол в небольшой комнате «Дубравы». Здесь везде были разложены детские игрушки. Кроме Давида и моих друзей к нам присоединился Сергей – щуплый белобрысый парень, у ног которого сидел на лекции Виталик. Давид взял с полки небольшую рыжую лошадку на колесиках:

– Значит, скачем в поход? – Усмехнувшись, он провел лошадкой над столом, имитируя галоп, и снова, как в зале, посмотрел на меня долгим взглядом, значение которого осталось для меня неясным.

Соня улыбнулась. Виталик взял с полки мягкую собаку и поставил ее перед собой на стол:

– Скачем!

– Откуда взялась информация об этом спрятанном Евангелии? И как вообще оно могло оказаться в Казахстане? У меня, честно говоря, это в голове не укладывается, – продолжая улыбаться, спросила Соня.

– Источников информации несколько. – Давид опустил лошадку на стол. – Вот один из них, – он кивнул на Сергея, – правда, косвенный…

Тот бросил на Давида обиженный взгляд и торопливо, время от времени заикаясь, заговорил:

– Есть к-карты. Да, есть карты, в к-католической церкви, но русская православная церковь ими тоже пользуется. Точнее, н-не пользуется, н-нет – зачем ими пользоваться? Но есть копии.

– Копии карт? – Переспросила Соня и тоже удостоилась полного обиды и презрения взгляда.

– Ну к-конечно карт! – Брызгая слюной, с еще большим запалом продолжил Сергей, – а я вам про что говорю!? Так вот, на этих картах отмечены древние м-монастыри, епархии, места хранения христианских святынь. В Средней Азии отмечено несколько мест. Самаркандская епархия, самая древняя и влиятельная епархия восточнее Персии, Армянский м-монастырь на берегу озера Иссык-Куль, где хранились мощи апостола Матфея, н-несторианские монастыри и церкви в Туркестане, на Каспийском море, на территории Казахстана, Киргизстана и Узбекистана.

– Но там же всегда были мусульмане! – Не выдержав, воскликнула Соня.

– Христиане пришли туда н-на девять веков раньше мусульман, тогда, когда мусульманства еще вообще не существовало, – поучительным тоном ответил Сергей, – еще апостол Андрей поставил свой к-крест около Самарканда, а апостол Фома прошел через Среднюю Азию в Индию. По пути они оба обращали язычников в христиан. П-полностью Средняя Азия приняла христианство в четвертом – седьмом веках, на семь веков раньше Руси. С пятого по десятый век н-на территории от Персии до Китая царило христианство. И даже н-некоторые народы на территории Китая – например, уйгуры – являлись христианами. В девятом веке в Средней Азии начали появляться м-мусульмане, но в тринадцатом ее захватил Чингизхан, который по некоторым данным тоже был христианином, и большая часть войска которого состояла из кереитов и найманов, исповедовавших н-несторианское христианство. Один из монгольских ханов, хан Мункэ, вообще устроил крестовый поход в мусульманские страны Восточной Азии, чтобы огнем и мечом обратить в н-несторианство жителей всех территорий до Африки. Правда, это ему не удалось. Мусульманство пришло в Среднюю Азию только в четырнадцатом веке, причем более-менее мирно сосуществовало с христианством вплоть до шестнадцатого века. Только п-позднее христианство стало терять там влияние, и с восемнадцатого века это действительно уже мусульманские территории.

– Ни фига себе… – Покачала головой Соня, – в каком-то Ташкенте христианство было раньше, чем в Москве и в Киеве…

– Ташкента тогда еще тоже н-не было. Епархия находилась в Самарканде.

– Спасибо за подробную историческую справку. – Улыбнулся Давид.

– Да, я отвлекся. Извините, все время отвлекаюсь, – Сергей погладил лоб рукой и как-то сник, опустив голову, но потом снова поднял к нам свои глубокие темно-карие глаза. – Так вот, это говорит о том, что в свое время в Средней Азии велась активная христианская деятельность. У м-меня был знакомый монах, китаец… Точнее, уйгур из Китая. Он из семьи н-несториан, его предки были истовыми миссионерами, занимали высокие чины в епархии. Они до сих пор придерживаются н-несторианства. Так вот этот монах рассказал мне, что у его предков однажды оказалось истинное евангелие от Иоанна, которое н-несториане скрывали от ортодоксальных христиан.

– Откуда они его взяли? – Спросила Соня, глядя на Сергея лучистым взглядом.

– Н-не спрашивайте меня об этом, – недовольно сморщился Сергей. – Н-не знаю. Этого уже н-никто никогда не узнает, – он снова погладил лоб рукой. – История мира такова, что м-мелкое недоразумение может взволновать людей и войти потом во все учебники, а самые важные события незаметно произойдут рядом, и н-никто о них не узнает.

– А где теперь это евангелие? – Не отставала от Сергея Соня.

– Оно спрятано на Великом Шелковом пути, на территории Казахстана.

– Классно. За сколько его можно будет продать? – Спросил Виталик.

Сергей посмотрел на него невидящим взглядом и ничего не сказал.

– Миллиончик. Может, два, – с улыбкой ответил за него Давид.

– А откуда вы знаете, где именно они спрятаны? Шелковый путь-то длинный… – Спросила Соня.

– На это у нас есть вторая половина истории, – Давид отставил от себя лошадку ближе к центру стола. – В одном из аулов Алма-Атинской области живет чабан. Простой такой чабанчик, скачет себе на лошадке, пасет овец. И вот однажды одна его овечка, черненькая… Все овцы в стаде белые, но всегда ведь найдется одна черненькая… И эта черная овечка провалилась в расщелину. Наш чабан полез за ней туда – овечка-то колхозная, подотчетная – а в этой расщелине глядь: какие-то древние пергаменты, кувшины. Он взял их с собой, привез в аул и показал старейшинам. Но старейшины, посмотрев свитки, нахмурились и принялись нашего чабана ругать и в хвост, и в гриву. После чего сказали, что это древние рукописи иноверцев с Запада и приказали ему вернуть все на место и больше никогда не трогать того, что принадлежит предкам. Чабан так и сделал. Положил все обратно в расщелину и продолжил, как и раньше, пасти овец. Только черную овечку на мясокомбинат сдал – чтобы больше не лазила там, где не надо.

– Вы знаете этого чабана? – Соня подняла глаза на Давида.

– Еще нет. – Улыбнулся он, – но по счастливой случайности одна моя подружка в Алма-Ате приходится ему племянницей…

– А почему вы решили, что это именно та рукопись?

– Мы просто проверим… Что бы это ни было, оно наверняка имеет историческую и антикварную ценность, и мы сможем хорошо его продать.

– Нервный какой-то этот Сергей… – Жаловался Виталик, когда мы шли от центра «Дубрава» к станции метро.

– Забавный, – улыбнулась Соня, – он как-то с церковью связан?

– Учился в семинарии, – подтвердил Виталик, – я с ним на лекции Давида познакомился.

– Ты давно на его лекции ходишь?

– Нет, – пожал плечами Виталик, – это третья.

– Слушай, а зачем мы вообще Давиду нужны? – Вмешался в разговор я.

– Ну… – Замялся Виталик. – Вдвоем с Сергеем они же не поедут… Нужны еще надежные люди для полноценной группы.

– У него без нас мало друзей? – Недоверчиво посмотрел я на него.

– Может быть, он друзей, наоборот, не хочет привлекать… Зато Давид еще сказал, что во время экспедиции мы сможем позаниматься практиками – он проведет для нас специальные занятия. Представляете, как круто!

– А я думаю, что у него нет друзей. – Задумчиво вставила Соня. – Знакомых, слушателей, учеников – полно, а друзей – нет.

– Почему? – Спросил я.

– Таким, как Давид, друзья не нужны. Он слишком самодостаточен.

– Возможно…

– Меня всегда привлекали такие люди… – Продолжила она.

– Но им-то зато никто не нужен. – Ревниво возразил я.

– Да. Это и притягивает, – Соня взяла меня за руку.

Глава 6

Давид, Сергей, Виталик и я стояли в зале ожидания «Домодедово». До окончания регистрации рейса в Алма-Ату оставалось двадцать минут. Соня опаздывала.

– Женщины… – С напускной презрительностью проговорил Виталик. – Может, ты ее обидел чем? – Повернулся ко мне.

Я пожал плечами. Давид подбросил монетку, поймал и положил на тыльную сторону второй ладони. Потом молча убрал монетку в карман.

– П-почему ты не позвонишь ей на мобильный? – Задумчиво и словно про себя спросил Сергей.

В этот момент Соня позвонила сама:

– Ваня, привет! Я не могу полететь. Мне не сделали загранпаспорт, и назначили теперь в понедельник его получать. Билет уже сдала. Извинись за меня перед всеми.

– Соня не летит, – я отключил телефон и спрятал его в карман.

– Значит, еще не готова… – Негромко проговорил Давид.

– Пошли, – кивнув остальным, я одел на себя рюкзак и направился к стойке регистрации. Давид, Сергей и Виталик последовали за мной.

Проходя паспортный контроль, я думал «Куда, зачем? Какого черта я лечу? Тем более без Сони, из-за которой для меня и началась вся эта история». Но в ту же секунду оборвал себя: «Ты стал невероятно занудлив в последнее время. Порхай дальше и не задавай глупых вопросов».

Месяц назад я выпил горсть каких-то снотворных, собираясь остановить жизнь. Не получилось – мало выпил. Потому что в минуты глотания таблеток чувствовал какую-то неуверенность. Неуверенность во всем: в том, что делаю, в таблетках (те или не те), в окружающем мире (существует он еще или уже нет), и проч. и проч. Неуверенность размягчала мои члены, замедляла движения – настолько, что я уснул. Проснулся в больнице. В меня что-то вливали, что-то выкачивали. Или мне так казалось? По какой-то причине во мне вдруг стало больше уверенности. Я даже спросил: «сколько времени?». Но никто не ответил.

Я думал, что меня положат в психбольницу – отучать от плохих суицидальных мыслей. Не положили. Вручили какие-то документы, вещи и попрощались. Я вышел на улицу. Мне хотелось спать. По улице слева направо кувыркались зеленые бегемоты. Наклоняли голову, выставляли левую ногу вперед и кувыркались через плечо. Поднимались на ноги, снова наклоняли голову вниз, ногу – вперед, и опять все по кругу. Они двигались так – слева направо. Они были смешными и трогательными. Из-за них я не мог перейти улицу. Потом пришел Виталик с карликовым пуделем, и мы все вместе направились к метро.

Виталик догадывался, почему я выпил таблетки. При этом у него был совсем другой угол зрения на вещи. То, что грызло меня, никогда не смогло бы причинить вреда Виталику. Для меня это навсегда останется загадкой. Мне кажется, что люди похожи друг на друга как две капли воды. Что человеческое общество, по сути, огромный батальон солдат-близнецов, одетых в одинаковую униформу и стоящих строем на плацу. Одни и те же условные рефлексы, одни и те же желания и привычки. Одно и то же начало и один и тот же конец жизни. Но мы с Виталиком разные.

Я познакомился с ним на фотосессии для бутика молодежной одежды. Для Виталика это был первый опыт подобной работы – и последний… Его привел директор бутика, решив, что Виталик представляет собой идеальный образ целевой аудитории магазина (директор просто увидел его на улице). Но Виталик оказался удивительно нефотогеничным; на снимках получался непохожим на себя, манерным и каким-то ненастоящим. Такое случается.

У нас с ним сразу возникло некое влечение друг к другу. Ничего сексуального, только дружеское, но при этом – нечто трогательное и платоническое. Бывает такая мужская дружба, когда совершенно непохожие люди, которым часто даже поговорить не о чем, вдруг сходятся из необъяснимой симпатии друг к другу. Такими были и наши с Виталиком отношения. Двое очень разных парней – и по характеру, и по внешности, и по социальному положению… Но эта разность совсем не имела значения ни для него, ни для меня.

В один день Виталик все-таки спросил меня, могу ли я рассказать о тех переживаниях, из-за которых я решил сесть на таблеточную диету. Я промолчал. Конечно, нет. Как можно рассказать всю жизнь? Рассказать каждый день с момента, когда открываешь глаза, начинаешь о чем-то думать, что-то делать, куда-то идти, к чему-то стремиться, и при этом осознавать, как этому миру и каждой его частице, всему, что в нем находится и живет, вынесен безоговорочный приговор: «Ты умрешь. И значит все не имеет значения».

Хотя когда-то давно я не думал об этом и был счастлив. Просто потому, что меньше знал и понимал. Блаженное детское неведение. Зачем я всему учился и все узнавал?

Нам с Давидом достались соседние места, чему я обрадовался. Его личность вызывала во мне любопытство, и хотелось познакомиться с ним поближе. Во время приготовлений ко взлету и набора высоты я незаметно наблюдал за ним. Он привычными движениями застегнул ремень безопасности, взял у стюардессы сосательную конфету и, освободив ее от фантика, отправил в рот. Поиграл с фантиком. Потом неожиданно закрыл глаза и словно «отключился»: сидел, не шелохнувшись (даже перестал сосать конфету), почти не дыша. Точно так же «включился» минут через пятнадцать. Как ни в чем ни бывало принялся снова сосать конфету, открыл глаза.

– Вы давно читаете лекции? – Наконец спросил я.

– Лекции? Я не читаю лекций, – усмехнулся Давид, – так, иногда, когда друзья попросят, соберемся, поговорим. Я вообще слова, теорию не очень люблю…

– То, что вы говорили тогда в «Дубраве» про бессмертие и переселение душ – это индуизм?

– Идея бессмертия и переселения душ в том или ином виде присутствует в каждой религии. Но я действительно в основном рассуждал в рамках индуистского мировоззрения.

– Где вы сами этому всему учились?

– Иван, просьба: давай на «ты». Так привычнее, – улыбнувшись, он слегка похлопал меня по руке. Я пожал плечами и улыбнулся в ответ.

– А учился я много чему и много где, начиная с биологического факультета, который, правда, так и не закончил.

– Вы… – я запнулся. – Ты где-нибудь работаешь?

– Сейчас нет. Меня наследство кормит…

Он не пояснил, какое и чье наследство. Расспрашивать об этом я посчитал бестактным. Давид продолжал улыбаться, и я подумал, что первый раз в жизни встречаю человека, способного на протяжении такого долгого времени (практически постоянно!) находиться в приподнятом состоянии духа и одаривать мир добродушной улыбкой.

Стюардессы повезли по проходу шкафчики с едой. Одна из них сразу подошла к Давиду:

– Извините, вы заказывали спешиал меню?

– Да, вери спешиал, – усмехнулся он.

Стюардесса принесла ему поднос. Сверху на упаковочной пленке был приклеен желтый листок с надписью «SMVM».

– Классно быть вегетарианцем: еду тебе первому приносят, – весело посмотрел на меня Давид, распаковывая обед.

– SMVM – это «Special menu, vegetarian menu[1]»? – Спросил я.

– Vegetarian meal[2], – поправил он.

– Ты давно вегетарианец?

– Не помню… Лет двадцать.

– Не сложно?

– Сложно. – Рассмеялся он, – особенно в Москве. Фруктов и овощей мало, и они дорогие. Не то, что в Индии…

– Ты был в Индии? – Ухватился я за ниточку, ведшую к интересовавшему меня прошлому Давида.

– Жил там некоторое время…

– По работе?

– Не совсем. Занимался йогой.

– Здорово… Долго?

– Нет. – Давид снисходительно махнул рукой. – Лет восемь, с перерывами. Но это тоже давно было.

Цепочка расспросов о прошлом Давида опять прервалась. Мы молча ели: я – говяжье жаркое с пюре, он – грибы с горохом.

– Ты вегетарианец по каким-то убеждениям? – Я пытался нащупать новую тропинку в его внутренний мир.

– Совсем нет. Просто йога в свое время приучила.

– Сейчас ты еще продолжаешь заниматься йогой?

– Каждый из нас в определенной мере занимается йогой. – Пожал плечами Давид. – Если ты работаешь – это карма-йога. Стараешься не грешить – значит, занимаешься ниямой. Размышляешь о строении мира – погружен в джняна-йогу. Ровно дышишь – практикуешь пранаяму. Так что когда тебе кто-нибудь говорит «дыши ровно» – значит, перед тобой гуру, желающий посвятить тебя в безграничный мир йоги.

Мы рассмеялись.

– Я плохо понимаю в йоге, – продолжил расспросы я, – но в ней ведь есть какие-то измерения прогресса, духовного роста? Как ты, например, оцениваешь себя и других, кто более продвинутый в йоге – по каким показателям?

Давид задумался, потом проговорил:

– В свое время – давно – от первой жены ушел я, ну а потом – позже – вторая жена уже сама ушла от меня. Думаю, в этом явно есть определенный показатель прогресса и духовного роста, – снова рассмеялся он.

Улыбнувшись, я подумал, что с этим человеком невозможно говорить о чем-то серьезно.

Мы закончили трапезу.

– Спать не хочешь? – Спросил меня Давид.

– Нет.

– А я посплю, – он как будто демонстративно натянул до носа плед и закрыл маской глаза.

Я переглянулся с Виталиком, сидящим вместе с Сергеем через проход от нас. Они играли в маленькие походные шахматы. Я достал журнал Esquire, который взял с собой в дорогу, и открыл на середине. Но неожиданно для себя через несколько секунд заснул.

– Вам колу, спрайт или минеральную воду? – Спросила стюардесса.

Я попросил «спрайт». Через несколько минут самолет начал заходить на посадку. Давид не спал и читал книгу. Наклонившись – словно поправляя кроссовки – я прочитал на обложке «Зенон Косидовский «Сказания Евангелистов».

– Погружаешься в тему? – Кивнул я на книгу.

– Фрагментарно, – улыбнулся Давид, повернувшись ко мне, – но пишут в основном всякую фигню… Как поспал?

– Классно, – пожал я плечами.

– Тебе нужно больше спать.

– Почему? – Я бросил на него настороженный взгляд.

– Недоспал ты в своей жизни, – он продолжал с улыбкой смотреть на меня.

Это было правдой. Но мне всегда очень не нравилось, когда кто-то мог так легко прочитывать мое внутреннее состояние и мое прошлое:

– С чего ты взял?

– Аура у тебя сонная, – рассмеялся Давид.

– Нет, серьезно?

Он неопределенно развел руками:

– Мне кажется, у супермоделей такой образ жизни, что им приходится не высыпаться…

Мне было нечего добавить или возразить, но внутри остался неприятный осадок.

Шасси самолета соприкоснулось с бетонным покрытием посадочной полосы. Салон сильно затрясло, но по мере торможения тряска ослабла. Кто-то из пассажиров захлопал в ладоши, вслед за ним и остальные одарили команду экипажа аплодисментами.

– Чего они хлопают? – Неодобрительно покачал головой Виталик.

– Рады, что еще немного поживут, – улыбнулся Давид, тоже хлопнув несколько раз.

Мы неторопливо собрали вещи и направились к выходу из самолета. Вежливо попрощались со стюардессами и ступили на мягкий ковролан аэропортового рукава. Обернувшись, я увидел, как шедший последним Сергей перекрестился.

В здании аэропорта нас встретила девушка в синей униформе с табличкой «VIP. Давид Михайловский». Давид с удивлением обернулся к нам:

– Приятный сюрприз…

Мы проследовали за девушкой в комнату с мягкими креслами и кабинкой паспортного контроля. Молодой казах-пограничник проверил наши документы и пожелал приятного пребывания в Казахстане.

– Ты раньше уже был в Алма-Ате? – Спросил Виталик у Давида.

– Бывал – когда еще проводил тренинги. Последний раз в 2006-м, если мне не изменяет память. А ты?

– Никогда не был, – Виталик убрал паспорт в рюкзак и направился к выходу из VIP-зала.

За дверью нас (точнее, Давида) ждали две красавицы: высокая, со спортивной фигурой, светлокожая казашка с большими светло-карими глазами и длинными черными волосами, и русская девушка с соломенными волосами, ростом чуть меньше, с высокой грудью, с миловидными, хотя и немного грубоватыми, «деревенскими» чертами лица. «Словно с эскорт-сервиса», – мелькнуло у меня в голове, – «может, Давид действительно, чтобы пустить нам пыль в глаза, заказал услуги VIP-встречи и девушек из эскорт-сервиса?»

– Давидка! – Радостно крикнула казашка и бросилась ему на шею. Вслед за ней и блондинка подбежала к Давиду и обняла его с другой стороны.

– Давидуська, – с улыбкой повторяла первая. Русская же молча прижалась к нему, закрыла глаза и замерла в каком-то внутреннем экстазе.

– Айгуль… Оля… – Тихим сладким голосом проговорил Давид и тоже с блаженством закрыл глаза.

Отрешившись от окружающего мира, они застыли в крепком объятии. Мы с Виталиком переглянулись. Сергей поставил на пол дорожную сумку и прислонился к стене, всем своим видом показывая, что ждать нам возможно придется долго. Вслед за ним и Виталик сбросил рюкзак с плеч на пол, смущенно огляделся по сторонам. Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Но через несколько секунд Давид разорвал сковывавшие их невидимые цепи и вернулся в реальный мир:

– Рад вас видеть, девочки. Спасибо… Порадовали старика, – он разомкнул объятия и обернулся к нам, – ну, познакомьтесь, что ли…

Айгуль со счастливой улыбкой – словно мы были знакомы с детства – подошла ко мне, ласково обняла и поцеловала в губы. Вслед за ней то же проделала и Оля. Поцелуи и объятия достались и Виталику. Сергей отстранился от девушек, демонстративно протянув им для пожатия руку и слегка поклонившись (что позволило ему отступить немного назад – на всякий случай).

После неожиданных и бурных приветствий мы вышли из здания аэропорта и направились к стоянке.

– Все, что ты просил, нашли. – Донеслась до меня фраза Айгули Давиду. – Нас ожидает необычная практика, да?

Давид с улыбкой посмотрел на нее и ничего не ответил.

Мы подошли к новенькому черному «Porsche Cayenne». У нас с Виталиком, до сих пор не пришедших в себя после девичьих поцелуев, и вовсе отвисла челюсть. Айгуль щелкнула брелоком сигнализации и открыла багажник. Рядом с Porsche была припаркована белая «Нива», принадлежащая Оле. Мы загрузили вещи и сели в машину – все, конечно, выбрали Porsche.

– Нет, пойду к Оле, – вдруг опомнился Давид, севший на переднее сиденье, – а то ей там наверное очень одиноко… Ну а тебя мальчики развлекут, – улыбнулся он Айгуль и, поцеловав ее, вышел из Porsche и пересел в «Ниву». Виталик не преминул тут же переместиться на его место.

Еле двигаясь по затору на выезде со стоянки мы наконец покинули территорию аэропорта. На относительно свободной трассе Айгуль притопила педаль газа и Porsche понесся вперед.

– Сколько у него максимальная? – Спросил Виталик.

– Двести пятьдесят, – с напускным безразличием ответила Айгуль.

Неожиданно на одном из поворотов нас обогнала белая «Нива», из окна которой на нас с улыбкой смотрел Давид.

– Ни фига себе… – Удивился Виталик, – у нее форсированный движок?

Айгуль усмехнулась:

– Нет, просто японский. Она в свою «Ниву» двухлитровый двигун со старого «Сузуки» впихнула.

– Но у тебя же все равно мощнее! Давай, сделай ее! – Вошел в азарт Виталик.

– А зачем? – С улыбкой посмотрела на него девушка, – пусть поиграется… Вот за город поедем – там и погоняем.

Мы выехали на какой-то проспект и впереди, в серо-коричневой дымке городского смога, показались снежные вершины гор – близкие и массивные. Из-за смога они выглядели необычно – совсем не так, как на фотографиях горных пейзажей. Реалии промышленных будней наложили на их красоту отпечаток некоего сюрреализма.

– Вы уже были в Казахстане? – Спросила Айгуль.

– Не-а, – друг за дружкой ответили мы.

– Ну тогда добро пожаловать в Алма-Ату, – улыбнулась она, – кош келдениздер![3].

На меня вдруг накатила волна необыкновенной легкости и счастья. Я сбежал из Москвы, сбежал из России – от преследователей в темных костюмах, от всех агентов, гримеров, фотографов, менеджеров и прочих, прочих других… От своего прошлого и от паранойи… Я свободен. Может быть, впервые за много лет.

Глава 7

Мы устроились в небольшой гостинице с казахским названием «Жетысу», в центре города. На соседней улице громыхали трамваи.

Мы взяли два двухместных номера: один нам с Виталиком, другой напротив нас через коридор – для Давида и Сергея. Комнаты оказались вполне чистенькими и уютными – особенно учитывая их относительно небольшую стоимость.

В восемь вечера к нам в дверь постучал Давид:

– Я в гостинице ночевать не буду. Встретимся утром на завтраке. – Он улыбнулся. – Девочки приедут в восемь тридцать, и нам к этому времени нужно быть готовыми. Так что ложитесь сегодня спать пораньше… Орлы…

– А практиковать сегодня еще не будем? – С ноткой разочарования в голосе спросил Виталик.

– Нет. Здесь нет условий, – он подмигнул Виталику, усмехнулся и закрыл за собой дверь.

– Слушай, он не гомик? – Спросил я.

Виталик лег на кровать и включил телевизор:

– Вряд ли…

По первому каналу шел какой-то сериал.

– Может, пойдем пива возьмем? – Предложил я.

– Можно. Но завтра же рано вставать… – Виталик сощурился, – давай лучше водки.

– В смысле – чтобы раньше встать? – Усмехнулся я.

– Пойдем у Сергея спросим. Что он выберет – то и возьмем, – с неожиданным энтузиазмом Виталик вскочил с кровати.

– Думаешь, он будет? Весь же из себя такой набожный.

– Что, если набожный, теперь не пить? – Хмыкнул Виталик и вышел из номера.

Он постучал в дверь Сергея, но никто не ответил. Я вдруг поймал себя на мысли, что почему-то именно этого и ожидал.

– Ну вот… – Усмехнулся Виталик, – набожный и религиозный, а сам уже куда-то свалил. Что теперь делать будем?

Я ничего не ответил и побрел по гостиничному коридору в холл с большими кожаными креслами и стеклянным журнальным столиком. Прошел к окну и посмотрел на улицу. Там все кишело: люди, машины, и даже казалось, что бездомные собаки и птицы двигались здесь суетливо. Чем-то похоже на Москву, чем-то – не похоже. Чувствовалось больше хаоса, больше «азиатчины». Смуглые скуластые лица, узкие глаза. Хитрые улыбки, фамильярные жесты. Прямо у края проезжей части несколько молодых парней сидели на корточках и курили. «Азия… Азия…» – невольно повторил я про себя.

– Нас, по-моему, просто бросили, – услышал я смешливый голос Виталика.

Я обернулся. Виталик развалился в кожаном кресле.

– Нас бросили, – повторил он, – и что это значит: будем пить пиво или водку?

– Что пьют дети, когда их бросают? – Вырвался у меня странный вопрос.

– Дети? Когда их бросают? – Задумчиво повторил Виталик, – наверное, водку…

Через сорок минут мы вернулись в номер с бутылкой «Немирофф», соком, хлебом и колбасой. Краем глаза я заметил, что дверь в номер Сергея приоткрыта. Кивнул Виталику. Оставив в нашей комнате спиртное и еду, мы прошли к Сергею. В номере никого не оказалось. Нераспакованная сумка Давида стояла в углу. Вещи Сергея были в беспорядке разложены на его кровати – рубашка, шорты, акафист, маленькая икона, молельные четки.

– Больше всего мне интересно, что в этой сумочке, – кивнув на сумку Давида, тихо проговорил я.

– Открой да залезь, – пожал плечами Виталик, – хотя вряд ли ты там найдешь что-нибудь, кроме трусов и маек.

Я на некоторое время застыл в нерешительности, но потом быстро подошел к сумке, сел перед ней на пол и открыл замок-молнию. Действительно трусы и майки… Пластиковая банка с надписями на индийском языке. Ботинки. В глубине прозрачный пакет с бритвенными принадлежностями. Непрозрачный пакет то ли с журналом маленького формата, то ли с книгой в мягкой обложке. Антикварный продолговатый ящичек из красного дерева, инкрустированный белыми и желтыми минералами, украшенный барельефом многорукого человека со слоновьей головой. «Вот оно!» – мелькнуло в голове, приятный холодок предчувствия разлился по груди. Хотя что я подразумевал под этим самым «оно», я бы не смог объяснить.

Ящичек приятно тяжелил руку – даже не своим содержимым, а массивностью дорогого южного дерева, из которого он был изготовлен, и обильной восточной инкрустацией. Я попробовал открыть крышку, но она не поддавалась. Судя по всему, где-то находился секретный замочек. Я беспомощно вертел в руках артефакт, напоминая наверное в этот момент мартышку с микроскопом.

В коридоре послышались голоса. Я резко обернулся к Виталику. Он подскочил к двери и выглянул наружу, потом быстро ее захлопнул и растерянно повернулся ко мне:

– Там Серега. Сюда идет… – прошептал надрывно.

Я быстро запихнул ящичек и остальные вещи в сумку, закрыл замок и поднялся на ноги.

– Выходим, – сделал знак Виталику, – мы пришли за ним пить водку, но его не нашли и теперь возвращаемся в номер.

Виталик кивнул головой и открыл дверь. На пороге стоял Сергей, и с ним – молодая девушка-казашка, в манере поведения и в одежде которой легко можно было угадать проститутку.

– О! А мы тебя ищем, – невинно поднял брови Виталик, – пойдем водку пить.

У Сергея нервно заморгал правый глаз, потом, заикаясь, он гаркнул:

– Не-не-несите сюда! – Повернулся к девушке, – т-ты будешь пить?

Девушка пожала плечами:

– Если с соком…

– Да, конечно. Сок есть! – С облегчением выдохнул Виталик, радуясь, что инцидент с нашим проникновением в чужой номер исчерпан. – И колбаса есть!

Обойдя девушку, мы юркнули в свой номер.

– А ты все «просветленный, просветленный»… – Нервно рассмеялся Виталик. – Нормальный пацан. Не успел разместиться – сразу проститутку в номер.

– Нужно не засиживаться, чтобы не испортить кайф человеку, – я положил в пакет водку и сок.

– Знаешь… – Догадка осветила лицо Виталика, – Давид, возможно, специально уехал, чтобы Сергея проверить.

– В смысле? Зачем?

– Проверить его религиозность, силу воли.

– Ерунда. На фиг ему это надо…

– Сергей все-таки в какой-то мере его ученик. Мне кажется, что Давид вполне мог так сделать.

– Похоже на какие-то детские игры, – я направился к двери.

С выпивкой и закуской мы вернулись в номер Сергея. Он безучастно сидел на кровати, в то время как девушка складывала его разбросанные вещи в тумбочку. Я выставил спиртное и еду на письменный стол. Виталик сходил в ванную и ополоснул стаканы.

– Меня зовут Иван. А вас как? – Спросил я девушку.

– Гульжан, – безразлично ответила она.

– Меня – Виталик, – вставил мой приятель, суетясь с закуской.

– Сергей, ты в порядке? – Я встал перед ним с открытой бутылкой водки.

– В порядке. Совершенно в порядке, – тихо проговорил он и улыбнулся, – н-наливай.

Мы сели вокруг тумбочки, выдвинутой в центр свободного пространства комнаты. Я разлил по стаканам водку, и мы выпили, традиционно произнеся «за знакомство».

– Как живется в Алма-Ате? – Спросил Виталик у Гульжан.

– Хорошо живется, – улыбнулась девушка.

– Да, наверное не то, что в Москве. Там цены сейчас вообще безумные. Бутылочка воды – тридцать рублей. Майка – тысячу… – Виталик принялся рассуждать о сложностях столичной жизни.

Я снова разлил, и мы выпили. Виталик сморщился и закашлялся:

– Криво пошла…

Сергей взял бутылку и наполнил стаканы:

– Н-надо вдогонку – утрамбовать.

Мы снова влили в себя водку.

– Эта уже лучше, – улыбнулся Виталик, закусывая толстым ломтем колбасы.

– Сколько стоит твой ад? – Глядя на Гульжан в упор, спросил Сергей.

Гульжан смущенно улыбнулась и оглянулась на нас с Виталиком.

– Может, не стоит так высокопарно… – С наигранной усмешкой проговорил я после неловкой паузы.

– С-сколько стоит твой ад? – Не обращая внимания на мои слова, повторил Сергей. – Н-например, в месяц? Сколько ты получаешь в месяц, чтобы попасть в ад? Чтобы сейчас жить в аду?

Девушка снова бросила на нас с Виталиком недоуменный взгляд, но, не найдя нужной поддержки, негромко ответила:

– У меня маленький ребенок. Его кормить, одевать нужно…

– Знаю… – Нетерпеливо оборвал Сергей, – все так говорят. И во сколько ты оценила свой ад? К-какова арендная плата в месяц?

– Ну… По разному бывает, – замялась девушка, – около тысячи где-то. Иногда больше.

– Дешево. Дешевый ад.

– У меня в самом деле пятилетний сын. Мужа нет. Кто еще его кормить и одевать будет? – Монотонно пробубнила Гульжан.

– М-моя м-мать повесилась два года назад. Сейчас она в аду. Она часто приходит ко м-мне во сне, – быстро и возбужденно, брызгая слюной, говорил Сергей, – Ей там очень плохо. Ужасно. У ее боли и ужаса н-нет конца. Боль и страдание навечно – на все оставшееся время. Она за это тоже недорого заплатила. Несколько лет одиночества. И я за это заплатил. Тоже недорого – пару лет в Москве, н-непыльная работа, н-несколько опубликованных стихотворений. Всего несколько! Ад нам достается по дешевке. Н-не н-надейся, – он порывисто взял девушку за руку, – что ты туда не попадешь.

Гульжан медленно, но уверенно высвободила руку:

– У меня сын. Мне простится.

– У моей матери тоже был сын… Тысяча долларов? – Сергей встал с кровати, взял свою сумку, достал оттуда деньги и протянул их девушке. – Здесь не тысяча долларов – меньше, но я покупаю тебе две недели жизни без ада, чтобы ты могла за это время найти работу. Любую, чтобы хватило на еду три раза в день, на штаны и рубашку твоему сыну и тебе.

Гульжан опустила голову.

– Только н-не нужно благодарить, – Сергей быстро всунул купюры в руку девушки.

Она положила деньги на тумбочку рядом с колбасой, потом взяла половину:

– Мне нужно отдать. Можно я пойду? – Спросила у нас с Виталиком.

Мы молча пожали плечами.

Сергей взял бутылку и разлил водку по стаканам. Гульжан вышла из комнаты.

– Выпьем! – Сергей поднял стакан.

Мы выпили, закусили.

– Ребята, вы на м-меня только не обижайтесь, – с неожиданно слезливым раскаянием проговорил Сергей, заглядывая поочередно в глаза то мне, то Виталику.

– Да, что-то тебя пробило… – Неловко усмехнулся Виталик, – проще нужно быть, Серега, проще…

Сергей встал с кровати, прошел в ванную комнату и включил воду. Через минуту вернулся с мокрой головой:

– Да, н-надо учится контролировать себя. Н-надо работать над собой! – Снова сел на кровать и взял бутылку.

Мне стало тяжело сидеть в этом номере с Сергеем и Виталиком. Хотелось напиться, но алкоголь не действовал нужным образом. Я знал, что даже если продолжать пить, то никакой радости это не принесет. Будет только наваливаться тяжелый серый хмель и заболит голова. Такое состояние. Такой вечер. Ничего не поделаешь.

Я поднялся с кровати:

– Все. Я спать. Устал.

– Ты что, перестань… – Виталик принялся уговаривать меня остаться «чтобы не разрушать компанию». Сергей тоже поднялся с кровати и протянул мне руку:

– Извини. Я т-тебя не обидел?

– Все в порядке. – Я пожал его влажную ладонь. – Просто устал и хочу спать. Тем более, завтра рано вставать.

– Да, конечно. Извини.

Оставив собутыльников вдвоем, я вернулся в свой номер. Принял душ и лег спать. Сквозь сон слышал, как в номер вошел Виталик, покопался в своей сумке и опять вышел.

Когда я утром проснулся, Виталика в номере не было. Кровать его оставалась заправленной. Чертыхнувшись про себя, я вышел в коридор, где столкнулся с Сергеем, на удивление свежим и бодрым.

– Доброе утро, – в своей обычной сдержанно-отстраненной манере проговорил он.

– Привет. – Ответно приветствовал его я. – Где Виталик?

Сергей удивленно посмотрел на меня:

– Н-не знаю. Мы допили водку, и он ушел. Я его больше не видел.

– Черт! – Вслух выругался я. – Куда он делся? Он сильно пьяный был, когда от тебя ушел?

– Н-не знаю. Н-не обратил внимания.

Часы показывали восемь пятнадцать.

– П-пойдем завтракать? – Спросил Сергей. – Н-нам через пятнадцать минут уже готовыми нужно быть.

– Нужно. Но где нам теперь Виталика искать?

– Может, внизу у администратора спросим?

Ни администратор, ни охранник Виталика не видели. Мы решили позавтракать и потом уже приступить к широкомасштабным поискам, не вполне себе представляя, что имели под этим в виду.

В гостиничном ресторане было пустынно. В центре зала за столом сидел Давид и с аппетитом ел кашу. Увидев нас, он широко улыбнулся и приветливо помахал рукой. Мы подсели к нему.

– Привет. Как дела? – Жизнерадостно приветствовал он нас.

– Нормально, – я бросил быстрый взгляд на Сергея.

– Хорошо спится? – Продолжал улыбаться Давид.

– Хорошо, – изобразил я подобие улыбки на своем лице.

– Виталик пропал, – тихо проговорил Сергей.

– Куда же? Украли? – Рассмеялся Давид, удивленно подняв брови.

– Хрен его знает… Не ночевал в номере.

– Что ж, не иголка – отыщется. Каша – обалденная. Рекомендую, – Давид поднялся из-за стола, – пойду в номер собираться.

Мы поели овсянку, оказавшуюся на мой вкус отвратительной – жидкой и несладкой. После завтрака вернулись на наш этаж. Давид хозяйничал в своем с Сергеем номере; в открытую дверь я увидел его обнаженный торс с двумя шрамами на спине.

– Сереж, подожди минутку, – крикнул он, – я тут манатки свои разбираю и переодеваюсь.

– Ага, – Сергей покорно прислонился к стене.

– Заходи пока ко мне, – предложил я, поворачивая ключ в замке.

В конце коридора хлопнула дверь, из которой вышли две девушки и направились в нашу сторону. Одной из них была Гульжан. Опустив голову, она прошла мимо нас, не здороваясь. Сергей хотел остановить ее, но бросил на меня быстрый взгляд и отвернулся. Девушки прошли к лестнице, откуда потом послышалось цоканье их каблуков по ступенькам. Дверь в конце коридора снова открылась, и из нее вышел Виталик. Увидев нас, он смутился, но потом зашагал к нам нарочито развязной походкой.

– Не опаздываем еще? – Спросил, подойдя к нам и заглядывая в открытую дверь к Давиду.

Сергей посмотрел на него исподлобья и резко, но в то же время как-то неуклюже, ударил кулаком в челюсть. Виталик отшатнулся к стене, тут же повернулся к Сергею и замахнулся для ответного удара, но остановился и опустил руку. Сергей, скривившись от боли и тряся рукой, которой ударил, скрылся в ванной комнате своего номера. Не глядя на Виталика, я вошел к нам в комнату.

Глава 8

Из гостиницы мы выписались только в пол-десятого. Сергей и Виталик, оба хмурые и несчастные, со свеженалепленными пластырями – у одного на подбородке, у другого на фалангах указательного и среднего пальцев – стояли у входа в гостиницу. Мы ждали Олю, которая зашла в гостиницу «пописать» – как она сама сообщила всем с невинной непосредственностью.

– Видишь, – уже спонтанно начались практики, – подмигнул Давид Айгуле, стоявшей здесь же, – драчки пошли первыми. Правда, Витек почему-то в ответ не ударил. Но ничего, мы это еще отработаем.

– Т-ты м-меня извини, – заикаясь, проговорил Сергей. Он резко поднял руку, потер лоб и порывисто повернулся к Виталику, – извини. Не говори только ничего. Ничего не говори! Извини! Я не должен был.

Виталик пожал плечами:

– Извиняю.

– С-спасибо. Я не могу судить…

– А ты говоришь «еще отработаем», – усмехнулась Айгуль, глядя на Давида, – по-моему, отменяются драчки.

Давид усмехнулся и молча пожал плечами. Потом подбросил монетку, поймал ее и посмотрел, что выпало.

К нам подошла пожилая сухощавая казашка в платке:

– Вы на экскурсию по городу?

– Нет, мы сами по себе, – ответила Айгуль. Казашка с подозрением нас оглядела и вошла в здание гостиницы.

– Знаешь, что такое грех? – Давид посмотрел на Сергея. – Грех – это все, что отвлекает нас от пути к Богу.

– Н-но т-ты же сам говорил, что Бог присутствует во всем, во всех частицах Вселенной… Получается, что нет ничего, что может отвлечь нас от пути к Богу?

– Вот именно… – Улыбнулся Давид.

– Ну что, по коням? – Из гостиницы вышла Оля.

Мы долго выезжали из города по нескончаемым пробкам, объездам. По машинам разделились так же, как по дороге из аэропорта: Давид с Олей в «Ниве», Сергей, Виталик и я – в «Порше».

– Хуже, чем в Москве… – Задумчиво проговорил Сергей, разглядывая людей в стоящем на перекрестке странном автобусе, похожем на ПАЗик, только импортном, более современном и комфортном. Впрочем, его комфорт не спасал пассажиров – салон был настолько переполнен, что из окон наружу высовывались руки, плечи и даже голова какого-то озорного мальчишки, который, в отличие от остальных пассажиров, получал явное удовольствие от невольного экстрима.

– Угощайтесь, – Айгуль достала из холодильника пакет со светлыми шариками.

– Что это такое? – Спросил Виталик.

– Курт. Засушенный творог. С пивом классно.

– А пива нет? – В голосе Виталика послышалось воодушевление.

– Нет, – рассмеялась Айгуль.

– Может, остановимся, возьмем? – Неуверенно предложил он.

– Сам же знаешь – четвертый пункт.

– Какой еще четвертый пункт?

– Ты не был на Давидовских семинарах? Мораторий на алкоголь во время практик.

– Сейчас же не практика… – Недовольно протянул Виталик. – И когда уже начнутся практики? А то Давид только обещает да обещает…

– Давид говорит, что каждая секунда нашей жизни должна стать практикой.

В ответ раздался только приглушенный нечленораздельный звук, похожий одновременно на вздох и на мычание.

– Практики – это имеются в виду тренинги? – Спросил я.

– Ну… Типа… – Кивнула Айгуль.

– Расскажи о них. А то все говорят «практики, семинары», а что это такое, никто не признается.

– Ну… – Айгуль замялась, – об этом не расскажешь. Через них нужно просто пройти. Наша жизнь полна историй слабых людей, их потерь и поражений, разрушенных мечтаний и разочарований. Жизнь полна слабых людей. Сильный человек в ней – аномалия. Практики делают тебя сильнее, дают возможность вырваться из этого болота слабости.

Виталик отвернулся к окну.

Наконец мы вырвались из города. Справа от трассы, совсем рядом, в двух-трех километрах, поднимались к небу холмы, предгорья, а за ними – массивные, поросшие елями, горные хребты и величественные снежные вершины.

Айгуль вставила в магнитолу диск и прибавила громкость. Зазвучала бодренькая песенка «Мумий Тролля». Педаль акселератора под Айгулиной ногой устремилась вниз. С нашей машиной поравнялась белая «Нива». Давид с улыбкой смотрел на нас, а Оля сосредоточенно следила за дорогой, положив руки на руль. Айгуль опустила окно и высунула наружу левую руку. Показала Давиду два вытянутых вверх пальца – «Victory» – и рассмеялась. В ответ Давид тоже выпрямил указательный и средний пальцы, но превратил их не в вертикальную «V», а в горизонтальные ножнички и сделал вид, будто срезает Айгулины пальчики. Айгуль рассмеялась еще громче.

– Юу-ху! – Прокричала она и утопила гашетку в пол. «Нива» словно осталась стоять на месте, а «Порше» пошел на взлет. Моя спина мягко вдавилась в кожу сиденья.

– Юу-ху! – Снова прокричала Айгуль в такт музыке.

«Начинается веселенькое приключение», – усмехнулся я про себя. Виталик и Сергей тоже невольно улыбнулись.

– Громче музыку! – Крикнул Виталик.

Айгуль повернула ручку до максимума. Низкие басы ударили по барабанным перепонкам так, что они словно продавились внутрь и задрожали. Появилось ощущение, что окружающий мир неуловимо меняется.

– А-а-а, чертова шаманская вибрация, – Сергей поднес к ушам ладони с широко растопыренными пальцами и с улыбкой посмотрел на меня. Я закрыл глаза.

– Колу будешь, из холодильника? – Айгуль протянула мне красную баночку.

Я взял холодную, с капельками осевшей воды, банку «Кока-колы» и приложил ее к щеке. Посмотрел в зеркало заднего вида на Айгуль. Она не замечала моего взгляда.

– Айгуль, а у тебя таблеток от головной боли нет? – Спросил Виталик.

– Нет… Ты что… – С удивлением, смешанным с возмущением, ответила Айгуль. – Я не употребляю медицинские препараты.

– Почему? – Удивился Виталик.

– Не позволяю системе управлять мной.

Виталик пожал плечами и натянуто усмехнулся. Я сдвинулся к нему, чтобы увидеть в зеркале заднего вида себя, осмотрел прическу, поправил волосы.

В небе парили крупные птицы.

– Орлы? – Спросил я у Айгуль.

– Фиг их знает. – Она рассматривала свои ногти. – Может, соколы. Может, беркуты. Да, точно, беркуты, – Айгуль подняла голову и одарила меня изучающим взглядом.

Машины были припаркованы у обочины. С обоих сторон трассы простиралась желтая степь. Справа километрах в десяти степь перерастала в горы. Пейзаж там менял цвет от желтого к зеленому. Оля открыла капот своей Нивы, одела рабочие перчатки и, взяв в багажнике два гаечных ключа, начала что-то подкручивать.

– Что-то сломалось? – Спросил Сергей.

– Ерунда, – негромко ответила Оля и после паузы добавила:

– Башмак цепи разбалтывается. Приходится подкручивать.

– И часто?

– Нет. Нормально, – подкрутив что нужно, она закрыла капот, – километров двести без проблем ходит. А вообще менять надо.

Айгуль скучающе оглянулась по сторонам, потом снова посмотрела на меня, сощурив глаза:

– У тебя знакомое лицо. По-моему, я тебя где-то видела.

Наконец-то… А то уже почти отвык от этого «я вас раньше где-то видел…»

– Возможно, – пожал я плечами, – я снимался в рекламе.

– Понятно, – улыбнулась Айгуль, – наверное, прикольно…

– Да, в чем-то прикольно. А ты где работаешь?

– В ООН.

– Нравится?

– Это тоже прикольно, – усмехнулась она, тряхнув головой. Прядь вьющихся темных волос упала на лицо.

К нам подошел Давид, вернувшийся из оврага, куда все по очереди ходили справлять нужду. Айгуль с блаженной улыбкой протянула к нему руки. Закрыв глаза, они замерли в нежном объятии. Через минуту к ним присоединилась Оля. Из оврага вышли Виталик с Сергеем.

– Где ночевать будем? – Спросил Виталик.

Я пожал плечами.

– Жрать охота, – он прислонился к двери «Кайенна».

– Неужели проголодался? – Усмехнулся я. В дороге его мутило, он отказывался от любой еды, которую предлагала Айгуль, и только пил воду.

– Ага, – Виталик взял из машины бутылку «Бонаквы» и присосался к горлышку.

– Я б-бы тоже съел чего-нибудь горяченького, – задумчиво проговорил Сергей, глядя в землю.

Не разрывая объятий, Давид открыл глаза и посмотрел на нас:

– Может, в степи заночуем? – Мягко проговорил он, – костер, печеная картошечка, звездное небо.

– Да, да, давайте в степи, – подхватили Айгуль и Оля.

– Где в степи? – С опаской поднял голову Сергей, – здесь, что ли?

– Да где угодно, – подмигнул ему Давид, – хоть здесь, то там. Только не у дороги желательно.

Мы расселись по машинам, и наш маленький караван снова двинулся в путь – с дороги прямо в степь, через овраг, по буеракам. Оля задорно глянула на нас, сидящих в «Порше», включила полный привод и надавила на газ. «Нива» козленком перемахнула через овраг и понеслась по пересеченке в степь.

«Кайенн» по ямам двигался гораздо более осторожно и медленно. Айгуль выбирала колею, объезжала кустики жесткой травы. Через овраг мы перебрались скорее, как гусеница, нежели как козлик. Впереди постепенно рассеивалось облако пыли, оставленное «Нивой», оторвавшейся от нас метров на пятьсот.

«Костер, печеная картошечка, звездное небо…» Для меня было загадкой, где в степи мы сможем найти дрова для костра. Но я недооценивал Айгуль и Олю. Мы остановились в абсолютно пустынном месте, в нигде. Вдалеке в полупрозрачной дымке еле виднелись горы.

– Распаковываемся? – Айгуль открыла дверь багажника.

Кроме палаток и прочего скарба там оказалось два ящика с саксаулом и коробка сухого горючего.

Мы скинули вещи на землю. Оля, скрестив по-турецки ноги, села на землю разводить костер. Виталик с Сергеем взялись за установку палаток.

– Поможешь? – Обратился ко мне Давид, копаясь в своей сумке. Я подошел к нему. Он достал компактные аудиодинамики, протянул мне.

– Здесь и без музыки классно, – заметил я.

– Это не для музыки, – с улыбкой возразил Давид.

– А для чего?

– Позанимаемся практиками немного. Кто хочет, конечно.

– С чего играть будешь? – Спросил я.

– У меня МП-3 плеер есть, маленький, но удаленький. На него помещается все, что мне нужно; абсолютно все.

Мы подключили колонки к плееру и к аккумулятору машины. Давид проверил звук, удовлетворенно хмыкнул и отошел к своей сумке. Достал из нее так заинтриговавший меня ящичек из красного дерева, задумчиво огляделся по сторонам и тихо проговорил:

– Нет, здесь – смысла нет… – Убрал ящичек обратно в сумку.

Палатки были установлены, костер разведен. Мы с Виталиком сели к огню. Сергей лег на каремат и уставился в небо.

Оля приготовила быстрый ужин – разогрела консервы, нарезала овощи. Среди консервов не оказалось ни одной тушенки – только каши и овощные рагу.

– Че, мяса нет? – Разочарованно оглядел продукты Виталик.

Оля молча посмотрела на него, потом – на Давида.

– А ты тушенку не взял? – Спросил тот Виталика.

– Я думал, что мы централизованно…

– Можно будет завтра в деревне купить. Но если ты хочешь эти дни позаниматься практиками – я тебе не советую. Мясо забирает много энергии.

– Практиками заниматься конечно хочу. Только и мяса хочется…

К костру подошла Айгуль и села рядом со мной. Оля разложила по тарелкам еду. Я заметил, что «по кухне» в основном хозяйничала Оля. Айгуль же только немного помогла ей в начале, после чего ушла в свою машину, где занималась чем-то в одиночестве. Неожиданно она прижалась ко мне и положила голову на мое плечо. Но, взяв тарелку с едой, выпрямилась, посмотрела на меня и усмехнулась:

– Так быстро отвыкаешь от тактильного восприятия. Самое простое начинает казаться сложным… Хорошо, на работе ко мне привыкли – уже не удивляются. Правда, зам однажды начал приставать, а он урод такой, и внешне, и внутренне. Но я его быстро на хуй послала.

– Прямо так сразу? – Удивился Виталик.

– Конечно. Так и сказала «иди на хуй, старый мудак! Охуел что-ли вообще…» Он и отвалил быстро.

Мы рассмеялись.

– Тебе ничего потом не было? – Недоверчиво посмотрел на нее Виталик.

– Нет, конечно. Они же боятся все.

– Почему? У тебя крутая крыша?

Айгуль усмехнулась:

– Люди боятся не этого. Они боятся, что я свободная. Боятся, что езжу на «Кайенне». А про мою крышу придумывают уже сами, в меру своих способностей.

Мы поужинали. Оля собрала грязную посуду. Давид хитро посмотрел на Сергея, потом на Виталика:

– Ну что, после сытной еды, пока все добрые и довольные, самое время хорошо поругаться. Давайте, парни, докажите, что вы мужики…

Давид поднялся, посадил их друг напротив друга:

– Каждому дается по минуте. Один ругает другого, который молча слушает и все осознает. Потом меняетесь ролями.

Сергей с готовностью повернулся к Виталику – было видно, что он участвует в подобном не первый раз.

– Зачем это? – Неуверенно спросил Виталик.

– Помнишь, на одной лекции ты спрашивал у меня о психологических барьерах?..

– Да, что-то было.

– Как раз на эту тему… Ты это упражнение раньше не делал, поэтому лучше Сережа начнет.

– Но я…

Давид посмотрел на часы:

– Раз, два – поехали.

– Сука, гандон! – Неожиданно громко и с невероятной агрессией выкрикнул Сергей, – Блядь, к-как т-ты… – Он начал заикаться.

Оля и Айгуль покатились со смеху. Давид обернулся к ним, нахмурил брови и приложил палец к губам. Они продолжали беззвучно смеяться, катаясь по земле.

На лбу Сергея выступил пот:

– Т-ты или д-дебил, или спец-циально… Чтоб т-ты сдох! Еще раз… И с-сам т-тебя урою, – медленно, с трудом, но не сбавляя напора и агрессии, продолжал он.

– Прошла же минута, – шепнула Давиду Айгуль. Тот снова приложил указательный палец к губам.

Сергей, покрываясь потом, продолжал исступленно и медленно, с паузами заиканий, изрыгать из себя ругательства. Так прошла вторая минута, третья. Сергей затравленно посмотрел на Давида, потом на Виталика:

– Н-не м-могу б-больше. Да пошел ты вообще на хуй, педераст вонючий, – вдруг избавившись от заикания, легко выдохнул он последнюю фразу и замолчал.

Давид подождал несколько секунд, потом хлопнул в ладоши:

– Минута прошла. Витек, ответь теперь этому говнюку-заике и скажи ему все, что о нем думаешь. А то он даже нас уже достал.

– Да, достал ты. Всякую фигню говоришь. Вообще ты со странностями какими-то, то святоша, то злой, – неуверенно начал Виталик.

– Тебе че, больше нечего сказать, что ли? – Недовольно вмешался Давид, – тебя заика трехэтажным матом покрывает, еще чуть-чуть – и по морде бы тебе надавал, а ты ему ответить не можешь… Отпусти себя, пока можно! Порви его!

– Да, козел ты, сука! Мне еще указывать будешь, что делать, а что не делать! – Смелее продолжил Виталик, но по сравнению с рычанием Сергея его ругань нельзя было назвать иначе как лепетом.

Виталику Давид тоже дал добавочное время, но только одну минуту. Затем снова хлопнул в ладоши:

– Сережа, ответь Витьку. А то он вякал там что-то. Задави его окончательно, чтобы больше не возникал.

Сергей поднял голову, громко промычал что-то нечленораздельное, потом посмотрел на Виталика и чисто, без заикания и малейшей запинки, начал ругаться:

– Говно ты, пустое место. Строишь из себя что-то, базаришь без умолку, а внутри громе говна ни хуя нет. Только страх и комплексы. Обычное говно, которое смоют в унитаз и забудут…

Давид хлопнул в ладоши ровно через минуту:

– Витек, давай.

Виталик опять скорее делал вид, что ругается, нежели ругался на самом деле.

Давид выдерживал время. Прошла минута, вторая.

– Ты тоже говно. Надел маску верующего, а сам и матом ругаешься, и грешишь все время. О сексе на лекции у Давида все время говорил… – Виталик с трудом придумывал, что еще сказать Сергею.

Давид хлопнул в ладоши и снова передал очередь Сергею. Потом каждый из них еще по три раза выполнял «упражнение» в течение минуты. В ругательствах Сергея прошла целая палитра эмоций – от злости и ненависти до презрения и снисходительности. Со стороны Виталика же чувствовались только неуверенность и страх.

Наконец Давид в последний раз хлопнул в ладоши:

– Баста. Теперь у меня ко всем небольшая просьба: ничего не говорить в течение следующего часа. Просто помолчать. При крайней необходимости общаться можно жестами – но только при крайней необходимости. А лучше просто побыть наедине с собой. Все. Час пошел.

Молчать было несложно. Я отошел от костра и направился в степь. Усиливался ветер, не холодный, но и не такой теплый, как утром. Под его порывами забавно дрожали кустики тонкой жесткой травы – то мелко, как от холода, то раскачиваясь сильнее и словно резонируя с каждым дуновением.

«Интересно, что я должен понять за этот час молчания? – Думал я, – или этот час не для нас, а для Виталика с Сергеем? После нескольких минут непрерывной ругани тишина может в самом деле сильно подействовать на психику. Возможно, эти пресловутые практики – просто психологические упражнения и опыты».

Я поймал себя на мысли, что мне нужно освободиться от чего-то – почти материального – внутри. Хотелось какой-то ментальной рвоты. После того, как тебя вырвет, ты становишься чуть больше собой – на тот объем инородной субстанции, что ушла с блевотиной. Приходит опустошение, освобождение, легкость.

Впереди в траве послышался шорох, выскочил тушканчик – забавный зверек с длинным хвостом – и быстро, по непредсказуемой траектории (путая следы?), упрыгал прочь. Мне вдруг захотелось домой, в Москву. Я вспомнил, как только три дня назад виделся с Соней, странноватой девушкой, которую до сих пор не мог разгадать. Хотелось снова увидеться с ней. Светлые джинсы. Белая кожаная сумочка… Белая кожаная сумочка… Выхваченная из памяти контрастная картинка – словно яркий слайд диафильма. Белая кожаная сумочка в левой руке девушки. Белая кожаная сумочка в свете фар взлетает в воздух и улетает в темноту. В никуда. В небытие. Улетает, чтобы исчезнуть навсегда. Почему же она снова оказалась в руках Сони? На ее коленях, на светлой джинсовой материи? Я сел на землю и обхватил голову руками. Вызвать бы рвоту… Выблевать из себя все – спазмами, еще и еще… Зазвенел колокольчик. Откуда здесь колокольчик? Я оглянулся назад. Три фигуры у костра. Две одинокие фигуры в степи. Снова прерывистый – в промежутках между гудящими порывами ветра – звук колокольчика. «Чертовы шаманы…» Кто говорил о шаманах? Почему я сейчас это вспомнил? Вскочив на ноги, я побежал вперед.

Глава 9

Ветер слезил глаза, гудел в ушах. Хотелось пробежать всю степь, проникнуть через нее в какое-то новое пространство. Но метров через сто я остановился, огляделся по сторонам и зашагал назад, к костру.

Час прошел. Все снова собрались у костра.

– Пусть этот час останется с вами. – Прервал общее молчание Давид, – мы ничего не будем говорить о том, что происходило в течение этого времени.

– Но зачем нужно было ругаться? – В глазах Виталика стояли слезы. Сергей подошел к нему и обнял за плечи. Виталик посмотрел Сергею в глаза и тоже его обнял.

– Как вы думаете: Бог ругается? – Спросил Давид.

– Нет наверное, – ответила Айгуль.

– А стихийные бедствия, ураганы, войны, насилие? Разве это не похоже на его ругань в адрес человечества?

Девушки понимающе закивали головами.

– На самом деле я думаю, что не похоже, – рассмеялся Давид. – Мне кажется, что Бог должен ругаться так же, как делает все остальное – с любовью. Нам тоже нужно учиться ругать, любя. Чтобы в потоке вашей ругани была большая любовь. И сам поток должен быть мощным… – Он на секунду задумался, – ругань, нежные слова… Ненависть, любовь… Это только два образа одного и того же. Два проявления вселенской иллюзии. Проявляемой через нас с вами, наше восприятие, эго. Эго, которое, по сути, даже не наше, а навязанное нам окружающим социумом, воспитанием. Можно сказать, что эго – это не мы, а это наше отражение окружающего мира. Чтобы постичь суть, постичь Бога, нужно жить не отражением, а жить собой, постичь свое истинное «Я». Только оно может увидеть Бога. Нужно избавиться от иллюзий. А от иллюзий мы не сможем избавиться, пока не избавимся от эго. Когда тебе трудно ругаться – на самом деле это не тебе трудно ругаться, а твоему эго, которое привыкло поступать так, как принято в обществе. Где ругаться, в общем-то не принято… Ну все, – Давид положил руки на колени, – больше ни слова. А то своей пустой болтовней я разрушаю тот час молчания, который должен остаться с вами. Иншалла! Давайте печь картошку и рассказывать анекдоты и страшные истории.

Стемнело. Анекдоты и страшилки почему-то не рассказывались. Давид вспомнил пару смешных историй из жизни, Айгуль – несколько анекдотов, и на этом все закончилось. Оля лежала на каремате и смотрела на звезды. Сергей и Виталик сидели, прижавшись друг к другу, и безразлично наблюдали за всполохами огня. Айгуль, приобняв Давида, положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

– Спутник, – тихо сказала Оля.

Остальные послушно подняли головы. Мерцающая точка быстро летела меж неподвижных звезд.

– Телекоммуникационный. На малой орбите летит, – заметил Давид.

Ветер ослабел, стал прохладнее, но в то же время мягче и словно нежнее. Вокруг стояла непроницаемая темнота. Ни огней какой-нибудь деревни вдали, ни отсветов, ни оттенков. Чернота, из которой приходил ветер, и в которую уходил. Послышался отдаленный вой. Мы переглянулись.

– Волки, – подтвердила Айгуль.

– Н-не опасно? – поежился Сергей.

– На огонь они не пойдут… На крайний случай у нас ружье есть.

– Как по-казахски «волк»? – Спросил я.

– Каскыр. – ответила Айгуль. – У меня парень был, звали Оскар, а кличка – «Каскыр».

– Злой, как волк? – Натужно усмехнулся Виталик.

– Смотря к кому… – Задумчиво проговорила Айгуль, – Мне, наоборот, «Порш» подарил.

– Круто… Почему вы разошлись?

– Ревнивый был очень… – Улыбнулась Айгуль.

Все снова замолчали. Неожиданно далеко в степи показались блуждающие огни, и через некоторое время послышались глухие звуки выстрелов.

– Что это? – С тревогой в голосе спросил Сергей.

– Ночная охота на сайгаков, – пояснила Айгуль. – Гоняют на джипаках по степи и стреляют из окон.

– Ни фига же не видно…

– Тем интереснее. Стреляют в тех, кто попадает в свет фар.

– А подбирать подстреленных?

– Это не так уж и важно…

Огни то немного приближались, то удалялись, и вскоре исчезли совсем.

– Ладно, я спать, – поднялся с земли Сергей.

– Всем пора уже, наверное. Завтра нелегкий день… – Согласился Давид.

Оля повернулась к нему и улыбнулась:

– Первый раз вижу, чтобы ты захотел спать…

Давид улыбнулся в ответ:

– Ну… У нас ведь был трудный перелет…

Последними у костра остались мы с Виталиком. Виталик выглядел уставшим, жалким, но продолжал медитативно смотреть на огонь.

– Как ты? – Спросил я.

– Не знаю. Мне и классно, и херово одновременно.

– Ругань и молчание подействовали?

– Хер знает. Чувствую себя, как тесто на дрожжах. Растекаюсь, куда-то расту, увеличиваюсь. Еще почему-то перед глазами все время образ мамы. От этого очень хорошо. Но в то же время чувствую стыд перед ней, хотя не знаю, за что. Помнишь, в какой-то книге была идея, что каждый человек в чем-то виноват. Что невиновных, безгрешных людей нет.

– Жеглов так говорил в «Место встречи изменить нельзя», – усмехнулся я.

– Может быть… – Не обратил внимания на мою усмешку Виталик. – Как это правильно! Столько вины на каждом, на мне…

– За ночь с проституткой? – Поддел я его.

– Да! И за это! Мне всегда так хотелось попробовать с двумя… Главная сексуальная фантазия жизни, блин… А тут эта Гульжан предложила очень дешево – раза в три дешевле, чем в Москве! В результате оказалось, что ничего особенного. Та же фигня, может, немного прикольнее. Зато теперь херово. Бля-я, как херово… Пойду спать, – он поднялся и пошел в палатку.

Я ткнул палкой в черно-красные догорающие уголья, перевернул одно, второе, наблюдая за сыплющимися искрами. Они притягивали взгляд, манили, гипнотизировали. «Откуда был колокольчик?» – Вдруг снова вспомнилось, – «что за колокольчик? Почему искры летят в темноту словно под музыку колокольчика? Надо спать…» Я разворошил все уголья и затушил их. В последних отсветах увидел, как из своей палатки вышла Айгуль и пробралась в палатку Давида.

Я проснулся то ли от холода, то ли от ощущения чьего-то присутствия рядом. Открыл глаза, расстегнул замок полога и выглянул наружу. Там было сумрачно, зябко, ветрено и пусто. Холодное серое неприветливое небо, желто-бурая неприветливая степь. Над палаткой девушек хлопал на ветру открепившийся навес. Мне снова захотелось домой, в Москву. В свою квартиру, в теплую кровать, под мягкое одеяло – и свернуться там калачиком. Чтобы рядом села мама, погладила по голове, поправила подушку, одеяло… Нет! В этом есть что-то отвратительное. Неужели вчерашние причитания Виталика так на меня подействовали? Я не хочу, чтобы это делала мама. Но тогда кто?

Мне тридцать один год, но меня до сих пор еще может настигнуть это детское пронзительно тоскливое ощущение одиночества и покинутости. Как будто я потерялся в чужом городе, отстал от родителей, и они даже не ищут меня. Страх парализует тело, мысли. Я не могу ничего делать; не хочу никуда идти. Да и куда идти в этой бескрайней бессмысленной степи, в которой ничего нет?

Из палатки Давида послышалась какая-то возня, полог откинулся и вышла Оля. Сощурилась, потянулась, посмотрела на меня и деланно улыбнулась:

– Доброе утро.

– Доброе утро, – ответил я.

Она прошла к своей палатке и нырнула внутрь ее.

«Шведская семейка какая-то… – Со смесью зависти и раздражения мелькнуло у меня. – «Чем Давид так притягивает девушек в своем немолодом возрасте?»

Справив за палаткой нужду, я подошел к пепелищу ночного костра. Неровный темно-серый круг на земле, разбросанные уголья. Вышел Давид, подтянутый и собранный, как будто и не ложился спать.

– Доброе утро! Молодец, раненько, – приветствовал он меня.

– Ты тоже раненько, – усмехнулся я в ответ.

– Ну… Для меня это поздненько, – с улыбкой возразил Давид. Сел на землю, скрестил ноги и закрыл глаза.

«Лечь еще поспать?» – Расслабленно плавала в голове ленивая мысль. Но я переборол себя. Развел костер и повесил над ним котелок с водой.

Через некоторое время из палатки вышел Сергей. Последними на белый свет показались Виталик, Айгуль и Оля.

Мы наскоро позавтракали, попили чай, собрали палатки и вещи.

– По машинам, – скомандовал Давид, и через пару минут «Порше» и «Нива» уже неслись по степи, вздымая облака пыли.

Виталик дремал на заднем сидении. Я тоже хотел спать, но заснуть не мог. Сергей со странной улыбкой смотрел вперед, в степь. Айгуль бесстрастно держала руки на руле, уверенно, и в то же время расслабленно, управляя машиной.

Минут через сорок мы выехали на трассу. Еще через пару часов доехали до деревни.

Сбавив скорость, Айгуль внимательно оглядывала стоявшие по обе стороны от трассы дома. На одном из перекрестков повернула направо, и мы съехали с асфальта на грунтовую дорогу. За нашими машинами увязались несколько мальчишек, которые бежали следом и что-то орали.

– Что они кричат? – Спросил Виталик.

– Не слышно, – пожала плечами Айгуль.

Мальчишки отстали, но нашу колонну провожали неизменно любопытные взгляды встречавшихся по пути взрослых и детей. Айгуль внимательно смотрела по сторонам, но, похоже, не могла найти дом своего родственника.

– Здесь, – она крутанула руль вправо и припарковала машину у старой запущенной хибары.

Мы вышли из машин. Давид оглядел заброшенную на вид развалюху и удивленно поднял брови:

– Ты уверена, что это дом твоего любимого дядющки?

Айгуль скривила губы в усмешке:

– Он не самый любимый.

– И все-таки?

– Я не была здесь пять лет. Хрен знает, что могло произойти за эти годы…

Мы прошли вглубь двора. Внутри все было запущено и загажено. За домом густой стеной высилась трава высотой в человеческий рост.

– Пышно колосятся плантации конопли у твоего дяди… – усмехнулся Давид.

– Настоящая? – С оживлением спросил Виталик.

– Это не тот сорт. С нее ни фига не будет, – разочаровала его Айгуль.

Дверь в дом была распахнута. Мы вошли внутрь. Голые стены, толстый слой пыли на полу. Из мебели – только старый грязный стол и большая бочка.

– Может, это не тот дом? – С надеждой в голосе спросил Виталик.

– Или твой дядя нас испугался? – Улыбнулся Давид, глядя на Айгуль.

– Идите в жопу! – Отмахнулась она.

– Когда ты с ним в последний раз говорила? – Не унимался Виталик.

– Не помню…

Давид сел на край бочки и почесал нос. Из-за бочки выползла темно-зеленая змея, за ней – вторая.

– Давид, змеи! – Крикнул Виталик и бросился к двери. За ним к выходу отступили остальные.

Давид продолжал спокойно сидеть на краю бочки. Змеи проползли у него между ног и направились к нам. Мы ретировались из комнаты.

– Как же Давид? – Спросил Сергей.

– Топор! – Айгуль решительно направилась к машине. Но она даже не успела дойти до калитки, как Давид спокойно вышел из дома.

– Давидуська! Как ты? – Оля прижалась к нему.

– Все нормально.

– Они же почти прямо по тебе проползли…

– У меня со змеями договоренность – они меня не трогают, и я их не трогаю… – Усмехнулся Давид.

– Я жутко змей боюсь, – призналась Оля.

– Ну ты даешь… – вернувшаяся от калитки Айгуль тоже обняла Давида.

– Ладно, оставим сантименты. – Давид отстранил девушек. – Вопрос в том, что мы собираемся делать дальше. Наш Мал… – Он вопросительно глянул на Айгуль.

– Малдыбай.

– Точно – Малдыбай – исчез…

– Может, он умер? – Высказал предположение Виталик. Айгуль молча пожала плечами.

– Мы должны согласиться, что за те пять лет, что Айгуль не видела своего любимого дядюшку, в мире могло произойти все, что угодно… – Продолжил Давид.

– Что же ты раньше не сказала, что не виделась с ним пять лет?! – Возмутился Виталик. – И вообще, как можно столько времени не общаться со своим дядей и ничего о нем не знать?

– Здесь весь аул – мои родственники, дяди и тети. – Безразлично выдохнула Айгуль. – Что, мне теперь каждый день с ними тусоваться?

– Со всеми необязательно, но вот с Мал… – Улыбнулся Давид.

– Малдыбай.

– Да, с Малдыбаем надо было, надо было… – Покачал он головой.

– Ладно… – Айгуль направилась к калитке.

– И че? – Непонимающе огляделся Виталик.

Мы побрели вслед за Айгуль. Выйдя за калитку, она решительно прошла к соседнему дому и крикнула что-то по-казахски. Дверь открылась, из-за нее показалась женская голова в белом платке. Айгуль спросила что-то – судя по всему, о Малдыбае. В ответ женщина только рассмеялась, после чего скрылась в доме.

– Ты рассказала ей свежий казахский анекдот? – Спросил Давид, прислонившись к капоту «Нивы».

– Пошел на хер! – Айгуль направилась к следующему дому. Там ей вообще никто не ответил.

Глава 10

Давид достал из кармана монетку, подбросил ее, поймал и положил на тыльную сторону другой ладони. Оля села на траву, скрестив ноги.

– В смысле – че, на этом наша экспедиция заканчивается? – Виталик открыл дверь «Порше» и залез внутрь.

Метрах в двадцати от нас на велосипедах кружили двое мальчишек. Один – лет десяти, другой – помладше, лет семи. Они с любопытством нас разглядывали, обменивались фразами на казахском и смеялись. Наконец младший, осмелев, подъехал к нам. За ним и старший. Больше всего их интересовал «Порше», вокруг которого они сделали один круг, затем – второй.

– Как жип называтся? – Спросил старший.

– «Порше», – ответил Виталик.

– Твой жип? – Продолжил расспросы мальчуган.

– Нет.

– Прокати!

– Говорю же – не мой джип.

Мальчишка остановился, почесал за ухом, потом снова сел на велосипед и сделал еще один круг около «Жипа». Второй неотступно следовал за ним. После очередного круга старший опять остановился.

– Как тебя звать, пацан? – Спросил Давид.

– Жасулан, – представился мальчишка, – твой жип?

– Нет, не мой. – Усмехнулся Давид, – Ты Малдыбая знаешь?

– Малдыбай? – Жасулан рассмеялся, – Малдыбай не здесь. Там… – Он махнул рукой в неопределенном направлении, – в другой дом живет, Малдыбай, – мальчуган скривил идиотскую физиономию, покрутил пальцем у виска и снова расплылся в улыбке.

– Это, в смысле, я такой? – Спросил Давид.

Жасулан еще громче рассмеялся, покачал головой и закрыл лицо ладонями.

– Я такой, потому что хочу пообщаться с Малдыбаем? – Добродушно усмехнулся Давид.

Продолжая хохотать, мальчишки заговорили между собой по-казахски.

– По крайней мере, насколько я понимаю, Малдыбай не умер, и жив… – Сделал вывод Давид.

К нам вернулась Айгуль и обратилась к мальчишкам по-казахски. Они начали наперебой что-то ей объяснять, отчаянно жестикулируя при этом руками.

– Он переехал. – Объяснила нам Айгуль. – Эти пацаны покажут, куда, и за это я прокачу их на джипе…

Мальчишки бросили велосипеды и, отталкивая друг друга, залезли на переднее сидение «Порше». Я сел в «Ниву» к Оле и Давиду.

Машины двинулись к новому дому Малдыбая. Проехав метров двести, свернули в один переулок, затем – в другой. Здесь «Порше» остановился рядом с домом, который, по-моему, ничем не отличался от прежнего жилища таинственного Айгулиного родственника. Оба пацана выскочили из Айгулиной машины и пустились наутек.

Айгуль открыла багажник и достала из потайного отдела широкий щегольский пояс с большим количеством разного размера кармашков и кобурой, в которой блеснула серая рукоять пистолета. Надев пояс на себя, она проверила пистолет. Давид удивленно глянул на нее. Айгуль улыбнулась:

– Это так… Чтобы опять не оказаться застигнутой врасплох.

Давид ничего не ответил и только презрительно усмехнулся.

Айгуль открыла калитку и вошла во двор. За ней – Давид и остальные. Здесь тоже никто не подавал признаков жизни, но к дому вела утоптанная тропинка. Справа от нее высились невзрачные постройки – то ли сарай с баней, то ли курятник, то ли все вместе взятое…

– Малдыбай ака! – Крикнула Айгуль. В ту же секунду из-за строений на нее с рычанием бросился волк. Айгуль выхватила пистолет, наставила на зверя, но за мгновение до выстрела, Давид ударил ее по руке, и пуля только взметнула фонтанчик пыли на тропинке. Волк, удерживаемый ошейником и цепью, поднялся на дыбы и сдавленно зарычал, захлебываясь утробной злобой.

– Никогда не убивай из чувства страха, – спокойно сказал Давид, – это грех. И, самой собой, никогда не бойся, – улыбнулся он.

Мы обошли рвавшегося с цепи и заходившегося рычанием волка и прошли к дому.

– Малдыбай-ака! – Снова позвала Айгуль, но никто не отозвался. Она толкнула дверь, которая легко поддалась. Мы вошли внутрь. Обстановка была непритязательной, но при этом на удивление уютной.

– Малдыбай-ака?

На пороге комнаты показался седой, но довольно крепкий и бодрый на вид старик. Только с левым глазом у него было что-то не в порядке. Желтое глазное яблоко, радужная оболочка, заплывшая белесой пленкой и маленькая точка зрачка. Он равнодушно оглядел нас правым глазом и ничего не сказал.

– Малдыбай-ака, саламат сизбе[4], – улыбнулась и развела в стороны руки Айгуль.

Старик молча сделал два шага вперед, словно подставляя свое тело под ее объятия. Айгуль прижала его к себе и быстро заговорила по-казахски.

– А-а, Айгуль, – протянул Малдыбай и тоже сказал что-то по-казахски.

– Он че, тебя не узнал? – Тихо спросил Виталик.

– Узнал. Конечно узнал. Всех узнал! – Неожиданно ответил старик по-русски.

– Кого «всех»? – Неуверенно продолжил Виталик, но Малдыбай проигнорировал его вопрос.

– Пойдемте к столу. Чай, бешбармак, – он гостеприимно указал рукой в комнату, пропуская нас вперед.

В комнате обстановка также отличалась простотой и уютом. На обеденном столе несколько карикатурно высился огромный самовар. Вокруг него – зеленые пиалы: как будто нас ждали.

– Чай, бешбармак… – Повторил Малдыбай, – а бешбармака нет… – словно сам удивляясь этому, вдруг с сожалением выдохнул он, – барашка нет, хозяйки нет…

– Вы не беспокойтесь. Мы завтракали, – улыбнулся Давид.

– Да, бешбармака нет… – Снова повторил Малдыбай и принялся разливать чай по пиалам.

– Ака, вам подарки, – Айгуль достала из рюкзачка большую меховую шапку, коробку конфет, бутылку коньяка.

– Вай, малахай! – Обрадовался старик, взял шапку и надел ее на голову.

– Красиво. Вам очень идет! – Одобрили мы.

– Хороший малахай, – не снимая подаренного головного убора, Малдыбай продолжил разливать чай.

Мы расселись за столом. Перед каждым оказалась зеленая пиала с чаем.

– Как в этом году погода? – Поинтересовался Давид.

– Черт его знает, какая погода! – Вдруг рассердился Малдыбай. – Сволочь, а не погода! – Он замолчал.

– Засуха? – Уточнил Давид.

– Черт его знает! – С убежденностью повторил старик, поглаживая бороду.

– Везде сейчас несладко, – с улыбкой покачал головой Давид.

Айгуль произнесла что-то по-казахски, но Малдыбай проигнорировал ее слова. Переглянувшись с нами, она слегка пожала плечами.

– Волк у вас во дворе вместо собаки? – Давид продолжил попытки завязать разговор.

– Волк – сволочь. Из-за волка барашка нету. Я за свою жизнь триста волков стрелял, – Малдыбай поднял руки, словно взял воображаемое ружье и прицелился из него, – вот так. Триста волков, – продемонстрировал он отстрел степного хищника. Потом как ни в чем ни бывало снова взял в руки пиалу.

– Отличный чай, – расплылся в широкой улыбке Давид. Малдыбай со страхом посмотрел на него и ничего не ответил.

Айгуль опять заговорила с ним по-казахски, после чего он рассмеялся и ответил по-русски:

– Мне ведь уже пятьсот лет. А почему? Потому что я каждый день кладу руку на одну книгу…

Мы быстро переглянулись.

– …И на одну коробку. – Продолжил он. – После этого отлично себя чувствую.

– Что еще за коробка? – Невольно спросил Сергей.

– Очень хорошая книга. Коробка тоже очень хорошая, – подтвердил Малдыбай.

– Очень интересно. Можно их посмотреть? – Спросил Давид.

– Посмотреть? – Искренне удивился старик. – Их трогать нужно, а не смотреть.

– Ну а потрогать?

Малдыбай задумался, потом отрицательно покачал головой:

– Нет. Потрогать нельзя.

Давид взглянул на Айгуль. Та еле заметно пожала плечами.

– У вас хороший сад, – вновь вернулся к церемониалу великосветской беседы Давид.

– Сад? – Рука с пиалой застыла в воздухе. Рот Малдыбая открылся, а удивленный взгляд уставился на Давида. Тот улыбнулся:

– Деревья, трава, цветы…

Старик продолжал смотреть на Давида, но его удивление постепенно сменилось задумчивостью. Пауза затягивалась. Потом он вдруг решительно отставил пиалу и поднялся из – за стола:

– Я дам вам посмотреть книгу и коробку.

– Вау, – тихо проговорил Виталик, бросив быстрый взгляд на Давида. Малдыбай вышел из комнаты, в воздухе которой в одно мгновение сгустилось чуть ли не физическое ощущение чуда. Сергей молился, закрыв глаза и беззвучно шевеля губами. Давид переглядывался с Айгуль настолько выразительно, что, казалось, они передавали друг другу мысленные сообщения.

– Ты знаешь, сколько на самом деле лет твоему дяде? – Негромко спросил Виталик.

Айгуль отрицательно мотнула головой.

Малдыбай вернулся в комнату, торжественно неся в вытянутых перед собой руках нечто, завернутое в мешковину. Он аккуратно положил свое сокровище на стол, развернул ткань, достал черный ящичек, открыл его крышку и засунул внутрь указательный палец. Заиграла мелодичная музыка спрятанных внутри колокольчиков. Под музыкальной шкатулкой открылась обветшалая титульная страница книги: «Карл Маркс. Капитал».

Закрыв лицо руками, Давид рассмеялся. Сергей лихорадочно и невероятно быстро обкусал заусеницы со всех пальцев правой руки и негромко, но резко заговорил:

– Т-так не бывает! Т-так не бывает! З-закон подлости действует не т-так!

Малдыбай не обращал ни на кого внимания, и только блаженно слушал переливчатую мелодию из своей музыкальной шкатулки.

– Книга ведь действительно великая, – продолжая посмеиваться, проговорил Давид, – спасибо вам. Мы, наверное, уже загостились… – Он посмотрел на Айгуль.

Допив чай и неловко распрощавшись с полоумным стариком, мы вышли из дома.

– Все-таки хороший сад… – Мечтательно сказал Давид, оглядывая ничем не примечательные яблоневые деревья и заросшие сорняками поляны, – обойдем дом с другой стороны, полюбуемся…

«Не хочет проходить мимо волка», – догадался я. Все с готовностью согласились.

– Дай пистолет, – сощурившись, Давид посмотрел на Айгуль. Та достала серебристый ствол из кобуры и молча протянула ему рукоять. Он взял оружие, задумчиво покачал его в руке, вытащил обойму, снял с предохранителя, взвел курок, направил дуло в землю, спустил курок, снова поставил на предохранитель, вставил обойму. Потом поиграл с предохранителем, переводя его в разные положения. Через несколько секунд протянул пистолет обратно Айгуль:

– «Смит и Вессон» – редкая модель…

– У нас он в каждом оружейном, – равнодушно ответила та, пряча ствол в кобуру.

Мы пошли по тропинке, ведущей вокруг дома.

– Получается, это и все? – Скривил физиономию Виталик.

Оля обняла подругу за плечи, словно пытаясь заслонить ее от предстоящих нападок.

– Айгуль, я не понимаю… Ты д-действительно, бля, такая тупая, или в на-настоящей ситуации есть что-то еще, чего я н-не понимаю… – Заикаясь, громко проговорил Сергей.

Не оборачиваясь и ничего не отвечая, Айгуль продолжала идти вперед.

– Н-нет, я н-не понимаю… – Снова заговорил Сергей.

Шедший впереди Давид вдруг остановился и повернулся к нам:

– Этот старый хрен нас дурачит…

– С чего ты взял? – Спросил я.

Он молча кивнул на окно, мимо которого мы проходили. За бликами стекла было трудно что-либо разглядеть.

– Ничего не видно… – Пожал плечами Виталик.

– Подойдите ближе.

Сменив точку обзора, мы увидели, как в темноте комнаты Малдыбай крестился перед иконами.

– И что? – Мы непонимающе обернулись к Давиду.

– Он христианин. Христианин в абсолютно мусульманской деревне, среди родственников-мусульман. Так, Айгуль?

– Получается так, – пожала она плечами.

– Это херня… Так н-неявно. П-притянуто за уши, – неуверенно скривился Сергей.

– А мы просто проверим… – Давид направился обратно ко входу в дом. Мы – за ним.

– Малдыбай-ака, здрасте еще раз. – Задорно пожал старику руку Давид. – У нас ведь дело еще большое к вам.

Старик недоверчиво смотрел ему в глаза.

– Нам нужна древняя книга, которую вы однажды нашли в предгорьях… Помните? Когда еще вы были чабаном, а старейшины сказали вам отнести ее обратно.

Малдыбай-ака пожал плечами.

– Покажите нам то место, и мы заплатим вам тысячу долларов…

Старик опустил голову.

– …И еще отблагодарим щедро. Будут у вас барашки для бешбармака… Десять барашков, а? – Продолжал Давид.

Бывший чабан поднял свои разные глаза – темно-карий и белый – на Давида и молча покачал головой.

– Ну сколько тогда? Полторы тысячи? Или вы не понимаете, о какой книге идет речь?

– Святая книга… – Безразлично проговорил Малдыбай.

– Да, эта книга. – Нетерпеливо вмешался в разговор Сергей, – эта книга н-невероятно важна для нас. Для человечества. У нас очень важная экспедиция.

– Экспедиция?

– Да. Это важная государственная экспедиция. – Нащупал нужную жилку Сергей. – То, что мы делаем, нужно всему народу, стране. Если вы нам поможете, это будет огромный вклад в жизнь всех людей, на всей Земле! Это будет подвиг! – Его несло, и, даже несмотря на возбужденность, его заикание исчезло, – вам будет благодарен весь народ, вся страна…

– А орден мне дадут? – Вдруг спросил Малдыбай.

– Конечно. Орден – само собой. Об этом я похлопочу в первую очередь, – снова взял инициативу в свои руки Давид.

– Как у Джамбула? – Малдыбай показал на висевший на стене портрет благообразного старика в малахае, с домброй в руках и орденом Ленина на груди.

– Да! – Уверенно подтвердил Давид. – Как руководитель экспедиции, я позабочусь об этом в первую очередь.

– Я покажу вам то место, – просто сообщил Малдыбай и потупил взгляд.

Глава 11

– Но как?! Какая связь? – Удивлялся Виталик, когда мы сидели на скамейке у дома, – древние рукописи, которые он видел раз в жизни пятьдесят лет назад и то, что он христианин?! Как ты это просчитал? – Спросил он у Давида.

– Никак, – улыбнулся тот.

– Неужели из-за того, что он когда-то просто увидел и потрогал христианскую книгу, он принял эту религию? Он ведь даже не знал, что это такое? Неужели есть какая-то связь? – Продолжал допытываться Виталик.

– Возможно, есть. А, возможно, и нет… – Снова улыбнулся Давид. – Возможно, есть связь между моей мыслью и тем, что мы вернулись в дом… Возможно, есть связь между тем, что я увидел его крестящимся, и тем, что мне в голову пришла такая мысль… Возможно, есть связь между тем, что мы ушли из его дома, и тем, что он начал креститься… Хер знает, одним словом.

Малдыбай отказался ехать на машине. Сначала сказал, что ездит только на лошадях, а потом сообщил, что на машине мы в любом случае до того места не доберемся. Он отвел нас вглубь участка, к убогим постройкам, оказавшимися конюшней. Внутри стояли три низеньких лошадки.

– Может, у соседей еще лошадей взять? – Предложил Давид.

– Соседи не дадут – сволочи… – Лаконично пояснил Малдыбай.

– Сколько километров до места?

– Тридцать. Может, тридцать пять.

– В таком случае можно пойти пешком, а лошадей навьючим барахлом.

Мы так и сделали. Отправиться в путь решили следующим утром, а пока – собрать вещи и упаковать их так, чтобы было удобно навьючить на лошадей. Айгуль и Оля загнали машины во двор. Я подошел к «Порше» выгрузить скарб. Вытащив рюкзаки и канистры с водой, вдруг наткнулся на два ружья в чехлах. «Пистолет, ружья…» – в груди появился неприятный холодок. Расстегнув ближайший ко мне чехол, увидел внутри солидный на вид карабин или винчестер (никогда толком не разбирался в оружии). Я взял его за приклад, собираясь вытащить из чехла, чтобы лучше рассмотреть.

Незаметно подошедший сзади Давид взял у меня из рук ружье:

– Никогда не трогай оружие, не осознавая, что и зачем ты будешь с ним делать, – сказал с улыбкой, застегнул чехол, взял второе ружье и отнес их за дом, где Оля паковала свои вещи.

В местном магазинчике мы закупили продукты (посоветовавшись с Виталиком, тушенку решили все-таки не брать), которые сложили потом в отдельный мешок. Через пару часов сборы были завершены.

– Пойдем теперь по деревне тусоваться, – улыбнулась Айгуль.

– Ну… Нам лучше не светиться, – тихо проговорил Давид.

– Знаю… Шучу просто…

Я прошел в ванную комнату, побрился. В следующие несколько дней мы наверняка будем лишены нормальных условий для гигиенических процедур. Глядя в старое зеркало над умывальником, подумал о том, что, пожалуй, нужно было коротко постричься перед этим походом.

Вечер мы провели в доме и во дворе Малдыбая. Все так же невозможно было определить, насколько разумен или безумен этот Айгулин дядюшка, но некоторые психические отклонения определенно присутствовали. К тому же в его поведении явно прослеживалась дополнительная симуляция своего психического расстройства – то ли из какого-то озорства, то ли по самому характеру болезни. Время от времени возникало ощущение, что он потешается над нами.

Айгуль общалась со своим родственником довольно странно. Временами она была очень вежлива и обходительна с ним. Они вместе вспоминали каких-то родственников и семейные байки. Она уважительно кланялась ему и обращалась только на «вы». В другое время Айгуль не обращала на него внимания и даже проявляла открытое пренебрежение.

– Каким все-таки родственником приходится тебе Малдыбай? Спросил я ее. – Родной дядя?

– Не родной. Двоюродный брат моей мамы. – Айгуль поправила челку. – Я родилась в этом ауле. Только прожила здесь всего три года, а потом родители уехали в город.

– Братья и сестры у тебя есть?

– Двое сестер. Но я с ними не очень дружная. А ты в семье один?

Я кивнул головой:

– Да и семьи-то уже нет… У отца новая семья, у матери тоже типа второй муж, с которым они видятся раз в неделю или две.

– Прикольно, – хмыкнула она.

Мы сидели во дворе у дровяной поленницы. Айгуль прижалась к моему плечу:

– Красивое у тебя лицо, романтичное… Тебе бы шпагу в руки и в каких-нибудь фильмах про мушкетеров сниматься…

– Мне рекламы хватило… – Усмехнулся я. – Если не секрет, кто для тебя Давид? Гуру, друг, любовник? – Сменил я тему.

– Ну… – Айгуль недовольно сморщила нос, – гуру, наверное.

– Кто он вообще такой? Честно говоря, его внешность абсолютно не вяжется со словом «гуру».

– Прикольно, да? – Согласно улыбнулась она, – на занюханного колхозника похож. На самом деле Давид – отверженный.

– Отверженный? – Переспросил я, – что это значит?

– Чем позднее ты это узнаешь, тем лучше для тебя, – усмехнулась Айгуль.

К нам подошел Виталик. В руке у него были несколько веточек конопли:

– Здесь тоже за конюшней ее до фига.

Я сорвал с ветки пару листьев, растер их в ладонях и понюхал. Больше напоминало полынь, чем знакомый пряный аромат. Виталик сунул в рот несколько листьев и принялся их жевать:

– Гадость, – скривился он. Айгуль с усмешкой на него посмотрела.

– Ее же, наверное, как-то высушивать и обрабатывать нужно, – пожал я плечами.

– Но главный веселый элемент ведь уже в ней. Значит, как-то должен действовать, – Виталик выплюнул зелень.

«Главный веселый элемент». Частички, молекулы, которые добавляют тебе веселья и радости, когда ты идешь в отрыв – прочь от будничных скучных движений тела и ума. Спрятаться в клуб с его ярким и липким нутром. В клубе часто чувство тревоги, беспокойства незнакомых мест и людей. И тогда кому-то – пьянящие жидкости, кому-то – веселящие таблетки и порошочки, кому-то – расслабляющий дымок. Все три состояния вещества. Так наверное, было всегда. Может быть, человеку мало себя? Я пробовал и жидкие, и твердые, и газообразные вещества, и ни одному из них не отдавал явного предпочтения. Более того, в последнее время они теряли для меня свое веселящее значение. Не знаю, почему – то ли химия внутри моего тела поменялась, то ли еще что-то произошло. Меня это не радовало и не огорчало – просто одно из проявлений процесса взросления, старения, отмирания чего-то внутри. Но, продолжая следовать привычке, я снова и снова втягивал в себя дымок, вливал жидкость. Прятался в клубах. Пел и танцевал. Знакомился с кем-то. Кто-то знакомился со мной. Все так же продолжал попытки оторваться от земли и серого мира. Вдох, глоток – и здравствуй, придуманная мною картинка запредельности, мираж и моя мечта о ней.

Парень, через которого я доставал порошочки, увлекался Кастанедой и какими-то восточными учениями. Ходил всегда в черной кофте с яркими разноцветными всполохами на груди. А-ля хиппи и психоделика 60-х – 70-х. Но в делах был серьезен, расчетлив и осторожен. Наверное поэтому работал в своей сфере уже давно и без каких-либо проблем и эксцессов.

– Может, ее сварить? – Пришла Виталику в голову новая мысль.

– Ага, иди у дяди кастрюльку возьми и приготовь нам всем такой ужин, – усмехнулась Айгуль.

Насколько я знаю, интерес Виталика в веселящих веществах ограничивался алкоголем и анашой. Попробовать что-то более сильнодействующее он не решался. Зато любил разговоры на эту тему и связанный с ней антураж, анекдоты про наркоманов и фильмы типа «На игле», «99 франков» и т. п.

– Нет, все-таки действительно это не та… – Виталик отбросил мятые веточки конопли.

– Действительно, лучше без этой хуйни, – равнодушно заметила Айгуль, обернувшись к дому.

– Вы всегда так материтесь? – Спросил Виталик.

– Мы так не материмся, мы так разговариваем. – Айгуль с улыбкой посмотрела на него. – На самом деле, мат помогает освободить свое «я». Как говорит Давид, чтобы освободить любовь, нужно освободить и ненависть. Чтобы освободить красивые слова, нужно освободить и грязные слова. Хотя, на самом деле, не бывает красивых и грязных слов, а только мы их делаем такими.

К нам подошли Давид с Сергеем.

– Через пятнадцать минут начнем практики, – сообщил Сергей.

– Иван, если хочешь – можешь присоединиться, – предложил мне Давид.

– Было бы интересно, – согласился я.

Мы собрались на поляне за домом. Давид встал перед нами:

– Начнем с гурджиевской практики «No dimension»…

– О, класс! – Довольно потерла руки Оля.

– …Что с английского переводится как «Без измерения» или «Без пространства». – Продолжил Давид, – важно делать вместе и одновременно. Выполнять будем с закрытыми глазами, поэтому, чтобы не сбиться, слушайте музыку и соседей. Для тех, кто никогда не делал, показываю движение.

Давид свел внешние стороны ладоней вместе на уровне солнечного сплетения, пальцами вниз:

– Исходное положение…

Он сделал шаг правой ногой и одновременно вытянул вперед правую руку, выдохнул с громким шипением «Щ-щу-ух». Левая рука опустилась вниз к паху. Вернувшись на место, шагнул левой ногой и направил вперед левую руку, правая опустилась вниз. После этого проделал все тоже самое, повернувшись вправо и выбросив вперед правую ногу и правую руку, потом – влево левыми ногой и рукой. Завершилось упражнение такими же движениями с поворотами назад на сто восемьдесят градусов, сначала через правое плечо, потом – через левое.

– Очень просто, – улыбнулся Давид, закончив демонстрацию. – Главное в выполнении – отбросить все мысли, и полностью погрузиться в движение. После того, как закончим упражнение, по моей команде начнем кружится вокруг своей оси, как дервиши. Все, наверное, видели… Потом, снова по моей команде, ляжем на спину и будем отдыхать и погружаться в себя. В этой части практики главной задачей будет прислушиваться ко всем ощущениям в своем теле и фиксировать их. Например, зачесалось у меня в пятке – так мысленно в мозгу и записываю: «в пятке зачесалось». Дальше – мурашки по коже в области пупка. Очень хорошо. Опять мысленно записываю: «мурашки в области пупка…» И так далее… Во время выполнения я еще буду повторять все основные инструкции, так что вы не запутаетесь. Первые несколько раз можно сделать с открытыми глазами, чтобы войти в ритм и привыкнуть к движению. Готовы? Какие-нибудь вопросы?

– Какой результат я должен ожидать от этого упражнения? Как узнать, делаю я его правильно или нет? – Спросил я.

– Ты не можешь осознать путь, пока не пройдешь его. На каждого человека практика действует индивидуально, и общего критерия нет. Разные люди могут делать одну и ту же вещь, но для каждого она будет иметь свой собственный результат и смысл. Например, мы с тобой будем пить водку, но ты полбутылки выпьешь и захочешь прыгать и танцевать, а я полбутылки выпью – захочу спать. А, казалось бы, мы с тобой делали одну и ту же практику… Одно могу сказать: все, что ты почувствуешь, увидишь, узнаешь во время выполнения – исключительно твое. И знай, что результат есть всегда. Даже если ты все классно сделал, по полной отработал, но ни фига не почувствовал и решил, что ты бездарный лузер, это не так.

– Осознать себя лузером – это большой результат, – усмехнулась Айгуль.

– Точно. – С улыбкой согласился Давид. – Но я не об этом… Результат есть всегда, и он внутри тебя. Если ты его не увидел – это значит только то, что пока ты еще не способен его увидеть. Но в какой-то момент он обязательно сработает – «выстрелит», можешь не сомневаться. Чтобы научиться его видеть, нужно просто делать практику и наблюдать – больше ничего. Так же, как в один день начнет срабатывать результат, так же в какой-то момент ты начнешь видеть. Еще вопросы?

Больше вопросов не было.

Давид включил музыку, и мы начали выполнять упражнение. Почти сразу я спутал движения – в них было нечто неестественное и нелогичное. Тело стремилось двигаться по-другому; приходилось контролировать его умом и заставлять делать именно так, как требовалось. Но через минуту-другую оно привыкло, и выполнять практику стало легче. Я закрыл глаза и продолжал механически двигаться, стараясь превратиться в робота.

Время шло. Мы делали и делали. Продолжали с шагом правой ноги вытягивать вперед правую руку, с шагом левой ноги – левую. Продолжали поворачиваться в стороны и выдыхать «щ-щу-х». В теле появилась легкость. Теперь движение казалось уже вполне естественным и обыкновенным. Можно было продолжать еще и еще. В то же время казалось, что прошло очень много времени – час, полтора, два… Монотонное «щ-щу-х» вокруг меня продолжалось. «Интересно, это когда-нибудь закончится?» – Равнодушно вопрошал мой разум, не ожидая получить ответ.

«Щ-щу-х!»

«Па-рам-пам…» – Отвечала музыка.

«Щ-щу-х!»

«Па-рам-пам…»

«Щ-щу-х!»

Прозвенел колокольчик. Музыка стала тише.

– Останавливаемся, – негромко сказал Давид, – и теперь, не открывая глаза, начинаем медленно кружиться.

Музыка изменилась. Четкий ритм «Па-рам-пам» сменился свободным полетом скрипки и ударных. Я начал кружиться. Но перед этим успел почувствовать нечто внутри. Словно что-то изменилось во мне – неуловимо и необъяснимо. Я совершенно не мог осознать или прочувствовать это нечто, да и не оставалось времени – нужно было кружиться. Я начал медленно и осторожно, боясь потерять равновесие, но потом меня подхватила какая-то легкая волна кружения стали быстрее и свободнее. Вскоре я сбился со счета и просто отдался движению. Скрипка летела и несла в пустыню, в степь. Возможно, в ту самую степь, из которой мы сегодня приехали в эту деревню. Возможно, теперь наши души возвращались в ее бесконечное пространство, продолжая кружиться в вихре. Мне представилось торнадо в американской прерии, его крутящая сила. Вращающиеся с огромной скоростью частицы стремились вырваться из него наружу, но затягивались обратно неведомым могучим притяжением.

Я начал падать, но успел переступить с ноги на ногу и удержать равновесие. Прозвенел колокольчик.

– Постепенно останавливаемся и осторожно ложимся на спину, – тихий вкрадчивый голос Давида.

Я лежал, и ничего не происходило. Появлялись какие-то мысли, я их вяло отгонял, прислушиваясь к ощущениям в теле и ожидая какого-нибудь необыкновенного эффекта – ведь произошло что-то внутри меня в перерыве между «щ-щу-х» и кружениями… Вдруг началось покалывание в пальцах левой руки, потом – более слабое – в пальцах правой. Но через некоторое время покалывание прекратилось, так же неожиданно, как и началось. Зачесался лоб, я потер его рукой. Больше никаких ощущений не возникало. Постепенно я погрузился в глубокую, обволакивающую дрему. Разбудил меня голос Давида:

– Приходим в себя и возвращаемся к окружающей действительности. Делаем глубокий вдох, шевелим пальцами рук и ног.

– Бля, у меня вообще охеренно прошла практика, – через некоторое время Оля восторженно делилась впечатлениями с Айгуль, – из чакр прет, меня куда-то несет… Потом вижу себя в космосе – как попадаю в какую-то ячейку, и понимаю, что это мое настоящее место в этой Вселенной. Как будто я вернулась домой, и такой кайф от осознания этого! Как оргазм, только долгий-долгий…

– Классно. – Обняла ее Айгуль. – А у меня этот no dimension опять слабо идет. Ощущаю вибрацию в теле, и рядом, но никак не могу ее прочувствовать или, тем более, управлять ею. Не могу пройти через нее дальше…

«Велика сила самовнушения…» – усмехнулся я про себя и оглянулся по сторонам на других «практикующих». Сергей безразлично полулежал на своем каремате. Виталик сидел на скамейке с видом неоперившегося воробья, удивляющегося всем проявлениям окружающей жизни. Давид куда-то исчез.

Начинало смеркаться, и одновременно с сумерками из степи в аул приходила прохлада.

– Где Давид? – Спросил я у Айгуль.

– Хер его знает, – чему-то рассмеялась она.

Я уже порядком проголодался.

Гуру появился минут через пять. В руке держал таинственный ящичек, который я видел в его сумке и который безуспешно пытался открыть.

– Темнеет, – жизнерадостно сказал он, – это даже классно. Будет романтично…

– Что сейчас будем делать? – Спросила Айгуль.

– Чакровое дыхание. – Скрестив ноги, Давид сел перед нами на землю, нажал скрытую кнопку на своей шкатулке, и сбоку выдвинулась небольшая панель.

– Как вы все давно знаете, смерти нет. – С улыбкой проговорил он. – Смерть – это не более, чем разотождествление нашего «Я» с его проявлениями. – Давид достал из шкатулки индийскую ароматическую палочку, понюхал ее. – Но и не менее, конечно. В повседневной жизни наше «Я» может проявлять себя и соприкасаться с окружающим миром разными способами – физическим телом, разумом, эго и прочая и прочая. – Он открыл крышку шкатулки и воткнул палочку в специальное гнездо. – Чем сильнее мы отождествляем себя с этими проявлениями нашего «Я», и чем сильнее к ним привязаны, тем мучительнее для нас смерть. Наиболее страшна смерть для того, кто живет физическими инстинктами и желаниями. – Давид поджег ароматическую палочку и поставил ящичек на землю. – Это благовоние предназначено для раскрытия аджна-чакры, которую еще называют «третьим глазом». Она находится между бровями. Но мы будем работать со всеми чакрами, так что не зацикливайтесь на своем лбу.

Следуя инструкциям Давида, мы сели на землю попарно – я с Айгуль, Оля с Виталиком, Сергей с Давидом – и прижались друг к другу спинами. Давид включил плеер, послышались какие-то азиатские песнопения – то ли молитвы, то ли мантры – которые плавно перешли в звуки резких вдохов и выдохов. Приоткрыв рты, мы дышали в заданном ритме. Темп все время менялся, то убыстряясь, то замедляясь. Также менялись сила и резкость вздохов, издаваемых невидимыми «дышателями». Дышать таким образом было нелегко. У меня несколько раз возникало ощущение, что я вот-вот порву себе что-нибудь в легких или в горле. Но потом неприятные ощущения проходили, тело расслаблялось.

Это упражнение тоже длилось долго, но все же не так, как предыдущее. Когда после него я лег на спину отдыхать, кровь стучала в висках, что-то еще пульсировало по всей голове, горлу, рукам, но я уже не осознавал этого. Все мысли ушли, мне хотелось только лежать с закрытыми глазами и видеть темноту.

Я опять заснул, и опять голос Давида вывел меня из дремы:

– Теперь можно придти в себя… Можно еще полежать, можно поблагодарить партнера… Ну и можно пойти на ужин вместе с Малдыбаем, – улыбнулся он.

Слово «ужин» подействовало на меня магически. Есть и спать – все, что хотелось мне в этот момент.

– Спасибо, милый, – Айгуль обняла меня и легла рядом, укрывая нас обоих своим мягким походным пледом. Ее голова устроилась на моем плече, лицо уткнулось в шею, и губы два раза поцеловали сонную артерию.

«Ни фига себе…» – пронеслось в мозгу. Я тоже обнял ее тонкое, но упругое и сильное тело, почувствовал его импульсивную подвижность и тепло. Как ни странно, секса не захотелось. Было просто приятно лежать рядом с ней и обмениваться теплом и нежностью тел. Я забыл об ужине, а через некоторое время снова начал проваливаться в сон.

Глава 12

– Ты умеешь брать на себя ответственность? – Разбудил меня голос Айгуль.

– М-м… Особо не стремлюсь… – Все еще в полусне ответил я.

– Да, ты производишь впечатление вполне современного человека…

– В смысле? – Я повернул голову и посмотрел на нее.

– Современный человек мечтает об одном: увеличить объем получаемых удовольствий и уменьшить объем ответственности за них.

– По-моему, он мечтает о другом – стать бессмертным и стерильным. Но в этом смысле я несовременен.

– Ерунда… Бессмертным – я согласна – мечтает, но все-таки не стерильным.

– Бессмертие и стерильность магическим образом дополняют друг друга. – Улыбнулся я. – Как только наука и медицина приблизятся к решению проблемы человеческого бессмертия, всех людей сразу начнут стерилизовать.

– А если люди не согласятся?

– Во-первых, перед ними поставят выбор: бессмертие или стерильность, иначе ограниченные ресурсы Земли не смогут прокормить бесконечно множащееся и не убывающее население. Во-вторых, многие уже сейчас мечтают о стерильности, а к тому времени это будет естественным желанием каждого.

– Не верю.

– Одна моя хорошая знакомая недавно по собственному желанию сделала себе операцию и стала стерильной, – продолжил я. – У нее есть свой бизнес, много увлечений в жизни, которые занимают все ее время. Она не хочет детей, потому что они будут отнимать у нее время и от них вообще слишком много проблем. При этом она ведет весьма активную сексуальную жизнь, и ей надоело заботиться о контрацепции. Гормоны она не переносит, презервативы не переносят ее любовники, спираль не подходит из-за формы матки, ну а безопасные дни ей просто лень считать.

– Откуда у тебя такая интимная информация о ее сексуальной жизни? Это твоя любовница?

– Нет. Просто она такой человек, что в ее жизни нет ничего интимного. А я с ней одно время близко общался по работе.

– Сколько ей лет?

– Двадцать шесть.

– Какая она идиотка! Через некоторое время она все равно захочет ребенка, но тогда будет поздно.

– Не захочет.

– С чего ты взял?

– Она типичнейший пример современного человека. Образ гедонизма в высшей степени. Таким людям не нужна никакая обуза, тем более обуза, которая отнимет у них двадцать лет. Они ведь считают каждый день своей жизни.

– Слава Богу, что я не современная девушка…

– Хотя, возможно, мне просто повезло с таким кругом общения. Меня везде и всегда окружает стерильность. Стерильность чувств, стерильность идей, пространства и времени, стерильность людей.

– Я бы ни за что не поменяла возможность родить ребенка на бессмертие…

– Ты так говоришь сейчас только потому, что бессмертие пока является фантазией и абстрактным понятием. Когда же оно станет реальностью, твой выбор будет уже не таким легким, – усмехнулся я.

– Пошли есть, – после паузы тихо проговорила Айгуль.

– Пошли, – с мнимой бодростью ответил я.

Она еще раз поцеловала меня в шею, и мы поднялись на ноги.

В доме было тепло. Малдыбай сидел во главе стола и что-то тихо бубнил. Оля раскладывала по тарелкам рис и тушеные овощи.

– Просто праздник какой-то, – усаживаясь за стол, с улыбкой сказала Айгуль.

За ужином продолжилась церемониальная игра в этикет и традиции. Еще большую театральность и условность ей придавало неоднозначное поведение Малдыбая. Никто так и не понимал, где заканчивается его адекватность и начинается игра в слабоумие; где потом, в свою очередь, заканчивается мнимое слабоумие и начинается настоящее психическое расстройство. С этой странной игрой справлялся только Давид. Более того – судя по всему, он участвовал в ней с неподдельным удовольствием:

– Малдыбай-ака, помните время, когда казахским генсеком был Брежнев?

– Брежнев? Усатый?

– Бровастый.

– Хороший человек был. Лошадей любил, беркутов любил, баранов любил. – Малдыбай отпил чай из пиалы. – К нам в аул приезжал. Добрый, красивый. Мы его тоже любили. Жалко, потом его убили…

– Хороших людей всегда жалко. – С готовностью согласился Давид. – И плохих тоже жалко. Но на то воля Божья.

– Мне плохих не жалко, – возразил Малдыбай, – я плохих, как волков – из двустволки.

– Да, волк – есть волк. Но человек отличается от волка тем, что может измениться. Вчера был мерзавцем и грешником, а сегодня ему во сне покойная мать пришла и с плачем, стоя на коленях, умоляла покаяться… – У Давида на глазах навернулись слезы (или мне показалось?). – И завтра этого человека уже не узнать; стал святым…

Малдыбай недовольно закряхтел, но Давид, не давая ему ответить, продолжал:

– Жизнь – непредсказуемая штука. Удивительная штука. Как вот вы, например, на тот тайник с книгой набрели? Пасли барашков и – хоп! Тоже случайность…

– Случайность, – согласился Малдыбай, затем вдруг поднялся из-за стола и вышел из комнаты. Айгуль удивленно посмотрела на Давида, который беззаботно улыбался.

Малдыбай вернулся через несколько минут с небольшой стопкой старых фотографий и положил их перед Давидом:

– Мой отец Турсынбай. Великий человек. Это – я, с другом. Это – председатель совхоза. Это – снова отец Турсынбай. Великий человек. Великая война была – погиб… Я с отарой по берегу шел, – неожиданно сменил он тему. – Барашек в щель провалился. Широкая щель. Я подумал – волчье логово. Взял ружье, а там – кувшины и книги. Кувшины и книги. Великие книги.

– Как вы узнали, что великие? – Спросил Давид.

– Как узнал? Я не знаю. Вы же говорите, что великие…

– Да, конечно, – улыбнулся Давид.

Малдыбай унес фотографии.

На ночевку мы устроились в самой большой комнате дома – в зале, где ужинали. Расстелили на полу матрасы, которых у Малдыбая оказалось в изрядном количестве – хоть на роту солдат.

Ближе к ночи я подспудно ожидал продолжения романтических отношений с Айгуль, и даже пытался подстроить для этого нужные обстоятельства и момент, но Айгуль, как ни в чем ни бывало, постелила на выданный ей матрас свой спальник и улеглась спать – первой из всех. Другие еще чистили зубы, выходили по нужде или бесцельно бродили по дому. Я разочарованно забрался в свой спальник и закрыл глаза.

Ночью мне приснилась плачущая мама. «Откуда?! Что это, какой-то гипноз, или просто совпадение?» – Недоумевал я, проснувшись. Во сне она ничего не просила, и даже не разговаривала со мной. Просто плакала, и я не знал, что вызвало ее слезы… Не понимал, сочувствую я ей или нет…

Потом я не мог заснуть. Ворочался, считал до ста, до пятисот… Открыл глаза. В комнате было темно. Все спали. Айгуль лежала на расстоянии двух метров от меня. Приглядеться, можно было различить черты ее лица, правильные и изящные. На соседнем с ней матрасе спал Сергей. Навязчивая мысль овладела мной… Я тихо поднялся на четвереньки и подполз к Айгуль.

Одна моя прежняя любовница обожала будить меня нежным и глубоким поцелуем. Начало сексуальных игр во сне, а потом в странном состоянии между сном и явью – между свободной фантазией сновидения и пробивающейся физическими ощущениями реальностью – было невероятно ярким и чувственным. Сонные поцелуи обычно переходили в необыкновенную любовную игру. Почему бы не попробовать сейчас то же самое с этой красивой и сексуальной девушкой?

Я наклонился к Айгуль и замер в нескольких сантиметрах от нежной кожи спокойного умиротворенного лица. Ровное и чистое дыхание невинного младенца. Тихий мир сна… Я разглядывал ее черты. Гладкий высокий лоб, обрамленный вьющимися темными волосами. Почти сошедшиеся на переносице брови, взлетающие резко вверх и в стороны, и плавно спускающиеся потом полукругом к вискам. Небольшой прямой нос с тонкими изящными изгибами ноздрей. Длинные ресницы под холмиками закрытых век. Слегка выдающиеся скулы, узкий подбородок и небольшой рот с чуть презрительным изгибом губ (даже сейчас, во сне), выглядящим в то же время очень чувственно.

«Вдруг она начнет сопротивляться? Испугается, возмутится, поднимет шум и всех разбудит?» – Мелькнула мысль, – «Да и сама может вцепиться в волосы или в горло… Девчонка, судя по всему, строптивая».

Я продолжал смотреть на нее и не предпринимал никаких действий. Могла ли она почувствовать мой взгляд? «Надо или действовать, или возвращаться на свое место». Холодок прошел по телу, за ним – мелкая дрожь. Я наклонился к ее губам, но остановился. Меня знобило все сильнее. Вместо того, чтобы поцеловать, я понюхал ее щеку, волосы. Озноб то уменьшался, то усиливался, и, в такт ему, волны дрожи проходили по телу. Впитав в себя аромат ее лба, кудрей, я отполз на свое место. Свернулся калачиком под развернутым спальником. Дрожь уменьшилась, а затем и вовсе сошла на нет. Я неожиданно быстро заснул.

Следующим утром мы наскоро позавтракали и отправились в путь.

Малдыбай перекинул через плечо старый карабин и сел на коня. За ним пристроились две лошади с навьюченными рюкзаками и прочим скарбом. Замкнула процессию наша «экспедиция» из шести человек.

Проплутав по поселковым переулкам, мы вышли в степь и оказались на тропе, ведущей в сторону далеких, еле видных в утренней дымке, гор. Степь снова поражала своей бескрайностью и пустынностью. Я думал о том, как наши фигуры вскоре затеряются в ее бесконечном пространстве. Похоже, что такое чувство охватило не меня одного.

– Тащусь от этого чувства в степи, – проговорила Айгуль, – когда понимаешь, что здесь все по-настоящему. Один на один с природой, с ее добром и ее злом. Когда начинаешь ощущать, что от тебя и твоих поступков реально зависит твоя жизнь. Офигенное чувство. У нас в институте однажды двое пацанов пошли в поход по степи и не вернулись. Даже тела не смогли найти.

– П-пугалочки начались, – усмехнулся Сергей.

– Нет. В самом деле – мне нравится это ощущение, – задумчиво ответила Айгуль.

Наш караван постепенно растянулся. Я – словно невзначай – переместился ближе к Айгуль.

– Тебе не будет потом стыдно перед дядей? – Спросил ее негромко.

– За что? – Она удивленно посмотрела на меня.

– Как «за что?» Наобещали орден Ленина, а потом заберем клад, и оставим его ни с чем…

– С чего ты взял? Если Давид что-то пообещал – значит, обязательно выполнит.

– Деньги и барашки – ладно… Но орден? Что он, на самом деле отправит прошение президенту о приставлении Малдыбая-ака к награде? – Усмехнулся я.

– Зачем? Трудно сейчас, что ли, орден Ленина достать? Или какой-нибудь еще? Давид же не сказал, что лично президент будет вручать…

– Да, действительно, – пожал я плечами.

– Главное – все будут счастливы. А Малдыбай-ака, возможно, больше всех, – добавила Айгуль.

Перед моими глазами почему-то опять всплыли яркие картинки сна с плачущей мамой.

Это случилось через неделю после того, как мама купила свою первую машину – «девятку». Мне только исполнилось девятнадцать. Мы с мамой возвращались со дня рождения ее подруги, где шампанское лилось рекой – кто-то подарил имениннице целый ящик игристого, которое сразу же пошло в ход… Прощаясь в прихожей с друзьями, мама непрестанно со всеми обнималась и целовалась, оставляя на щеках, шеях, платьях и пиджаках следы ярко-красной помады. Я в тот вечер почти не пил, и поэтому сел за руль. Мама с блестящими глазами, с сияющей улыбкой на лице села на пассажирское место рядом. Мы ехали по пустынным улицам. Она что-то радостно говорила, смеялась, оживленно жестикулировала. Девушка в голубом старомодном платье и с белой кожаной сумочкой в руке появилась на дороге неожиданно – из-за микроавтобуса, стоявшего у обочины. Я не запомнил ни удар, ни девушку, ни ее падение; только летящую вперед в сторону белую сумочку.

– Ванюша, Ванюша! – Мама схватилась за руль. Я нажал на тормоза, но девушка уже осталась где-то позади.

– Ванюша, не останавливайся! Не останавливайся! – Еще громче, в слезах, закричала мама и положила мне руку на плечо. – Езжай вперед! Вперед, домой, не останавливайся!

Находясь в трансе и ничего не соображая, я хотел одного – остановить мамину истерику. Поэтому нажал на педаль акселератора. Ключевым словом в ее истошных криках оказалось «домой». Мои эмоции и чувства отключились, осталось одно стремление – домой. Я добавил газу и понесся по знакомым улицам еще быстрее, чем до наезда на девушку.

Остаток того вечера я помню плохо – только какие-то обрывки. Мамино ледяное спокойствие. Две стопки коньяка, которые мы вместе выпили. Ее слова «мы больше никогда не говорим об этом», произнесенные с убийственно серьезной, замогильной интонацией, которой я не мог возразить. Той ночью в моей груди поселился твердый угловатый комок.

Следующим утром начинался обычный день; ошеломляюще обычный. В окно светило солнце, на улице люди спешили по своим делам. Мама, как всегда, собиралась на работу. Если бы не комок в моей груди, можно было сказать, что ничего не произошло.

– Машину сделают на следующей неделе, – сообщила вечером мама. Вопрос был закрыт.

Через день, в субботу, мама необычно рано проснулась. Занималась какими-то домашними делами, потом вошла ко мне в комнату:

– Пойдем в церковь.

Мы с мамой оба были неверующими и некрещеными. До того дня я ни разу не был в церкви.

– Пойдем, – кивнул я.

Когда мы вошли в храм, там заканчивалась служба. Бабушки часто крестились. Мама пошла вдоль стен, разглядывая иконы. Она зашла за колонну, и я потерял ее из вида. Некоторое время я растерянно стоял у входа, потом прошел ближе к центру, два раза перекрестился вместе со всеми. Вдруг на стене слева от себя увидел крупное изображение Иисуса Христа на нежно-голубом фоне. Я смотрел на него как на свое отражение в зеркале – настолько черты его лица были похожи на мои, а взгляд проникал в самую глубину души. Такой проникновенный взгляд можно встретить только когда стоишь перед зеркалом и смотришь сам себе в глаза. Я смотрел на Иисуса, узнавая в нем себя и почему-то радуясь этому узнаванию.

Ко мне подошла мама и тихо сказала:

– Молись.

– О чем? – Спросил я.

– Сама не знаю… – Ответила она досадливо, – молись обо всем… – В ее глазах стояли слезы. Она отвернулась и отошла от меня. Подойдя к иконе Божьей Матери, перекрестилась перед ней.

Я снова посмотрел на Иисуса Христа на стене, потом направился вдоль стены, рассматривая иконы. Изображения святых и Иисуса Христа на иконах не впечатляли меня так, как изображение Иисуса на стене. Они были более самодостаточными и безликими, словно обращенными больше вглубь себя, чем к созерцающему их человеку.

Я вышел из церкви. Думал, что мама спросит меня, помолился ли я, но она не спросила. Около церкви сидела старуха и просила милостыню. Я хотел подать ей и сунул руку в карман. Старуха с готовностью протянула руку. Но у меня в кармане оказалась только какая-то мелочь. Я выгреб все, выложил старухе в ладонь и пошел прочь.

– Милок, я же на операцию дочери прошу, а ты мне мусор какой-то ссыпал… – Сердито заворчала вслед старуха. Я, не оборачиваясь, продолжил путь.

Через неделю мама крестилась. Я же так и остался некрещеным. Комок в груди постепенно таял, уступая место параноидальным приступам. Угрызения совести меня почти не мучили. Я ведь сделал это «ненарочно», а скрыться и не помочь человеку меня заставила мама. К тому же удар был настолько сильным, что помогать наверняка было поздно и бессмысленно. Но мне стали сниться сны… Сны, в которых я снова сбивал кого-то на машине. Сны, в которых появлялась белая сумочка. Сны, в которых я разными способами – ножом, из пистолета, с помощью яда – убивал людей. В тех снах я скрывался от наказания, и в то же время мучился от того, что оно меня не настигает.

Вместо угрызений совести внутри поселился страх, что меня найдут и посадят в тюрьму. Первое время я испуганно следил взглядом за каждым милиционером, вздрагивал от телефонного звонка или звонка в дверь. Мечтал о том, чтобы уехать из Москвы и из России. Но постепенно приступы паранойи становились реже и слабее. Все успокаивалось…

Параноидальные чувства вновь охватили меня три недели назад, когда я обратил внимание на следившего за мной мужчину в черном костюме и темных очках. Все события и переживания прошлого в одно мгновение всплыли на поверхность – как шарик пинг-понга из воды.

Глава 13

Соня опять опаздывала. Со вчерашнего вечера настроила себя выйти из дома не позже полдевятого утра, чтобы успеть занять очередь и не появится в паспортном столе в час пик, когда там столпотворение разношерстной публики, и никто даже не может вразумительно сказать, кто последний.

Из-за такого же глупого опоздания она не получила паспорт в прошлый раз. В результате не смогла поехать в авантюрно-кладоискательскую поездку в Казахстан.

«Ду-ду-ду-ду-ду, – тихо напевала она себе под нос, быстро шагая от метро к зданию паспортного стола, – ду-дурочка…»

Соня не умела злиться на себя, но сейчас ее охватила досада на свои слишком частые в последнее время опоздания. «Каких ворон я ловлю?» – Задавалась она про себя вопросом. Потом этот вопрос выливался в рассуждения: «Почему и каким образом сокращается время? Сжимается, словно гусеница перед препятствием, и все меньше зазоров для выражения своей свободы и своеволия». Что-то незаметно меняется. Хуже всего, что незаметно. Невидимый вирус в клетках… В клетках этого мира – и внешнего, и внутреннего. С невидимками так трудно сражаться. Соня прошла вдоль знакомой решетчатой ограды. И здесь – толстые серые металлические прутья, между которыми зазоры. Когда быстро идешь мимо и смотришь на них боковым зрением, они начинают рябить перед глазами, и мир за ними становится похож на кинопленку, прокручиваемую старым проектором. Снова ощущение сужающихся зазоров-кадров.

Соня уже полгода проработала помощником директора в финансовой компании. Вела документацию, следила за корреспонденцией, назначала и отменяла встречи руководителя, участвовала в некоторых из них. Знакомилась с партнерами и клиентами, мило с ними разговаривала – на русском, и иногда на английском. Офисное пространство с преобладанием светлых цветов в интерьере придавало ощущение безопасности. Медицинская страховка, пособия на транспорт и на питание. Мило. Спокойно. Но все реже удавалось выбраться с друзьями в поездку автостопом на Алтай, или хотя бы в Крым. Зато можно было два раза в год ездить в заранее планируемые десятидневные туры – в Египет, Турцию, Таиланд, Европу, еще куда-нибудь, и потом еще и еще. Соня уже даже посчитала, что в течение своей сознательной и относительно молодой жизни (оцененной ею в тридцать следующих лет) она сможет съездить в 2 х 30 = 60 десятидневных туров, т.е. отдохнуть 60 х 10 = 600 дней и посетить 2 х 30 = 60 стран. «Даже не получится побывать во всех странах на Земле», – грустно вздохнула она после этих расчетов.

«На фиг мне эта светло-офисная безопасность и жизнь с расписанными во времени и пространстве перемещениями, когда каждый день я занимаюсь не тем, чем хочу?» Вот только чем она хотела заниматься, тоже оставалось неясным.

Соня подошла к проходной. Коренастый и бровастый милиционер в бронежилете с напускной суровостью спросил:

– Вы к кому, девушка?

– За загранпаспортом, – с готовностью ответила Соня.

– Проходите, – дежурный нажал кнопку, и металлическая дуга турникета подалась вперед.

Соня прошла через двор и вошла в здание. Как она и ожидала, в фойе перед кабинетом было не протолкнуться.

– Кто последний? – Спросила громко.

Несколько ближайших к ней людей переглянулись, но ничего не ответили.

– Кто последний? – Еще громче повторила Соня.

Мужчина с серым лицом неуверенно повернулся к ней:

– За мной женщина занимала. За ней, правда, кто-то еще, но их сейчас не видно. Держитесь пока за мной.

– Хорошо, – Соня прислонилась к косяку двери.

В глубине очереди тихо переругивались. Мужчина с серым лицом снял шляпу и вытер лоб платком. Здесь действительно было душно. В фойе вошла пожилая женщина, задумчиво оглядела очередь, потом наконец спросила:

– Кто последний?

– Я, – быстро ответила Соня, – вы будете стоять?

– Да… – Обреченно выдохнула женщина.

– На две минуты выйду. Не теряйте меня, хорошо?

Женщина кивнула.

Соня вышла в коридор. Здесь было прохладнее, дышалось гораздо легче.

Загранпаспорт для загранпоездок… Как раз для тех самых шестидесяти поездок в шестьдесят стран. «Надо будет посмотреть, сколько в паспорте страниц для виз. Вот будет забавно, если шестьдесят», – мелькнула мысль, которой она улыбнулась. Рассеянно глянула на противоположную стену и увидела лицо Давида. Немного смазанный портрет на стенде «Внимание, розыск!» Соня подошла поближе. Несмотря на плохое качество изображения (то ли ксерокопия фотографии, то ли фоторобот), это несомненно был он. Надпись под портретом была совершенно невразумительной:

«По подозрению в совершении тяжких преступлений, в том числе организации преступной группы, принуждению к необоснованному половому сношению, посягательству на половое достоинство, также по статье 105 УК РФ разыскивается гражданин с этим фотороботом».

– Блин, кто у них эти объявления пишет? – Тихо проговорила Соня. «И что имеется в виду под организацией преступной группы, – добавила про себя, – неужели экспедиция в Казахстан? Не может быть…» Во рту появилась сухость, сердце забилось чаще.

По коридору шел молодой розовощекий милиционер. Соня преградила ему дорогу:

– Извините, можно спросить про этого человека? – Ткнула пальцем в фоторобот.

Глава 14

Днем стало совсем тепло, почти жарко. Солнце светило вовсю, грело мягко, по-осеннему. Идти было легко и приятно. Айгуль шла впереди рядом с Давидом, они о чем-то негромко разговаривали. Оля, Виталик, Сергей и я немного отстали.

– Оля, вы с Айгуль подруги? – Спросил Виталик.

– Разве не видно? – Она шла, немного опустив голову и надвинув панаму на глаза.

– Видно… Просто вы такие разные…

– Может быть… – Согласилась девушка.

– Вы давно знакомы?

– Всю сознательную жизнь. – Рассмеялась чему-то своему Оля. – А если в цифрах, то с две тысячи третьего, – добавила она.

– Долго…

– Не то слово.

– Где ты работаешь?

– В массажном салоне.

– Серьезно? – Удивился Виталик, – по тебе никак не скажешь.

Оля молча пожала плечами.

– Глядя на тебя, представляется совсем другое. Что-нибудь серьезное… Научное… Или техническое. В крайнем случае, офисная работа.

– Массаж – это тоже серьезно. – Парировала Оля.

– Ты специальные курсы заканчивала?

– Я закончила технологический университет, кафедру машин и аппаратов пищевых производств. Потом мне это разонравилось, и я пошла учиться массажу.

– Я же говорил – в тебе видно что-то техническое. – Довольно улыбнулся Виталик. – Машины пищевых производств – это круто…

Оля снова пожала плечами.

– У тебя братья или сестры есть? – После паузы спросил Виталик.

– Ну… Есть брат, – нехотя ответила Оля, – но он живет в другом городе, в Джамбуле. Мы давно не общались.

– Че ты пристал к девчонке, как следователь на допросе… – Усмехнулся я.

– Интересно просто. Девушкам ведь тоже приятно, когда кто-нибудь проявляет к ним интересно. Правда, Оля?

Наша спутница подняла голову, серьезно посмотрела на Виталика из-под панамы и вдруг улыбнулась:

– Приятно…

– Я же говорил…

– Всем приятно! – Неожиданно выпалил Сергей.

Мы замолчали. Через некоторое время Виталик прервал паузу:

– Сереж, ты случайно не несторианец?

– К-какой еще н-несторианец? – Удивленно посмотрел на него Сергей, – сейчас несториан почти нет… Осталось, м-может, тысяч двести, в основном в Иране, Ираке и Сирии. Патриарх н-несториан живет в Тегеране. В Багдаде, правда, есть еще одна ветвь н-несториан, они недавно откололись от тегеранской епархии.

– Откуда ты столько про них знаешь?

– Интересовался вопросом…

– Почему их сейчас нет?

– П-потому что это ересь. Они утверждали, что Мария родила Иисуса-человека и не была Богородицей. И что Иисус сначала был просто человеком, а п-потом в течение своей жизни обрел Божественную сущность.

– Может, действительно, так и было? – Возразила Оля. – Он мог заниматься какими-нибудь духовными практиками, которые дали Ему Божественную силу.

– Кстати, есть такое евангелие от Ессеев. В нем описываются способы, которыми Иисус лечил больных, и они на самом деле очень похожи на различные йогические практики. – Вставил Виталик.

Сергей нахмурился, в напряжении поднял руку к лицу, потом проговорил:

– Я н-не знаю. Н-не знаю, но хочу узнать. Но н-несторианство – это ересь.

– Надеешься узнать из того евангелия, которое мы ищем? – Безразлично спросила Оля.

– М-может быть. Почему бы нет? Н-несторий был константинопольским патриархом, у него был доступ к таким святыням… Н-например, говорят, что у несториан был кусок хлеба, который Иисус раздавал на тайной вечере. Несторианские священники постоянно использовали этот кусок во время причащения, но он не уменьшался.

– А где сейчас этот кусок? – Так же безразлично спросила Оля.

– Н-не знаю. Может, у нынешнего патриарха, но он скрывает.

– А, может, спрятан вместе с этим евангелием от Иоанна? – Выдвинул версию Виталик.

– Н-не знаю. – Снова помрачнел Сергей.

Мы некоторое время шли молча. Потом Сергей прервал паузу:

– Хотя н-несторианство – ересь, из-за того что н-несториане считали Иисуса человеком, они выше ценили его подвиги и Его добровольное самопожертвование. Ведь если бы Он с самого н-начала был Богом, то все испытания были бы Ему не так страшны. Сам Н-несторий сначала был монахом и происходил из самого низкого сословия, возможно, даже из рабов. Он был очень к-красноречив, горяч и нетерпим. Возможно, благодаря этому стал К-константинопольским патриархом. Став патриархом, Н-несторий стал рьяно распространять свое учение. Он был крайне н-нетерпим к другим христианским течениям. К тому же его в то время п-поддерживал император. Тех, кто не соглашался с Н-несторием, выселяли из своих домов, выгоняли из страны, а чаще просто убивали или пытали, заставляя принять новое учение. – Глаза Сергея заблестели, он постепенно увлекался рассказом. – И тогда сбежавшие из К-константинополя противники ереси обратились к архиепископу Александрийскому Кириллу, известному богослову того времени. Позже К-кирилла признали одним из отцов церкви и канонизировали. К-кирилл, в свою очередь, был не менее фанатичен и нетерпим, чем Несторий. Про н-него известно, что он устраивал в Александрии кровавые еврейские п-погромы, враждовал к префектом Александрии Орестом. Предполагают, что К-кирилл организовал избиение Ореста, но тому удалось выжить. Гораздо м-меньше повезло Гипатии – известнейшей в свое время женщине-ученому, философу-неоплатонику, математику и астроному. Гипатия читала лекции по м-математике и философии в Александрийской школе, возглавляла одну из ведущих кафедр – кафедру философии. Она изобрела ареометр для измерения плотности жидкости. К-кроме этого она принимала участие в городской политике, дружила с Орестом и имела влияние в городе. К-как философ, Гипатия ставила разум выше верований и религии, и выступала за светское государство, чем раздражала Кирилла. По его н-наущению во время пасхального поста толпа христиан подкараулила Гипатию, когда она возвращалась домой. Ее стащили с носилок, отнесли к церкви, раздели и забили черепками. После этого тело оттащили на пустырь и сожгли.

– Милая история, – усмехнулась Оля.

– Д-да… – Сергей на секунду запнулся, но потом продолжил, – так вот, К-кирилл отвергал ипостасное разделение во Христе на человеческое и Божественное, которое провозгласил Несторий. Он заручился п-поддержкой папы римского и написал знаменитые двенадцать анафематизмов, в которых опроверг еретическое учение. Папа п-потребовал, чтобы Несторий отрекся от своей ереси. Но Н-несторий не отрекся, и тогда императором Феодосием Вторым был созван вселенский собор, к-который прошел в Эфесе. Александрийская делегация объявила Н-нестория еретиком и низложила его. П-правда, отдельно заседавшая антиохийская делегация объявила еретиком Кирилла и его низложила, но император согласился с александрийской делегацией и утвердил ее постановление. Н-несторий был низложен и сослан в Египет, где через несколько лет умер. Еще два вселенских собора в течение следующих двадцати лет – Второй Эфесский и Халкидонский – окончательно предали н-несторианство анафеме. Все это время шли жестокие гонения п-против несториан, которые даже под угрозой смерти отказывались отречься от своего учения. Б-большая часть несториан укрылась в Персии, где их приняли и взяли под покровительство местные власти. П-после этого несторианство стало широко распространяться на Восток – в Центральную Азию, Индию, Китай, Монголию. Благодаря п-походам Чингизхана, чье войско большей частью состояло из несториан, к четырнадцатому веку на Востоке от Иерусалима было больше христиан, чем на Западе.

– И здесь? – Равнодушно спросила Оля.

– Да, Средняя Азия б-была христианской.

– Значит, Малдыбай у нас один из недобитых несториан, – усмехнулась она.

– Н-нет. – Медленно ответил Сергей. – Он – п-православный.

– Неважно. – Выдохнула Оля. – Но идея, что Иисус был человеком, а потом, после выполнения каких-то духовных практик, стал Богом – классная.

Сергей как-то страдальчески посмотрел на нее, но ничего не сказал.

Путь по степи был обманчив. Казалось, что до гор, высившихся в отдалении, можно было дойти за полдня. Но когда часы показывали полдень, горные хребты все так же безразлично стояли на горизонте, словно мы не приблизились к ним ни на километр. Облик степи тоже не изменился ни на йоту – все та же чахлая жиденькая трава и мелкий, не выше колена, кустарник. В пол-второго мы остановились на привал. Виталик вытащил из кармана мобильный телефон:

– Ни фига не ловит.

– Их, по-моему, можно вообще выключить, чтобы батарею не тратить, – заметил я.

Общими усилиями мы подготовили место для обеда, разложили на импровизированной скатерти (чьем-то покрывале) сухпай и сели вокруг нее на карематах.

– Устали? – С улыбкой спросил Малдыбай.

– Нормально, – одновременно выдохнули Виталик с Сергеем.

– Хорошо, что не жарко. – Давид снял панаму и погладил свой лысеющий череп. – По степи легко идти – не то, что по горам.

– Хорошо, что не жарко. – Согласился Малдыбай. – Воду нужно экономно расходовать. До реки только завтра дойдем. Лошадям вода нужна.

– Вода всем нужна, – усмехнулся Давид.

– Сыр какой-то странный, – проговорил Сергей, – говорил вчера: не надо было его покупать…

– Ну не ешь, – Оля демонстративно взяла ломтик сыра побольше и положила его на хлеб.

– Надо было «колбасный» взять – он лучше хранится, – добавил Сергей.

– По-моему, «надо было» – это самая идиотская словесная формула, – с усмешкой сказала Айгуль, глядя на Сергея. – Фраза неудачника. Какой смысл сожалеть о том, что сделано? Его уже нет. Оно не стоит ни одной моей мысли, ни одного моего слова. Есть слово «надо». Его я тоже не очень люблю, конечно, – она рассмеялась, – но в нем есть действие и жизнь. А «надо было» – это копание в мертвечине, в полусгнившем теле, некрофилия на истлевшем мясе и костях! Фу!

– Приятного аппетита называется… – Пробурчал Сергей.

Малдыбай с удивлением оглядел Айгуль. Давид и Оля рассмеялись.

– Про некрофилию и полуистлевшие тела действительно можно было умолчать, – Давид с аппетитом сунул в рот большую ложку консервированной фасоли.

– Опять ругачки, что ли, будем устраивать? – Недовольно спросил Сергей.

– Да брось, – с усмешкой махнул рукой Давид, – зачем тебе с этими стервами связываться. Они пороха еще не нюхали. Лучше в догонялочки с ними поиграешь – кто первый до гор добежит…

– Главный любитель бега у нас, по-моему, кто-то другой, – с презрительной улыбкой ответила Айгуль.

Давид зажмурил один глаз и скорчил забавную физиономию, призванную выразить крайнее удивление:

– Кто бы это мог быть?

– Когда совхоз был … – Малдыбай отрезал кусок казы[5] и отправил его себе в рот, – тоже соревнования устраивали, кто быстрее. Наш бухгалтер быстрее всех убежал. Я тоже грамоту получил – третьим прибежал. Да и сейчас быстро бегаю…

– Да, бегунов много. – Подытожил Давид. – Несмотря на то, что преследователей обычно гораздо меньше.

– Имеешь в виду бесов? – Угрюмо спросил Сергей.

Давид выразительно на него посмотрел, потом улыбнулся и подмигнул:

– Потом поговорим…

Айгуль перебила его:

– Можно анекдот расскажу? Мама с маленькой дочкой идут по улице. Смотрят – дохлая кошка на обочине. Дочка спрашивает маму: «почему она так лежит?» Мама отвечает: «Эта кошечка умерла и отправилась на небо к боженьке». Дочка опять спрашивает: «А почему он ее тогда обратно выбросил?»

Мы рассмеялись. Громче всех, воздевая руки к небу, смеялся Малдыбай.

– Оленька, сделай мне массажик, – Давид лег на живот.

Оля улыбнулась, сняла с него майку, плавно провела ладонями по коже вокруг шрама. Сергей задумчиво посмотрел на движения ее рук – неторопливые, сосредоточенные и уверенные.

Оля делала массаж профессионально и красиво. Сергей продолжал зачарованно за ней следить.

Минут через двадцать Оля закончила.

– Спасибо, милая, – Давид повернул к ней голову.

– А мне сделаешь? – Озорным голосом спросила Айгуль.

– Ложись, – улыбнулась Оля.

Она сделала массаж Айгуль, потом вызвался Виталик, она сделала и ему.

– Мне тоже можно? – Осмелев, усмехнулся я.

– Нет, – просто ответила Оля, не глядя на меня. – Я устала, – добавила она после паузы.

Малдыбай тихо проговорил что-то по-казахски. Я обернулся к нему и встретился взглядом с его разными глазами. Белесый смотрел куда-то далеко сквозь меня.

– Албасты[6], – усмехнулся он, поднялся на ноги и направился к своему коню. Айгуль рассмеялась.

– Что он сказал? – Спросил я.

Она продолжала смеяться.

– Расскажи… – Повторил я просьбу.

– Это фигня, – махнула она рукой, – непереводимая игра слов. Считай, что он пожелал тебе удачи в пути.

После обеда маленький караван выстроился совсем другим образом. Малдыбай ускакал вперед. За ним Шли Давид с Сергеем. В нескольких шагах от них я, и в хвосте плелись Виталик, Оля и Айгуль.

– Я хочу п-пройти медитацию на смерть, – негромко проговорил Сергей Давиду, но благодаря встречному ветру мне были слышны все его слова.

– Какую именно? – Посмотрел на него Давид.

– Что, их много?

– Конечно. У буддистов есть, у йогов, у ниндзя. Есть пхова, которую проводит лама Оле Нидал.

– Да, я именно п-про этого ламу слышал. П-пхова. Красивое слово. А ты м-можешь научить этой медитации?

– Медитации нельзя научить. Через нее можно только пройти, – Давид с усмешкой смотрел на Сергея.

– Но ты можешь провести через нее?

– Мы скоро будем проходить через нечто похожее.

– Та новая п-практика, о которой Айгуль говорила?

– Я не знаю, о какой практике Айгуль говорила, – улыбнулся Давид.

– А в чем заключается м-медитация на смерть в п-пхове?

– В ней много раз повторяют определенную мантру, потом закрывают все отверстия в своей голове, вот так… – Продолжая идти, Давид приложил руки к лицу так, что его мизинцы и безымянные пальцы закрыли рот, средние – ноздри, указательные – глаза, а большие – уши. Через несколько секунд он убрал от лица руки:

– Так ты перестаешь ощущать этот мир, он перестает существовать для тебя. В то же время ты закрываешь все дырочки, через которые может выйти твое тонкое тело. И тогда ему не остается ничего другого, как выйти через единственно правильную дырочку – через твой родничок на макушке.

– Но т-там же у меня сейчас нет дырочки… – испуганно проговорил Сергей.

– Благодаря этой медитации появится… Кость рассосется и вернется то отверстие, которое было при рождении. Через него твоя медитация отправит тонкое тело в ту точку в пространстве, куда оно должно отправиться после смерти. Оно познакомится с тем местом, и потом, во время настоящей смерти, уже не будет испытывать страх перед неизвестным, а сразу отправится туда, куда нужно.

– А куда н-нужно?

– А я откуда знаю, куда тебе нужно, – Давид рассмеялся, потом оглянулся и посмотрел на меня внимательным взглядом, словно уличал в подслушивании. Я невольно сбавил шаг и вскоре присоединился к Виталику и девушкам.

Виталик снова проверял свой мобильный телефон:

– Так и нет связи…

– Звонков из Кремля ждешь? – Спросил я.

– Все равно… Обидно даже. Платишь за услугу, а ее тебе не предоставляют.

– Блин, разносит меня что-то… – Пожаловалась Айгуль Оле. – Все из-за нерегулярности практик. Сидим в Алма-Ате, как в жопе мира, ни семинаров тебе, ни ретритов.

– Все только от тебя зависит, – спокойно возразила Оля, – самой практиковать надо. В крайнем случае – взяла билет и поехала на семинар, хоть в Москву, хоть в Новосиб, хоть еще куда-нибудь.

– Бля, не корчи из себя умную… Просто меня несет, и я не знаю, куда – то ли в рай, то ли в дерьмо. Но скорее, все-таки, в дерьмо. От этого хреново.

– Слушай, – Оля повернула голову к Айгуль, – я одну классную притчу прочла у Ошо. Хочешь, расскажу?

– Давай, – пожала плечами та.

– В Японии был один очень строгий учитель, которого боялись ученики. – Тихо и неторопливо начала Оля. – Однажды один ученик на колокольне отбивал время. В это время в ворота вошла красивая девушка. Ученик засмотрелся на нее и пропустил удар. Он замечтался и на какое-то время забыл то, что делает, забыл себя и потерял осознанность. В этот самый момент Мастер, который стоял сзади, сильно ударил его по голове своим посохом. От этого удара ученик упал и умер. Ученика похоронили, а мастер продолжал учить. Все очень уважали этого мастера и поэтому почти никто не возмущался. Тем более что в Японии существовала традиция – когда ученик приходил к мастеру, он отдавал в его распоряжение и свою жизнь и свою смерть. Но когда кто-нибудь спрашивал мастера об ученике, он только смеялся и ни разу не признал свою вину. Тот ученик достиг того, что ему было необходимо, говорил он. Его тело упало, но он стал бдительным. Исчезли иллюзии, всё разрушилось вместе с телом. Он умер в бдительности. А если человек может достичь бдительности и смерти, он станет просветлённым. Это не было убийством. Ученик собирался умереть в любом случае, и мастер знал это. Иначе он бы не стоял рядом с учеником, пока тот бьёт в гонг – у мастера могли быть дела и поважнее. Но мастер решил, что в тот момент не было ничего более важного. Мастер знает точный момент смерти своего ученика, и он использует его наилучшим образом, чтобы ученик постиг то, что ему необходимо. Этот мастер был одним из величайших в Японии, но при этом только десять его учеников стали просветленными. Так мало его учеников пришли к просветлению потому, что другие боялись и защищались. Когда человек защищается, он упускает. Чтобы постичь что-то рядом с мастером, нужно быть незащищенным и открытым.

– Ну и что? – Айгуль бросила быстрый взгляд на Олю.

– Это просто о доверии. Поговори с Давидом.

– Он и так все видит… Про преследователей загнул. Все же на меня проецируется – точь-в-точь.

– У каждого есть нечто, что его преследует. Так что не считай себя уникальной.

– Пошла ты на хуй! Как обычно начинаешь строить из себя самую правильную.

– Нет. – Рассмеялась Оля. – Просто мне сейчас, наоборот, кайфово. Так все понятно!

– Ну и иди в жопу со своим понятием! – Айгуль замолчала.

Виталик бросил на меня удивленный взгляд и еле заметно покачал головой.

– Тебя тоже не спрашивают, козел вихрастый! – Айгуль громко и заразительно рассмеялась, за ней – и мы.

– Неужели я из тех, кто прыгнул, но не может приземлиться? – Ее голос вдруг снова стал серьезным.

– Что это значит? – Спросил я.

– Давид рассказывал про таких. Они ушли из одного мира, но не могут попасть в другой. Прыгнули через пропасть, но не могут ее перелететь. Большинство из них разбивается, а некоторые так и остаются висеть в безвоздушном пространстве. Их участь еще печальнее… Может, и я таким же образом сейчас зависла в нигде?

– По-моему, ты все путаешь. – Возразила Оля. – Давид имел в виду астральные тела между астральными мирами.

– Это ты все примитивно поняла. Те, кто однажды отказался от своих иллюзий и бессознательного существования, но не готов принять реальность и настоящую жизнь, есть везде – тем более, на Земле. Они не научились жить по-новому, но уже не могут существовать по-старому. Вырвались из клетки, но не научились летать…

– Я люблю тебя! – Оля остановилась и крепко обняла Айгуль.

– Я тебя тоже! – Та прижалась к подруге, по ее щекам потекли слезы, – я так рада, что мы вместе сейчас…

– В конце концов, главное – то, что мы прыгнули. И пошел этот долбанный мир на хер… Было бы в сто раз хуже, если бы мы остались стоять перед пропастью.

Виталик подошел к девушкам и молча обнял обоих.

– Ты тоже классный, – Айгуль посмотрела на него с улыбкой, – придурковатый, но классный.

Он рассмеялся. Я присоединился к коллективному объятию. Наши с Олей лица оказались рядом. Она внимательно посмотрела мне в глаза, но потом вдруг почему-то отвела взгляд.

Постояв так несколько секунд, мы продолжили путь. Девушки ушли немного вперед.

– Что-то происходит. Что-то неправильное… – Айгуль посмотрела на Олю.

– Просто доверься Давиду, как всегда, и все…

– Да, конечно… Знаешь, я не рассказывала тебе одну вещь… – Задумчиво проговорила Айгуль.

– Что за вещь?

– М-м… – Айгуль замялась. – Нет, подожди. Не могу пока рассказать.

– Не можешь мне сказать? – Удивилась Оля.

– Да, блядь… Не могу… – Айгуль отвернулась и пошла быстрее. Оля посмотрела ей вслед, потом опустила голову и поправила панаму.

– Черт… Что это?! – Вдруг громко вскрикнула Айгуль и показала пальцем в сторону от тропинки. Через траву проглядывало темно-красное месиво с торчащими из него серо-желтыми костями. Шедшие далеко впереди Давид и Сергей услышали вскрик и обернулись. Малдыбай меланхолично развернул коня, направив его к нам.

В траве лежал изуродованный и полуобглоданный труп какого-то крупного животного – то ли оленя, то ли косули. Мы подошли ближе. В останках и вокруг них кипела жизнь – роились мухи, копошились разного размера и цвета черви, неторопливо, по-деловому, орудовали жуки-могильщики.

– Фу, блядь, какая гадость! – Отвернулась Айгуль.

– Оперативно работают, – заметил Виталик.

Подъехал Малдыбай:

– Сайга. Человек убил, – он показал на две еле заметных дырки в месиве, – волк съел… Человек – сволочь. И волк – сволочь, – сделав вывод, развернул коня.

Глава 15

Розовощекий милиционер привел Соню в кабинет начальника:

– Опознала фоторобот на стенде.

– Ничего я не опознала, – возразила Соня, – просто вроде как лицо немного похоже. Хотела узнать, кто это такой и за что его разыскивают.

– Минуточку… – Начальник с капитанскими звездочками на погонах поднял телефон:

– Да, вчера. Сегодня – нет. Нет – не могу, сказал. Завтра… Будет… Ну а то… – Он довольно улыбнулся и положил трубку. Оценивающе посмотрел на Соню и снова придвинул к себе телефон:

– Минуточку… – Набрав номер, грозно сдвинул брови. На том конце ответили.

– Алексеич, здоров, – нарочито грубым басом поздоровался он с невидимым собеседником, – тут студентка одна твоего на стенде опознала…

– Я не студентка, – раздраженно выдохнула Соня.

– Хорошо, сейчас привезем. – Капитан положил трубку и поднял лицо на Соню и розовощекого милиционера:

– Вы нам можете помочь. Миша вас сейчас отвезет в отдел, где этим занимаются.

– Я не опознала его… Только спросить хотела… И вообще сейчас не могу – я там в очереди за паспортом стою. – Возмутилась Соня.

– По такому случаю мы вам паспорт прямо домой в удобное для вас время доставим, – добродушно рассмеялся начальник и перевел взгляд на милиционера:

– Бери машину и вези ее на Первомайку… А вы не беспокойтесь. – Он снова повернул голову к Соне. – Как свидетель, вы под защитой. Может быть, вам даже вознаграждение будет положено. Так что все будет прекрасно. Удачи вам!

Соня с милиционером Мишей вышли во двор и сели в старенькую «девятку». Больше всего Соне не хотелось, чтобы ее провожатый приставал к ней с какими-нибудь расспросами, или, тем более, с ухаживанием и приглашениями в кафе или куда-нибудь еще. Поэтому на первый же его вполне невинный вопрос «Паспорт получаете – в отпуск собрались?» она холодно отрезала «Нет!». Миша не то хмыкнул, не то крякнул, но заводить разговор больше не пытался.

Соня достала мобильный телефон, выбрала из записной книжки VANYUSHKA и нажала «Позвонить». Женский голос автоответчика-оператора ответил ей что-то на непонятном языке. Соня отключила телефон. Как Давид мог быть бандитом, не укладывалось в ее голове. Интересный лектор, эзотерик, умный и харизматичный собеседник – и бандит? Причем обвиняемый в каких-то непонятных преступлениях.

– Вы Пастернака любите? – Спросил вдруг милиционер, глядя на нее в зеркало заднего вида.

«Ни фига себе вопросы у милиционера…» – Удивилась Соня и вслух ответила:

– Не очень. Я мало его читала, – она постеснялась признаться, что последний раз читала великого поэта в школе на уроках литературы.

– Даже это? – Милиционер удивленно сдвинул брови и продекламировал:

Не плачь, не морщь опухших губ,

Не собирай их в складки.

Разбередишь присохший струп

Весенней лихорадки.

Сними ладонь с моей груди,

Мы провода под током,

Друг к другу вновь, того гляди,

Нас бросит ненароком.

Пройдут года, ты вступишь в брак,

Забудешь неустройства.

Быть женщиной – великий шаг,

Сводить с ума – геройство.

А я пред чудом женских рук,

Спины, и плеч, и шеи

И так с. привязанностью слуг

Весь век благоговею.

Но как ни сковывает ночь

Меня кольцом тоскливым,

Сильней на свете тяга прочь

И манит страсть к разрывам.

– Понравилось… – Восхищенно ответила Соня.

– А вы каких поэтов любите? – Довольный произведенным эффектом, Миша задорно смотрел на нее в зеркало заднего вида.

– Не знаю. Я мало читаю поэзию.

Вдруг она догадалась:

– Вы это стихотворение, наверное, специально выучили, чтобы с девушками знакомиться? – Спросила с улыбкой.

– Да нет… – Немного растерялся он.

– Классная придумка – милиционер, и вдруг читает такие стихи. Девушки, наверное, тают. Почитайте тогда что-нибудь еще у Пастернака. Мне так понравилось…

– Н-ну… Вообще-то да, – рассмеялся милиционер, и его розовые щеки стали пунцовыми.

– Действительно классная придумка, – повторила Соня, – зачет!

– Раз уж мы познакомились, может, сходим в кино? – Бросил на нее веселый взгляд Миша.

– С такой пастернаковской фишкой у вас, наверное, отбоя от девушек нет. Зачем вам еще я?

– Для вас я еще другие стихи выучу…

Зазвонил ее телефон. Она посмотрела на высветившийся на мониторе номер, тихо чертыхнулась и приняла звонок:

– Здравствуйте, Сергей Анатольевич.

– Что случилось? Ты где?

– За паспортом поехала. Я же Олесю Игоревну вчера предупредила…

– При чем тут Олеся? Ее тоже нет. – Тон начальника постепенно накалялся. – Ты на меня работаешь, и у меня должна в первую очередь отпрашиваться!

– Но вас вчера не было, а в должностной инструкции…

– Мне плевать на должностную инструкцию! Здесь черт-те че творится, а вас никого нет! Во сколько будешь?

– Не знаю… Тут еще непредвиденные обстоятельства…

– Не хочу слушать про обстоятельства. Во сколько будешь?

– Где-то через час. Может, через полтора.

Сергей Анатольевич повесил трубку. Соня первый раз в жизни получала выговор от начальника, и первый раз в жизни слышала его таким разъяренным. В обычной жизни это был тихий, скучный флегматик, неторопливый и спокойный, хотя и могущий быть жестким и бескомпромиссным в принятии решений.

Два часа спустя Соня узнала, что этот день уже назвали очередным «черным вторником» российского фондового рынка, когда биржи несколько раз останавливали торги из-за рекордного падения индексов.

Соня с милиционером Мишей приехали в отдел. Он проводил ее в нужный кабинет. Здесь их встретил невысокого роста сухонький брюнет в темном костюме и светлой рубашке без галстука.

– Здравствуйте, – он указал на стул, – меня зовут Игорь Алексеевич. Как вас по имени-отчеству?

– Можно просто Соня.

– Хорошо, – он поднял голову и воздел глаза к потолку, потом снова перевел взгляд на Соню, – сейчас мы без всяких протоколов и формальностей просто поговорим, обменяемся информацией, так сказать… Значит, вы узнали кого-то на нашем стенде и хотите об этом рассказать? – Он выжидающе посмотрел на нее.

– Я не точно узнала его, просто немного похож. Еще там такое непонятное объявление, что обвиняют его в каком-то посягательстве на половые отношения, и прочее… – Сбивчиво заговорила Соня, – изнасилование это, что ли… Короче, я ничего не поняла и хотела спросить, что это значит, а меня в результате сразу сюда привезли.

– Ага, понятно, – Игорь Алексеевич свел вместе ладошки и сложил их перед собой в «пирамидку», – гражданина, чей фоторобот вы видели, подозревают в совершении ритуальных убийств. Изнасилования и прочее – это уже сопутствующие мелочи, – он снова поднял голову и задумчиво посмотрел в потолок, после чего уставился на Соню.

– Ритуальные убийства? – Автоматически повторила она, – Это… как вообще?

– Человеческие жертвоприношения, совершение иных ритуалов, которые включают в себя убийство одного или нескольких человек. В отдельных случаях жертвы идут на смерть добровольно, но чаще они не догадываются о своей участи. Так где вы его видели или общались?

– Мой друг сейчас с ним, – поникла Соня, – что мне делать?

– Сначала рассказать мне все…

– Я ему звонила, но у него телефон вне зоны действия. Позвоню ему еще раз, – Соня достала мобильный телефон.

– Нет. Лучше сначала расскажите. Ваш звонок может навредить ему.

– Хорошо… – Соня задумчиво повертела мобильный телефон в руке, потом убрала его в сумку и рассказала Игорю Алексеевичу все, что знала.

– Позвоните своему другу и спросите, где он находится. Разговаривайте, как ни в чем не бывало, спросите, как дела… В Казахстане, к сожалению, мы сами не можем засечь номер и определить его местоположение. Но мы сейчас свяжемся с нашими казахскими коллегами и приступим к работе.

– Хорошо, – Соня снова достала телефон, выбрала последний набранный номер и нажала «позвонить». Равнодушный голос казахстанского оператора-автоответчика повторил свою непонятную фразу.

– Вне зоны… – Опустила трубку Соня, – или отключен.

– Это можно было ожидать, – махнул рукой Игорь Алексеевич, – они ведь не в городе свой клад ищут.

– Что же делать?

– Вам – идти домой и постараться не волноваться. В случае чего мы с вами свяжемся.

– Может, я напишу подробно все, что рассказала?

– Я все запомнил. – Игорь Алексеевич бросил на Соню хитрый взгляд. – Напишите лучше все ваши данные. Имя, фамилию, адрес, телефон…

Выйдя из здания милиции, Соня, в нарушение данных ей инструкций, набрала номер «Vanyushka» еще раз – все так же безуспешно, после чего написала СМС.

Глава 16

Горы постепенно приближались. На ровной поверхности степи появились округлые холмы разной высоты, между которыми петляла тропа. Около холмов можно было заметить то зайца, то лисицу.

– Красивые холмы… Такой правильной формы, – заметил Виталик. Ему никто не ответил. Я глянул на часы.

– Сколько времени? – Спросил Сергей. – Д-давно привал не делали.

– Пятнадцать минут седьмого, – ответил я.

– Может привал? – Громко крикнул всем Сергей.

Давид обернулся к нему:

– Можно и привал…

Ехавший впереди Малдыбай остановил лошадь, обернулся к нам, приложил палец к губам и тихо сказал:

– Здесь привал нельзя. Плохое место, – он обвел рукой холмы, – аруахи…

– Это что? Скривил рот в презрительной ухмылке Виталик.

– Духи предков. Кругом могильные курганы, – объяснила Айгуль, кивнув на холмы.

– У великих воинов – великие духи. Они здесь; не надо тревожить… – Добавил Малдыбай и поехал вперед.

– Раз не надо – значит, не надо, – согласился Давид.

– Че за предрассудки… – Недовольно буркнул Сергей, но остальные проигнорировали его замечание и тронулись дальше в путь.

– Сколько лет этим могильным курганам? – Спросил Давид у Айгуль. Та пожала плечами:

– Разные есть… Некоторые со времен Чингисхана, некоторые – еще более древние. Есть и относительно недавние – пятнадцатого-шестнадцатого веков.

– Археологи их уже раскапывали, наверное?

– Некоторые раскапывали, – вставил Малдыбай, – потом умирали. Воры раскапывали, золото уносили. Но то золото проклято. Духи их растерзали. Выкололи глаза и вырвали кишки.

Оля с Айгуль с улыбкой переглянулись.

– Золото опять в землю ушло. – Продолжил Малдыбай. – А куда еще ему уходить? Из земли пришло – в землю и уйдет…

Тропа огибала один из курганов, у подножья которого лежал странный камень, весь в темных пятнах. «Может, могильный?» – Мелькнула у меня мысль. Я подошел к нему, чтобы получше осмотреть. Виталик вопросительно посмотрел на меня.

– Может, здесь какие-нибудь древние надписи… – Крикнул ему я.

Неожиданно из-за камня выскочил заяц. Я инстинктивно вздрогнул. Видевшие это Виталик и Айгуль рассмеялись. На камне не нашлось никаких следов древних цивилизаций, а пятнами оказались бороздки и углубления, обросшие то ли грибком, то ли засохшим мхом. Я вернулся на тропу.

– Ты здесь осторожнее броди. Насчет духов не знаю, а змей полно, – предупредила меня Айгуль.

– Ты бы полезла раскапывать курган, если бы знала, что внутри есть золото? – Спросил у нее Виталик.

– Во-первых, золото уже давным-давно разворовали, еще в прошлые века. Во-вторых, думаешь – здесь прямо в каждом кургане золото? В этих курганах в основном какие-нибудь воины, а с ними что хоронили? Оружие, доспехи, иногда еще коня, да и все… Золото могло быть в ханских курганах, но таких мало. Попробуй сейчас угадай, какой из них ханский, какой – обычный. Замучаешься копать…

– А духов ты бы испугалась?

– Духов – не знаю, а местных жителей – точно побоялась бы. Если кто-нибудь увидит, что я здесь роюсь и тревожу духов предков, могут камнями закидать.

– Да ну… – С сомнением посмотрел на нее Виталик.

– Здесь люди верят в духов… И почитают предков.

– Духи на самом деле существуют. – Вставила Оля. – Это как раз те, кто прыгнул, но не смог допрыгнуть…

Неожиданно Малдыбай прокричал что-то по-казахски и громко запел.

– Что это значит? – Спросил Виталик.

– Петь захотелось. – Пожала плечами Айгуль.

– А что он проорал?

– Это начало песни такое было. Что-то типа того, как прекрасны родные просторы.

– Он же сам нам сказал, чтобы мы не шумели и не тревожили духов?

Айгуль снова пожала плечами:

– Может, он их своей песней умилостивить хочет.

– Или отогнать… – Рассмеялась Оля.

Через час мы миновали курганы, и вокруг снова простерлась ровная поверхность степи. Здесь же закончилась тропа, которая последние несколько километров и так была едва заметна.

Малдыбай остановил лошадь и спешился.

– Н-наконец, сделаем привал? – Сергей сбросил с плеч рюкзак и сел на землю. – Н-нет, Средняя Азия – не для м-меня, – проговорил он.

Ему никто не ответил.

Мы разбили небольшой лагерь, развели костер. Оля решила сварить «вечерний» суп, как она сама его назвала. Айгуль села рядом со мной, потом легла, устроив голову на моих коленях.

– Удобно? – Спросил я.

– Ага, – безразлично ответила она.

Малдыбай стреножил лошадей, потом неторопливо зашагал куда-то в степь.

– Куда это он? – Тревожно спросил Виталик.

– Да отлить пошел… – Ответила Оля.

– Практиковать сегодня будем? – Сергей жалобно посмотрел на Давида, который сидел на своем каремате, сложив ноги по-турецки.

– Конечно… – С готовностью подтвердил тот.

– Н-нет. Хочу спать. И в баню…

Давид с доброй улыбкой смотрел на Сергея. Тот слабо улыбнулся в ответ.

– Главное – не думать, что все изменится. – Негромко сказал ему Давид. – Отказаться от ожиданий – как обычно…

– И от обязательств?

– Конечно. Мы здесь и сейчас. Не умножай своих иллюзий, думая о будущем, – он достал из кармана монетку, – или вспоминая прошлое…

Давид замолчал, повертел между пальцев серебристый «кругляшок», подбросил его в воздух, поймал и положил на тыльную сторону другой ладони.

– Зачем ты все время подбрасываешь монетку? – Спросил я.

– Выстраиваю стратегию, – усмехнулся он.

Я вопросительно поднял брови.

– Тебе знакома теория вероятностей? – Давид убрал монету в карман.

– В общих чертах, – пожал я плечами.

– Во всяком случае, наверное знаешь, что она занимается изучением случайностей, азартных игр – игральных костей, карт?

– Да, примерно представляю.

– Так вот в теории вероятностей есть интересная теорема: если перед игроком стоит выбор между двумя случайными комбинациями, то любая логически выстроенная стратегия поведения, которую он использует, будет заведомо проигрышной. За исключением одной – отказаться от логических построений и положиться на случайность. В этом случае его шансы на победу гораздо выше, чем когда он полагается на разум. Наша жизнь тоже в основном состоит из последовательности случайностей, иногда – взаимосвязанных, иногда – невзаимосвязанных между собой. Поэтому, согласно теореме, в ней тоже самой верной стратегией поведения будет положиться на случайность – бросить монетку.

– Что, это действительно работает? – С сомнением усмехнулся я.

– Настолько, насколько все в мире случайно. – Улыбнулся он в ответ. – Главное – мы не никогда не сможем это проверить. Потому что не знаем, что произошло бы и как начали развиваться события, если бы мы, вместо того, чтобы следовать совету монетки, поступили наоборот…

– Может, лучше с помощью разума постараться снизить количество случайностей в этом мире?

– Можно, – с готовностью согласился Давид. – Хотя твой разум тоже возник в результате удивительной последовательности случайностей – начиная от твоего зачатия и заканчивая тем, что сейчас ты оказался здесь, и мы с тобой ведем эту беседу.

– То, что я оказался здесь – результат моей свободной воли.

– Да, она несомненно принимала в этом участие. Но попробуй проанализировать цепочку событий, приведших тебя к этому разговору, и если ты не обнаружишь в ней ни одной случайности, я пожму тебе руку… А, точнее, паду перед тобой на колени, как перед богоподобным существом, живущим только по закону своего волеизъявления. – Давид усмехнулся и поднялся с каремата. – Пойду присоединюсь к Малдыбаю в неблагодарном деле мелиорации среднеазиатских степей… – Он ушел в степь.

Странные преследователи в Москве и моя паранойя… История с Соней… Все это в течение нескольких секунд промелькнуло в моей голове.

– Как классно спать под ваши умные разговоры, – не открывая глаз и устраиваясь удобнее на моих коленях, проговорила Айгуль.

– Суп готов, – сообщила Оля.

– Наконец-то… – Пробурчал Сергей.

Давид и Малдыбай возвращались к костру, как два президента дружественных стран с совместной прогулки – мило о чем-то разговаривая, поддерживая друг друга под локоть.

– Завтра должны добраться до реки, а, возможно, и до нашего заветного места, – сообщил Давид.

– Погода хорошая, – подтвердил Малдыбай.

Оля разлила по тарелкам суп, и мы приступили к трапезе.

– Большая река? – Спросил Виталик.

– Жил когда-то великий певец и батыр Коркут. Добрый ангел научил его делать кобыз…

– Это что, водка по-казахски? – Тихо, со смешком, спросил Виталик.

Айгуль сдавленно усмехнулась:

– Нет. Музыкальный инструмент, типа скрипки или виолончели. Но звук у него сумасшедший – реально потусторонний. Его шаманы используют для вызова духов или еще чего-нибудь…

– …Происходило это очень давно, – не обратив внимания на Виталиковы слова, продолжал Малдыбай, – еще тогда, когда смерть – злобная старуха Жалмауыз-Кемпир – была побеждена людьми и зарыта в землю… Люди жили долго и счастливо. Но прослышал однажды Коркут, что в степи, на берегу реки, хранится великий клад, и решил его найти и откопать. Сказали ему люди, что вместе с кладом зарыта мерзкая старуха-смерть, и нельзя откапывать ее, иначе горе придет на Землю. Но, рассмеявшись, батыр ответил, что ему ли не справиться с облезлой старухой… Он достанет клад, а мерзкую старуху бросит на самое дно ямы и снова закопает. Взяв с собой меч и кобыз, отправился он на берег реки, где был зарыт клад. Стал копать, а сам держит наготове меч, чтобы сбросить злобную старуху на дно ямы. Глубокую яму выкопал – так, что дна не видно – а клада все нет. Спустился он тогда в яму, а меч наготове держит. Но только ступил на дно, как запрыгнула ему на шею прятавшаяся в темноте облезлая старуха-смерть, в глаза вцепилась, ногой меч из руки его выбила и велит лезть наверх. Поднялся Коркут на землю. Тогда отвратительная старуха-смерть ему и говорит «на той стороне реки будет теперь мое царство мертвых, и тебя первого я туда перевезу». Попросил тогда Коркут у мерзкой старухи взять с собой кобыз, чтобы веселей ему было в царстве мертвых. Заругалась страшным криком на него Жалмауыз-Кемпир, но кобыз взять с собой все-таки разрешила. Пришли они к реке. Облезлая старуха заставила Коркута сделать плот, на котором и поплыли они на другой берег. Плывут, а злобная старуха все на плечах его сидит и знай ногами пинает да понукает. Тогда спрашивает ее батыр: «Апа[7], можно я на кобызе поиграю для своих родных степей – последний раз перед смертью?». Облезлая старуха и отвечает: «Хорошо, поиграй. Я сама давно хороших песен не слышала…» Заиграл Коркут на кобызе свой кюй, и так красиво он играл, что мерзопакостная старуха забыла, что им к другому берегу нужно причалить. Поэтому когда доплыли они до него, то повернули обратно, а батыр все продолжал играть на кобызе. Решил он тогда своей чудесной музыкой победить смерть. Коркут продолжал играть на кобызе весь день и всю ночь, а их плот так и плавал от одного берега к другому и обратно. День проходил за днем, неделя за неделей. Певец, не останавливаясь ни на секунду, водил смычком по струнам, а мерзопакостная старуха зачарованно слушала, не говоря ни слова. Так прошел месяц, за ним – другой. Наступила осень, потом зима. Коркут замерз, но продолжал играть, потому что знал – если только остановится, не только он попадет в царство мертвых, но и все люди на Земле станут смертными. Двести лет играл свой кюй Коркут, которому к тому времени исполнилось уже триста лет. Но однажды все-таки заснул певец. Стихла музыка, и сразу же вцепилась облезлая старуха в волосы батыру, привела плот к берегу страны мертвых и забрала Коркута с собой в вечное царство. С того же дня стали умирать люди на Земле…

Малдыбай замолчал. В воздухе повисла тишина, в которой чувствовалось нечто почтительное.

– Одним словом, большая река, – подытожил Давид.

– Классная история, – тихо сказала Оля.

– М-много п-параллелей с древнегреческими мифами. – Заметил Сергей, – прамиф и сюжетные ходы, которые м-могли быть принесены сюда путешественниками с Запада.

– Да, по великому шелковому пути ходили все, кому не лень… – Подтвердила Айгуль.

Смеркалось. На небе появились первые звезды.

– Немного попрактикуем. – Тихо сказал Давид.

Все, кроме Малдыбая, который остался у костра, собрались в небольшой кружок и сели – кто по-турецки, кто – на колени.

– Нужно максимально выпрямить спину, закрыть глаза, руки положить на колени ладонями вверх. – Спокойным голосом Давид начал давать инструкции, которые мы выполняли. – Полностью выдохните воздух из легких. Делаем максимально глубокий вдох, от копчика к макушке, задерживаем на несколько секунд дыхание, упираем кончик языка в небо и на выдохе максимально громко мычим букву «м», так, чтобы голова начала мелко вибрировать. Таким способом полностью выдыхаем воздух и снова набираем полные легкие, вдыхая от копчика к макушке, и делаем все по новой. Продолжаем так дышать и мычать до тех пор, пока не прозвенит колокольчик.

Мы начали «практиковать». Я дышал и мычал в полную силу. Время от времени перед моими глазами появлялись золотые точки. Всплывали какие-то воспоминания и яркие картинки из прошлого. Прошло, наверное, минут десять. Легкие устали, в груди чувствовалась мышечная боль. Неожиданно на мою голову легли теплые ладони Давида. От этого прикосновения по голове разлились мурашки. Перед глазами снова возникли золотые точки, потом синие. Мурашки переместились куда-то вглубь головы, в затылок и потом в позвоночник. Было очень приятно.

– Дыши сильнее, – шепотом проговорил Давид.

Я задышал еще сильнее, на пределе своих возможностей. Картинки и образы замелькали перед глазами еще чаще – словно в видеоклипе. Давид убрал руки и отошел от меня.

Мы продолжали дышать и мычать, колокольчик все не звенел. Мне показалось, что я начинаю падать на бок, но все-таки не упал. Отдаленная трель послышалась тогда, когда я уже ее не ждал.

– Теперь, не открывая глаз, осторожно ложимся на спину и полностью расслабляемся.

Я сразу провалился в сон – поверхностный и напряженный, но без сновидений.

– На кого-то практика, по-моему, чересчур расслабляюще подействовала. – Послышался насмешливый голос Давида. – А между прочим, нужно ставить палатки.

Оказалось, что все уже давно закончили упражнение, и теперь занимались своими делами. Только мы с Сергеем заснули во время практики и до сих пор лежали на земле.

Малдыбай достал из своего тюка старую брезентовую палатку советских времен – объемную, из плотного тяжелого материала болотистого цвета, с обилием каких-то веревок.

– С такой, наверное, еще на войну ходили, – заметил Виталик с улыбкой.

Разложив палатку на земле, Малдыбай задумчиво ее оглядел, перекрестился и начал устанавливать.

– Я не буду в палатке спать, – заявила Айгуль, лежа на каремате у костра, – хочу прямо под звездами.

– Классная идея, – я посмотрел на нежный свет звезд на пронзительном сине-голубом, темнеющем к горизонту, небе Востока, – я тоже на воздухе буду спать. «Может, наконец получится с Айгуль уединиться», – добавил про себя.

– Так что, ребятки, ставьте палатки сами, – Айгуль с улыбкой посмотрела на Олю и Виталика.

– Ты просто лентяйка, – отмахнулась Оля.

Вытащив спальник, я расстелил его в нескольких метрах от костра, у которого сидели Давид с Сергеем. Малдыбай, Оля и Виталик скрылись в своих палатках. Айгуль отошла «в туалет», которым теперь служила вся бесконечная темнота вокруг.

Глава 17

Подул холодный ветер. Я спрятался в спальнике, ожидая, когда Давид с Сергеем уйдут спать, и под звездным небом останемся только мы с Айгуль.

– Н-не знаю… Я боюсь и беспокоюсь, – донесся до меня голос Сергея, разговаривающего с Давидом, – б-боюсь и беспокоюсь, что будет дальше. Почему я так слаб? Почему не могу жить только верой? Если я не буду знать наверняка… Если это окажется фигней… Я не захочу жить дальше…

– Это будет потом. Зачем беспокоиться об этом сейчас? – Возразил Давид.

– Н-не знаю. У меня часто беспричинное беспокойство. Какая-то в-возбужденность появляется, и она заставляет меня беспокоиться, нервничать – из-за всего. То лямка рюкзака н-не нравится, то куртка кажется короткой, то на дороге что-то не так, то еще какие-то мелочи все время отвлекают. Как будто н-нечто внутри меня специально отыскивает повод для беспокойства и неуверенности. Аж дрожит внутри… Бес! Какой-то бес беспокойства! Даже н-не знаешь где внутри – как будто все тело им заполнено. Н-не знаю, как с этим справится. Что делать? Считать до ста? Глубоко дышать? Я уже все перепробовал, но н-не помогает ни фига…

– Если что-то внутри тебя хочет беспокоиться – значит, это ему нужно. – Тихо ответил Давид, – доверься ему. Учись доверять самому себе. Согласись с этим Нечто: да, мне сейчас нужно побеспокоиться, и я буду беспокоиться. После того, как согласишься и отдашься своему беспокойству, просто наблюдай за тем, что оно будет делать. Оно – часть тебя, а тебе нужно изучать себя. С этого начинается твой мир, твоя реальность. Поэтому изучай его – наблюдая за ним, как ученый-экспериментатор. «Вот забеспокоился мой мозг». «Появилось давление в глазах от беспокойства». «Теперь происходит что-то в груди. Начинают дрожать пальцы, на правой руке сильнее, чем на левой ноге. Какая необычная реакция!», «Какие интересные события! Как мне повезло, что я могу за ними наблюдать и их изучать!» «Как здорово, что я беспокоюсь, потому что благодаря этому я сделал новый шаг в познании себя – изучил анатомию такого важного состояния, как беспокойство!» Фокус в том, что через некоторое время – буквально, через несколько минут – ты увидишь, что беспокойство проделало всю работу, которую ему нужно было в тебе проделать, и исчезло.

– Я п-попробую.

– Конечно, пробуй. На это у тебя всегда есть право… Насчет «знать» и «верить» – тоже доверяй себе. Чувствуешь, что сейчас тебе нужно знать – ищи знание и не переживай оттого, что нет веры. Вера придет тогда, когда будет нужно, незаметно и непредсказуемо. Она ведь не извне приходит, а рождается внутри, благодаря той работе, которую ты над собой проделываешь. Поиск знания – тоже часть этой работы.

Из темноты вернулась Айгуль:

– Не спите еще, жмурики?

– Да, тебе уже пора… – улыбнувшись, Давид похлопал Сергея по плечу и на мгновение его обнял. Сергей послушно отправился в палатку.

Я поднял голову и выглянул из спальника. Айгуль стояла у костра, грея над огнем ладони. Давид медитативно смотрел на языки огня, Айгуль – на свои руки.

– Не хочу, чтобы ты меня утешал, как этого мудозвона… – Вдруг проговорила Айгуль.

– Да брось… – Усмехнулся Давид. – Я никогда никого не утешаю.

– Какая, хер, разница… Если перед тобой будет вешаться какой-нибудь чудак – ведь вытащишь его из петли?

– Ну-у-у, – неуверенно протянул Давид, потом рассмеялся, – наверное, сначала кину монетку…

Айгуль рассмеялась вслед за ним, потом села рядом и обняла:

– Извини.

– За что?

– За сомнения. Так тяжело проходят все процессы…

– Вижу…

– Сомнение, по-моему, самый страшный грех и самая отвратительная вещь, которая мешает жить и двигаться вперед.

– Конечно… – Тихо согласился Давид.

– Почему эта мелкая тупая тварь внутри меня – Эго, или как там еще ее называют – почему ее все время качает из стороны в сторону? Почему она все время ищет какие-то ориентиры в жизни, все время хочет к чему-то привязаться?

– Хочет – пусть привязывается, – пожал плечами Давид.

– Проблема в том, что привязаться-то ни к чему не получается. Есть люди, которые когда-то так много для меня значили… С некоторых я брала пример. Казалось, что нужно жить так, как они, поступать, как они. Но потом только разочарования – и в людях, и в том, что делала. Сейчас так странно себя чувствую… Все время преследуют воспоминания – школа, универ в Штатах, подруги и друзья во дворе. Любая мелочь из той жизни кажется такой важной. Хочется не потерять ее, привязаться к ней. Например, все время приходит образ весны, субботнего дня. Мы садим деревья. Не помню ни обстоятельств, ни даже людей, с кем я это делала. Зато прекрасно помню запах воздуха, звуки улицы, свое настроение в тот момент – мельчайшие детали, которые делают то утро таким реальным для меня. Кажется – сделаю шаг, и снова в нем окажусь… Бля… Я так хочу снова там оказаться, – послышались ее всхлипывания. – Конечно, я никогда там не окажусь. Дело в другом… Мой внутренний голос, который самый главный – мой маленький боженька – он мне все время говорит: «Айгуль, ты не зря помнишь все детали и оттенки того утра. Именно в нем, в том, как ты его ощущаешь, и есть самое главное в твоей жизни. Здесь ты дома, и именно здесь должна находиться. То, что ты чувствовала в тот момент, к чему стремилась – только оно настоящее. Я ведь в самом деле стремилась тогда к такому прекрасному, чистому, светлому… Так хотелось, чтобы деревья, которые я сажала, прижились, пустили почки, листву, потом выросли, тянулись к солнцу, шелестели листьями, давали тень людям, а под ними играли дети, гуляли юноши и девушки. Тогда я всем сердцем чувствовала и верила, что именно так все и будет… И мой внутренний голос, мой боженька говорит мне: «да, это самое важное в твоей жизни», и так хочется удержать этот момент рядом с собой, привязаться к нему, не отпускать его! Но это ведь невозможно. Каждый день я делаю что-то совсем другое. Занимаюсь какой-нибудь херней, строю из себя стерву, бизнесвумэн и кого-то еще – кого я только из себя не строю… Самой блевать хочется. Заглушаю в себе внутренний голос, отмахиваюсь от него, занимаю себя чем-то каждую минуту, чтобы только не слышать его, забыть обо всем том чудесном, которого нет, потому что оно в прошлом… Но тот блядский упрямый голос снова и снова дает о себе знать, дразнит воспоминаниями, вертит в воображении те образы. Какая-нибудь мелочь, какой-нибудь запах – и сразу встают перед глазами те воспоминания, то состояние… Скажи, как мне от него избавиться? Как перестать жить прошлым – тем, чего нет, и зажить наконец настоящей жизнью; жизнью, которая здесь и сейчас, как ты учил…

– Зачем тебе от него избавляться? – Задумчиво ответил Давид. – Твой внутренний голос, твой боженька, как ты его называешь – не дурак… Почему он навязывает тебе именно эти образы? Ты сама назвала ключевое слово – «состояние». Вызывая те образы, те воспоминания, он пытается погрузить тебя в то состояние твоей души. Конечно, ты права – прошлое не вернуть, в тот двор с деревцами не попасть. Ничего нельзя вернуть из того субботнего утра – ничего, что тебе не принадлежит. А тебе в тот весенний день (как и в любой другой) могла принадлежать – и принадлежала – только одна вещь – твое состояние. Это, собственно, и есть сообщение, которое пытается передать твой боженька: «То состояние важно для тебя! Нужно снова обрести его, чтобы теперь оставаться в нем всегда». Так что тебе остается поблагодарить своего боженьку за напоминание, войти в то состояние и дальше жить в нем каждую секунду, здесь и сейчас… А все внешние факторы, обстоятельства – это только временная иллюзия, ничего более. Они, действительно, существуют только одну секунду, а потом испаряются в прошлом.

– Состояние… – Задумчиво повторила Айгуль.

– Это не так просто, конечно… Но достижимо.

– Для этого есть какая-нибудь практика?

– Конечно, есть. Но тебе она сейчас не нужна. Попробуй пока входить в это состояние сама, интуитивно. В данный момент это будет тебе полезнее.

– Хорошо. – Согласилась Айгуль. – Спасибо, ты сейчас прояснил очень важное для меня.

Давид ничего не ответил.

– Я посплю здесь с тобой? – Спросила Айгуль.

– Нет. Сегодня не нужно, – кротко ответил Давид.

– Спасибо, – снова сказала Айгуль.

Они замолчали.

– Когда начнется новая практика, о которой ты говорил?

– Я о ней не говорил, – улыбнулся Давид, – вы о ней говорили. Но можешь считать, что она уже началась.

Они сидели, обнявшись, и больше не говорили ни слова. Костер постепенно затухал. Вскоре я заснул.

Мы с Айгуль зря остались ночевать под открытым небом. В середине ночи хлынул ливень. С неба в одну секунду полились потоки воды. Мы выбрались из спальников и, укрываясь ими, добежали до своих палаток.

– Че, дождь? – Сквозь сон спросил Виталик.

– Ага, – я затащил вмиг промокший спальник в палатку.

– Блин, не мочи меня… – Пробурчал Виталик.

Капли воды громко барабанили по брезенту палатки, но скоро эта дробь превратилась в сплошной гул, усиливаемый порывами ветра.

– Ты хорошо закрепил палатку? – Спросил я.

– Ага. Зачем? – Виталик перевернулся на другой бок.

Через минуту палатку завалило набок, и мокрый полог упал на нас с Виталиком.

– Черт! – Мы выбрались наружу из влажных, липнувших останков нашего убежища и за секунду промокли до нитки.

– Че ты за козел! – Со злостью ругнулся я на Виталика.

– Сам ты козел! Не хера было выпендриваться и к своей Айгуле подмазываться…

– Ничего не умеешь сам сделать… Дебил!

– Да пошел ты…

Мы стояли в полной темноте, хлестаемые ливневыми струями и порывами ветра, не особо осознавая, что делать. Восстанавливать нашу палатку было бессмысленно и практически невозможно при такой погоде.

– Мальчики, идите к нам, – послышался голос Айгуль.

Мы забрались в палатку к девушкам.

– Мы же не поместимся… – Виновато проговорил Виталик.

– Она двухместная, но просторная… – Недовольным голосом проговорила Оля, – как-нибудь поместимся. Только воды меньше лейте!

– Мы насквозь мокрые, – предупредил я.

– Раздевайтесь с краю, чтобы все не замочить.

Неловко барахтаясь в темноте и тесноте палатки, стараясь держаться около входа, мы содрали с себя мокрую одежду, оставшись в одних трусах.

– Вот лапти… – С усмешкой проговорила Айгуль и взяла меня за локоть, – залазь ко мне в спальник.

– Ну а я тогда к тебе, Оль… – С плохо скрываемой радостью прошептал Виталик.

– Залазь, только быстрее.

Виталик заполз в ее спальник.

– Черт! У тебя же трусы мокрые! – Проворчала Оля.

– Снять?

– Нет, надеть их себе на голову! – Буркнула она.

Айгуль рассмеялась.

– У меня тоже мокрые, – сообщил я.

– Блин, детсад, ясельная группа. – Еще громче рассмеялась Айгуль. – Я штанишки замочил… А я в памперс наделал. – Передразнила она. – Снимай тоже!

Внутри ее спальника все дышало теплом. Айгуль была в свободной футболке и в обтягивающих трусах. Наши бедра прижались друг к другу. Я обнял ее, и она с готовностью обвила рукой мою шею:

– Вот чудики… Представляю, как вы в своей палатке барахтались…

– Нормально барахтались, – усмехнулся я в ответ, сглотнув слюну. Мой половой член налился возбуждением, разбухнув до максимального размера и упершись в Айгулино бедро. Почувствовав это, она вдруг снова рассмеялась, погладила его рукой, потом тихо, но твердо сказала:

– Нет, не будем.

Обняв ее крепче, я нежно прильнул губами к ее уху и прошептал:

– Почему?

Она ничего не ответила. Поцеловала мою щеку, шею, потом уютно устроила свою голову на моем плече и поникла всем телом:

– Спокойной ночи.

Я проснулся от поцелуя в нос. Открыв глаза, увидел улыбающееся лицо Айгуль.

– На улице, между прочим, солнышко, – сообщила она.

Виталик сидел в углу палатки, завернувшись в ее куртку.

Айгуль вылезла из спальника, натянула брюки и кофту:

– Куртку отдавай, – с улыбкой посмотрела на Виталика. Тот протянул ее девушке. Одевшись, Айгуль вышла из палатки. За ней – Оля.

– Че, Айгулька ночью не дала? – Тихо спросил Виталик.

Я молча мотнул головой.

– Мне Оля тоже… Поцеловались да помацались только.

Штаны и куртка оказались мокрыми.

– У меня тоже высохнуть ни фига не успели, – грустно сообщил Виталик.

– Здесь тебе не сушилка, – усмехнулся я, – одеваться все равно нужно.

– У меня сменные штаны есть. И носки с трусами…

– Надо еще посмотреть, в каком состоянии наши рюкзаки.

Они оказались в неплохом состоянии. Я вытащил их из месива поваленной палатки. С них текла вода, но внутри вещи почти не промокли. Мы переоделись. Малдыбай стоял около своей палатки, покачиваясь на каблуках и уставившись на нас своими глазами, белым и темным.

– Че ему надо? – Шепнул мне Виталик, – рассматривает нас, как старый гей.

– Может, он и есть старый гей, – усмехнулся я.

– Нет. Он чабаном был. Значит – зоофил.

– Но теперь-то барашков нет – так что пришлось перестроиться.

Вода за ночь успела уйти в рыхлую землю – вокруг было почти сухо.

– Малдыбай-ака, дороги дожди не размыли? Не задержит нас непогода? – Жизнерадостно спросил Давид, убиравший палатку.

– Погода – сволочь, – согласился старик, – ручьи размыло. Грязь будет. Может, обойти придется.

– Земля вроде уже сухая, – вставил я.

– Здесь земля с песком. Дальше пойдем – глина будет. Ее ручьями размывает – не пройдешь.

– Вы же вчера говорили, что погода хорошая будет? – С издевкой заметил Виталик.

– Глобальное изменение климата. Приметы уже не срабатывают, – улыбнулся Давид.

– Это аруахи гневаются, – серьезно проговорил Малдыбай. Ему никто не ответил.

Сергей подошел к Давиду и что-то ему показал.

– Ни фига себе… – Восхитился тот. – На хуй похоже.

Сергей непонимающе посмотрел на него.

– Хуй – монгольский кинжал, который на поясе между ног носили. Так это слово в русский язык пришло. – Пояснил Давид. – Где ты его нашел?

– Поссать отходил, да и нашел.

– Малдыбай-ака, посмотрите: вот и первые результаты нашей экспедиции, – Давид протянул проржавевший кинжал старику.

Тот пожал плечами.

– Может быть, им сам Чингисхан себе яблочки чистил, – добавил Давид.

– Наш кузнец в совхозе такие делал. – Меланхолично заметил Малдыбай. – По пять рублей продавал, сволочь…

– Да, я бы за такой пять рублей не дал… – с готовностью согласился Давид и вернул ржавый нож Сергею. – Но ты его оставь – покажем экспертам, выясним, настоящий ли это хуй, или просто хуйня какая-то…

Сергей рассмеялся и убрал находку в рюкзак.

Глава 18

Позавтракав, мы снова двинулись в путь по направлению к горам. После ночного дождя степь, казалось, ожила. Порхали небольшие стайки птиц неизвестного вида. В траве время от времени мелькали мелкие грызуны. Высоко в небе то показывались, то исчезали одинокие беркуты. От этого движения в природе вокруг стало веселее.

– Классно, да? – Улыбнулась мне Айгуль.

Я взял ее за руку:

– Здорово…

– В нашей степи так классно – ни с чем не сравнить. Была в Америке на Гранд Каньоне – очень красиво, конечно, но все равно не так, как здесь. Запахи, атмосфера – совсем другие, неродные.

– Давно ты в Америке была?

– Давно… Еще когда там училась.

– В университете?

– Да, в Остине, на международных отношениях.

– Нравилось?

– По-разному, – помрачнела она.

– Там остаться не хотелось?

– Я чуть и не осталась… – Айгуль почесала нос, – за одного придурка даже замуж собиралась. Потому что сама такой же дурой была. Но, слава Богу, свалила от этого гандона. И из Штатов тоже… Молодые американцы – это вообще, блин, такой говнистый народ.

– Может, ты только по одному судишь?

– Может быть. Но мне хватило. Тот козел, кстати, на тебя был похож.

– Ну спасибо… – Улыбнулся я.

– Так что ты тоже не умничай, – рассмеялась она, прижавшись к моему плечу.

Оля с Виталиком ушли далеко вперед. Казалось, они мило о чем-то ворковали, наслаждаясь обществом друг друга. «Романтический уикенд какой-то…» – с усмешкой подумал я про себя, не представляя еще, чем эта романтика закончится.

– Почему на тебя сейчас плохо практики действуют? – Спросил я после паузы.

– Разве плохо? – Удивилась Айгуль, пожав мою руку.

– Ты же сама жаловалась Оле, что тебя «колбасит» и все такое…

Она усмехнулась:

– Херня это все… Действуют как надо. Просто мое «эго» сопротивляется. Херня… – Повторила она. – То, что мы делали, это еще такие мелочи… Детский лепет по сравнению с тем, через что раньше приходилось пройти.

– Через что ты проходила?

Айгуль рассмеялась:

– Были совершенно чумовые практики… На одном семинаре Давид дал мне задание прожить один день слепой – забинтовать глаза, как будто у меня травма. Весь день я должна была учиться воспринимать мир остальными органами чувств. Причем, он выбрал самый обычный день. Я должна была придти на работу, придумать какую-нибудь сказку про то, что случилось с моими глазами, еще и настоять на том, что я хорошо себя чувствую и могу работать. Правда, из офиса меня в тот день все равно отправили на больничный. Но кроме того мне нужно было еще три раза выйти на улицу и сделать три будничных дела – купить в магазине продукты, сходить на почту и отправить заказное письмо, а в банке снять со счета деньги. Это, конечно, полный атас был… Тот день я на всю жизнь запомню. Никогда не думала, что слепым так тяжело жить. Просто ад… Зато всего за день у меня все остальные чувства начали развиваться – осязание, слух, и даже чувство запаха. Все нюхать начала.

– Прикольно… – Покачал я головой. – Какие еще необычные практики были?

– Много разного, – усмехнулась она, – например, трахнуть незнакомого парня, и чтобы с момента знакомства до секса прошло не больше десяти минут.

– У тебя получилось? – Во мне шевельнулась ревность, которую я попытался скрыть за усмешкой.

– Не с первого раза… Потом нужно было пойти просить милостыню, и за день заработать не меньше пятидесяти долларов. Тоже не сразу получилось. Несколько дней попрошайничать пришлось. – В радостном возбуждении продолжала она. – Еще крутое задание было – поругаться со священником или с муллой. То есть нужно было своей руганью вообще раздавить его, размазать по стенке, а после этого попросить прощения и перед ним покаяться. Это тоже был полный атас.

– Зачем все это нужно? – Недоверчиво спросил я.

– Конкретно те практики – для освобождения себя. Чтобы максимально прочувствовать свое истинное «я», включить себя «на все сто». Давид называет свой путь «путем свободной реальности». Он говорит, что большинство духовных учений направлены на то, чтобы научить человека видеть целое и тем самым познать Бога. Но человеку привычнее и легче видеть элементы, а не целое. Поэтому Давид идет другим путем. Он говорит, что все предметы и события во Вселенной – только проявления Бога, которые соединены и отождествлены с Ним. Чтобы постичь целое, достаточно постичь хотя бы одну его часть, одно Его проявление. Как по ДНК сейчас научились восстанавливать облик человека… Давид учит разделять и разотождествлять различные проявления Бога, чтобы человеку через частное было легче увидеть и постичь Бога… Когда они разделены, человек может увидеть все – от своего начала, до конца, всю Вселенную и Бога. Блин, какая я умная… Мне уже вместо Давида можно лекции читать.

– Я не понимаю, как можно придти к Богу, наезжая на священника. Ты же ему этим несешь зло?

– Давид говорит, что зло и добро – только иллюзии, которые нам навязывает наше «эго». И для того священника это был удар по его «эго», а не по его душе. Я сделала ему добро, ранив его «эго» и тем самым дав ему возможность открыть свое истинное «я».

– Но он-то, наверное, думает по-другому…

– Его проблемы… На пути к Богу важны только две вещи: свобода и реальность. Не освободив себя, ты не можешь встать на путь к Богу. Не отказавшись от иллюзий и не научившись видеть реальность, ты не сможешь увидеть Бога и отличить его от своих иллюзорных картинок.

– А если Бога нет? – Спросил я.

– Как нет? – Растерялась Айгуль. – Есть. Стопудово. Я сама Его видела.

– Ни фига себе… – Удивился я. – Где?

– На Давидовских практиках. На самом деле… – Она остановилась и посмотрела мне в глаза. – Без дураков… Когда понимаешь, что это все не фигня, что это – по-настоящему, такое счастье внутри просыпается… Реальное ощущение чуда.

Нарушая громким рокотом природную гармонию степного утра, в небе показался вертолет. Он пролетел на небольшой высоте в стороне от нас по направлению к горам, сделал круг над холмистыми предгорьями, потом взял направление параллельно горной гряде. Мы догнали остальных.

– Здесь еще кто-то летает… – Удивился Виталик.

– В этом районе и охотничьи угодья, и военные части есть, и где-то даже, по-моему, зона… – Ответила Оля.

– А кажется, что такая глушь… Как будто совсем необитаемая.

– Н-не нравится м-мне это, – заикаясь, проговорил Сергей. С утра они с Давидом шли в хвосте, но теперь сровнялись с нами.

– Боишься, что на тебя упадет? – Улыбнулся Давид.

– Н-не боюсь… Н-но не нравится. Двое фээсбэшников тоже ищут это евангелие.

– В ФСБ ввели курсы богословия?

– Н-не знаю. М-меня хотели завербовать. Мужчина и женщина.

Виталик бросил быстрый взгляд на Сергея.

– Ты отказался? – С напускным удивлением спросил Давид.

– К-конечно, – Сергей с удивлением на него посмотрел, – они ведь для церкви работают.

Тот пожал плечами:

– Я не специалист в этом вопросе, но не вижу смысла в том, чтобы церковь привлекала ФСБ для решения своих задач. Разве у нее не хватает своих возможностей?

Сергей неуверенно жевал губу:

– Скоро не будет разницы между церковью и спецслужбами…

– Это закономерно… – Подтвердил Давид. – Органам всегда нужен хороший инструмент управления идеологией. Спецслужб без идеологии не бывает. С другой стороны, церковь – особенно после семидесяти лет гонений от советской власти – совсем не прочь обрести государственную поддержку. А вообще-то КГБ и РПЦ должны были найти друг друга еще семьдесят лет назад.

– Они и нашли… Знаете, был такой Дроздов, агент КГБ?

Айгуль пожала плечами.

– Знаете… – Усмехнулся Сергей, – Патриарх Алексий Второй. Остальных перечислять не буду…

– Да, списочек будет долгим… – Усмехнулся Давид. – Хотя, в принципе, что в этом плохого? Был Алексий кэгэбешником – ну и слава Богу. Значит, таков для него промысел Божий.

– «Царство мое не от мира сего…» – Хмуро возразил Сергей.

– Это же Иисус про свое царство говорил… – Улыбнулся Давид. – При чем здесь церковь?

– Т-ты же знаешь, что я хочу сказать… – Раздраженно проговорил Сергей.

– А что те двое фээсбэшников от тебя хотели? – Спросила Айгуль.

– Ев-вангелие хотели.

– Сколько денег предлагали?

– Н-не знаю. Я н-не стал их слушать…

– Откуда они узнали про евангелие, и как на тебя вышли? – Спросил я.

Сергей досадливо махнул рукой:

– Д-думаю, что через одного моего бывшего дружка, по семинарии. М-мы с ним давно мечтали такую экспедицию собрать. Н-не хватало только подсказки, где именно искать…

– Да, в нашей жизни часто не хватает какой-нибудь одной маленькой, но чертовски важной вещи… – Согласился Давид.

Через полчаса мы остановились на привал. Малдыбай спешился и спрятался за коня, чтобы справить нужду. Вдруг с подозрением огляделся и перекрестился. Заметив это, Сергей тоже перекрестился, после чего вместе с Виталиком пошел в степь. Девушки направились в другую сторону. Место нашей стоянки неожиданно быстро опустело. Только Давид сел около своего рюкзака и задумчиво посмотрел в степь. Выражение его лица в этот момент поразило меня. Оно было очень грустным (таким грустным я его никогда не видел) и в то же время сосредоточенным и внимательным ко всему окружающему. Он не двигался, и казалось, что в эти секунды прислушивался ко всему миру, ко всем его печалям и страданиям, стараясь осознать все и пропустить через себя, как через фильтр.

Повинуясь внутреннему импульсу, я подошел к нему. Он повернулся ко мне, улыбнулся и молча указал на место рядом. Я сел. Он ничего не говорил. Чувствуя неловкость и необходимость что-то сказать, я неуверенно проговорил:

– Мне Айгуль немного рассказала о твоих практиках и о том пути, которому ты учишь…

Он ничего не отвечал. Я продолжил:

– Как ты ко всему этому пришел? И чего уже сам добился на этом пути?

– О-о, это долгий разговор… – Рассмеялся Давид.

– Времени у нас тоже много… – Улыбнулся я в ответ.

– Ну хорошо. – Согласился он и после паузы заговорил. – Грубо говоря, у каждого из нас есть выбор. Можно не помнить – или делать вид, что не знаешь – о своей смерти, и тогда спокойно жить, работать, есть и пить, бороться за то, чтобы вкуснее кушать, веселее развлекаться, иметь дом побольше, работу попроще, жену или мужа покрасивше, и так далее, и так далее. Прожить таким образом свои семьдесят-восемьдесят лет – и good bye, darling[8]. Но можно и по-другому. С самого начала быть абсолютно честным с собой. Сказать себе откровенно: что бы я сейчас ни делал, к чему бы ни стремился, лет через сорок-пятьдесят я умру, исчезну отсюда. Какой бы дом себе ни отгрохал, какую бы молодую жену-любовницу ни завел, сколько бы денег ни заработал – тогда мне это все на фиг не будет нужно. Можно даже более прямо вопрос поставить: какого хуя я всего этого для себя добиваюсь и продолжаю добиваться – ни хуя непонятно. В тот момент, когда ты себе честно скажешь: «да, через сорок лет я помру, превращусь в прах, в землю», логично возникнет вопрос: а что будет после смерти? Может быть, все-таки не весь я помру? Может, какая-нибудь малюсенькая частичка меня отправится по почте неким внеземным цивилизациям? Например, с отчетом: «жил, мол, там-то, делал то-то, имеются награды и воинские отличия. Готов к выполнению новых заданий». А иначе на кой хер все было-то? Еще придет в голову мысль: если такую бессмертную частичку найти в себе за эти сорок лет и развить ее надлежащим образом за отпущенный срок? Подготовить к тому, чтобы когда придет срок и тело перестанет существовать, она не растерялась или, не дай Бог, не осталась в земле вместе с мясом и костями, а уже знала о своей лучшей доле и счастье в новом мире. Более того, может, правду говорят умные люди, что там, за чертой, ждет Бог ее для справедливого суда? Именно на этой стадии умственных размышлений и душевных терзаний человеку обычно и приходит мысль: «не пойти ли мне в церковь?» И даже заняться воспитанием этой бессмертной частички осознанно – накачивать ей духовную мускулатуру ежедневной зарядкой, учить различным тонким знаниям и наукам, воспитывать лучшие чувства и наполнять ее любовью и красотой… Так, чтобы при долгожданной встрече с Боженькой, тот, увидев ее, раскрыл бы от изумления рот и сказал: «Бля, офигеть, где же ты была раньше?» Тогда схватит Он ее сразу и уже больше от Себя не отпустит. О таком трогательном хэппи-енде, конечно, все мечтают, и стараются еще мощнее накачать свою душу. Ищут, где, как и с кем сделать это быстрее и эффективнее, в какую школу и к какому тренеру обратиться, какими витаминами подпитаться, и так далее, и тому подобное. Дальше, прямо скажем, у каждого свой путь. Непростой, но увлекательный, и часто непредсказуемый, – с улыбкой закончил свою речь Давид.

– Мне снятся странные сны… – Вдруг сказал я.

– Ну… – С напускным удивлением улыбнулся он, ожидая продолжения моего признания.

Я посмотрел в его глаза, которые в этот момент показались мне бесцветными и совершенно пустыми – словно за ними начиналось то самое бесконечное пространство, ждавшее нас после смерти.

– Как будто я женат на Жанне д’Арк, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

– Да, хороший сон, – в его глазах появилась какая-то жизнь, и он несколько натянуто рассмеялся, – значит, впереди у тебя большие свершения.

– Значит, тебе сейчас абсолютно все ясно в этой жизни? – Я посмотрел ему в глаза.

– Ну-у-у, не совсем… – Протянул он с улыбкой. – Например, остается совершенно непонятным, почему некоторые девушки так красивы… – Он рассмеялся. – В самом деле… Зачем нашему высшему «Я» нужна физическая красота? Вон глянь хотя бы на Айгульку… – Давид обернулся к ней и повысил голос, чтобы она слышала. – Такие сиськи, такая жопа, ноги, не говоря уже о мордашке… – Он с хитрой усмешкой разглядывал вернувшуюся из степи девушку. – Охуеть просто… И все исчезнет через несколько лет. Зачем тогда создавалось таким красивым? Или, может быть, это на самом деле, вовсе не красиво, а отвратительно… Но почему тогда мы воспринимаем это как красоту?

– Чтобы такие старые ебари как ты, теряли рассудок и на задних лапках передо мной ходили, – рассмеялась Айгуль.

– Тоже неплохо… – Давид лег на свой рюкзак и прикрыл лицо панамой.

После привала мы опять шли вместе с Айгуль в самом хвосте каравана. Но ее настроение теперь резко изменилось. Она была мрачной и погруженной в себя.

– Чем же я похож на Мэтью? – С деланной усмешкой спросил я.

– Я пошутила. Ты на него совсем не похож… И слава Богу. Мэтью, между прочим, потом даже в Алма-Ату приезжал. Хотел, чтобы я с ним уехала. Но я его послала… Прикинь, он приехал как раз на следующий день после того, как я сделала аборт, – она горько усмехнулась. – Вот придурок…

– От него? – Я посмотрел на нее.

– Нет, конечно… Это было уже в две тысячи шестом… От Давида.

– От Давида? – Удивился я.

– Да, я виделась с ним в Москве, когда была там в командировке. Когда вернулась, все и выяснилось…

– Но зачем сделала аборт?

– Потому что дура. Родители меня убили бы, конечно, если узнали… Но тогда ведь мне уже было наплевать на мнение окружающих, в том числе на их и на Каскыра. С другой стороны, тогда я просто не хотела ребенка. Совсем не хотела. Дура… – Выдохнула она. – Так что я тихушно в Алма-Ате сделала аборт и никто ничего не узнал.

– А Давид знает?

– Я ему не говорила, но мне кажется, что он догадывается.

– Если догадывается, почему сам ничего не скажет?

– Что он может сказать? Говорить об этом после того, как все произошло – бессмысленно и глупо. Дурной тон – как будто просто трепать языком. Давид не из таких. Я даже до сих пор не знаю, когда у него день рождения.

– И был ли он вообще рожден, или спустился с небес, чтобы учить людей, – съязвил я.

– Мама у него была. Я даже знаю, что он очень тяжело переживал ее смерть, когда ему было восемнадцать.

– Не оттуда ли у него такой интерес к смерти?

– Возможно… – Айгуль пожала плечами. – Мне кажется, что у меня теперь не будет детей.

– Многие рожают и после абортов.

– У меня уже после этого был выкидыш.

– Тоже от Давида?

Она мотнула головой:

– От Каскыра. Волчонок не родился…

Я посмотрел на Айгуль и вдруг подумал, что она совсем не похожа на ту девочку в голубом платьице из поезда в моем детстве. Айгуль была настоящей; в ней не присутствовало ничего, что могло навевать какие-то иллюзорные образы, будить фантазию, выстраивать ассоциации и параллели с ностальгическими детскими мечтами. Хотя, возможно, Айгуль казалась настоящей просто потому, что была нерусской. Инородность и чужесть делали ее образ для меня более контрастным и полнокровным; менее «замыленным».

К вечеру на небе снова появились облака – высокие и ослепительно белые. Во второй раз пролетел вертолет. Вдалеке справа от нас показались большие и неприглядные строения. Все – одного светло-серого цвета.

– Наверное, это и есть военная база, – задумчиво проговорила Айгуль.

– Нам лучше держаться от нее подальше. – Сказала Оля. – В таких забытых богом воинских частях солдаты и мародерством занимаются, и разбоем на дорогах, и даже на близлежащие поселки набеги устраивают.

– Да ну… Херня. – Не поверила Айгуль, – попрошайничать, может, и ходят – даже в Алма-Ате сама видела, но чтобы нападать на поселки… Там пацаны из этих поселков и служат.

– Не знаю, – пожала плечами Оля, – но идти к ним в гости точно не стоит…

Пискнул телефон Виталика.

– Ни фига себе! Неужели связь появилась? – Обрадовано воскликнул он и достал из рюкзака трубку.

– Любимая пишет? – Айгуль с усмешкой глянула через его плечо на экран мобильника.

Виталик увернулся, закрыв экран спиной:

– Просто друзья.

Все полезли в рюкзаки и карманы за телефонами – проверить сообщения и пропущенные звонки, восстановить на мгновение связь с цивилизацией.

У меня оказалось несколько пропущенных звонков и несколько смс-ок.

Звонок и смс-ка от Алекса:

«Как здоровье? Куда пропал? Тобой интересовался Добрынин. Будешь хорошо себя вести – он, может, захочет поработать с тобой. Его номер…»

Добрынин – директор небольшого модельного агентства. Птица гораздо более мелкого полета, чем Алекс, но мне, наверное выбирать не придется.

Пропущенные звонки и смс от Сони:

«Давида ищет милиция за совершение ритуальных убийств. Где ты? Как ты? Если можешь – дай знать, что с тобой все в порядке».

Я невольно огляделся по сторонам. Давид с Сергеем шли впереди, рядом с Малдыбаем, меланхолично покачивающимся в седле. Оля, Виталик и Айгуль неторопливо брели за ними, погруженные в изучение новостей со своих телефонов. «Какой-то бред», – решил я, потом написал ответ:

«Со мной все в порядке. Это не шутка? Мы идем по степи к месту тайника. Кто тебе сказал про Давида?»

Снова оглядев своих спутников, я подумал, что по-настоящему из всех могу доверять только Виталику.

Следующая смс-ка пришла от Сони через несколько секунд:

«Какие шутки?! Вас уже ищет милиция. Как ты можешь от него спастись или сбежать? Где вы сейчас находитесь?»

«Как спастись? Как сбежать?» Я так и не мог поверить в то, что написала Соня. Все, что я знал о Давиде, никак не совмещались с образом убийцы. С другой стороны, во всех этих эзотерических штучках, таинственных практиках присутствовала определенная доля запредельного, которое действительно могло пересекаться со смертью и прочими брутальными вещами. Но я до сих пор не воспринимал это серьезно, относясь ко всему в большей степени как к некой игре, в которую играют взрослые. Вдруг перед глазами возникла сцена с ружьями, когда Давид отобрал у меня «Винчестер» со словами «никогда не трогай оружие, не осознавая, что и зачем ты будешь с ним делать»… Внутри как-то неприятно похолодело. Я начал писать смс Соне, но остановился, не зная, что ответить. «Сегодня убегу» или «Задержу Давида и сдам его в милицию»? В конце концов написал: «Хорошо, спасибо. Буду думать, что делать. Где мы находимся, не знаю. Идем к горам. Недалеко военная часть».

Нажал на «Отправить», но телефон неприятно пискнул: «нет зоны покрытия».

– Черт! – Я спрятал его в карман.

– Пропала сеть… – Подтвердила Айгуль, – наверное, на военной базе была станция, а теперь мы вышли из ее зоны.

Наш отряд все так же шел двумя группками: впереди Малдыбай, Давид и Сергей, метрах в десяти от них – Оля, Айгуль, Виталик и я.

Я начал постепенно отставать от остальных, потом присел на корточки, делая вид, что зашнуровываю ботинки.

– Витек! – Крикнул беззаботным – насколько мог – голосом.

– Че у тебя случилось? – Обернулся он.

– Ничего, шнурок развязался.

Айгуль с Олей прошли пару шагов вперед, но тоже остановились, ожидая меня. «Может, Давид их уже приставил к нам для наблюдения…» – мелькнуло у меня.

Мне ничего не оставалось, как поправить шнурки и присоединиться к спутникам.

Я еще раз проверил мобильный телефон. Экран все так же показывал «Нет зоны покрытия».

– Ты-то от кого так сообщений ждал? – Спросил я Виталика.

– Не ждал ничего… – Отмахнулся он. – Просто хочется чувствовать себя на связи.

– Как в старом анекдоте, – усмехнулась Оля, – два ребенка новых русских в песочнице играют. Один берет свой крутой сотовый телефон и начинает им песок рыть. Второй ему говорит: «ты что, сломается же…». Первый отвечает: «ничего, мне папа новый купит». Второй ему: «А пока купит – что, как лох, будешь с пейджером ходить?»

Айгуль с улыбкой взяла Виталика за руку:

– Нет, Виталик у нас не лох… Он на связи. У него в рюкзаке наверное еще спутниковый лежит…

Мы прошли еще метров двести.

– Виталик, можно тебя на минутку? – Остановил я его.

– Что у вас такое? – Обернулась Айгуль.

– Небольшие мужские секреты. – Улыбнулся я, – вы идите, мы сейчас…

Айгуль усмехнулась, и они с Олей двинулись дальше.

– Я получил смс-ку от Сони. Давида разыскивает милиция за убийство, – тихо сказал я Виталику.

– Да ну… – Не поверил он.

– Его подозревают в совершении ритуального убийства. Не знаю, может, это как-то связано с его практиками…

– Ни хера себе…

– Короче… Я хочу задержать его и сдать в милицию, а там пусть сами разбираются, он это или не он… Остальные могут быть на его стороне.

– Девчонки?

– И девчонки, и Сергей…

– Как ты думаешь, американцы были на Луне? – Повернулась ко мне Айгуль, когда мы с Виталиком снова присоединились к группе.

– Что? – Не сразу понял я.

Айгуль с усмешкой посмотрела на меня поверх солнцезащитных очков:

– Американцы на Луне – высаживались они туда или нет? Помнишь скандальные кадры, когда они вроде по Луне ходят и прыгают, а потом к ним подбегают всякие техники, операторы, и оказывается, что это все снято в павильоне.

– Я такое не видел.

– Да ты что?! Одно время этот ролик по Интернету все друг другу пересылали. Прикольно – все, как по-настоящему – черное небо, лунные кратеры, американский флаг, космонавты еле двигаются, а потом – раз! – и камера отъезжает. Оказывается, что все это происходит внутри какого-то ангара, и вокруг – обычные люди, киношники.

– Я думаю, что сама эта видеозапись – подделка. – Вставила Оля, – такое большое событие все-таки нельзя подделать.

– Какая разница – большое событие или нет… Обычно даже наоборот – чем больше предмет иллюзии, тем легче в нее верит человек. Гора, к которой мы идем, кажется такой близкой, а мы все топаем и топаем… В конце концов вся жизнь – огромная иллюзия, и мы все в нее верим.

– Значит, большая жопа более иллюзорна, чем маленькая, и лучше быть в ней, чем в жопе маленькой? – Рассмеялась Оля.

– М-м, думаю, да! – Усмехнулась в ответ Айгуль.

Шедший впереди Давид обернулся:

– Что вы все хихикаете да хихикаете? Пора, наверное, темп увеличить, а то вы чересчур расслабились…

– На фиг нам идти к этой горе – все равно она только большая иллюзия, – со смехом ответила Оля.

Через час мы остановились на ужин. Оля включила газовую горелку, поставила на нее чайник. Сергей пил из фляжки воду, прислонившись к своему рюкзаку:

– Я н-начинаю привыкать к этой дороге, – проговорил он, – или это жара сегодня спала…

– После дождя, по-моему, действительно прохладнее, – согласился Давид и сел на землю рядом с ним, – поблагодарим небеса…

– Нет. Сейчас, наконец, дело не в небесах, а во мне… – Тихо, как будто сам себе, сказал Сергей.

Малдыбай по своей привычке оправился в степь справлять нужду. Я, словно невзначай, приблизился к его вещам, брошенным на землю недалеко от лошадей. Ружье лежало здесь же, на старой сумке. Я взял его за приклад и цевье, приставил к плечу и направил ствол на Давида.

– Подними руки и не двигайся. Остальным тоже не двигаться. Виталик, найди веревки.

Давид неторопливо поднялся на ноги:

– Вань, у тебя шутейное настроение?

– Не двигайся, я сказал! Виталик, бери веревки и свяжи его!

Виталик начал неуклюже рыскать по близлежащим рюкзакам:

– Где веревки-то взять…

Давид сделал небольшой шаг ко мне.

– Стоять! Еще шаг – и стреляю! – Я проверил курок.

Остальные в немом удивлении смотрели на меня.

– Если вы не знаете, Давида разыскивает милиция за ритуальное убийство, – сообщил я всем, надеясь обрести союзников.

– Тогда все понятно… – Давид наклонился к своему рюкзаку, взял из него что-то небольшое и сунул себе в карман:

– Иван, я же тебе говорил – никогда не бери в руки оружие, не осознавая, что ты будешь с ним делать… – Поднявшись, он спокойным шагом направился ко мне.

– Стой! Стреляю!

Давид был уже в трех метрах. Я направил ствол прямо ему в грудь, но он продолжал движение. Я не видел ничего, кроме рисунка голубого улыбающегося дельфина на его майке. В медленном, но упорном приближении ко мне милого рисованного животного было нечто дьявольское. Я спустил курок. Ружье громко щелкнуло. «Это выстрел?» – успело пронестись в мозгу до того, как я понял, что это осечка. Нажал на спусковой крючок еще раз. Снова щелчок. Давид подошел ко мне, достал что-то из кармана и защелкнул на моем правом запястье. Наручники. Каким-то образом – я не смог осознать ни в тот момент, ни позже —второе кольцо наручников через секунду оказалось на запястье моей левой руки. Давид забрал у меня ружье и положил его туда, где оно лежало до этого – на вещи Малдыбая:

– Пугалку положим на место. Патронов там все равно давно нет.

– Ты вытащил у него патроны? – Спросил я.

– Не люблю, когда рядом со мной вооруженные люди.

Виталик растерянно стоял у чьего-то рюкзака с веревкой в руке.

– Ну а с тобой, деятель, что делать? – С улыбкой спросил Давид, глядя на него, – тоже, как декабриста, в кандалы и в Сибирь?

– Н-нет, – промямлил мой друг.

– Все-таки придется, наверное, – Давид вытащил из своего рюкзака пистолет и еще одну пару наручников, которые кинул Айгуль под ноги, – надень на него.

Она защелкнула наручники на Виталиковых руках.

– Теперь, юные мстители, или натуралисты, или кто там еще… Садитесь, – Давид махнул рукой на место у газовой плитки, – времени сейчас нет, поэтому придется так пока с вами действовать…

Мне хотелось развернуться и побежать в степь, но я, конечно, понимал бесперспективность такого сценария действий. Вместе с тонкой струей холода, опускавшейся по горлу вниз и наполнявшей грудь, приходило осознание, что мы с Виталиком так невероятно легко и нелепо проиграли. Тем нелепее, что все преимущества были на нашей стороне.

Давид отошел от горелки, потом вдруг повернулся ко мне и с усмешкой спросил:

– Когда все вокруг кажутся дьяволами, не видишь ли ты просто во всех свое отражение?

Глава 19

Из степи вернулся Малдыбай. Увидел наручники на моих и Виталиковых руках, он удивленно сдвинул брови, но ничего не сказал.

– Они тоже ордена начали требовать. А на всех орденов не хватит, – объяснил Давид.

Малдыбай молча сел около газовой горелки, у которой – как ни в чем ни бывало – орудовала с ужином Оля. Она разложила по тарелкам кашу; нам с Виталиком так же, как всем остальным. Я испытывал ощущение некой абсурдности: вокруг словно ничего не изменилось, и только мы с Виталиком сидели в наручниках.

Ужинали все молча. Малдыбай несколько раз бросал взгляд на наши с Виталком наручники, но ничего не говорил. После того, как все поели, Давид прервал молчание:

– Ритуал – это процесс освящения какого-нибудь предмета или события. После совершения ритуала наши обычные физические действия начинают работать на достижение духовных целей – вести к освобождению и просветлению. Это очень важно. В ритуале главное – не само действие, а идея и энергия освящения. Можно просто готовить еду, а можно готовить еду ритуально. Еда, приготовленная обычным способом, не будет вести нас к духовной цели, а еда, приготовленная ритуально – будет. В идеале, каждый поступок и каждое действие человека должно быть освящено. Тогда все смогут достигнуть святости и просветления невероятно быстро и легко. Но на это у нас, конечно, нет времени… Поэтому мы привыкли создавать ритуалы только для самых главных событий в жизни – рождения, бракосочетания, смерти. Ну и по возможности – еще для чего-то, что считаем важным. Сейчас то покупку машины освящают, то начало бизнеса, или даже ядерные боеголовки… И это правильно. Если вся наша жизнь будет освящена через ритуал, то нам уже не нужно будет стремиться к чему-то священному – оно будет вокруг и внутри нас…

– Скажи, ты действительно убийца? – Оборвал я его.

Давид усмехнулся и покачал головой:

– Никогда не давай определений – ни себе, ни другим. Этим ты загоняешь человека в рамки искусственно придуманной модели поведения. Ни Вселенная, ни наша сущность не понимают модели, и только «эго» пытается все определить и сузить до своего примитивного мировосприятия. – Он обернулся к остальным. – Пройдем еще километров пять – может, до реки дойдем…

– А что с нами? – Спросил Виталик.

– Ничего, – пожал он плечами, – руки вам в дороге все равно особо не нужны…

Садилось солнце. Мы снова шли по направлению к горам. Малдыбай и Давид все так же двигались впереди, только теперь рядом с ними бодро шагали девушки. Сергей, Виталик и я брели в хвосте.

– Серег, ты хоть скажи, что все это значит? Вы что, нас убить хотите? – Заканючил Виталик.

Сергей неуверенно обернулся к нам:

– Н-не знаю. М-меня это не касается.

– Может, и тебя хотят убить?

– П-пошел ты…

В эту секунду я освободился от оцепенения, в котором находился с момента нашей неудачной попытки «бунта». Огромная энергия и сила, словно прорвав плотину, хлынули во все части моего тела.

– Давай его сейчас убьем, если это его не касается! – Крикнул я Виталику.

Подбежав к Сергею, я попытался поймать его в кольцо своих сомкнутых в запястьях рук. Но он наклонился вперед, мое «кольцо» промахнулось и я только несильно ударил его по голове. Не сбавляя натиска, я ударил его еще раз и повалил с ног. Ко мне присоединился Виталик, и вдвоем мы неуклюже прижали его к земле.

– Говори, сука! – Я пытался надавить металлической перемычкой наручников на его горло. Но в этот момент меня кто-то ударил по голове, потом еще раз. Я съехал с Сергея набок.

Давид и Айгуль сидели напротив нас с Виталиком. Айгуль держала на весу свой пистолет, а у Давида в руке была резиновая дубинка. «Она-то откуда здесь взялась?» – мелькнула у меня мысль.

Я посмотрел на Айгуль. С того момента, как мы нежно обнимались и целовались в палатке во время ночного ливня, не прошло и суток. Ее темные глаза настороженно встретили мой взгляд, но неуверенность скоро превратилась в равнодушие (или мне так показалось…). В любом случае, взгляда она не отвела.

Давид подбросил монетку, поймал и посмотрел, что выпало. Глянув на нас, рассмеялся:

– Я думаю, вы уже сами в полной мере осознали свой проступок, и в дальнейшем такого не повторится. Теперь в путь. Нам осталось совсем немного, и впереди нас ждут удивительные открытия, – он поднялся на ноги и зашагал к горам. Остальные – за ним.

Через пару километров начались глинистые участки, о которых говорил Малдыбай. Порода под ногами приобрела красноватый оттенок, напоминая цветом глиняные цветочные горшки. Малдыбай направил коня левее, и мы теперь шли не к горам, а параллельно им. Вскоре показались действительно невероятно размытые ручьи, глубокие борозды причудливых очертаний. Казалось, что земля стала мягкой как пластилин и ночные потоки дождя слепили из нее самые непредсказуемые узоры, пытаясь скопировать не то лунный, не то вулканический пейзаж, но только в гораздо меньших размерах.

– Как шрамы на теле, – тихо сказал Виталик.

Малдыбай довел нас до места, где сквозь глину проступали скалистые породы и песок. Там мы снова свернули к горам. Все шли, перепрыгивая через глиняные потоки с одного каменного островка на другой. После неудачного прыжка моя нога соскользнула в глину, я потерял равновесие, которое в наручниках контролировать было гораздо труднее, съехал в грязь и упал на бок. Противная красноватая жижа залепила брюки и рукав кофты. Я досадливо ругнулся и попытался подняться, но безуспешно – глиняное месиво не давало точки опоры. Ко мне подошла Айгуль, взяла своей сильной рукой меня за локоть и помогла встать на ноги.

– Спасибо, – поблагодарил я, оглядывая пострадавшие штаны.

– Ничего, на солнце быстро высохнет. – Она пошла вперед.

– Да? Не может быть… – Пробурчал я.

– Скажи спасибо – не под дождем идем.

– Спасибо. Может, наручники с нас снимете?

– Не знаю, – равнодушно пожала плечами, словно я спрашивал, какого цвета кепку мне надеть, – спроси у Давида.

У Давида спрашивать я не стал.

Вскоре мы миновали глиняные участки и вышли на обычные степные земли. Перед нами раскинулась поляна с низким чахлым кустарником, на котором цвели неожиданно яркие и нежные сиреневые цветы.

– Красота какая! – Расплылся в улыбке Давид. – На фиг нам вообще какие-то книги, когда вокруг такое чудесное место для практики. Может, плюнем на все и углубим практику? – Он вдруг повернулся ко мне и подмигнул.

– К-как? – Испуганно каркнул Сергей, – а Ев-вангелие…

– Глупый ты, Серега… – Усмехнулся Давид, – Хочешь, чтобы быстрее настало прошлое – вместо того, чтобы наслаждаться настоящим.

– Я п-понимаю, но… – Неуверенно начал Сергей.

– Расслабься, Серега. Я же пошутил, – Давид обхватил его рукой за шею.

– Н-ну… – Усмехнулся Сергей.

– Я же тебя почти как родного сына люблю, – продолжая обнимать его за шею, Давид посмотрел ему в глаза.

– Т-ты опять шутишь.

– Конечно, – легко согласился Давид, отпуская Сергея, – а, может, и нет. Главное, что никто и никогда не сможет это проверить. Даже я сам… Ладно, пошли дальше…

Быстро темнело. До реки мы так и не дошли, хотя горы высились уже совсем близко. Заночевали снова в степи.

– Я мог бы снять с вас наручники, – Давид подошел к нам с Виталиком, – но это может разрушить ваше осознание настоящей ситуации и привести кого-то из вас к греху.

Ставить палатку со связанными руками было не столько сложно, сколько забавно. Мы с Виталиком корячились то так, то эдак, пытаясь скоординировать наши движения, но получалось только какое-то клоунское шоу – так, что мы оба начали нервно посмеиваться. В конце концов нам помогла Оля.

– Убежим ночью? – Тихо спросил я Виталика после того, как Оля отошла.

– Нас сторожить, наверное, будут. Да и куда мы убежим? Пока шли – ни одной деревни. Двое суток по степи без жратвы…

– Военная часть была. Туда сможем за несколько часов дойти…

– И потеряться можем, пока в темноте будем идти… Сутки без жратвы еще ладно, а без воды? К тому же ночью волки в степи…

– Боишься, короче…

– Боюсь.

– Хорошо, – я досадливо пожал плечами, – пошли тогда пить чай…

Айгуль и Оля сторонились нас с Виталиком. Я надеялся каким-то образом остаться с Айгуль наедине и поговорить, но это не удавалось. Скорее всего, она сама избегала такой возможности – помогала Оле с костром и чаем, что смотрелось непривычно, разговаривала о чем-то с Малдыбаем, находила еще какие-то занятия.

После того, как Оля разлили чай, Давид заговорил:

– Наиболее условно понятие смерти, как ни странно, у африканских народов. В некоторых племенах человека могут считать умершим еще при жизни. Например, если житель деревни уходит куда-то далеко, и через три дня не возвращается, его сородичи признают его мертвым, устраивают пышные похороны и поминки, оплакивают, вспоминают, какой это был чудесный человек, и так далее – как это обычно бывает. Если он через неделю возвращается, то удивленные и обрадованные селяне снова закатывают пир – по случаю его счастливого воскрешения из мертвых. Ну а если он так и не возвращается – ничего не поделаешь: мертв, так мертв. Больше о нем не горюют и не вспоминают. В этой традиции наиболее любопытен срок – именно три дня. Вернулся через три дня – и все празднуют твое воскрешение. Напрашиваются ассоциации… – Улыбнулся он. – Также красива метафора смерти, как путешествия, выраженная таким реалистичным способом. Уйти куда-то – значит умереть. Умереть – значит уйти.

– Почему ты все время говоришь о смерти? – Спросил я.

– Фиг его знает… – Ответил Давид после паузы. – Наверное потому, что другие о ней не говорят… С другой стороны, в мире нет явления, которое меняло бы жизнь человека сильнее, чем смерть.

Наручники натерли руки. Спать в них было тоже неудобно – ни на спине, ни на животе. Наконец я нашел более-менее приемлемое положение – на боку, с вытянутыми вперед руками, обнимающими подложенную под голову куртку. Виталик ворочался рядом, но потом неожиданно быстро заснул. Найдя удобное положение, я успокоился, тело расслабилось и обмякло. Вдруг почувствовал приятное жжение в области правого виска, по коже головы пошли мурашки. «Просто отлежал или началось действие каких-то практик?» – Задался я вопросом, но тут же про себя добавил, – «наверное, я постепенно начинаю сходить с ума, прислушиваясь к каждому покалыванию и движению в своем теле».

Жжение постепенно переросло в мягкую пульсацию, но больше ничего не происходило. Начали слипаться глаза, но какая-то возбужденность в теле не позволяла заснуть. Разуму и глазам хотелось спать, телу же – встать, куда-нибудь бежать, что-то делать.

Перед глазами вдруг возник яркий образ Сони, беззаботно шагающей по аллее парка, обнимающей дерево и блаженно улыбающейся. Потом она неожиданно представилась в окне своей квартиры – задумчиво сидящая за письменным столом. Эта картинка резко сменилась образом Айгули – ярким, быстрым, контрастным. Она находилась в постоянном движении, в действии, но что она делала, я не мог понять.

Зачем мне этот небольшой романчик с ней в затерянных степях Казахстана? Приятное романтическое переживание – пощекотать нервы? Легкий флирт и секс, но не легкая любовь. Любви, наверное, во мне вообще больше нет – она только пережиток юности; явление исключительно возрастное. Взрослея, мы разучиваемся любить – так же, как разучиваемся играть в песке, увлекаться моделями самолетиков, собирать наклейки, играть «в пробки», «в фантики» и другие детские игры. Хотя в какой-то момент мне показалось, что с Соней все по-настоящему. Ее присутствие рядом вызывало холодок в груди, учащенное биение сердца. Могло непредсказуемо пересохнуть горло, перехватить дыхание. Она была единственной из девушек, которых я встречал в последнее время, в чьем присутствии я терялся, перед кем у меня возникал необъяснимый страх (приятный и неприятный одновременно).

«Может быть, Соня каким-то образом – хваленой женской интуицией – почувствовала все, что связано с Айгуль? Может, ее сообщение – некая коварная женская месть, приступ ревности?» Такие бредовые мысли полезли мне в голову.

Снаружи послышался шорох. Кто-то приподнял полог палатки и сел у входа. Испугавшись, я спросил тихо, но настойчиво:

– Кто здесь?

– Привет, – Айгулин голос.

– Ты принесла ключи от наручников и план побега? – С облегчением и издевкой спросил я.

– Ничего не принесла. Я сейчас не в дающем состоянии. Впрочем, и не в принимающем тоже…

– Зачем пришла?

– М-м, якобы спросить, не нужно ли вам чего… А на самом деле – хер знает.

– Зачем Давид тянет нас с собой? Почему просто не отпустит на все четыре стороны? Мы все равно не собираемся никому ничего рассказывать. Тем более, что ничего не знаем.

– Он никогда ничего не делает для себя, – задумчиво проговорила Айгуль, – скорее всего он делает это для вас же самих.

– Я его ни о чем не просил.

– Откуда ты знаешь?

– Я пока еще знаю, что хочу, что говорю, что делаю сам, и о чем кого-то прошу.

– Твои глаза могут говорить о другом.

– Сейчас я на самом деле хочу только одного – вернуться в Москву.

– Мне нечего тебе сказать… Если хочешь – вернешься. Как говорит Давид, парадоксальный закон нашего мира в том, что все наши желания исполняются – не в этой жизни, так в следующей. И пока не исполнятся – хер ты достигнешь нирваны и освобождения от перерождений…

– Оптимистичные новости. Спасибо. Если ты больше ничем не можешь помочь – спокойной ночи. Я хочу спать.

– Спокойной ночи.

Айгуль не уходила и продолжала сидеть на земле у входа в палатку.

– Почему ты не уходишь? – Спросил я.

– Не хочу. Я тебе мешаю?

– В принципе нет…

Я закрыл глаза, но уснуть не мог, прислушиваясь к Айгуль, но до меня доносилось только ее ровное дыхание. Минут через пять я не выдержал:

– Айгуль, ты мне мешаешь.

– Хорошо, я уйду. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Глава 20

Я уснул, но через пару часов проснулся. Виталик чуть прихрапывал. Я сел и разбудил его:

– Я ухожу.

– Куда? – Не понял он спросонья.

– Куда угодно. Убегаю. Идешь со мной?

– Если нас охраняют?

– Как раз проверим.

– А волки?

– Блин, опять все по новой? – Разозлился я, – я ухожу. Если хочешь – побежали вместе. Если нет – оставайся, я пойду один.

– Я тоже пойду.

Мы тихо поднялись.

– Черт, как мы куртки в наручниках наденем? – Спросил Виталик.

– Никак. Накинем на себя.

Нужно было достать хоть немного воды. Как ее нести – тоже оставалось непонятным – рюкзаки мы не могли надеть из-за наручников.

– Только если перекинуть через шею, – неуверенно предложил Виталик.

– Можно попробовать. Только вначале нужно найти воду.

Я тихо приоткрыл полог палатки. На небе светил узкий месяц, что было подспорьем – все-таки не кромешная тьма. Мы осторожно выбрались наружу. Мелкие камушки шуршали под ногами. Весь провиант, в том числе и вода, был сгружен с лошадей между палатками Давида и Малдыбая.

– Возьмем одну пятилитровую бутыль, – прошептал я Виталику.

– Опасно туда идти – услышат, – ответил он.

– А ты что предлагаешь?

– Может, у костра вода осталась? У меня в рюкзаке еще маленькая бутылка есть.

– Давай посмотрим…

Мы подошли к пепелищу вечернего костра, где нашли кастрюлю, чайник и – удача! – пятилитровую пластиковую бутыль. Воды в ней, правда, осталось не больше двух литров.

– Класс! – Виталик взял бутыль и понес ее к нашей палатке.

Я порыскал вокруг в поисках какой-нибудь еды, но нашел только остатки каши в кастрюле. Решил тоже взять с собой. Где-то послышались тихие щелчки – будто камешком били о камушек.

– Тише, – я пригнулся к земле, потащив за собой вернувшегося Виталика. Мы встали на колени, тревожно оглядываясь по сторонам. Щелчки повторились. Раздавались они из степи, с противоположной от палаток стороны.

– Может, птица какая-нибудь? – Прошептал Виталик.

– Может… – Согласился я.

Глаза начали привыкать к темноте. Мы всматривались в степь, но видели только еле колышущиеся на легком ветру ветки кустарника. Со стороны палаток все было тихо.

– Вроде никого, – пожал я плечами.

Вернувшись к палатке, мы выкинули все из моего рюкзака, поставили внутрь только кастрюлю с остатками каши и бутыль, сунули в боковой карман документы. Виталик помог мне перекинуть обе лямки через голову. Это был единственный способ одеть рюкзак с несвободными руками.

Налетел небольшой порыв ветра. С ним – новые шорохи и движение со стороны степи, потом – от палаток.

– У меня такое чувство, что за нами кто-то наблюдает, – прошептал Виталик.

– Почему тогда не остановят? – Возразил я.

– Может, играют с нами в игру…

Около палатки девчонок показалась чья-то тень, но, приглядевшись, я понял, что это только поднятый ветром край полога.

Мы обошли нашу палатку и двинулись в степь – в сторону, противоположную горам.

Идти в темноте, в неизвестном направлении, в окружении шорохов и шелестов природы было жутко. Я подумал о том, что если бы сбежал один, наверное, не ушел бы далеко и вернулся. Просыпались все первобытные чувства, страхи, инстинкты. Какая, к черту, цивилизация – только ты и дикая природа; один против всего мира.

– Если волки? – тихо проговорил Виталик.

– Сожрут и косточки обглодают, – зло ответил я. – Не нуди, и так херово.

Первобытный страх предлагал два варианта действий. Замереть, спрятаться, лечь на землю и слиться с ней в одно целое, притвориться, что меня не существует, и ждать утреннего света. Либо бежать вперед, не оглядываясь, убегать от целого мира, надеясь, что в этой гонке выйдешь победителем. Конечно, мы выбирали второе. Сжав зубы, шли быстрым шагом вперед. Через некоторое время месяц спрятался за горами, стало темнее. Единственным источником света, освещавшим дорогу, остались звезды. В то же время глаза еще больше адаптировались к темноте, и мы хорошо различали, что находится в пяти – десяти метрах от нас. Впрочем, впереди была только пустота степи.

«Беглецов в этом мире гораздо больше, чем преследователей. Но беглецы почему-то уверены в обратном», – вспомнились слова Давида. Действительно, я опять беглец – от неизвестного будущего и от слишком хорошо въевшегося в память прошлого. Бегу между ними в недоступное для меня, ускользающее настоящее…

Неожиданно быстро стало светать. Страх исчезал. Вокруг проявлялась картина знакомого мира. Серо-розовеющее небо на востоке, горы в предрассветной дымке, бескрайнее пространство сумрачной, болотного оттенка, степи.

– Неужели получилось?.. – Улыбнулся я Виталику, – мы идем уже часа четыре. Они нас вряд ли теперь догонят.

– Если сядут на лошадей?

– «Если, если…» – Передразнил я, – ну сядут, и куда поедут? Ищи ветра в степи…

Остановившись, я сел на землю.

– Ты че? – Удивился Виталик.

– Отдохнем немного.

Мы попили воды.

– Спать хочется, – сказал Виталик.

– Ага.

Дневной свет постепенно проникал в окружающий мир. В сероватых красках, постепенно обретающих яркость, была особенная красота. Я смотрел по сторонам и удивлялся – всему… Непередаваемому великолепию утра, монументальной красоте мира во всем своем величии и – одновременно – чуду маленькой былинки, тонкого листика травы, колышущегося на ветру. Красота былинки была не меньшей и не менее важной, чем красота всего мира.

Удивлялся я и тому, что мы с Виталиком, в наручниках, стоим посреди огромного затерянного пространства – оказавшиеся здесь странным, не объяснимым здравым смыслом и логикой, образом… И, наверное, больше всего меня поражало, что в таких неподходящих обстоятельствах я с умилением разглядываю травинку, любуюсь миром и преклоняюсь перед их красотой. Когда я в последний раз так смотрел на травинку? Все было удивительно и странно в то утро.

Мы достали из рюкзака нехитрые запасы пищи. Съели кашу, и поставили опустевшую кастрюлю на траву. Поднявшись с земли, я с размаху пнул ее ногой – невероятно захотелось это сделать, по необъяснимой причине.

– Мне кажется, – Виталик лег на траву, – что большинство людей, занимающихся практиками – люди с какими-нибудь психологическими проблемами.

– Ни фига себе откровение… – Усмехнулся я.

– Серьезно. Знаешь, что мне вчера Оля про себя рассказала?

– Нет.

– Отец бил и насиловал ее до семнадцати лет. Каждую неделю, пока после школы она не сбежала из своего Джамбула в Алма-Ату.

– Ни фига себе…

– Да. Офицерик какой-то сраной провинциальной военной части. Представляешь, как это на ее психике отразилось.

– Лучше не представлять…

– С другой стороны, может, у каждого своя история и свои психологические травмы? Только каждый их скрывает, старается забыть и не замечать. У меня, например, смерть отца. У тебя… Не знаю. Но по какой-то причине ты же начал свои таблетки жрать…

Я ничего не ответил.

– Слушай, – Виталик вдруг настороженно посмотрел на меня, – а почему мы не прошли через глиняную полосу?

У меня екнуло сердце. Мы должны были дойти до нее еще часа два назад. С напускным равнодушием я пожал плечами:

– Хер его знает. Может, в ней был просвет, и нам чертовски повезло…

– А может мы шли черт-те куда и теперь заблудились?

– Бля, не паникуй опять… Сейчас у нас есть ориентир, который невозможно потерять, – я показал рукой на горы. – Даже если ночью немного сбились, сейчас по нему пойдем, и уже не потеряемся. Главное – двигаться вперед.

– Тогда двинули, – Виталик поднялся с земли.

Мы тронулись дальше в путь, быстрым уверенным шагом, словно знали, куда идем. К полудню дошли до забора из колючей проволоки.

– Вот и граница военной части. А ты боялся… – Я неуверенно посмотрел на Виталика, в душе сомневаясь, что мы действительно вышли к той базе, мимо которой проходили накануне. Но, в любом случае, была надежда, что за этим забором находилось какое-нибудь поселение, где мы встретим людей.

– Может, лучше до ворот дойти? А то арестуют за незаконное проникновение, как каких-нибудь шпионов…

– Где мы будем ворота искать? – Конца забору не было видно ни вправо, ни влево. Далеко впереди, за колючей проволокой едва вырисовывались очертания каких-то зданий.

– Полезли… – Виталик помог мне снять рюкзак и перекинул его через забор. Потом мы оттянули вверх нижнюю струну проволоки и по очереди пролезли под ней на огороженную территорию.

– Я тебя сменю, – Виталик накинул на плечо лямки рюкзака, я помог ему перекинуть их через голову. Мы пошли к строениям на горизонте.

– Слышишь? – Минут через двадцать спросил меня Виталик. Где-то вдалеке то ли раздался гром, то ли загудел вертолет.

– Может, ментовской вертолет Давида ищет? – Предположил Виталик

– Может… – Согласился я.

Гул постепенно приближался – прямо на нас.

– Что-то не видно вертолета, – Виталик оглядывался по сторонам.

– Может, не вертолет… – Пожал я плечами.

За колючей проволокой степь казалась другой, не такой, как «на воле» – грязнее, индустриальнее. На ее поверхности словно отпечатался след военной машины – шинельный, серый, пропитанный пылью, гарью, кровью и потом. Наполненный ощущением неизбежности зла и безысходности существования. Существования, в котором реальность и близость смерти повседневна. Возникшее от этого неприятное чувство погружало нас с Виталиком в некое напряжение и тоску.

Гул усиливался. Впереди показалось облако пыли.

– Что за хрень? – Настороженно спросил Виталик.

– Без понятия, – так же неуверенно ответил я.

Пылевое облако приближалось к нам и вскоре из него показались танки, несшиеся прямо на нас.

– Бежим! – Виталик бросился назад, в сторону забора.

– Не убежим так. В сторону! – Я побежал в направлении, перпендикулярном движению танков.

– Они же должны нас увидеть! – Кричал на ходу Виталик.

– В такой пыли хер что увидишь…

Танки стремительно приближались, двигаясь плотной равномерной линией. Не верилось, что они могут нестись с такой скоростью – километров восемьдесят в час, а, может, и быстрее – словно какой-нибудь джип по трассе. Во всяком случае, нам с Виталиком в те минуты казалось именно так.

– Я не хочу так сдохнуть! – Орал Виталик. Рюкзак болтался за его спиной, он начал отставать. Одна лямка рюкзака соскользнула с плеча, и он свесился набок, еще больше сбивая темп. Я подбежал к нему и вернул лямку на плечо, но в тот же момент соскользнула другая. Виталик отцепил замок на поясе спереди и скинул с себя рюкзак. Мы побежали быстрее. До границы танкового фланга оставалось расстояние в два раза меньшее, чем от танков до нас, но они двигались раз в пять быстрее. Уже был виден крайний танк в линии. Между ним и соседней машиной показался просвет метров в десять – больше, чем между другими танками.

– Туда! – Крикнул я Виталику, показывая на прореху в линии.

Мы перебежали дорогу предпоследнему танку в десяти метрах от него, и оказались в пространстве между скрежещущими машинами, созданными для уничтожения. Нас накрыло пылевое облако. Заслонившись руками (что было бессмысленно), мы продолжали по инерции бежать дальше. Танки остались за нашими спинами и теперь удалялись прочь. Виталик упал на землю и прикрыл голову руками. Я последовал его примеру. Пыль забивалась в горло, глаза, нос. Хотелось сжаться в комок, срастись с землей, защищаясь от окружающего мира…

Откашлявшись, мы заворочались на земле. Пыль еще оседала на траву, на нас. Впереди послышался шум приближающейся машины. Приподнявшись с земли, я встал на колени. В почти развеявшейся пелене увидел открытый военный «уазик», ехавший за танками. Нас, очевидно, заметили, потому что машина дала резко влево, потом выровняла ход и поехала прямо на нас.

– Нас нашли. Вставай, – толкнул я Виталика в плечо. Мы поднялись на ноги.

В подъехавшем «уазике» сидело двое солдат-казахов (один из которых был за рулем) и русский офицер со звездочками лейтенанта на погонах. Они молча нас разглядывали, потом лейтенант спросил:

– Какой размер?

– Что? – Не поняли мы.

– Ноги какой размер?

– Зачем? – Спросил я.

Лейтенант толкнул солдата, сидевшего рядом с ним. Тот выпрыгнул из машины, подошел ко мне и резко ударил в грудь. От боли и неожиданности я согнулся. Он пнул меня в бок, потом замахнулся на Виталика, который успел ответить:

– Сорок второй.

– У друга? – Спросил лейтенант, а солдат в этот же момент ударил Виталика в челюсть.

– Джандос… – Лениво остановил солдата офицер.

Тот быстро и профессионально обыскал – сначала меня, потом Виталика.

– Документов нет, – доложил лейтенанту.

– Ботинки сними.

– Мы сбежали от убийцы. У нас важная информация о разыскиваемом преступнике! – Успел крикнуть я до того, как снова получил сапогом в грудь. Потом еще раз, и еще.

– Жарайды[9], Джандос. Помоги им тапки снять, – приказал офицер.

Так мы лишились своих шикарных горных ботинок.

– Киньте обоих назад, – офицер толкнул водителя, который вышел на помощь Джандосу. Они погрузили нас с Виталиком в багажник «Уазика».

– В часть? – Спросил водитель.

– На хуй? – Философски спросил офицер и махнул рукой вперед.

– Я агент ФСБ. Мне нужно связаться с органами. У нас важная информация о разыскиваемом преступнике, – громко сказал Виталик.

Офицер коротко хохотнул. За ним рассмеялись и солдаты.

Нас долго везли куда-то. И офицер, и солдаты молчали. Виталик еще раз пытался доказать им, что он агент ФСБ, но Джандос пару раз лениво хлопнул его ладонью по уху, и он замолчал. Только смотрел на меня, лежа на боку, и из его глаз стекло несколько слез – на висок, прочертив по грязной запыленной коже неровную розоватую дорожку. В своей растерянности Виталик сейчас был очень похож на мать в тот момент, когда она, потрясенная открытием, что ее сын выгуливает дорогих собачек старых грымз, делилась с ним (и со мной – невольным свидетелем сцены) возмущением по этому поводу.

– Может, нас все-таки в часть привезут? – Тихо прошептал он.

Я ничего не ответил. Чувствовал, как сжалось время, и теперь оно словно выдавливало нас из себя.

Нас привезли в какое-то холмистое место. Вытащили из машины и поставили на ноги. Солдаты сняли с меня брюки, с Виталика – часы.

– Котлы покажь! – Крикнул офицер, оставшийся сидеть в машине и безразлично наблюдавший за процессом.

Джандос протянул ему часы. Лейтенант небрежно глянул на них, после чего убрал себе в карман и устало махнул рукой:

– Остальное – ваше.

Остальным были только Виталиковы и мои брюки. Через минуту мы с Виталиком стояли в трусах и майках. Солдаты долго не могли решить, брать мои штаны (с насохшей на них глиной) или нет, но все же взяли.

– Как же нам так? – Со слезами в голосе спросил Виталик.

Офицер неторопливо вышел из машины. Солдаты с готовностью расступились. Он потянулся, размял руки и ноги, потирая кулаки, подошел к нам. Ударил в челюсть сначала меня, потом – Виталика. После чего начал бить нас по очереди, размеренно, как груши в спортзале, в грудь, лицо, голову. Закончив, сплюнул, закрыл глаза, свел руки вместе на груди, снова потирая кулаки, и блаженно вздохнул, словно после молитвы. Закончив церемониал, вернулся в машину и крикнул:

– Ментам передайте наши заверения в сотрудничестве, – и опять коротко хохотнул. Солдаты посмеялись, пнули пару раз нас с Виталиком, лежавших уже к этому времени на земле, и сели в машину. «Уазик» уехал, глухо рявкнув на прощание двигателем.

Глава 21

Через несколько минут мы немного пришли в себя. Сели на земле. Я вдруг рассмеялся – надрывно, чувствуя, как в любую секунду смех может превратиться в рыдания.

– Ты че? – Отсутствующим взглядом посмотрел на меня Виталик.

– Из одного говна – в другое… – Снова развеселился я.

Виталика тоже разобрал смех – сначала неуверенный, потом громкий и безудержный:

– Во, бля, с-суки! – Проорал он на выдохе. – Х-ха! – Ударил кулаком по земле. – Х-ха! – Еще раз.

– Нам нужно до темноты куда-нибудь придти. Иначе ночью замерзнем – атас как… – Проговорил я, когда мы успокоились.

– Теперь даже неизвестно, куда идти…

– Можно пойти по следам машины, только мне этого не очень хочется.

– Мне тоже, – буркнул Виталик.

– Даже не видно гор… – Нас, действительно, окружали холмы, ограничивавшие обзор.

– Может, это могильные курганы, мимо которых мы шли? – Спросил Виталик.

– Черт его знает… – Я встал с земли и пошел к ближайшему холму. Виталик – за мной. Впереди послышался приглушенный шум, который усиливался по мере того, как мы поднимались вверх. На вершине перед нами открылся чудесный вид на реку – сразу за холмом, и на горы – совсем близко, выше по течению.

– Мы че, у той реки, про которую говорил Малдыбай? – Спросил Виталик.

– Наверное… – Пожал плечами я.

Река оказалась вовсе не такой большой, как представлялось после его загадочных слов. Скорее даже не река, а речушка, но с бурным течением.

– Пойдем умоемся… – Устало проговорил Виталик.

Мы с трудом нашли тропинку, по которой можно было спуститься к реке с крутого берега. Идти босыми ногами по мелким камешкам и попадающимся под ноги колючкам было невыносимо. Скривившись от боли, мы дошли до воды и опустили в нее горевшие ступни ног, потом наконец умылись, смочили головы водой. Вода оказалась на удивление холодной.

Искупавшись, мы немного пришли в себя. Вышли на берег и сели на землю.

– Нужно куда-то идти. День скоро кончится, – проговорил Виталик.

– Знаю. Предлагаю идти по реке. Около реки всегда жизнь, там, наверное, и какое-нибудь поселение встретим. И вода будет рядом.

Я пытался разорвать свою майку на две части, но в наручниках это было невозможно сделать.

– Что ты делаешь? – Спросил Виталик.

– Портянки, – я протянул ему край майки около шва, – тяни.

Совместными усилиями мы разорвали наши майки на две части каждую. Получились вполне приличные портянки, хотя и маловатые. Обмотать их вокруг ног руками, соединенными наручниками, тоже оказалось невозможным. Мы снова делали это вместе, в четыре руки.

Когда наши ноги были аккуратно обмотаны, мы вдруг впервые за долгое время почувствовали облегчение и даже какое-то наслаждение. Я лег на землю и закинул руки за голову.

– Кайф, – тихо сказал Виталик, – ничего, все будет классно. По реке наверняка дойдем до какой-нибудь деревушки, там все объясним – главное, что мы российские подданные – пусть вызовут кого-нибудь из посольства. В посольстве документы восстановят – и домой.

– Только не начинай пожалуйста опять нести какую-нибудь ересь, что ты агент ФСБ и тому подобное, – рассмеялся я.

– Ага… – Захихикал он в ответ.

– Те вояки теперь наверное хвастаться будут, что агента ФСБ отмочалили, – смеясь, я смотрел на бесконечное, пронзительно синее небо.

– Блин, жрать охота… – После паузы проговорил Виталик.

– Да, хватит загорать. Двинули… – Я поднялся с земли.

Мы выбрались из каньона, по которому текла река, и увидели Малдыбая, едущего навстречу нам на своей лошади. За ним шли Давид и все остальные участники «экспедиции», из которой мы дезертировали. Малдыбай удивленно сдвинул брови, посмотрел на нас сурово и проехал мимо.

– Мальчики… – Растерянно проговорила Айгуль.

– Вы что, одежду на еду променяли? – Улыбнулся Давид.

Айгуль и Оля взяли с собой наши вещи, которые мы оставили при побеге.

– Очень мило с вашей стороны, – усмехнулся я. Это действительно было везением для нас – среди вещей находились и запасные штаны, и майки, и кофты. Не хватало только запасных ботинок, но мы уже смирились с тем, что дальше нам идти в самодельных тряпочных обмотках.

Нас никто не спросил о произошедшем, и мы не стали ничего рассказывать. После того, как мы с Виталиком переоделись, экспедиция в прежнем составе продолжила путь.

Пейзаж вокруг сменился. Вдоль реки с обеих сторон высились холмы со скалистыми выступами. Теперь дорога шла все время немного в гору.

Через некоторое время ехавший впереди Малдыбай вдруг резким гортанным голос запел казахскую песню с заунывным мотивом.

– Что поем? – Спросил Давид у Айгуль, выглядевшей не то встревоженной, не то растерянной. С началом песни ее лицо еще больше осунулось.

– Что? – Испуганно переспросила она. – Не знаю… Не понимаю, о чем песня, но только слова в ней какие-то нехорошие.

– Матерные частушки, что ли? – Усмехнулся Давид.

Айгуль кисло улыбнулась. Давид внимательно посмотрел на нее, потом приобнял за плечи:

– Нам нечего бояться в этой жизни. Если мы родились людьми, значит, все самое страшное позади – в наших прошлых жизнях. В этой и в последующих жизнях нам можно только радоваться, наслаждаться окружающим, ну и следить за тем, чтобы не натворить грехов. Бояться нечего… Больше всего человек боится смерти. Но это ведь не наша смерть, а только смерть физического тела – клетки, в которую заключена птица-душа. Зачем же птице беспокоиться о разрушении своей клетки?

– Откуда ты все знаешь? – С досадой отмахнулась Айгуль.

– Ты сама знаешь, откуда я знаю, – ответил Давид, продолжая говорить полушутливым тоном, – поэтому нам нечего бояться. А если боишься… – Он с комичной ухмылкой посмотрел в глаза Айгуль, – убей льва и съешь его сердце!

Они рассмеялись.

– Не беспокойся. Нам ведь действительно нечего бояться, – через полчаса повторял мне Давидовы слова Виталик.

– Отстань… У тебя так красиво чесать языком все равно не получится, – оборвал я его.

– Просто я на самом деле начинаю понимать новые вещи. Хочу, чтобы и ты ими проникся…

– Я уже многим проникся, – неожиданно для самого себя я смачно плюнул под ноги.

Малдыбай неожиданно остановил коня и развернул его к нам:

– В том овраге, – показал он рукой на другой берег, – в пещере. Но я дальше не пойду.

– Почему? – Удивился Давид.

Малдыбай замялся, потом негромко сказал:

– Воды боюсь.

– Как же вы в тот раз туда попали?

– По другому берегу шел.

– Почему мы сейчас не по тому берегу пошли?

– Тогда мост был, а теперь нет.

– Ясно. Ну что, разбиваем лагерь и готовимся к переправе.

– Я бы сюда запросто на своей машине доехала… – Айгуль огляделась по сторонам, – не говоря уже об Олькиной «Ниве».

Ей никто не ответил.

На тот берег реки решили плыть Давид, Сергей и Айгуль. Мы с Виталиком, судя по всему, остались под охраной Оли, которая для этого даже вытащила из поклажи карабин.

– И че, будешь стрелять в нас? – Спросил Виталик.

Оля молча пожала плечами и поднялась выше на холм.

– Ты даже с нами говорить теперь не хочешь?

– Я сейчас ни с кем говорить не хочу, – Оля села на землю и положила ружье рядом.

Меня охватило странное безразличие ко всему. К своему будущему, к настоящему, к этим безликим холмам и степям, ко всему миру.

– Слушай, может нападем на Олю и отберем у нее ружье? – Прошептал Виталик.

– Чтобы она тебе башку прострелила?

– Не выстрелит она…

– Не знаю… Не хочу…

– Я один в наручниках не справлюсь.

– Не знаю… Не хочу…

Виталик сплюнул в сторону и лег на землю.

Я наблюдал за тем, как Давид, Айгуль и Сергей на берегу собирали вещи для переправы. Давид полностью разделся и, держа одежду, сандалии и набедренную сумку-пояс над собой, вошел в воду. «Да он нудист…» – Равнодушно усмехнулся я про себя. Нудистами оказались и Айгуль с Сергеем. Виталик поднялся с земли:

– Они че, голые, что ли?

– Ага, – безразлично подтвердил я.

– Офигеть…

Сильное течение – несмотря на относительно небольшую ширину реки – снесло пловцов метров на сто ниже. Они вышли из воды, оделись, обулись и пошли к оврагу, на который указал Малдыбай. Мы со своего берега наблюдали за происходящим словно зрители бесплатного реалити-шоу.

– Может начнем делать ставки, найдут они книгу или нет? – Усмехнулся я.

– И за какое время, – подхватил Виталик.

Оля ничего не ответила.

Кладоискатели вошли в русло оврага и двинулись по его правой стороне, осматривая расщелины, камни и кусты на склоне. Давид поднялся по тропе и скрылся за большим куском скалы, но тут же снова показался из-за него, отрицательно мотнув головой товарищам. Они пошли дальше вглубь оврага, и через несколько метров остановились у расщелины побольше. Давид с Сергеем поднялись к ней и скрылись внутри. Немного погодя за ними последовала Айгуль. Пещера словно поглотила людей, и ленивый степной пейзаж вновь обрел свой безжизненный вид. Неожиданно раздался негромкий выстрел, потом еще один, и еще. Прозвучали они настолько глухо и смазано, что даже не потревожили окружающей безжизненности. Оля взяла в руки ружье. Из расщелины выбежали Айгуль с Сергеем. Сергей хромал, лицо его скривилось от боли. Айгуль взяла его под руку и помогла спуститься по склону оврага, после чего они медленно пошли к берегу реки. Давид так и не показывался.

– Че за херня? – Тихо проговорил Виталик. Оля безразлично смотрела на друзей, не двигаясь с места. Малдыбай встрепенулся, вскочил на ноги, перекрестился, взял свое ружье без патронов и направился к реке, бросая удивленные взгляды на сохранявшую спокойствие Олю. Айгуль довела Сергея до воды.

– Что случилось? – Громко крикнула Оля.

– Серегу змеи покусали. Там их до хера, – ответила с того берега Айгуль.

– А Давид?

– Его змеи не трогают. Он рукописи берет.

– Они там?

– Там.

Оля так и продолжала сидеть на пригорке, держа в руках ружье. В овраге показался Давид со своей набедренной сумкой-поясом. Он быстро, по деловому подошел к Сергею, наклонился над ним, что-то сказал, приник к его ногам и совершал над ними какие-то манипуляции. Так прошло несколько минут. Потом Давид помог Сергею подняться с земли. Они разделись и зашли в воду. Айгуль помогала Сергею, Давид держал над головой одежду и сумку.

Их снова унесло течением далеко вниз. Малдыбай пошел им навстречу.

– А ты почему друзьям не помогаешь? – Крикнул Виталик Оле.

– Моя помощь им не нужна, – равнодушно ответила Она.

– Слушай, ты не под транквилизаторами сегодня? Сидишь, как обдолбанная.

– Я не употребляю медицинские препараты.

Малдыбай и Айгуль помогли Сергею дойти до места стоянки, уложили его на каремат. Давид шел за ними, надевая на ходу свою сумку-пояс.

– У него два укуса, – проговорила Айгуль, – там такая херня в этой расщелине – змеиное гнездо, блядь!

– Ты по змеям стреляла? – Спросила Оля.

– Да. Тоже дура, блин… Думала их шумом напугать, а они же все равно ничего не слышат.

– Так ты в воздух стреляла?

– В змей тоже. Только не попала ни фига.

Давид наклонился над Сергеем и взял его голову в свои руки:

– Лежи спокойно, малыш. Расслабься, отпусти тело, отдыхай и пей побольше жидкости. Я ввел антигистаминное и сыворотку. Так что ты еще немного поживешь на этой земле – лет пятьдесят-шестьдесят, – улыбнулся он своей привычной хитрой улыбкой.

Малдыбай радостно перекрестился – как будто его жизнь спасли только что.

– Я хочу посмотреть евангелие, – проговорил Сергей.

– Каков человек, а? – Рассмеялся Давид. – Только что, можно сказать, в могиле был, умирать готовился, и в то же время оттуда свою костлявую ручонку к истине тянет… Порадоваться напоследок, что ли? Подожди немного. Сейчас тебе уже некуда торопиться. Расслабь тело, закрой глаза, выровняй дыхание. Наблюдай за тем, как дышишь.

Сергей выполнил все указания.

– Смотрите, – Оля показала в степь за холмами. Оттуда по направлению к нам на большой скорости двигались три машины, оставляя за собой клубы пыли.

Глава 22

Айгуль достала бинокль и посмотрела в сторону приближающихся машин:

– Какие-то крутые тачки…

Сергей сел на землю:

– М-мне лучше. Я хочу встать.

– Вставай, – Давид подал ему руку. Он поднялся:

– Хочу пить.

Айгуль протянула ему флягу. Сергей сделал несколько глотков и вернул флягу девушке:

– Спасибо.

Оля кивнула на нас с Виталиком:

– Может, их спрятать?

– Зачем? – Пожал плечами Давид.

Малдыбай, держа в руках свое незаряженное ружье (наверное, он до сих пор был уверен в его боеготовности), с беспокойством отошел к своим лошадям.

Через пару минут к нам подъехали два черных «Хаммера» и темно-серый пикап «Тойота Тундра», из багажника которого свисали головы убитых сайгаков.

– Твою мать… – Тихо выругалась Айгуль.

Взяв ружье наперевес, Оля отошла к большому камню, чтобы при необходимости занять за ним удобную огневую позицию. Давид посмотрел на нее, усмехнулся и подмигнул. Оля опустила ружье. Из машин вышло несколько человек, преимущественно казахов. Русских было двое: мужчина лет сорока пяти и молодая женщина. Они немного отличались одеждой и манерой поведения. Все были вооружены ружьями и автоматами. Лицо мужчины показалось мне знакомым, и вдруг я узнал в нем своего московского преследователя в черном костюме и солнцезащитных очках. Сейчас он выглядел совсем по-другому, в охотничьей форме цвета хаки, в расслабленно сдвинутой назад бейсболке, но я не мог не запомнить обиженно-недовольное выражение полных губ, приплюснутый мясистый нос. Малдыбай вскочил на своего коня и поскакал прочь. Один из парней-казахов поднял ружье, но второй остановил его, сказав что-то по-казахски и опустив рукой дуло.

– Здравствуйте, – с улыбкой приветствовал гостей Давид.

– Это Каскыр с друзьями… – Тихо сказала нам Айгуль, после чего громко крикнула своему бывшему ухажеру:

– Салам. Охотишься?

– Салам, милая. Уже поохотился, – ответил тот, который не дал другу выстрелить в Малдыбая.

Русский мужчина выступил вперед:

– Нам нужно евангелие. Вы отдаете его мне, и я уезжаю.

– Ты уезжаешь, а они остаются? – Давид обвел рукой его спутников.

– Мы уезжаем… – Поправился мужчина.

– Нас сейчас спасут, – тихо сказал мне Виталик.

– Все прямо как в фильмах про Индиану Джонса, – усмехнулся Давид, – как только главный герой с друзьями находит сокровище, появляются плохие парни и хотят его отобрать.

– Шутка принята, – улыбнулся мужчина.

– Только вид у вас какой-то некиношный. Побрились хотя бы, что ли… – Продолжал Давид.

– Я хочу рукопись.

– Ребята, я не люблю, когда рядом со мной заряженное оружие, – Давид почесал ухо, – тем более, что вы, судя по всему, не привыкли осторожно с ним обращаться…

Оля придвинулась ближе к камню и перехватила ружье удобнее.

– Я думаю, мы сможем договориться обо всем по-справедливому, по-христиански… – Продолжал Давид, – как насчет того, чтобы нам шестьдесят процентов, вам – сорок? Плюс мы еще сделаем ксерокопию евангелия для себя – так, на память об этом приключении?

– Я не торгуюсь.

– Хорошо… Пятьдесят на пятьдесят.

– Мне нужна рукопись.

– Каскыр, кто это такой, и почему он вами распоряжается? – С презрительной гримасой спросила Айгуль.

– Меня зовут Алексей, – глянул в ее сторону русский.

– Это он хотел меня завербовать, – проговорил Сергей.

– А-а, тогда понятно, – Давид погладил рукой ежик своих волос на затылке, – фээсбэшник-церковник… Это ты инфу скинул, что я убийца? – Посмотрел он на Алексея. Тот ничего не ответил.

– Оказывается, священники теперь на «Хаммерах» по казахским степям гоняют… – Продолжил с улыбкой Давид.

– Я не сказал, что я – священник.

– Ну да… В свое время некоторые священники работали на вас. Теперь некоторые из вас работают на церковь. Долг платежом красен. Да и разницы между церковью и спецслужбами все меньше… И те, и другие служат пастырями народа.

– Наш разговор затянулся… – Алексей поднял ружье, – я не собираюсь продавать евангелие, а только хочу вернуть туда, где его место. Поэтому дальнейший торг не имеет смысла. Рукопись…

Остальные из его свиты тоже угрожающе подняли ружья. Давид оглянулся на нас. Оля, нервно сжимая цевье, положила палец на спусковой крючок.

– Люблю сильные аргументы, – Давид натужно улыбнулся, – они сокращают количество болтовни в мире, – он открыл замок-«молнию» набедренной сумки-пояса.

Каскыр напрягся, взял Давида на прицел. Но тот с беззаботным видом вытащил сверток в древней материи:

– Жаль, не успели почитать перед сном, – снова натянуто улыбнулся, подошел к Алексею и отдал ему в руки.

– Спасибо, – поблагодарил фээсбешник и взял рукопись.

– Можно я не буду говорить «пожалуйста», – Давид развел руки и отошел к нам. Все опустили ружья. Каскыр дал знак одному из своих друзей, и тот направился к багажнику пикапа.

Алексей развернул материю, посмотрел на древние листы пергамента, попробовал перелистать, но потом передумал, видимо опасаясь их ветхости. Парень тем временем вытащил из багажника канистру с бензином и принес ее Алексею. Фээсбэшник бросил евангелие на землю, облил его бензином.

– Ты веришь, что оно сгорит? – Спросил Давид.

– Я не верю. Я делаю. Оно никому не нужно. Пусть все будет так, как было, – Алексей поднес к свертку зажигалку и поджег его.

– Н-нет! – Диким гортанным голосом закричал Сергей и бросился к рукописи. Алексей оттолкнул его. Каскыр с еще одним парнем повалили Сергея с ног и прижали к земле. Тот, пытаясь вырваться, исходился бешеным, нечеловеческим рыданием.

Евангелие сгорело быстро. Алексей носком ботинка разметал пепел. Каскыр отпустил Сергея, который в слезах продолжал кататься по земле.

– Счастливого пути, – Алексей махнул нам рукой, собираясь идти к машине.

– Айгулька, пока! – Улыбнувшись, Каскыр подмигнул бывшей подружке.

– Дмитрий, стойте! Как же я? То есть мы? – Крикнул ему вслед Виталик.

– Я не Дмитрий, я – Алексей.

– Дмитрий, стойте! Вы же обещали! Ирина! – Виталик позвал молодую женщину, садившуюся в «Хаммер».

– Я вас не знаю. Всего доброго, – Алексей юркнул в машину.

– Как?! Стойте! – Голос Виталика сорвался на визг.

Внедорожники развернулись, подняв облако пыли, и уехали. Виталик сел на землю:

– Нет… Как же…

– Ах т-ты с-сука! – Бросился к нему Сергей, – с-сдал, с-сука!

Давид молниеносно выбросил вперед ногу, поставив Сергею подножку. Тот упал.

– Стоп! – Громко сказал Давид, – то, что я сейчас говорю, воспринимать, как обязательную практику. Делать всем! Садимся на колени, руки кладем на бедра ладонями вверх. Закрываем глаза.

Все подчинились, в том числе и мы с Виталиком.

– Делаем глубокий вдох, потом полностью выдыхаем воздух, от макушки к копчику. Потом снова вдыхаем воздух, от копчика к макушке, и задерживаем дыхание на пятнадцать секунд. Полный выдох вниз и задерживаем дыхание на пять секунд. Снова глубокий вдох и задержка на пятнадцать секунд. Выдох. Задержка на пять секунд.

Мы дышали в таком темпе минут пять. Потом Давид дал указание выровнять дыхание и медленно открыть глаза.

Вокруг было серо. Низкие темные тучи предвещали скорый дождь. Давид сидел перед Сергеем. Увидев, как тот открыл глаза, он рассмеялся и отскочил от него в сторону – так, чтобы видеть всех:

– Во Вселенной нет правильных или неправильных поступков. – Тихо заговорил он. – Просто потому, что мы не знаем и не никогда не сможем узнать, что было бы, если мы поступили по-другому. Поэтому мы не можем сказать, что правильно, а что – нет. У каждого из нас один апельсин, а не два, и не три. С чем нам сравнивать, слаще он или кислее? Мы не знаем о каких-либо параллельных линиях человеческой истории. Возможно, если бы он, – Давид кивнул на Виталика, – поступил как-то по-другому, все могло сложиться еще хуже для всех нас. Мы просто не знаем. В каждой удаче заложено зерно неудачи и потери. И наоборот… Человек – единственное существо на Земле, которому дана способность осознания себя, но он, к сожалению не привык ею пользоваться. – Давид улыбнулся. – Давайте попробуем применить ее в настоящий момент, и осознаем себя здесь и сейчас, в единственном пространственно-временном потоке, в котором нет понятия правильного и неправильного. – Он замолчал, оглядывая нас спокойным взглядом. Оля закрыла глаза. Айгуль и Сергей смотрели в землю перед собой.

Через минуту Давид вдруг встрепенулся и рассмеялся:

– Зато теперь наконец ничто не помешает нашим практикам. Кто вообще хотел это евангелие? Ты хотела? – Обратился он к Айгуль.

Та улыбнулась:

– Нет.

– А ты? – Давид посмотрел на Олю. Она равнодушно пожала плечами.

– Может, ты? – Давид бросил задорный взгляд на Виталика, который понуро мотнул головой.

– А если не хотел, так какого же хера ты тут делаешь, да еще и в наручниках? – Развеселился Давид. Оля и Айгуль рассмеялись вслед за ним, Сергей кисло усмехнулся. Давид продолжал весело смотреть на нас с Виталиком:

– Собрались дружки-мазурики. Один – стукачок, другой в чужих вещах роется. Веселые истории журнал покажет наш… Веселые истории в журнале «Ералаш»…

– Блядь, какой Каскыр подонок! – Со злой усмешкой выдохнула Айгуль. – Убью его на хуй!

– Ни в коем случае. – Повернулся к ней Давид. – В тебе сейчас столько ненависти, что это будет большой грех для тебя. Убьешь его тогда, когда будешь к нему абсолютно безразлична.

– Тогда я уже не захочу его убивать.

– Значит, не убьешь. – Улыбнулся Давид.

– Откуда твой Каскыр с этим Алексеем знаком? – Тихо спросила Оля.

– Хрен его знает… У него все друзья – или кээнбэшники, или фээсбэшники…

Давид глубоко вздохнул и произнес серьезным тоном, – Ладно, пошутили – и хватит. Пора ставить палатки. У нас был трудный день, нужно отдохнуть…

Я действительно чувствовал себя невероятно измотанным и уставшим. Лень было даже думать о том, что Виталик оказался фээсбэшным стукачом, и что теперь это могло означать для него и для меня. Огромное количество мыслей пыталось заползти в мои мозги, но все они сдавались на полпути туда. Либо мой мозг из инстинкта самосохранения поставил им заслон. В то же время я почему-то перестал чувствовать какую бы то ни было опасность со стороны Давида.

Мы быстро поставили палатки, наскоро поужинали и завалились спать.

«Блин, не могу поверить, что Давид отдал им евангелие…» – услышал я в полусне полный разочарования шепот Айгули. С кем она говорила, я не понял.

Глава 23

Следующим утром я проснулся рано. Серое небо, горы в белесой дымке. Шум реки. Пустота. Ночной дождь оставил после себя зябкую прохладу. «Покурить бы…» – прошептал сам себе, но тут же подумал, что и без сигареты хорошо. Легко и свободно – несмотря на то, что я все еще в наручниках. В ту секунду я очень хорошо чувствовал мир около меня, его состояние и настроение, движение ветра и травы, мощное спокойствие и неподвижность гор и холмов, стремительность и непоседливость реки. Чувствовал даже тепло, дыхание и напряженность тел, спящих в палатках неподалеку. Подумал, что именно такое ощущение окружающей жизни наверное и есть та самая осознанность, о которой говорил Давид. Чувствовать одновременно все; осознавать существование всех частиц Вселенной.

– Не спится? – Негромкий голос извне того мира, в гармонии с которым я пребывал. Значит, «осознание всей Вселенной» только казалось…

Я обернулся. Ко мне неторопливым шагом, с засунутыми в карманы брюк руками, подошла Оля.

– Не спится. – В тон ей ответил я. – Тебе тоже?

Она села на землю рядом со мной.

– Классное утро. Даже ты его не портишь.

– В смысле? – Я непонимающе посмотрел на нее.

– Тяжелый ты. Какой-то ненастоящий; андроид. В первый день у меня от тебя вообще мурашки по коже были. Только не парься над этим, сказали – забыли.

– Интересно, – усмехнулся я, – никогда не думал…

«Ненастоящий». Этот эпитет я уже раньше слышал в свой адрес. «Ненастоящий». Не смог поступить против воли мамы. Стал моделью, потому что кому-то понравилось мое лицо. Боясь брать на себя ответственность, ни разу не воспользовался правом выбора; делал вид, что у меня его нет. Ничего не сделал сам в своей жизни. Плыл, и продолжаю плыть, как бревно по реке. Потому и «ненастоящий».

Мы сидели и смотрели на горы.

– Готова была вчера стрелять? – Прервал я молчание.

– Нет. – Коротко ответила она, и после паузы добавила. – Чувствовала страх.

– Все чувствовали страх.

– Но ружье-то было у меня… И в случае чего стрелять пришлось бы мне…

Мы снова замолчали.

– Так-то вот… – Задумчиво проговорила Оля после паузы. – Свобода…

– Ты о чем? – Не понял я.

– Вчера я чувствовала себя так же, как десять лет назад. Хотя до этого была уверена, что все уже далеко позади.

«Десять лет назад, когда тебя бил и насиловал отец?» – Хотел спросить я, но не осмелился.

– Жизнь прекрасна и гармонична… – Медитативным голосом продолжила она. – В ней все происходит так, как должно происходить – в первую очередь, для нас самих. Она и существует только для того, чтобы учить нас. Наша судьба – это индивидуальная школьная программа для нашей души. Подготовить ее к великому переходу. Только мы это не понимаем и не ценим. Злимся на судьбу, отказываемся учиться.

– Может быть, – согласился я.

– Я люблю тебя. – Оля неожиданно обняла меня, горячо и нежно.

– Я же ненастоящий, – усмехнулся я.

– Ты – инопланетянин. Поэтому и люблю. А Айгулька – дура.

Потом мы еще долго сидели, обнявшись, и опять смотрели на суровую монументальность горной гряды перед нами.

Все постепенно просыпались, выходили из палаток. Оля направилась к провианту, чтобы начать готовить завтрак. Давид за палатками делал гимнастику.

– Еды совсем мало осталось, – крикнула Оля.

– Знаю, – не прерывая зарядку, ответил Давид. – Предлагаю сегодня не завтракать. Это и для практики будет лучше. А после – поедим; кто захочет, конечно.

– Блин, я жрать хочу, – недовольно выдохнула Айгуль.

– Попей водички. Ее у нас теперь вдоволь.

– Я жрать хочу, – повторила Айгуль. Оля тем временем убрала еду обратно в рюкзак.

– Огонь тогда не разводить? – Спросила Айгуль.

– Как хочешь, милая, – Давид продолжал делать какие-то странные быстрые движения руками.

Айгуль бросила на землю ветки кустарника, подошла ко мне и села рядом:

– Как ты спал?

– Хорошо. А ты?

– Тоже на «х», только совсем другое слово, – она положила голову мне на плечо.

– Что так? – Равнодушно спросил я.

– Тяжело процессы идут… – Так же равнодушно ответила она, поднялась на ноги и потянулась.

Давид закончил зарядку, нацепил на себя свою набедренную сумку-пояс и направился к реке, но по дороге остановился около Айгуль:

– Ох, слаба ты, мать, на передок, – он с улыбкой положил руку на ее пах, – но это хорошо – усилит твою практику. Я пока умоюсь и искупаюсь, – он пошел дальше.

– Задолбал, козел… – Выругалась Айгуль.

– Серега спит еще? – Спросил Виталик. Я только сейчас заметил, что тот так и не выходил из палатки.

– Он ушел погулять, – сообщил Давид перед тем, как спуститься с обрыва к реке.

Виталик озадаченно пожал плечами. Айгуль посмотрела на него, потом перевела взгляд на меня, снова села и тихо – так, чтобы остальные не слышали – сказала:

– Он ушел.

– В смысле? Куда? – Удивился я.

– В горы. Сказал, что хочет остаться один. Вчера вечером собрал свои вещи, а сегодня рано утром ушел.

– Ни фига себе… Давид знает?

– Догадывается. Но Сергей ему не говорил.

– Из-за евангелия?

– Ну а из-за чего еще?

– Как же он без еды?

Айгуль пожала плечами:

– А что ему… Я думаю, он вообще решил отправиться в пустыню на сорок дней…

Я огляделся по сторонам. Около своей палатки в позе лотоса сидела Оля и, не мигая, смотрела на нас с Айгуль.

Искупавшись, Давид собрал нас вместе для нового упражнения. Все сели на колени лицом к горам.

– Сегодня мы пройдем через одну важную практику, – заговорил он. – Смерти нет, как нет и рождения. Истинное «Я» – мы чаще называем его душой – существует вечно в различных мирах. Наше физическое тело, разум, чувства, «эго» – все это не более, чем различные образы и проявления нашего истинного «Я»; так же, как наша тень – образ и проявление нашего физического тела. Тело может существовать без тени, но тень без него – никак. Точно так же истинное «Я» может существовать без физического тела, но тело без него – не может. Истинное «Я» не может умереть и его нельзя убить. Поэтому не существует греха убийства.

– То есть у нашего истинного «я» есть три проявления – тело, разум и чувства? – Спросил Виталик.

– У него может быть множество проявлений в разных мирах, но в нашем мире мы действительно чаще всего видим именно эти три. В нашем мире мы по неведению отождествляем истинное «Я» с его проявлениями. Каждый человек с детства приучен, что он – это его тело, разум, чувства. Конечно, это не так. Чтобы увидеть истинное «Я», его нужно разотождествить со своими проявлениями – отделить от тела, от разума, от чувств. То, что мы понимаем под смертью – как раз и есть такое разделение, и не более того. Но и не менее. Смерть страшна для обычного человека – потому, что его истинное «Я» слишком привязано к своему физическому телу. Из-за этого у человека возникает ложное впечатление, что не тело умирает, а он сам умирает. Чем сильнее связь между истинным «Я» и физическим телом, тем тяжелее нам умирать. Когда мы избавляемся от этой связи – страх перед смертью проходит. Многие просветленные расстаются со своим телом осознанно.

– Зачем? – Снова задал вопрос Виталик.

– Когда человек достигает нирваны, на Земле ему больше нечего делать… Наблюдая за смертью и разотождествляя истинное «Я» и физическое тело, вы можете постигнуть свое истинное «Я» и освободиться. Я знаю, что для каждого из сидящих здесь «смерть» – не пустое слово. Но оно должно стать пустым – потому что ее нет. За прожитую жизнь ваше эго вложило в слово «смерть» слишком много иллюзий, ассоциаций и прочей требухи, навязанной окружающим миром…

У каждого из нас, по большому счету, нет выбора. Когда-нибудь мы все будем с Богом – раньше или позже. Те, кто идут к этому осознанно, будут с Ним раньше. Остальные – когда-нибудь позже, через пару сотен жизней, через пару миллионов лет… – Давид улыбнулся. – Но это все теория. Приступим наконец к практике…

Следуя указаниям Давида, мы, сидя на коленях, выпрямили спину и закрыли глаза.

– Сосредоточьте свое внимание на макушке, – тихо проговорил он, – на той точке, где у вас когда-то был незаросший черепной костью родничок. Когда вы родились, только кожа отделяла то, что внутри вашей головы, от внешнего мира. Постарайтесь сейчас вспомнить те ощущения. Насколько тонка эта перегородка, эта кожа на родничке. Почувствуйте, как она дрожит, пульсирует. Почувствуйте прохладу в этом месте. Сконцентрируйте свое внимание на этой точке и полностью погрузите в нее свое сознание.

Выполняя все, что он говорил, я скоро почувствовал, как в области макушки появилась небольшая пульсация – словно мурашки по коже, но только не снаружи, а внутри черепной коробки, и в одном определенном направлении, по кругу. Это было похоже на воронку стекающей из раковины воды.

Потом мы нараспев повторяли «мри-ить-ю». Покалывание в голове под макушкой продолжалось. Я пел «мри-ить-ю», но в какой-то момент мне вдруг стало смешно, кровь прилила к лицу.

– Теперь наклоняемся вперед и упираемся лбом в землю.

Я выполнил все согласно указаниям. При этом мой смех готов был вот-вот вырваться наружу. Вдруг я почувствовал, как веревка стянула мои щиколотки. Приоткрыв глаза, увидел, что мои ноги связаны черным эластичным ремнем-удавкой. Давид успокаивающе положил руку мне на спину:

– Продолжаем концентрироваться на точке макушки. Представляем, что в эту точку, как в черную дыру, погружается не только наше сознание, но и все наше тело. Мы полностью, без остатка, погружаемся в нее и поем «мритью» еще громче.

В груди появился холодок. Смех исчез. Продолжая петь, я закрыл глаза. Давид тихо отошел.

Мы снова концентрировали внимание на макушке, снова пели. В новой позе это было удобнее и легче. Тело расслабилось, кровь приливала к голове. Но я уже не мог полностью сосредоточиться. Фальшиво пел, мысли перескакивали с одного на другое. Через некоторое время я снова приоткрыл глаза, но не увидел ничего, кроме земли, травинок и своих ног. Вдруг я понял, что слышу только свое и Виталиково пение. Давидов баритон и девчоночьи голоса смолкли. «Может, уснули», – мелькнула мысль. Меня разбирало любопытство, но я оставался неподвижным, и даже снова закрыл глаза.

– Я не могу! – Громко завопила Айгуль в метре от меня. Я поднял голову и увидел Олю и Айгуль, стоявших перед нами с Виталиком. В руках у Оли было ружье, Айгуль хаотично размахивала в воздухе охотничьим ножом.

– Не могу, не могу, не могу! – Повторяла она в истерике.

За девушками стоял Давид. Я все понял и попытался вскочить на ноги, но тут же потерял равновесие и упал. Ноги Виталика тоже были связаны ремнем-удавкой. Давид взял Олю и Айгуль под руки, отвел от нас и усадил на землю.

– Че происходит?! – Срывающимся голосом прокричал поднявшийся на колени Виталик.

Давид подтолкнул к нам Олю, которая встала, подняла ружье и тихо приказала:

– Сядьте.

Дальше все происходило как в фильме, снятом ускоренной съемкой и трясущейся ручной камерой.

Мне захотелось в туалет. Я что-то крикнул Давиду, но он не обратил внимания. Мы с Виталиком сели на колени.

Айгуль тоже кричала – то ругалась на Давида, то просила прощения, то умоляла дать еще время. Давид положил ей руки на плечи, сказал что-то, что я не расслышал, потом повернулся ко мне и с улыбкой добавил:

– Можешь даже трахнуть его, если хочешь.

Айгуль поднялась с земли, подошла ко мне, освободила руки от наручников, а ноги от удавки, судорожно обняла за шею, но тут же отошла.

– Что ты хочешь? – Спросил я.

– Н-не знаю, – она вернулась к Оле.

Давид подошел ко мне:

– Если у тебя есть желание убить меня – можешь это сделать. Но только сделай это с любовью или безразличием, чтобы не совершить грех. Учись безгреховному убийству. Можешь убить любого из нас. Только ты должен сделать это без греховной эмоции – без ненависти, без страха. Быть чистым и полным любви, – улыбнувшись, он ударил меня по лицу, после чего сунул в мою руку нож. Я неуверенно встал на ноги. Наставив на Давида острие, медленно пошел вперед, лихорадочно соображая, что делать. Дежа вю… Повторялась почти та же сцена, когда мы с Виталиком устроили бунт. Я снова угрожал Давиду оружием, но теперь вместо ружья у меня был нож. Я повернулся к Виталику, чтобы перерезать удавку на его ноге, но тут же получил удар ногой в грудь от Давида:

– Работаем сейчас в этом пространстве, – он сделал рукой жест на себя, – его не трогай.

Я снова пошел на него. «Он не оставил выбора. Я должен», – фраза превратилась в вектор, сверлящий изнутри черепную коробку. Подойдя к нему, я замахнулся для удара, но так и застыл с ножом в воздухе.

– Правильно. Анализируй свое состояние – в какой ты эмоции. Будь в осознанности, – ободряюще проговорил Давид.

– Отстань! – Я досадливо махнул ножом. Он отошел на пару шагов:

– Опять теряешь контроль?

«Разве можно убить, будучи безразличным?»

«Разве можно быть безразличным, когда убиваешь?»

Оля молча наблюдала за нами, держа ружье наперевес. Вот, наверное, кто был сейчас безразличен. Сидевшая на земле Айгуль вдруг вскочила на ноги и бросилась к нам:

– Хватит! Пожалуйста! Я больше не могу…

Встав между нами, она развела руки в стороны:

– Пожалуйста, прекратите… Давидуська! – Обернулась к нему, – пожалуйста… Я знаю, у меня ничего не получается и я все портачу, но я больше не могу… У меня неуправляемый процесс пошел… – Айгуль взяла его за руки. – Я плохая ученица. Прости… Но сам ты тоже сука! Не видишь мое состояние, что ли? Какого хера так быстро менять практики и так все раскачивать? Гандон ты, а не гуру.

– Это действительно только твое состояние, – Давид положил руку на ее голову так, что пальцы легли на волосы, а ладонь – на лоб. Айгуль обмякла, расслабилась.

«У меня есть выбор».

Я развернулся и пошел к Виталику освободить его ноги. Давид еле заметным движением сделал знак Оле. Она подняла ружье и выстрелила. Сидевший на земле Виталик резко отклонился назад и повалился на землю. На его груди выступило красное пятно.

– Бля, вы че… – Выдохнул я и подбежал к Виталику.

Давид несильно ударил Айгуль ладонью в лоб, после чего усадил на землю:

– Наша практика меняет свое течение. Непредсказуемость усиливает практику для тех, кто находится в осознанности, поэтому будьте осознанными, чтобы добиться максимального результата. Сейчас мы будем наблюдать за великим переходом.

– Больно, блядь… – тихо, с хрипом, проговорил Виталик. Зрачки его были расширены от ужаса, – з-закрой дырку, чтобы кровь не выходила, – он посмотрел на меня и прижал правую руку к груди, – закрой скорее… Какой-нибудь т-тряпкой…

Я снял с себя майку, скомкал ее и прижал к Виталиковой груди.

– Что-то не то… Так не может быть… – Ему становилось труднее говорить. – П-подожди… – Он посмотрел на меня и схватил мою руку. – П-подожди немного…

– Смотрите на смерть физического тела. На кровь, на то, как оно дрожит и начинает агонизировать; на все его физические проявления. Одновременно с этим внутренним взором наблюдайте за всеми своими ощущениями, чувствами и мыслями… – Продолжал говорить Давид.

– Какая, к черту, практика!? – Я обернулся к нему, – помоги!

– Бесполезно, – спокойно ответил он.

– Ах ты сука! – Я бросился на него, оставив нож около Виталика.

Давид поднялся на ноги. Отходя к обрыву, за которым шумела река, он ловкими приемами легко отбивал все мои удары – несмотря на то, что я когда-то занимался боксом. Я быстро понял, что он сильнее меня, и к тому же владеет восточными единоборствами.

– Верни осознанность. Бей с любовью или с безразличием, – отбивая мои удары, проговорил Давид, – уходи от греховной эмоции.

Он превращал нашу драку в тренировку – в очередную незапланированную «практику». Тем временем мы вплотную приблизились к обрыву.

– Пока тебе мало здесь, тебе будет мало и в другом мире, – отбив очередной удар, усмехнулся он.

Послышался отдаленный гул вертолета. Давид неожиданно оступился, неловко развернулся в воздухе и упал с обрыва в воду. Я ожидал, что через несколько секунд его голова покажется над водой, но она не показывалась. Он не вынырнул и через минуту, и через две, и через три…

Гул усиливался. Обернувшись, я увидел летящий к нашему лагерю милицейский вертолет. Окровавленное тело Виталика. Олю, которая обнимала и успокаивала прижавшуюся к ней Айгуль.

Глава 24

Я вернулся в Москву. Мне казалось, что вокруг меня – по улицам, в переходах в метро – ходят какие-то тени или ничего не понимающие психи и дауны. Идущий передо мной мужчина уронил книгу. Подняв ее с пола, я тронул его за плечо:

– Вы уронили… – Мельком глянул на название: «Русский прорыв» – крупными черными буквами на красном фоне. Мужчина повернул ко мне краснощекое лицо и дыхнул перегаром:

– Спасибо. Это русский прорыв. Русский прорыв, понял?! Взяв книгу, он начал тыкать мне ею в грудь:

– Русский прорыв, бля! Смотри!

Молча отстранив его рукой, я быстро пошел вперед.

– Так ты не русский, бля!.. – Донеслось мне вслед.

«Я вообще не знаю, кто я, бля…» – Мелькнуло у меня в голове в ответ.

Потом я ехал в метро с закрытыми глазами – было тяжело видеть людей (тем более в таком количестве), встречаться с ними взглядами. Перед глазами вставала давнишняя сцена в метро с Виталиком и его слова «посмотри на них всех… Ленивые, трусливые, загнанные жизнью в угол, к своей банке пива или водки, заранее сдавшиеся перед любыми обстоятельствами существования. Загнанные в стойло вагона, словно бараны на скотобойню… Уставшие от всего, от всех и – главное – от себя. Не живущие, а продлевающие свое бессмысленное существование…» И так далее – в том же духе. Я уже не мог вспомнить слова, которые он говорил тогда, и теперь придумывал свои. В то же время я чувствовал, что меня ранят взгляды этих людей; ранит взгляд любого человека, случайно брошенный на меня. И я закрывал глаза, опускал голову – лишь бы доехать до дома, лишь бы погрузиться в ванну с горячей водой, в темноте.

Я не мог себе представить, что вернусь к работе, буду общаться с людьми. Не мог представить, чем вообще буду дальше заниматься. При мыслях об этом мозги начинали медленно таять и стекать куда-то вниз – все ниже, и ниже, и ниже – туда, где виделось только некое жидкое и вязкое месиво.

Но вдруг яркое осознание моего внутреннего состояния и всей ситуации предстало перед моим внутренним взором (я все еще ехал в вагоне метро с закрытыми глазами). Хочу работать в морге. Я хочу работать в морге, с мертвыми людьми. Хочу работать в морге!

– Хочу работать в морге! – Громко сказал я, приоткрыв глаза. Стоявшие рядом со мной пассажиры настороженно отодвинулись. «Ленивые и трусливые». Каждый из них боится?

«Я хочу работать в морге», – повторил еще раз про себя. Где, интересно, находится морг? Дайте адрес ближайшего морга! Мне хотелось кинуться с такой просьбой, или даже требованием, к каждому пассажиру в вагоне. Живо представив себе такую картину, я громко рассмеялся… Тем самым еще более освободив окружавшее меня пространство от людей.

Нужно было навестить маму Виталика, выразить ей соболезнования, рассказать подробности. Но… Ведь я был частично виноват в его смерти… Во всей цепи событий, из всех моих поступков и решений наверняка было несколько роковых для него. Поступи я в какой-нибудь момент иначе, сделай, или, наоборот, не сделай что-то, все могло произойти не так, все молекулы мира могли сложиться вместе немного по-другому – и Виталик остался бы жив.

«Не вини себя, не кори себя…» – Повторил я сам себе несколько раз, потом подошел к телефонному аппарату и поднял трубку. Набрал номер Виталика:

– Ольга Ивановна, здравствуйте. Это Иван… Я хотел выразить соболезнования.

Ольга Ивановна заплакала. Я не знал, что говорить, и молчал.

– Здравствуй, Ваня, – наконец произнесла она, – спасибо тебе.

«Не за что…» – чуть не вырвалось у меня, но я сжал губы и промолчал.

– Я понимаю, ты сделал все, чтобы его спасти, – продолжала она сквозь слезы.

«Да нет же…» – опять мысленно ответил я.

– Может быть, зайдешь ко мне? Мне… мне хотелось бы поговорить с тобой… Можешь сегодня, сейчас… Или когда тебе удобно…

– Нет, я не приду, – твердо ответил я, – не могу (из меня чуть не вырвалось «не хочу»).

– А… – Осеклась Ольга Ивановна и разразилась новыми рыданиями, но потом через силу проговорила, – да, я понимаю… Тебе тоже тяжело… Но, может, потом?..

– Да. До свидания, – я положил трубку.

Парадокс был в том, что мне не было тяжело. Наоборот —было очень легко. Легко – потому что я остался жить. Легко – потому что я остался один, без друзей. Легко – потому что я мог делать что угодно. К тому же судя по всему я оказался единственным участником нашей экспедиции, оставшимся живым и на свободе…

Несмотря на мои показания в Алма-Атинской прокуратуре в пользу Айгуль, ее привлекли по делу об убийстве в качестве соучастницы. Оля же проходила как основная обвиняемая. Психическое освидетельствование обоих показало их вменяемость. Суд должен был состояться через три месяца. Следы Сергея потерялись в Казахстанских горах; больше я о нем ничего не слышал.

Мне было легко отказать Ольге Ивановне и не пойти к ней в гости, избежав определенного церемониала и рассказов о том, что произошло. Я просто не хотел… и просто отказался.

Я чувствовал невероятную легкость во всем. Осталось только устроиться на работу в морг, и тогда вообще все будет замечательно…

Вдруг зазвонил мобильный телефон – впервые с момента моего возвращения в Москву. На экране высветился номер Алекса. Я нажал зеленую кнопку.

– Алло. Наконец объявился?.. – Недовольным тоном начал он.

– Пошел на хуй, – отрезал я и отключил телефон. Лег на диван (я был все еще в белом махровом халате, накинутом на голое тело после принятия горячей ванны в темноте). Не хотелось больше никаких телефонных звонков – ни на мобильный, ни на домашний номер, поэтому я отключил все средства связи.

«Еще я хочу прыгнуть с тарзанки», – сказал мысленно сам себе.

«Ну и гандон!» – Так же мысленно себе ответил.

На следующий день, надев желтые джинсы-дудочки, малиновый, в белую полоску, свитер и черный пиджак, я поехал устраиваться на работу в морг.

Веселенькое зданьице (по крайней мере, показавшееся мне таким в тот день) на Хользунова.

На проходной меня встретил старичок-охранник:

– Вы куда, молодой человек?

– На работу устраиваться.

Он на удивление легко мне поверил:

– К Зинаиде Петровне?

– Да, к Зинаиде Петровне.

– Ее сегодня нет. Там только Катя в отделе.

– Хорошо, пойду к Кате.

– Ваш паспорт, пожалуйста.

Взяв документы, он записал что-то в свою толстую тетрадь, потом вернул мне паспорт:

– Поднимитесь на второй этаж, в сорок пятый кабинет.

В сорок пятом кабинете действительно сидела Катя – девушка лет двадцати трех с тугой черной косой, свернутой на голове «а-ля Юлия Тимошенко».

– Здравствуйте, – несколько растерянно приветствовала она меня.

– Здравствуйте. Я по поводу устройства на работу.

– От кого?

– В смысле – к вам только по блату можно попасть?

Катя смутилась:

– Вы от мединститута или на практику? Точнее, на какую должность? – Совсем растерявшись, она мило покраснела.

– М-м… Как у вас эта должность называется, которая с трупами…

Она резко подняла на меня глаза:

– Вы смеетесь или серьезно говорите?

– Серьезно… Вполне…

– Имеете в виду санитаров?

– Точно – их самых. Санитаром хочу устроиться.

Катя пристально посмотрела мне в глаза. Краска медленно отлила от ее лица:

– Опыт работы у вас есть? – Холодно спросила она.

– Нет. Но очень хочу обрести.

– Образование полное? – Все более леденеющим тоном продолжала она.

– Полное… Только не медицинское, а экономическое.

– Как? – В микросхемах Юлиной головы явно что-то замкнуло, и последующие фразы давались ей с трудом. – Вы экономист?

– Никогда не работал по специальности… Хотя какое это имеет значение?

Катя опустила голову над бумагами, пытаясь то ли совладать с внутренними мыслительными процессами, то ли восстановить утраченное спокойствие.

– У нас нет открытых вакансий. Ничем не могу помочь, – наконец отчеканила она.

– Может, есть еще какие-нибудь должности, которые с трупами работают? – Несколько развязно спросил я.

Катя снова подняла на меня глаза. Губы ее подрагивали, и весь вид показывал, что она сейчас на грани нервного срыва:

– Зачем вам трупы? – Медленно прошипела она.

Я пожал плечами:

– Просто вчера почувствовал, что это мое призвание.

– Некрофил? – Почти шепотом произнесла она.

– Нет-нет, – мило улыбнулся я, пытаясь ее успокоить.

– Вакантных должностей у нас нет. – Снова отчеканила Катя. – Теперь, пожалуйста, выйдите. У меня много работы.

Невероятно раздосадованный неудачей и недоумевающий, чем мои слова могли обидеть девушку, я покинул ее кабинет и медленно направился к выходу. Несколько раз принюхивался к воздуху: «Чувствуется ли разложение? Пахнет ли смертью? Где же здесь трупы?»

Как только я вышел через проходную на улицу, досада исчезла. «Не получилось – ну и ладно», – решил мой внутренний голос. Захотелось мороженого, и я пошел по направлению к метро, оглядываясь в поиске киосков. «У меня ведь еще есть «Беретта», – пронеслась внутри успокоительная мысль.

Съев эскимо, я решил поехать к Виталиковой маме.

Ольга Ивановна открыла дверь. Я ожидал увидеть ее заплаканной, в черной траурной одежде. Но она, наоборот, показалась мне помолодевшей и постройневшей. Лицо ее выглядело на удивление свежо – настолько, что в первую секунду я решил, что она использовала макияж. Но присмотревшись, не заметил никаких следов помады, пудры, теней… Одета же Ольга Ивановна была в розовую кофточку и голубые джинсы.

Увидев меня, она тихо сказала:

– Здравствуй. Проходи… – Отошла, пропуская внутрь, отвернулась и тогда заплакала – сначала негромко, прикрывая глаза рукой, а потом завыла – истошно, в голос, долгими и редкими рыданиями. Я обнял ее за плечи и проводил в комнату, усадил на диван. Она прижалась ко мне, продолжая выть. Я держал ее за плечи, старался утешить и ждал, когда ее внутренняя боль через этот вой выйдет вся наружу. Через минуту ее рыдание прервалось так же неожиданно, как началось.

– Пойду поставлю чай, – она резко встала, быстро и виртуозно – словно фокусник – достала откуда-то белый носовой платок и вытерла слезы.

У меня перед глазами вдруг возник очень четкий образ Виталика, повторяющего слова Давида «Нам нечего бояться… Нам нечего бояться…»

Ольга Ивановна ушла на кухню, оставив меня сидящим на диване. В этом коротком одиночестве мне вдруг стало очень неуютно. Страшило то, что через несколько минут из кухни вернется Ольга Ивановна и начнет расспрашивать о поездке и обстоятельствах смерти Виталика. Что я смогу ей рассказать?

Я оглядел комнату – словно в поисках путей отступления. Как и в первый раз, заметил скромность и непритязательность обстановки. Также обратил внимание на то, что в квартире практически ничего не изменилось за прошедшее время. Не появилось фотографии Виталика в траурной рамке. На журнальном столике у стены все так же лежали прошлогодние номера «Домашнего Очага». Возникало ощущение, что обстановка здесь была главнее хозяйки, которая словно побаивалась ее и не решалась как-либо потревожить. Интерьер квартиры довлел над хозяйкой, и это казалось тем более странным, что он был вовсе не богатым или изысканным, а весьма скромным.

Вернувшись из кухни, Ольга Ивановна застала меня врасплох – погруженным в размышления.

– Чай, – просто сказала она, держа в руках две больших чашки.

– Спасибо, – поднявшись с дивана, я взял одну.

Чай оказался негорячим и очень сладким.

– Тебе я сделала так же, как себе, – махнув рукой в сторону моей чашки, сообщила она.

– Спасибо, – кивнул я. Снова воцарилось молчание, которое для меня было предпочтительнее расспросов и рассказов об обстоятельствах Виталиковой смерти.

– Барак Обама выиграл выборы. – Прервала долгую паузу Ольга Ивановна. – В Америке теперь впервые за всю историю будет чернокожий президент.

Я посмотрел на нее.

– Да, первый раз за всю историю. – Повторила она. – Это перелом в земной цивилизации. Теперь негры будут править миром.

Мне нечего было ей ответить, кроме разве того, что на самом деле мир скоро заполонят китайцы и индусы. Я так и сказал.

– Может быть, – меланхолично согласилась она, – а русские все равно вымрут…

Мы снова замолчали. Я пил приторный чай и разглядывал узоры ковра на полу – нечто псевдовосточное с цветочками, растущими из непонятных фигур. Традиционный ковер позднесоветской эпохи. В свое время такие, наверное, украшали каждую квартиру Советского Союза. Впрочем, и сейчас их еще много осталось – в жилищах россиян, украинцев, узбеков и всех остальных народов пятнадцати беспокойных стран Евразии, которых объединяют теперь, возможно, только эти ковры.

– А мне сделали предложение, – прервала мои размышления о ковровых судьбах Ольга Ивановна. – За день до того, как я узнала о Витюше, – о-ох, – она громко протяжно выдохнула, сопротивляясь слезам. – И я, дура, согласилась. Что теперь делать – не знаю…

Я снова был поставлен в тупик. Не ждала же она от меня совета, как поступить.

– Да… Что же теперь делать? – Задумчиво повторила она.

– Выходите за него замуж или пошлите на хуй… – Вдруг сказал я спокойным, даже равнодушным тоном.

Ольга Ивановна никак не отреагировала на мой совет – словно не услышала его:

– Ведь при большом желании можно и в сорок восемь еще родить. – Продолжала размышлять она вслух. – Можно. Конечно, можно… А-а-а, – снова завыла, но вой быстро перешел в стон, и потом смолк.

Я больше не хотел пить неприятно приторный чай – поставил чашку на стол:

– Извините, мне нужно идти. – Поднялся с дивана. – До свидания.

Ольга Ивановна тоже встала, неуклюже и как-то высоко подняла правую руку с безвольно повисшей кистью – в качестве некоего прощального жеста. Я хотел ее пожать, но Ольга Ивановна обняла меня, спрятав лицо на моей груди. Я прижал ее к себе, непроизвольно положил ладонь на голову с короткой мальчишеской стрижкой.

Мы стояли так минут пять, потом она тихо произнесла:

– Спасибо, – поцеловала меня в щеку, не отпуская объятий. Я погладил ее по мальчишеской голове, по длинной шее:

– До свидания.

– До свидания, – она порывисто, неловкими движениями, разжала руки и отстранилась от меня. Я вышел из квартиры, быстро сбежал по лестнице вниз. На улице, поймав такси, назвал свой адрес. Дома включил телевизор, бездумно пролистал каналы, выключил свет и лег спать.

Глава 25

Следующие несколько дней я бездельничал. Валялся дома на диване, смотрел телевизор, несколько раз выходил на улицу и бесцельно шатался по улицам, скверам. Прохожие почему-то вызывали у меня неприязнь и раздражение, поэтому я обычно быстро возвращался домой, к своему дивану. Люди на телеэкране тоже раздражали, но все-таки меньше. В те дни я наконец понял тех телезрителей, чьим любимым каналом был «Animal Planet». Я тоже полюбил смотреть на зверюшек – добрых и злых, хищников и жертв, равнодушных и любопытных, но всегда естественных и непосредственных. Их нехитрые страсти выглядели такими искренними, такими настоящими. Леопард гнался за антилопой с максимальной скоростью, на которую был способен – потому что хотел есть. Антилопа убегала от него с максимальной скоростью, на которую была способна – потому что хотела жить. Хотя, возможно, после смерти душа ее могла переселиться в человека и достичь просветления – как объяснил бы Давид; почему нет? Но только она этого не знала, или забыла – по крайней мере, на время погони.

Кроме животных по телевизору мне никого не хотелось видеть. Несколько раз звонила Соня, но я, видя ее номер на экране мобильного телефона, не отвечал. Впрочем, я ни на чьи звонки не отвечал. Только лежал и смотрел на животных. Но в один день что-то произошло. Наблюдая за жизнью зверей, я вдруг осознал нечто о жизни людей.

Вечером я вышел на улицу и отправился в тот же клуб, где когда-то впервые увидел Давида. Открыв входную дверь, прошел внутрь. Тихий и пустынный коридор. В актовом зале – никого. Из соседнего кабинета вышла полная женщина средних лет. Увидев меня, загадочно повела головой в одну сторону, затем в другую.

– Вы шахматист или из этих… – Она запнулась.

– Этих – кого? – Уточнил я.

– Эзотеристов… – Выговорила наконец сложное для нее слово.

– Я насчет лекций по психологии.

– Понятно… Они здесь больше не собираются. Наверное, другое место нашли. У нас теперь по вечерам только шахматисты и театральная студия. Но сегодня они отменили занятие. Приходите в субботу.

– Мне не нужны шахматисты и актеры. Мне нужны психологи, – широко улыбнувшись, я вышел из клуба.

Начинался дождь. Я остался стоять под навесом двери. Наблюдал за падающими каплями. Потом достал из кармана мобильный телефон и позвонил Соне.

– Привет, – с настороженностью в голосе поздоровалась она.

– Привет. Это Иван.

– Да, узнала. Ты где? Тебя не было в городе?

– Я в Москве. Не мог отвечать на звонки.

– Почему… м-м-м… – Она шумно выдохнула и не стала продолжать вопрос.

– Что ты сейчас делаешь? Встретимся?

– Я занята.

– Понятно…

– Подожди. Сейчас перезвоню, – она повесила трубку.

Я убрал телефон в карман. Капли падали чаще, жестче, презрительнее.

Соня перезвонила минуты через три:

– Я смогу сегодня.

Мы встретились на Новокузнецкой. Соня подошла ко мне, церемонно поцеловала в щеку. Она сильно изменилась за этот месяц. Хотя на самом деле скорее изменился я, и теперь смотрел на нее другими глазами. В ее волосах больше не было холодного ветра. Взгляд потерял любознательность.

Неожиданно она улыбнулась, в глазах показались слезы. Она порывисто меня обняла:

– Я так беспокоилась…

«Нам нечего бояться», – чуть не вырвалось из меня, но я промолчал. Погладил ее по голове, по потерявшим холодность волосам:

– Только можно я ничего не буду рассказывать?

Она молча кивнула.

– Хотя тебя, наверное, интересует судьба Давида? – С издевкой усмехнулся я.

– В каком смысле?

– Ты же говорила, что тебе интересны такие люди…

– П-ф-ф, – презрительно выдохнула она, – это было глупо. Так глупо… Ни он, ни его судьба меня сейчас не интересуют.

Мы вышли из метро и спрятались от дождя в ближайшей кофейне. Нам повезло – оказался свободный столик у окна. Наверное все посетители кофеен любят сидеть у окна. Наблюдать за уличным движением жизни, как за рыбами в аквариуме. На это движение можно смотреть бесконечно долго – как на огонь или на течение воды. Вечное неповторяющееся движение…

Столик на двоих у окна, приглушенный свет, уютная атмосфера… Но у Сони был встревоженный вид. Она держала меня за руку, оглядываясь по сторонам.

– Как у тебя дела? – Спросил я.

– М-м, нормально. Правда, на работе отправляют в неоплачиваемый отпуск – финансовый кризис.

– Хорошо. Тебе дарят твое же время, – улыбнулся я.

– Да, можно так сказать. Но все равно что-то не так… Каждый день происходят какие-то события, но все это такая фигня и шелуха… Каждый день что-то отвлекает, и я распыляюсь по мелочам. А внутри меня ничего не происходит. Чувствую, что запуталась сама в себе. Не знаю, что хочу делать в жизни и каким путем идти дальше.

Официантка принесла нам кофе. Соня взяла свое Латте, сделала большой глоток:

– Один знакомый посоветовал пойти на лидерский тренинг. Говорит, там помогут определиться со своими желаниями и целями. Не знаю… Может быть, в самом деле на него запишусь. Почему ты молчишь? – Она посмотрела мне в глаза.

Я улыбнулся:

– Мне нечего сказать.

– Ты ничего не знаешь про лидерский тренинг?

– Я думаю, это все не имеет значения. Жизнь закончится быстрее, чем ты успеешь в ней разобраться. Поэтому определяться с собой, своими целями бессмысленно.

– Но это жестоко.

– Наоборот. Это очень гуманно. Знать цель, идти к ней и бороться за нее, наконец достичь ее – и потом не знать, что делать дальше выглядит гораздо более жестокой шуткой.

– Но мне плохо от того, что я не знаю цели!

– Тебе может стать еще хуже, когда ты ее узнаешь или, тем более, достигнешь…

Мы замолчали. Соня продолжала держать меня за руку, словно боялась отпустить. Я накрыл ее тонкие пальцы ладонью другой руки. Она посмотрела в окно:

– Наверное, мне нужно уехать, – сказала тихо, – я не была в родном городе пять лет…

– Поезжай.

Соня продолжала смотреть в окно, потом улыбнулась и повернула ко мне голову. В ее глазах зажглись задорные огоньки:

– Поехали вместе! Можно просто на выходные. Переночуем у каких-нибудь моих друзей. Город у нас красивый. Есть большой краеведческий музей! – Рассмеялась она.

Я радостно улыбнулся, глядя в ее живые глаза:

– Я не поеду.

– Да? – Соня потупила взгляд, потом снова подняла голову, – хорошо, я сама поеду.

Она слегка пожала мою руку:

– Мне казалось… М-м, ладно, – оборвала она сама себя, – просто это действительно казалось.

– Да, казалось…

– Ничего страшного… – В ее глазах снова блеснули огоньки, и она широко улыбнулась, – Миражи… Миражи… В пустыне, – Соня неожиданно заплакала, – я хочу домой, в Краснодар.

– Поезжай, – снова повторил я, пожимая ее руку.

К нам подошла официантка, бросая любопытные взгляды на Соню.

– Счет, пожалуйста, – попросил я.

Мы вышли из кофейни под дождь. Соня торопливо зашагала вперед, потом вдруг остановилась, бросилась ко мне и порывисто обняла:

– Спасибо, – улыбнулась лучистой улыбкой, развернулась и быстрым шагом направилась к метро. Я улыбался ей вслед. На душе было необыкновенно светло и радостно. Я вернулся в кофейню и снова сел за тот же столик у окна. Официантка удивленно на меня посмотрела, но молча принесла меню.

Потом я заказывал какие-то коктейли, и пил их один за другим, пока не кончились деньги. Пил и смотрел в аквариум за окном.

После встречи с Соней еще неделя пролетела в том же странном подвешенном состоянии. Хотя произошло одно изменение: теперь я мог смотреть не только на зверюшек по Animal Planet, но и на людей, и даже общаться с ними – по телефону, и вживую. К концу недели меня уже тянуло к ним. Причем потянуло в определенное место – в психологический центр, куда Виталик хотел пойти на лидерский курс. Я нашел его сайт в Интернете. В расписании значилась бесплатная ознакомительная лекция, на которой я вскоре и оказался.

Лектор говорил о пользе и результатах его тренингов, рассказывал байки и анекдоты, отвечал на вопросы. Но я его почти не слушал. Наблюдал за людьми, сидящими в зале, выходил в туалет, рассматривал свои руки.

Мне почему-то представлялось, что среди слушателей будут молодые люди в деловых костюмах, с горящими глазами и сжатыми челюстями. Но публика оказалась довольно разношерстной. Почти в каждом угадывалось, почему он здесь, по внешности читалась история его жизни. Задаваемые вопросы подтверждали мои догадки:

«Что делать, когда после развода потерялась цель в жизни?», «Как программа поможет быстро заработать денег?», «Поможет ли тренинг привлечь внимание противоположного пола?», и т. д. и т. п.

Я получал необъяснимое удовольствие от нахождения в этой группе людей, каждому из которых чего-то не хватало в жизни, каждый из которых страстно хотел что-то обрести, чего-то достичь, вырвать у судьбы свой, пусть небольшой, но лакомый кусочек счастья – хотя бы временного и быстротечного, после достижения которого будет хотеться что-то еще, и еще… Присутствовать в этой комнате, кишащей горячими желаниями ее обитателей, было приятно. Я словно подзаряжался энергией этих стремлений и страстей, которая наполняла меня, побуждала жить, толкала вперед.

После лекции слушателей попросили заполнить анкеты и предложили чай и кофе с печеньем. От заполнения анкеты я отказался, уделив больше внимания печенькам и напиткам. Многие в зале оказались знакомы друг с другом, с лектором и его ассистентами. Они оживленно общались, кучкуясь группками разного состава и размера. Я пил чай, ел печенье и прислушивался к разговорам. Мне пришла в голову мысль, что кто-то из этой «целевой аудитории» мог знать Давида и присутствовать в прошлом на его лекциях. В таком случае здесь наверняка должны были ходить слухи о его смерти и о произошедшем в Казахстане. Но мои надежды услышать что-нибудь о Давиде, а, возможно, и о себе самом, не оправдались. Хотя речь вокруг действительно все время шла то о цигуне, то о трансерфинге, то о тантре, то еще о каких-то практиках и тренингах.

Я прислушивался к названиям клубов, психологических и культурных центров, где проходили различные мероприятия – «Белые облака», «Атмосфера», «Чайный дом» – и понимал, что скоро тоже буду там.

– Олег? – Ко мне подошел высокий худощавый парень с орлиными чертами лица и обезоруживающе широкой улыбкой.

– Я не Олег, – ответил я.

– Извини. Наверное, имя неправильно запомнил. Мы на холотропном дыхании вместе были, у Карельского, помнишь?

– Нет, я никогда не был на холотропном дыхании.

– Стесняешься, что ли, что тебя там так разколбасило? – Рассмеялся он. – Фигня это все. У меня самого, бывало, еще не так крышу сносило. Меня Антоном зовут, если не помнишь.

– Нет, вы ошиблись. Я действительно не был на том тренинге.

– Да? Ну извини… Значит, действительно просто похож. Я как увидел – вылитый Олег, думаю. Такое бывает. Может быть вы с ним просто физиологические двойники. Тебя как зовут?

– Иван.

– Меня – Антон, – парень протянул костлявую руку, которую я пожал, – как тебе сегодняшняя лекция?

– Нормально, – пожал я плечами.

– Ты часто сюда ходишь? Я тебя здесь раньше, по-моему, не видел.

– Первый раз.

– Понятно, – Антон потер нос, – но вообще по тебе видно, что ты уже практик со стажем. Чем занимаешься – йогой или цигуном?

– Ничем не занимаюсь.

– Да ну… Я прямо на расстоянии почувствовал такой плотный сгусток энергии от тебя. Значит, тебе уже заранее дано, из прошлых жизней. Когда начнешь заниматься – процессы вообще быстро пойдут. Только практики нужно подобрать быстрые и эффективные. Йога и цигун, например – слишком медленные пути. Раньше, может, они годились, когда жизнь неторопливой была, но сейчас, когда глобализация, технический прогресс, соответственно и практики более эффективные и скоростные нужны. У нас в школе, например, совершенно чумовые практики есть. Созданы с учетом исторического опыта самых разных техник и с использованием самых последних научных открытий. В результате просто реактивные вещи получились. Даже у тех, кто не в теме и первый раз пробует, такой рост сразу идет! Через месяц становятся экстрасенсами. А у тебя, думаю, вообще сразу вынос в другое измерение будет. У тебя великий путь впереди.

Хотя и было приятно от слов орлиноликого о моем сгустке энергии и великом пути, его болтовня мне надоела:

– Пойду налью еще чая, – прервал я его.

– Да, конечно. Приходи в нашу школу. Я там каждый вечер. Увидишь, чего можно достичь за несколько недель, – он протянул мне небольшой буклетик.

– Спасибо, – я сунул буклет в карман и пошел к бойлеру. Чай наливать не стал. Оделся и направился к выходу. У двери меня остановила миловидная девушка:

– Иван?

– Да.

– Здравствуйте. Я видела вас однажды на лекции Давида.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Виталик сказал.

– Понятно, – я выжидательно смотрел на нее.

– Говорят, Давид провел какой-то выездной семинар, где сознательно вышел из тела и покинул Землю. Вы там случайно не присутствовали? – Со смущением спросила она.

– Нет. Знаю только, что он поехал в Казахстан, и там погиб.

– Говорят, это было уже после его возвращения из Казахстана.

– Он вернулся? – Удивился я. – Вы его видели?

– Нет. От знакомых слышала.

– Ясно… А я слышал, что он погиб в Казахстане, – отрезал я. – До свидания.

Глава 26

Вечером следующего дня я отправился в «Белые облака». Там читал лекцию о трансерфинге реальности какой-то путешествующий учитель. Еще через день оказался в «Чайном доме». Меня необъяснимым образом тянуло в такие места – центры эзотерики, восточных практик и мистических учений. «Жизнь – не одна. Жизнь не конечна. Переход между жизнью и смертью, и обратно – только игра. Умереть нельзя – так же, как нельзя родиться. Регулярная практика дает обретение сверхспособностей».

Кончались деньги. Я ничем не умел заниматься, кроме как демонстрировать перед фотообъективами свое тело в различной одежде и строить красивые выражения лица. Но я испортил отношения со всеми, кто мог помочь мне снова устроиться на подобную работу. Хотя я больше и не хотел этим заниматься. Как теперь зарабатывать деньги – тоже не знал. Выбор был небольшой – идти в дворники или на курсы переквалификации. Или… Самый худший вариант – обратиться к маме. Она могла бы найти для сыночка теплое место в своем холдинге.

Думать обо всем этом было неприятно – тем более, когда я слушал о свойствах чакр, астральных путешествиях и прочих подобных вещах…

Наверное, я скоро стал бы банкротом. Начал распродавать вещи, чтобы купить себе кусок хлеба, но однажды раздался телефонный звонок… От мамы:

– Ванюш, мне нужна твоя помощь.

Дешевый прием подкупа, на который я с легкостью, осознанно купился. Мне стало все равно. Не осталось никаких обид, никаких чувств ко всему, что происходило между мной и мамой в прошлом, и что, в первую очередь, было связано с той аварией. Все вдруг, в одну секунду, стало неважным. Мое (и мамино) преступление как будто искупилось; либо стало незаметным в той лавине убийств, предательств, краж и прочих грехов, происходящих на планете Земля каждую секунду.

Прошлое отпустило меня, став вдруг блеклым и несущественным. Вместе с ним многие вещи стали неважны; абсолютно неважны…

Мама же вдруг захотела помириться со мной. Этого можно было ожидать – рано или поздбюно. Рано или поздно она бы позвонила. Так получилось, что этот звонок прозвучал в самую подходящую минуту. Помощь, о которой она просила, заключалась в том, чтобы я возглавил отдел маркетинга в одном из подразделении ее холдинга.

«Ты же знаешь: сейчас, во время кризиса, никому нельзя доверять…» – объясняла она мне. «Сейчас мне нужна помощь всех близких людей, и, в первую очередь, конечно, надеюсь на тебя».

Мама… Мы так далеки и так близки. Близки мы будем всегда – что бы ни случилось. Просто по закону природы, давшему нам в один момент одну пуповину на двоих. Мое жизненное путешествие началось через ее родовые пути, и от этого никуда не уйдешь, сей факт не проигнорируешь. Мы оба могли делать все, что угодно, обманывать и предавать друг друга, но по сравнению с тем, как я тянул через пуповину ее соки, а потом в муках вылезал из ее матки, ничего не имело значения. Мы – мать и сын. Ничего более, и ничего менее. Две взаимосвязанные во Вселенной личности. Это значит, что в один из ближайших дней мы встретимся, я заберусь к ней на ручки, сяду на ее коленки и прижмусь к большой теплой груди, впитывая в себя не поддающееся объяснению бесконечное блаженство.

Это значит, что я одену темный деловой костюм и черные кожаные туфли; примерю на себя деловое выражение лица – образ эффективного и внимательного к подчиненным менеджера. Помнится, я уже несколько раз отрабатывал этот имидж перед объективами на фотосессиях. Так что я уверен, что у меня все получится. Выражение лица – главное. А с этим у меня все в порядке.

После телефонного разговора с мамой я действительно вытащил из шкафа темно-серый пиджак, накинул его на себя и подошел к зеркалу. «Новое поколение эффективных менеджеров», – улыбнулся своему отражению. Потом достал из стола «Беретту», сунул ее за пояс – сзади, под пиджаком – и пошел гулять. В те дни у меня сложилась странная, необъяснимо притягательная привычка брать с собой везде пистолет.

Это была моя последняя прогулка в качестве свободного бездельника-шалопая. Через неделю я официально стал «служивым» человеком.

Я прошелся по скверу, подошел к метро. Купил в ларьке мороженое, тут же его развернул и принялся есть. Время приближалось к часу пик, и потоки людей, следующих к чреву подземки и от него, сгущались. Я наблюдал за лицами, жестами, походками. Молекулы и атомы. Частицы и целое. Движущееся и вибрирующее. Когда будет остановка?

Работа на руководящей должности в мамином холдинге оказалась непыльной. Точнее, ее вообще почти не было. Исследования и отчеты для меня готовили специалисты и аналитики. Решения принимались коллегиально на совещаниях руководящего состава. Нагрузка, ложившаяся непосредственно на меня, заключалась в умении делать умный вид на встречах с клиентами и партнерами, и еще требовать от подчиненных отчеты. И то, и другое мне оказалось по силам. В свою новую профессиональную жизнь я влился вполне успешно.

Официального примирения с мамой, как такового, не было. В субботу, на следующий день после ее звонка с «просьбой о помощи», в субботу, я приехал к ней на дачу (все выходные она старалась проводить там несмотря на то, что почти каждый субботний вечер приезжала в город – то на встречу, то в гости, то еще на какое-нибудь общественное мероприятие). Мы вместе пообедали, поговорили о пустяках, посмотрели по телевизору старую советскую комедию с Вициным в главной роли. Потом маме нужно было ехать в Калугу на день рождения подруги.

Когда мы прощались, она с улыбкой провела рукой по моим волосам:

– Ты начинаешь лысеть… Да и вообще изменился. Где тот мальчик, который любил переодеваться в мои платья? Да и сама я уже давно не влезу в те наряды. Они, кстати, до сих пор валяются где-то на чердаке. Сожгу их все завтра. Прошлое нужно иногда предавать огню.

– Да, мама. – ответил я. – Но те платья все-таки жалко. Пусть лежат…

– Ну пусть… – Легко согласилась она. – А ты сходи к трихологу, пусть он тебе даст рецепты масок для волос. Обидно в таком возрасте лысеть.

– Хорошо, мама.

Мне казалось, что с моим выходом на постоянную (и престижную) работу все в моей жизни нормализуется. Она примет размеренный порядок, я стану добропорядочным членом общества, мещанином или буржуа, буду проводить время «как все» – работа, дом, встречи в кафе с друзьями, кино, телевизор, женитьба, дети, и так далее… Но этого не происходило. В первую же неделю я начал искать в Москве место, где зимой можно прыгнуть с тарзанки. Оказалось, что нигде (или я не мог найти). Зато нашел в Интернете ссылку на скалодром на Кутузовском. Тоже хорошо. В пятницу ушел с работы пораньше и поехал в Скала-сити. Заплатил за подъем, одел ремень и обувь. Меня пристегнули к страховочному тросу, и я полез по пластиковым выступам наверх. Неожиданно для себя очень быстро устал – не успев подняться даже на пять метров от земли. «Как же они лазят на такую высоту?» – вспомнились кадры различных телепередач о скалолазах. Я продолжал лезть вверх, пока не начали дрожать руки. Смотреть вниз было страшно, несмотря на относительно небольшую по сравнению с настоящими скалами высоту. Передо мной уходил вверх страховочный трос. «Надо было взять с собой нож», – подумал я, – «обрезать сейчас трос, и потом самостоятельно спускаться вниз, со своими дрожащими руками – доберусь или не доберусь…»

Лезть выше уже не мог – руки и ноги не могли подтянуть тело даже на пятьдесят сантиметров. Я, как таракан, прижался к искусственной скале, держась за выступы и чувствуя, что в таком положении долго не протяну.

– Отпускай руки и немного оттолкнись от стены, – крикнул мне снизу инструктор.

Сделать так, как он говорил, казалось невозможным. До земли было метров двенадцать, и внизу все выглядело уже таким далеким и маленьким. Падение с этой высоты наверняка могло привести к смерти или увечьям. Страх заполнил меня всего. Тело отказывалось отпускать спасительную твердь. Но и удерживаться дольше не хватало сил.

– Отпускай руки, и трос тебя спустит, – снова крикнул инструктор.

Мои руки и ноги дрожали от напряжения, и уже не могли держаться за уступы. Я начал падать. Трос растянулся, самортизировал и плавно заскользил вниз. «Жив. Спасен».

Тело еле двигалось, все еще находясь в состоянии максимального напряжения. Я сел на скамейку. Постепенно мышцы расслаблялись и успокаивались, боль и натяжение уходили. Я просидел на скамейке минут десять, наблюдая за остальными «скалолазами». Тело совершенно отдохнуло, в нем уже не чувствовалось никакого дискомфорта. «Еще наверх!» Я оплатил второй подъем, и все началось по новой. Но теперь высота казалась уже не такой пугающей, и отпускать руки было почти не страшно. Трос привычно и обыденно спустил меня на землю. «Фигня», – усмехнулся я сам себе и пошел к выходу.

Потом я нырял в прорубь, гонял на картинге, катался на разных, бросающих твое тело, словно мячик, в стороны, аттракционах. Адреналину, еще адреналину! Но опять усмехался про себя: «Все – фигня…»

«Все – фигня…» – Я весь был заполнен одним этим ощущением. «Все – фигня…» – И что-то безразличное, внешнее, несло меня по жизни дальше.

В один вечер, устроив ревизию висевшей в шкафу одежды, я наткнулся на буклет энергоинформационной школы, врученный мне орлиноликим Антоном и оставшийся с тех пор в кармане пиджака.

«Почему бы и нет?» Я позвонил по указанному номеру. Вечером следующего дня ожидался семинар «известного суфийского учителя», чье имя мне, конечно, ничего не говорило.

«Почему бы и нет?» Следующим вечером я был там. Опоздав минут на десять, понял, что попасть в зал будет нелегко. Хвост очереди из желающих послушать суфия тянулся на улицу. Шла регистрация слушателей, а семинар, судя по всему, задерживался. Я покорно встал в очередь, за мной занял кто-то еще, и еще. Молодые смеющиеся люди, отпускающие заумные шутки и сами весело над ними хохочущие.

Вторая створка двери открылась, и из нее вышел Давид. Широко улыбнувшись, он неторопливым шагом направился ко мне.

«Я ведь ожидал это. Подспудно ожидал». Волны холода и тепла успели пройти по моему телу до того, как я вышел из очереди навстречу ему.

– Здравствуй, дорогой, – он тепло меня обнял.

– Каким образом? – Спросил я.

– Что «каким образом»?

– Ты же исчез тогда под водой, и все…

– Ну и что? – Давид пожал плечами.

– Как ты не утонул?

– Что, нужно было? – Рассмеялся он.

– Человек же не может так долго под водой без воздуха…

– Да? Я, наверное, просто этого не знал. – Весело подмигнул он мне. – Ладно, что мы тут будем спорить о пустяках. Пойдем… Очень рад тебя видеть.

– Куда? А семинар суфийского учителя?

– Я думаю, суфийский учитель уже выполнил свое предназначение на этой земле, сведя нас сегодня вместе. Теперь он свободен.

По очереди пронесся ропот, что семинар отменяется. Снова холодок прошел по моему телу.

– Ты преподаешь в этой школе? – Спросил я.

– Нет, конечно. Ну пойдем, – повторил он, взял меня под локоть и повел из двора.

Глава 27

Мы шли по улице. С неба начала падать мелкая крупка – то ли дождь, то ли снег, то ли лед.

Мою голову разрывали тысячи вопросов, но я знал, что задавать их бесполезно. Более того – их нельзя задавать. Вместо этого я смотрел на свет фар проезжающих мимо машин. Давид тоже ничего не говорил. Я не знал, куда мы идем – не имело значения. Просто бесцельное движение в ночи, в темном городе, наполненном таким же движением из ниоткуда в никуда, из прошлого в будущее. Хотя времени не оставалось – ни для меня, ни для этого мира. В одной секунде все время Вселенной. Вспомнилась шутка Эйнштейна или еще какого-то физика: «Почему никогда не хватает времени? Просто потому, что времени вообще не существует».

Скоро мы оказались в темном неприглядном дворике, зажатом с двух сторон ветхими и обшарпанными двухэтажными домами. В одном весь первый этаж был обит досками и фанерой. Свет горел только в двух окнах. Остальные зияли черными дырами. Я плелся за Давидом, как покорный телок идет за мясником на убой. Он прошел в центр дворика, обернулся ко мне и сел на снег. Жестом пригласил присоединиться к нему. Именно в этот момент во мне проснулась непокорность.

– Зачем? – Спросил я. – Что ты собираешься делать?

– Просто здесь классно. – Пожал он плечами. – Необыкновенный вид. Можешь сам полюбоваться.

Я подошел к нему и посмотрел туда, куда он показывал. Вид действительно был необычным и завораживающим: шпили сталинской высотки в разноцветных огнях над черной уродливой крышей стоящего рядом с нами дома. Я сел на снег. Отсюда картинка выглядела совсем гротескной. Футуристичный декаданс. Упадок прошлого, бренность и смерть, над которыми возвышалась сверкающая мишура будущего. Прошлое и смерть мне казались привлекательнее искрящихся блесток самоутверждающегося нового дня.

– Ладно, поднимайся, а то жопу отморозишь, – Давид встал с земли и направился к подъезду дома с обитым досками первым этажом.

Мы вошли в полутемный подъезд, со второго этажа которого лился тусклый свет. Под ногами заскрипели деревянные ступеньки. Поднявшись наверх, Давид остановился перед деревянной коричневой дверью.

– Ты здесь живешь? – Спросил я.

– Иногда, – он вытащил из кармана ключ и вставил его в замок.

В квартире все выглядело таким же старым и запущенным, как и двор и дом снаружи. Я как будто попал в сороковые – пятидесятые годы прошлого века. Давид провел меня в комнату и усадил за стол, покрытый темной суконной скатертью.

– Поставлю чай, – он вышел на кухню.

Я прошел в ванную комнату помыть руки. Еще один шедевр упадка и разрушения: грязный, отслаивающийся от стены кафель, замызганное, в паутинках мелких трещин, зеркало, древний медный кран и раковина серо-грязного цвета.

– Почему ты живешь в такой квартире? – Спросил я Давида, когда мы сели за стол.

– Мне кажется, что именно в такой квартире жила когда-то моя мать. Иллюзия, конечно, но почему бы ее не потешить? Глядишь, и она меня когда-нибудь порадует.

– Зачем я тебе нужен? – Вопрос прозвучал грубовато.

Давид молча встал из-за стола, вышел в другую комнату и через минуту вернулся с пачкой белых листов, которую положил передо мной. На титульной странице мелким шрифтом было напечатано «Евангелие от Иоанна»:

– Подумал, что это может быть важно для тебя, – сказал он и, улыбнувшись, добавил, – или хотя бы любопытно… Уже даже переведено. Представляешь, как я подсуетился?

Я непонимающе смотрел на рукопись:

– Но фээсбэшник же его сжег…

Перед моими глазами промелькнули завернутый в тряпки сверток, который я видел, когда рылся в сумке Давида, и такого же размера манускрипт, сжигаемый в костре на берегу казахстанской реки.

– Ты подложил ему…

Давид пожал плечами.

– А где оригинал? – Снова спросил я.

– Продал коллекционерам.

– Хорошо наварился?

– Наш мир, по большому счету, принадлежит коллекционерам, – отхлебнув чай, ответил Давид, – и это, наверное, правильно. Коллекционеры – те, кто сохраняют. Но главное – не афишируют то, что имеют. Так что теперь для этой рукописи, наверное, нет более надежного места.

– Ты прочитал? – У меня в горле засвербило.

– Конечно.

– И что там? – С волнением спросил я.

– Та же самая фигня… – Давид залез пальцем в свою чашку с чаем и вытащил оттуда крупную чаинку, – Сергей ничего не потерял.

– А ты… – Меня осенила догадка. – Зачем ты планировал подмену? Хотел кинуть Сергея и нас всех?

– Нет. Сергей ни при чем. Просто я люблю запасные выходы.

Мы замолчали. Я наконец взял в руки поставленную передо мной чашку:

– В чае цианистый калий? – Спросил с мрачной усмешкой.

– Зачем? – Обезоруживающе улыбнулся Давид.

– Для твоей практики нахождения рядом со смертью…

Его улыбка потускнела:

– Ты до сих пор многое не понял. Хотя тебе, наверное, пока и не нужно все понимать.

– Ты убил Виталика…

– Вообще-то не я, но понимаю, что ты хочешь сказать. Знаешь, почему погиб Виталик, а не ты? Потому что он был гораздо дальше от осознания смерти, чем ты. И еще могу сказать – если тебя это успокоит – что Виталик уже перевоплотился в теле дочери американского миллионера и известной английской актрисы. Он отлично себя чувствует, у его физического тела превосходные гены. Так что думаю, у него все будет прекрасно.

– А его мать?

– Ей нужно проделать определенную работу по осознанию произошедшего. Вероятно, такова ее карма, и ей предстояло пройти через это в любом случае – рано или поздно.

– Блядь, как все гладко у тебя получается, – не выдержал я.

– Жизнь вселенной – сама по себе гладкая штука, и с этим ничего не поделаешь, при всем нашем желании. Только неразвитые люди видят ее дисгармоничной и полной страданий.

– Если я сдам тебя ментам, она тоже будет гладкой и гармоничной? Даже тогда, когда тебя запрут в тюрьме и будут бить там каждый день?

– Ты сам знаешь ответ на этот вопрос, – кисло улыбнулся Давид, – как и то, что ты не сдашь меня ментам.

– Не сдам. – Согласился я. – Хотя сам не знаю, почему.

– Потому, что кое-что ты все-таки уже осознал, даже против своей воли.

Я ничего не ответил.

– Все, кто был на нашей степной практике попали на нее не случайно. – Продолжил Давид. – У каждого в жизни произошло нечто, связанное со смертью, и каждому требовалось это проработать. Пережить и отпустить от себя в прошлое, чтобы развиваться дальше.

– Ни фига себе проработка. Айгуль и Оля до тюряги доработались.

– Для них тюрьма станет освобождением. Рассказать притчу?

Я пожал плечами.

– Жил-был старик крестьянин. Однажды он запряг коня и отправился обрабатывать поле. Но вдруг лошадь вырвалась от него и убежала в лес. Соседи начали сочувствовать старику – мол, единственная лошадь и убежала. Как теперь без нее крестьянину. Но старик только отвечал: «Счастье? Несчастье? Кто знает? Не судите слишком быстро». Соседи подумали, что старик еще и головой стукнулся, раз не может удачу от неудачи отличить, но ничего не сказали. А через неделю его лошадь вернулась, приведя с собой табун диких лошадей. На этот раз соседи поздравили старика с удачей, начали завидовать. Но он снова говорит: «Счастье? Несчастье? Кто знает? Не судите слишком быстро». Прошло еще время, и сын крестьянина, объезжая одну из диких лошадей, упал и сломал ногу. Все решили, что это большое несчастье. Однако старик опять повторяет: «Счастье? Несчастье? Кто знает?» Соседи решили, что старик точно рехнулся, раз считает, что сломанная нога сына может быть счастьем. Но несколько дней спустя правитель объявил мобилизацию. В деревню пришли войска и забрали на войну всех молодых людей, годных к службе. Один только сын старика лежал дома со сломанной ногой, и его не взяли на войну, с которой мало кто вернулся живым. Только тогда соседи поняли, что старик не безумец, а мудрец. Не суди слишком быстро. То, что сейчас воспринимается как зло, может таить в себе добро. То, что кажется добром, может оказаться злом. Поэтому избавься от суждений. А если не можешь – хотя бы не позволяй им управлять твоими мыслями и поступками.

Я отодвинул пустую чашку и устало лег головой на стол:

– Ты хочешь, чтобы я стал твоим учеником?

– То время, когда ты мог стать моим учеником, прошло – и для тебя, и для меня. Сейчас тебе нужен только твой внутренний учитель, которого ты уже почти научился слышать. Гуру может тебе понадобиться в будущем, но не сейчас. Сейчас тебе важно одно – погрузить свое сознание и энергию внутрь себя и слушать, что происходит. Тогда ты раскроешься – сам, непроизвольно, как бутон. Не смотри телевизор, не слушай других людей, старайся меньше общаться с кем бы то ни было. Будь только с самим собой. Тогда тебе откроется гораздо больше, чем когда ты со всеми.

– Ты все-таки учишь, – усмехнувшись, я поднял голову со стола.

– Нет. Оставляю личное для тебя завещание. – Ответно усмехнулся Давид. – Погрузись внутрь себя. Будь всегда в осознании, что и зачем ты делаешь каждую секунду своей жизни. Если в каждой секунде твоей жизни нет твоего сознания – эта жизнь не твоя.

– Почему ты отверженный? – Перебил я его.

– Потому что отверг. После долгих занятий медитацией мне была дана нирвана – единение с божественным. Но я отказался от нее и вернулся сюда.

– Почему?

– Все стремятся к бесконечному блаженству, божественному свету, познанию Бога. А я не захотел быть таким как все. Не захотел идти вместе с толпой. Познал Бога, увидел Его, и показал Ему кукиш. – Рассмеялся он. – Пусть все в Нем находят свое начало и конец, а я – не хочу. Хочу бутербродик с черной икрой, например… Мы ведь с тобой, Иван, очень похожи – нам обоим всегда чего-то не хватает.

– Значит, ты творения Бога предпочел Богу? – Задумчиво проговорил я.

– Примерно. – Продолжал улыбаться Давид. – А, собственно, почему бы и нет? Кроссовки «Адидас» я тоже предпочитаю тем китайцам, которые их наштамповали. В музыке Бетховена мне важна музыка, а не Людвиг Ван… – Он большим глотком допил чай и отставил чашку, – а вообще… Открою тебе тайну. Мир принадлежит таким отверженным, как я. Они заглянули за грань, обрели сверхспособности, но продолжают находить удовольствие в иллюзиях нашей жизни. При этом, обладая энергией и способностями гораздо большими, чем у обычного человека, они легко добиваются власти. Научившись оперировать иллюзиями, управляют с их помощью остальными людьми, контролируя деньги и свое положение. Их тайные знания и практики, конечно, не афишируется, но иногда становятся известным. Самый наглядный пример – Сталин и Гитлер, которые были учениками Гурджиева.

– Все это глупости. Я думаю, ты не видел Бога.

– Возможно. – С легкостью согласился он. – Иллюзии непредсказуемы. Еще чайку?

– Ты не собираешься совершить осознанный выход из тела? – Вдруг спросил я.

– Почему это тебя интересует?

– Одна из твоих учениц спрашивала. Ходят слухи, что ты его уже совершил.

– Пусть ходят… Не буду им мешать.

Вытащив из-за пояса «Беретту», я направил ее Давиду в грудь и выстрелил. Его тело отклонилось назад, но удержалось на стуле. Потом он по-ученически сложил на столе руки одна на другую и положил на них голову. Это были последние его движения.

Чувствовал ли я что-нибудь тот момент, когда делал выстрел? Страх, ненависть, злость, зависть, гордыню? Или это было безгрешное убийство? Не знаю. В ту секунду я еще не находился в осознании, что и зачем я делаю. Ежесекундное осознание своей жизни пришло сразу после этого. Я вышел из-за стола, взял чашки и пошел на кухню. Помыл их в раковине и поставил на место в буфет. Вернулся в комнату и, стараясь не наступить в разливающуюся по полу лужу крови, забрал со стола рукопись Евангелия. Протер смоченной в мыльной воде тряпкой все места, где могли остаться отпечатки моих пальцев, и вышел из квартиры.

«Беретту» я выбросил в реку. Потом прыгнул за ней сам. Ледяная вода обожгла в одну секунду все тело с ног до головы – как будто в меня попала молния, наполнив электрическим зарядом. Выгребать руками и ногами к поверхности воды было тяжело – вязко, медленно, зябко. Можно было двигаться медленнее и оставить борьбу. Можно было вобрать в себя воды. Или задержать дыхание – на часок-другой, как Давид. Но привычка жить распоряжалась за меня совсем по-другому… С трудом, неловко, я стянул с себя липкую куртку и ботинки, после чего выплыл на поверхность воды. До берега оставалось метров двадцать. Там стояла и что-то орала толстая бабка. Плыть к ней не хотелось, но привычка продолжала двигать моими руками и ногами, и в те секунды я ей не сопротивлялся. Бабка показала на меня рукой и заорала еще громче. Смерть – это разотождествление своего «Я» с его проявлением в виде физического тела. Можно сказать, что в тот момент именно этим я и занимался – разотождествлялся. Пока кто-то помогал мне выбраться из воды, чем-то растирал, усаживал в машину…

«Ты такой же отверженный сука…» – С божественно доброй и блаженной улыбкой произнес Давид; в моем сне в ту ночь. «Ну и хорошо, – продолжал он, – А то еще столько вопросов остается… Например, опять же, что делать с физической красотой – Айгульки и всех прочих молодых девок?» Дальше в моем сне появились стройные полуобнаженные красавицы с длинными, до пояса, волосами, и сновидение закончилось яркой, необыкновенной поллюцией. Из меня вышло семя, и я проснулся. Началась совсем другая жизнь.

Примечания

1

Специальное меню, вегетарианское меню. (англ.)

2

Вегетарианская еда. (англ.)

3

Добро пожаловать! (Каз.)

4

Здравствуйте (каз.)

5

Вареная конина в оболочке из кишок. Распространенная холодная закуска в казахской национальной кухне.

6

Дьявол, нечистая сила (каз.)

7

Бабушка (каз.)

8

Прощай, любимая (англ.)

9

Достаточно (каз.)

Content

Сектант
Михаил Борисович Земсков

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания