Тамара Михеева

Джалар. Семь прях. Книга шестая

Художник Юлия Биленко

© Михеева Т. В., 2023

© Биленко Ю. С., 2023

© ООО «Издательство «Абрикос», 2024

Джалар

Вот о чем была ее история.

О том, где и как найти свою свободу.

Это и ваша история. Каждого из вас.

Шеннон Макгвайр. В каждом сердце дверь

Кто же такие пряхи, спросите вы, и, пожалуй, это будет ключевой вопрос нашего курса. В чем их сила, в чем опасность этой силы и для чего они вообще появляются? Может ли мир жить себе спокойненько без них? В принципе да, конечно, может, многие и живут, и вроде бы неплохо. Но тогда возникает вопрос: откуда же ткачам брать нити, чтобы ткать полотно мира, правда? Вот об этом мы и будем с вами рассуждать на наших лекциях и практических занятиях, и, конечно, раз уж вы попали именно на мой семинар, каждый из вас попробует и прясть, и ткать. Ведь бывает так, что мы живем и сами не знаем о себе главного, не знаем, кто мы.

Из лекции преподавателя ШДиМ С. И. Алехина

Старуха сидела за прялкой. Это была величественная и красивая старуха, ее лицо напоминало маску, вырезанную из темного дерева. Тяжелый узел седых волос на затылке будто бы заставлял ее держать спину прямо, не горбиться. Позади горел в каменном круге огонь, и иногда старуха запускала в него руку, черпала жар и пристраивала его на лопаску вместо шерсти. Старуха сердито тянула нить, нервно стучала ногой.

Одна девчачья глупость и гордость – и рухнет целый мир, а ведь она вложила в него столько труда! Уговор есть уговор: одна девушка в год и повиновение, главное – их чертово повиновение. Без вопросов, без сомнений. И вдруг одна задумалась и усомнилась. И прыгнула за борт. Нарушила договор из-за своей дурацкой гордости! Это было так… невыносимо, так неправильно, что даже король не решался несколько месяцев прийти сюда, в храм Семипряха, и рассказать, что нужна новая канута. Глупый, испуганный мальчишка! Надо было сразу бежать к ней!

Бог Семипрях не прощает такого.

Он будет ждать свою жертву.

Что же делать теперь ей, его жрице?

Нить натянулась, лопнула, свилась змейкой, обожгла руку. Старуха зашипела яростно, но больше от досады – боли она давно не чувствовала. Зато, пока соединяла нить, поняла: надо найти другую. Но суэкские девочки не подойдут, о нет, тут нужна сильная, ровня этой Кьяре, которая умудрилась все испортить. Одна испортила, а другая поправит, заткнет собой дыру, и Сэук выстоит, и она, его пряха, будет дальше жить здесь и прясть свою нить. Только где же найти такую, как Кьяра, в каких мирах?

Старуха зачерпнула огня в ладонь, покрутила между пальцев, но на лопаску не пристроила, бросила обратно. Миров много, и сильных девочек в них не меньше. Но сначала надо отыскать трещинку, дырочку, крохотную брешь в полотне мира, и уж тогда-то жрица Семипряха сможет умилостивить своего грозного бога.

Часть первая

Дом Рыси

Быть отцом такого сильного существа – значит учиться смирению. Как будто ты – лишь тоненький проводок для чего-то более значительного.

Энтони Дорр. Весь невидимый нам свет

Анык

Лес ровно дышал во сне. Чуть уловимо вздрагивали кроны, как ресницы спящего ребенка, когда он увидит что-то удивительное по ту сторону Яви. Стволы деревьев будто сдвигались на зиму ближе в надежде согреться. Тхока говорила: «Это стражи Нави выставляют свои караулы, стерегут зиму, не ходи меж стволов зимою». Но Джалар думает по-своему. Никто не сторожит Навь, не нужны ей стражи, незачем выставлять караулы. Здесь, в тысячелетнем лесу, Навь сама по себе гуляет, и никто ей не указ.

Задумавшись, Джалар сделала неловкое движение, левая лыжа зацепила правую, Джалар покачнулась, чуть не упала, но успела прижать ладонь к сосне. Выдохнула. Почувствовала сонное дыхание дерева, сняла варежку и погладила по шершавой коре.

– Спи, спи до весны. Добрых снов, сильных корней, здоровых веток.

Она почувствовала ответное бормотание сосны и двинулась дальше.

Лес простирался во все стороны, слишком огромный и древний, чтобы можно было изучить его тайны. И когда Джалар слышала, как какой-нибудь охотник хвалился: «Я знаю его лучше своей рукавицы!» – ей становилось смешно.

Лучше своей рукавицы? О, светлая Явь! Даже Тхока так не скажет, даже сам Тэмулгэн, отец Джалар, а уж он исходил этот лес от хребта Двух братьев до озера Далеко. Спроси его: сколько камней в Олонге? Он и то ответит, не ошибется. Но лес… Лес – другое дело, никто не знает этот лес достаточно хорошо. Никто не знает даже его границ. Да это и невозможно. Ведь он меняется – каждый день.

Джалар разложила сено возле сосен. Холодный год, суровая зима. Оленихи отощали, их видят у деревень. На исходе времени Лося двух, с перерезанным горлом, притащил Анык. Долго похвалялся, что они его подпустили на расстояние вытянутой руки. Джалар шила и плакала беззвучно. Доверчивые они, голодные. Кого угодно подпустишь, если снег в два метра и под ледяной коркой. Что этому Аныку, есть нечего? С голоду умирает? Анык говорил и говорил и посматривал в ее темный угол, потом все же не выдержал, сказал с обидой:

– Джалар, что ты там сидишь, выйди, полюбуйся, какая охота в наших лесах.

Джалар не смогла стерпеть, выскочила из дома, закрыв заплаканное лицо ладонями. Перебежала через двор, звездный шатер сиял над нею, но она ничего не видела, не хотела видеть. В глазах стояли окровавленные оленихи, их тела. Она помнила их, она их знала. Их запах, влагу их глаз, тепло их шерсти. Конечно, это не могли быть те самые оленихи, но, может, это их дети или дети их детей.

Она возненавидела Аныка. Возненавидела тут же, хотя еще вчера краснела, стоило ему зайти в дом, и радовалась, когда отец хвалил его. Но все изменилось сейчас. Она его ненавидела. Ненавидела так яростно, что не могла себя остановить.

На следующий день Анык шел пьяный из гостей и у самого своего порога упал, а встать уже не смог. Замерз.

Отец ничего не сказал тогда, хоть и пришел с прощания чернее весенней земли, а Тхока, как узнала о смерти Аныка, схватила Джалар за косу, потащила в баню, заставила натопить так, что щеки ломило, и драила Джалар, и веником била, и выла, и песни пела, и шептала что-то, но Джалар уже не понимала что. Она плыла в горячем сне между древесных стволов, плыла прямо в руки Нави, что стояла на опушке рядом с двумя оленихами, но принимать ее не хотела, и стоило Джалар подойти, как ее отталкивали сильные руки.

Когда она очнулась, отец подвел ее к стогу сена, сказал:

– Перетаскаешь вдоль оленьей тропы, что на пятом перекате начинается. И чтобы ни слова от тебя не слышал, пока весь стог олени не съедят.

В тот же день Джалар набила мешок сеном, приладила его на спину, надела лыжи и пошла к Олонге.

* * *

Все знают, как хотел Тэмулгэн, лучший охотник Края, дочь. У него было трое сыновей, но они уехали, разлетелись по большим городам, чужим народам. Кто учился, кто женился, кто работал. Никого не осталось в родном Краю. И не дождешься, когда приедут. Пятеро внуков у него, а он так редко видит их, что путается в именах и возрастах. Как-то неправильно растил он сыновей. У соседей вон дети на месте, все при деле, а его Севруджи, хороший мальчик… Приезжали важные люди, сказали «очень умный, надо учиться». И забрали их первенца. Тэмулгэн не хотел, ругался. Что делать человеку из Края в большом мире? Но Тхока уговорила. Все мечтала, что он станет ученым, как дед, и вернется в Край. Но Севруджи не вернулся и остальных за собой переманил. Сначала они приезжали, проведывали, но давно уже никто не бывал у них, и письма пишут так редко, и идут эти письма так долго, что с тоски подохнешь, пока дождешься. Тхока с Такун плачут, думают, что-то случилось, но он-то понимает: неблагодарные мальчишки, разлетелись – и дела им нет до отчего дома, до бабки с матерью.

И когда не старая еще Такун родила ему дочь, он возблагодарил небо и землю. Он назвал ее Джалар – «соль земли», «основа», «опора». Имя это никому не нравилось, казалось чужим, странным, хотя на самом деле было исконно здешним, просто очень древним, забытым. Соседи недоумевали, хмурились, но Тхока кивнула, довольная, и сказала:

– Это имя всегда будет ей защитой, как сама земля под ногами.

Такун согласилась. Она была счастлива, что родила не еще одного сына, а долгожданную дочь. Потому что, как бы ни любила она своих мальчиков, Тэмулгэн знал, что жена мечтала о дочери. Куда денется дочь? Никуда. Будет им на старость утешение и подмога. До старости еще далеко, ну да и Джалар еще маленькая, бестолковая. Носится по лесам, разговаривает с Олонгой, да вот еще чует он в дочери неведомую ему силу, страшную, неукротимую. Тэмулгэн погладил амулет на шее, вспомнив беднягу Аныка. Страшно, страшно думать об этом!

Но еще страшнее вспоминать, как они сами чуть не потеряли Джалар. Давно. Лет шесть уже прошло, не меньше. Сколько ей было тогда? Наверное, девять. Да, точно, летом Джалар исполнилось девять, а зимой это все и случилось. Он вместе с дочерью пошел на старое пастбище. И зачем он вообще поехал туда? Что он там забыл? Сейчас и не вспомнить.

Они уже возвращались, короткий зимний день тихонько клонился к вечеру, но солнце было еще веселое, и Тэмулгэн не сильно оглядывался на дочь, тем более что лыжня накатана. Перед поворотом на пятый перекат Олонги он долго ждал ее, успел замерзнуть лицом и пальцами ног. Даже крикнул:

– Джалар!

Она ответила, и он понял, что она еще далековато, но все равно поехал дальше. Даже подумал, что хорошая наука будет девчонке, пусть не отстает от отца в лесу. Опять, поди, засмотрелась на белок или с деревьями разговаривала, выведывала их зимние сны. У самой деревни остановился опять, ждал, сердился, кричал. Но лес молчал, укрытый снегом и морозом. Тэмулгэн в растерянности вытер вспотевший вдруг лоб. Быстро доехал до дома.

– Джалар где? – спросила Такун, а Тхока подняла на него темные глаза.

– Едет, где ей быть. Отстала, поди, опять на белку засмотрелась, – проворчал Тэмулгэн, но сердце уже заворочалось беспокойно.

– Что ж ты не подождал? – ахнула Такун, но он сверкнул глазами, и она замолчала.

Но кто эту чертову бабу переупрямит? Молча шубу накинула, платок повязала и вышла из избы. Тэмулгэн выругался и, переодевшись в сухое и теплое, побежал следом.

Они искали ее вдвоем и всей деревней, искали до самого заката, оранжевого, спелого, и искали еще полночи, пока были силы. Тхока готовила булсу и чукурун – кормить тех, кто приходил из леса и качал головой на ее немой вопрос; они извели четверть запасов на зиму. Джалар не нашли даже к утру. Тэмулгэн рвал на себе волосы и выл на бледную утреннюю луну, как волк. Такун превратилась в камень. И только Тхока твердила:

– Вернется, вернется моя рысечка, вот увидите, вернется!

Люди отводили глаза.

Но Тхока оказалась права, и к исходу второго дня Джалар вышла на холм, что над деревней. Ее увидела Кинка, соседка, и завизжала. Тэмулгэн до сих пор помнит, как оборвалось его сердце от этого визга, как расталкивал он столпившихся соседей, как взбежал на холм, как подхватил рухнувшую ему в руки дочь и понес ее, тяжелую в промерзлой задубевшей шубе, и как все расступались и смотрели на них. Будто чудо невозможно просто как чудо, как что-то хорошее и от Яви, будто чудо, спасение – всегда дело рук Нави! Ему было наплевать, что они думают. Все, что он хотел, – чтобы Джалар была здорова, чтобы была прежней: ласковой и веселой. Чтобы Навь не подкинула ему в облике дочери подменыша – каменного ребенка лесных духов. Джалар парили в бане, мазали барсучьим жиром, отогревали булсой. Она была уставшей, но прежней. Только, может быть, чуть тише стала, чуть задумчивее. И вот наконец Тхока спросила:

– Как же тебе удалось это, рысечка моя?

Джалар тогда улыбнулась, Тэмулгэн помнит. Она улыбнулась и сказала:

– Я заблудилась. Там лыжня вильнула, и я почему-то свернула. Я не сразу поняла, что не туда еду. А потом вдруг вечер…

Она замолчала. Пережитый страх стоял в этом молчании.

Она ехала и ехала вперед, все не решаясь крикнуть отца. Он рассердится, это точно. Он не любит, когда она маленькая, когда она слабая. Он говорит, что слабым тут не выжить, в этих лесах. Лес всегда был ее другом. Но Навь… Навь никому не друг. А ночь – время Нави. Джалар поняла, что не видит, куда едет, слишком поздно. Она остановилась и крикнула. И услышала такую тишину в ответ, что сразу оглохла. Это с ней бывало и раньше – внезапная глухота, она никому про это не говорила. Знала, что слух вернется через какое-то время, стало быть, и тревожить родных нет смысла. Джалар оглянулась – лыжня смыкалась в точку у стены леса. Ничего знакомого, никаких примет, которые рассказали бы, куда ехать.

– Я не могла далеко уйти, – сказала Джалар вслух, твердо и громко, как понравилось бы отцу. – Я не могла далеко уйти. Я рядом с домом, надо просто найти свою лыжню.

Она развернулась и поехала обратно. Снег светился в темноте, но ночь наступила безлунная и беззвездная, хмурая.

«Хорошо, – подумала Джалар, – это хорошо: значит, не так холодно».

Пальцев ног она не чувствовала уже давно. «Надо остановиться, – поняла Джалар. – Мне не выбраться отсюда ночью. Надо дождаться утра».

Сама эта мысль была такой страшной, что даже внутри головы стало холодно. Джалар сошла с лыжни, добралась до раскидистой лиственницы, нырнула под ее ветки и только тогда отстегнула лыжи. Снег был такой глубокий, что можно провалиться по пояс и не выбраться уже никогда. Здесь, под лиственницей, его было меньше. Джалар походила, пытаясь прогнать сон. Она знала, что спать нельзя, ни в коем случае нельзя. Уснешь – и Навь утащит тебя навсегда, даже имени не спросит. Джалар пошарила по своим карманам. Нашла старый сухарь – наверное, он лежит здесь с прошлой зимы – и шкурки от сала, которые мама попросила положить синичкам в кормушку, а она забыла. Джалар сжевала их по одной, потом сгрызла сухарь. Она не хотела есть, но надеялась, что еда хоть чуть-чуть согреет ее.

Ночь шла дальше, катилась, ворочалась в снежной постели леса. Джалар ничего не слышала, но чувствовала ее дыхание, жар ее ледяного тела рядом с собой. Стоит только замереть – и тебя сцапают. И не важно кто: волки, холод или Навь. Джалар ходила вокруг лиственницы, тихонько пела, пока не охрипла, потом сжалась в комочек, охватила колени руками. Она раскачивалась, выла, ей было так холодно и страшно, что она готова была уже сама позвать Навь, лишь бы все закончилось поскорее. Потом все-таки уснула. Во сне увидела маму. Та гладила ее по голове и шептала: «Дождаться утра, тебе нужно только дождаться утра, родная. Утро совсем близко».

Но Джалар уже уходила. Она уже протянула Нави руку, думая, что это мама.

И тогда они пришли.

Их было двое.

Они ткнулись носами ей в плечо и висок, лизнули щеки шершавыми языками. Потом одна легла ей в ноги, другая под бок. Сквозь заиндевевшие ресницы Джалар видела их гладкие спины, чуткие уши, влажные, нежные глаза, которые были прекраснее всех звезд. Она чувствовала их терпкий запах, звериный, теплый. Она хотела обхватить одну за шею, ту, что грела сейчас ее ноги, но олениха вывернулась из-под руки и положила голову ей на живот. Джалар всхлипнула и заснула снова.

На рассвете оленихи поднялись и выбрались из-под лиственницы. Джалар еле-еле встала, чувствуя тяжесть закоченевших ног, нацепила лыжи и пошла следом. Оленихи ждали ее, поглядывали, кивали изящными головами. У Джалар почти не двигались руки, она шла очень медленно, но старалась не отставать. Она не знала, куда ее ведут, но остаться одной еще и на следующую ночь не хотелось. Когда солнце перекатилось через зенит, Джалар поняла, что глухота прошла, ей слышалось, что ее зовут по имени, но не было сил крикнуть в ответ. Да и кто может звать? Кто поверит, что девятилетняя девочка смогла пережить ночь в лесу одна, без огня, теплых шкур, без еды, без булсы, без всего того, что берут с собой опытные охотники, если идут на волков и ясно, что придется ночевать в лесу?

Джалар шла. Лыжи мешали, от усталости она не могла сосредоточиться на плавности движения, но снять их было бы самоубийством, и она продолжала идти, падать на поворотах и спусках и все-таки брести вслед за оленихами. Наконец они остановились. Джалар тяжело оперлась на них, обняла за шеи. Она поняла, куда ее вывели, узнала это место. Осталось только подняться на пригорок, и внизу будет деревня, дом, родители. Ночь уже кралась за Джалар по пятам. Надо спешить. Она погладила одну олениху, вторую, заглянула им в глаза.

«Спасибо», – прошептала она.

Джалар рассказала это отцу, маме, бабушке и всем тем, кто набился в их избу послушать. Тэмулгэн схватил два мешка с сеном и унес в лес, разбросал его по всей лыжне, на которую, как ему казалось, свернула Джалар. Он хотел найти лиственницу, что стала для его дочери домом на страшную ночь, и поблагодарить, он бы каждую ветку облил самыми густыми сливками с медом, но не нашел и подумал, что девочка могла и обознаться в темноте и вовсе не лиственница то была, да и какая разница? Ее спас лес. Лес послал ей олених, а не волков, лес помог, вывел к людям. Вернул домой, не подменил, вернул живую и здоровую. Тэмулгэн напоил самой ядреной булсой корни священной сосны с рысьим ликом, что росла на Яви-горе, обнял ее и поблагодарил от всего сердца.

И когда он смотрел теперь на свою взрослеющую дочь, то думал: пусть сгинет каждый, кто обидит ее, хоть человек то будет, хоть зверь. Тогда ему казалось, что никого он так не любил в жизни, как Джалар. Он перестал охотиться на оленей, бил теперь только кабанов и зайцев, медведей и волков. В деревне крутили пальцем у виска. Тхока ворчала, и даже Такун вздыхала красноречиво, скучая по оленьей похлебке. Но он помнил цепочку узких следов на холме, и он не забудет.

Анык был пришлым в деревне и мог не знать эту давнюю историю. А все же зря он убил олених и притащил их Джалар хвастаться.

Олонга

Джалар шла к реке, которая, как мать, взрастила ее на своих берегах, вынянчила в своих ладонях. Даже лютый мороз не может сковать буйную Олонгу льдом. Она то весело бежала, еле прикрывая каменное дно, то разливалась длинными дремотными плёсами, закручивалась глубокими омутами. То вдруг пряталась – уходила под землю, ныряла под скалы; то выпрыгивала на поверхность снова, звенела перекатами и невысокими водопадами. Она будто вобрала в себя все реки мира, как ребенок вбирает черты родителей, бабушек и дедушек, весь свой род. А может, это она была праматерью всех рек, все они вышли из нее, растеклись по земле.

Олонга рождалась в горах, но не было человека ни здесь, в Краю, ни за горами, кто дошел до истока и мог похвалиться, что точно знает, где она берет начало. Джалар казалось, что поэтому в ее реке столько силы. Ведь и у людей дети появляются на свет втайне, только мать с отцом да лойманка знают, что пришло время новому человеку. И всю первую луну молчат об этом. Когда мать рожала Джалар, лойманки не было, Олонга разлилась тогда после дождей так, что Вира не смогла вернуться из заречного леса в деревню. Сидела на том берегу со своими травами и песни пела. Правда, слов песен не было слышно из-за грохота воды. Так что обошлись без нее. Да и зачем Джалар лойманка, когда у нее такая бабушка? Она сильнее любой лойманки. И песен в ее сердце не меньше.

Чуть ниже деревни, где выросла Джалар, Олонга впадала в озеро Щучье, длинное, вытянутое, со множеством крохотных, как родинки, островов. На них жили люди Дома Щуки. Сильное речное течение не сразу растворялось в тишине озера и несло лодки еще долго. Джалар всегда казалось, что Олонга и не кончается в Щучьем, а прячется ненадолго, чтобы потом вырваться из него и понестись дальше, к следующему озеру – Самалу. Оно было больше Щучьего, по берегам его раскинулись луга с веселыми березовыми и сосновыми перелесками и пастбища. Здесь селились люди Дома Лося. А между Щучьим и Самалом – дети Дома Утки. Семья Джалар была из Дома Рыси. С людьми Лосиного Дома они дружили, а вот с Утками и Щуками бывало по-разному.

Джалар приходила на берег Олонги каждую свободную минуту. Она не строила пирамидок из плоских камней, как делали все в деревне, когда просили духов реки помочь им в каком-нибудь сложном деле, она не обвязывала стволы лиственниц на берегу разноцветными лентами. Все это ни к чему. У нее с Олонгой был свой язык.

Джалар опустила руку в реку, и та обняла ее пальцы, заворковала, замурлыкала. Джалар тихонько засмеялась, зачерпнула воды, умыла лицо. Зима была еще крепкой, еще не скоро праздник Жарминах, когда Явь с Навью станут равны, будут водить хороводы, мериться силами, и Навь отступит на время, затаится, уснет. Обычно по воде в реке Джалар и понимала, что скоро зиме конец. Вода будто шептала об этом, становилась особенного вкуса. Брат Севруджи говорил, что весной высоко-высоко в горах начинают таять ледники, талая вода бежит в Олонгу и меняет вкус ее вод. Но Джалар знает: река просто радуется, что скоро весна, что проснутся ее рыбы, что расцветут по берегам калужницы и незабудки, что сосны накроют ее золотой пыльцой, как покрывалом, что солнце будет пускать блики…

Джалар поворачивала руку в воде то так, то эдак, перебирая пальцами речные струи, точно струны, и течение замедлялось, будто не хотело с ней расставаться, оплетало ее кисть и каждый палец, река заворачивала воронку вокруг руки Джалар, водила хоровод. Река любила эту девочку с глазами цвета дикого меда, радостно играла с ней, отдыхая от своих важных дел.

* * *

Тэмулгэн шел проверять силки на снежных перепелок, когда увидел, что дочь присела у воды на корточки, опустила обе руки в реку и слегка покачивается, рисуя на воде круги, и та то поднимается, то опускается, послушная ее движениям. И вдруг он понял, отчетливо понял, глядя украдкой на дочь, на ее разговор со строптивой рекой, которая отвечает, слушает и слушается, – он понял с удивительной ясностью, что Джалар, его Джалар – даже не просто лойманка, а лойманка такой силы, каких не было в их краях многие века, о них только и осталось что память в старых песнях.

«Все-таки подменили, – с тоской подумал Тэмулгэн о той давней зимней ночи. – Духи леса подменили ее тогда, влили в нее силу, а я, старый дурак, и не заметил». Ему больно было смотреть на это, горько думать о том, что он упустил своего последнего и самого любимого ребенка, не разглядел ее силы. Деревне нужна лойманка. Она принимает роды, провожает умирающих, она лечит и заговаривает страхи, она помогает. Но лойманка есть лойманка. Она может выйти замуж и нарожать детей, но все равно не будет принадлежать ни отцу, ни матери, ни мужу, ни детям. Лойманка нужна всем, а потому – сама по себе. За ее спиной всегда стоит Навь.

«Еще не поздно все исправить, – подумал Тэмулгэн. – Она ребенок, она сама не знает своей силы, она сидит тут и разговаривает с дикой рекой, которую не может сковать мороз самой глубокой зимы, она играет с ней, как со щенком, повелевает ее водами и не боится. Не боится, потому что не ведает. Можно все исправить. Надо отправить ее к Севруджи, поживет в большом городе, поубавится ее сила. А потом вернется – и сразу выдать замуж». Он вспомнил Аныка и передернул плечами. Половина времени Лося прошла с его смерти, а все никак не забыть.

Тэмулгэн еще немного посмотрел на дочь, но, так и не окликнув ее, пошел домой.

* * *

Он разложил на печи́ тяжелые от мокрого снега рукавицы, осмотрелся. Тхоки в избе не было. Значит, самое время рассказать о своем решении Такун. Тэмулгэн опасался говорить о задуманном при матери. Вдруг ей не понравится его идея? И тогда можно сколько угодно бить кулаком по столу, сколько угодно кричать – старую Тхоку не сдвинешь с места. Вдруг его полоснула мысль: а ведь кто-то говорил ему, что Тхока была лойманкой, давно, до его рождения, но почему-то бросила это дело. «Глупости, бабьи сплетни», – подумал тогда Тэмулгэн, но сейчас отмахнуться не получалось. Передается эта сила по наследству? Всегда только девочкам? Ведь за самим собой он не замечал ничего такого, разве что таежного зверя бьет без промаха, но мало, что ли, в Краю удачливых охотников? Да и сыновья его тоже самые обычные люди, а что умные очень, так тут Такун молодец, заставляла их учиться, не разрешала пропускать школу и всегда просила его привезти из города книги. Что он знает обо всем этом, о силе? Если его мать была лойманка, то должны же найтись подтверждения тому? У Виры, женщины приятной, но не очень уж умной, да и болтливой к тому же, юбка вышита особыми узорами, а к поясу привязаны разные мешочки, одни ду́хи знают, что она там носит, еще у нее есть маленький бубен с погремушками, она танцует с ним на Жарминахе и невестиных гонках…

Тэмулгэн бросился к Тхокиному сундуку, открыл, стал перебирать одежду. Она пахла какой-то травой, остро, пряно. Все в сундуке было самым обычным: вышитые полотенца, платья, берестяная коробочка с бусинами для волос…

– Ищешь что-то? – осторожно спросила Такун.

Она месила тесто и поглядывала на мужа с той минуты, как он зашел в дом и застыл на пороге, но не спрашивала – чего под руку лезть? Сам скажет, если надо будет.

Тэмулгэн опустил крышку сундука, сел. Что на него нашло? Какая вообще разница, была ли Тхока лойманкой? Даже если была, что ж тут плохого? Лойманок все уважают, чего он всполошился? Разве плохо, что и их единственная дочь ею будет? Но вопреки здравому рассудку сердце его сдавила острая, настоящая боль. Он схватился за грудь. Такун бросила тесто, метнулась к нему, вернулась, наскоро вытерла руки полотенцем и опять подбежала, подхватила за плечи.

– Что с тобой? Что?

Она заглядывала ему в глаза и пыталась понять, чем помочь, но он только мычал, уже не от боли в сердце, которая так же резко отпустила, как и началась, а потому что понял, что нет, нельзя становиться Джалар лойманкой, потому что не от Яви это будет и не к добру, она уже была один раз на пороге смерти, и кто знает, что она там увидела, что с собой оттуда принесла? Опять всплыло перед ним лицо Аныка.

Тэмулгэн неловко слез с сундука, обнял жену, то есть, скорее, встряхнул, чтобы она успокоилась и сосредоточилась, почувствовала серьезность разговора.

– Такун, я хочу отправить Джалар учиться в город.

– Что?

– Пусть повидает мир. Поживет у кого-нибудь из мальчиков, пусть у Севруджи, у него своих детей нет, вот пусть и позаботится о сестренке.

– Нет! – вскрикнула Такун, будто ее ударили. – Что ты? Зачем?

– А почему нет? Мальчиков наших мы выучили, хорошими людьми они стали…

– Да какая муха тебя укусила? – Такун вырвалась из его рук, но к тесту не вернулась: нельзя месить тесто, когда дух неспокоен, так и всю семью отравить недолго. Стояла близко, уперев руки в бока. – Разве мало ей нашей школы? Зачем девочке вся эта наука? Да и маленькая она еще.

– Она не маленькая. В этом году ей бежать невестины гонки, Такун, – начал Тэмулгэн, и вдруг ему стало так обидно и так страшно, что судьба уже стоит за их спинами и грозит чем-то непоправимым, а он не в силах даже понять, чем именно. Он совсем по-детски шмыгнул носом. Ему хотелось плакать.

Такун в ужасе смотрела на него. Он снова положил ей руки на плечи.

– Подменили ее, – проговорил Тэмулгэн, еле ворочая языком. – Тогда, той ночью. Мы думали: оленихи спасли, не дали замерзнуть. Только нет, подменили ее нам, наделили лойманской силой, нешуточной, настоящей. А что взамен за эту силу попросили, кто знает?

– Что ты такое говоришь! – возмутилась Такун и хотела оттолкнуть от себя мужа, но он держал крепко. – Ты кислой булсы опился?

– Она сидит там и с рекой разговаривает. А река – знаешь что? Река ей отвечает. Поднимается и опускается, хороводы вокруг ее руки водит, как котенок ластится.

– Девочка просто любит воду!

– Помнишь Аныка, Такун?

Такун вздрогнула и отодвинулась. На этот раз Тэмулгэн не стал ее удерживать.

– Всегда помни, – сказал он и пошел в угол, где стояла самопрялка Тхоки. Она жаловалась: что-то там у нее надломилось, надо бы починить. За такой работой ему всегда хорошо думалось.

Обида Такун

Джалар стояла у стола, по-птичьи уперев одну ногу в колено другой, резала морковь тонкими длинными полосками, как научила ее Тхока. Толстая коса змеилась по спине. Огонь в очаге высветил округлую щеку, тень от ресниц на ней казалась особенно длинной. Джалар была погружена в работу, не напевала, не болтала с матерью, будто не замечала, что та тоже здесь, по другую сторону стола, смотрит на нее. О чем ты думаешь, голубка моя? О чем хмурятся твои тонкие темные брови, какие мысли тревожат, не дают легкой песне или веселой болтовне помочь нудной работе?

Такун смотрела на дочь. Вымоленное, выстраданное ее дитя. Что Тэмулгэн знает об этом? Ничего. Он мужчина, охотник, хозяин, его ли дело думать, как женщины вынашивают и рожают детей? Как молила она богов, заклинала духов: подарите мне дочь, подарите! Ту, что будет моим отражением, моим продолжением, ту, что будет рядом, я буду учить ее ставить булсу и печь хлеб, плести косы и вышивать, сажать овощи и собирать грибы. Мы будем одним целым, о дайте мне дочь, дайте! Не один кувшин жирных сливок вылила она в Олонгу, не одну курицу закопала под священной сосной.

С сыновьями было иначе. Они рождались сами по себе и с первой минуты принадлежали отцу, его миру охоты, оружия, огня. Нежные в младенчестве, ласковые, пока не научатся говорить как следует, они уходили от нее один за другим: любопытный Севруджи, дерзкий Лариску́н, насмешливый Атены́к. Вырастали, прорастали сквозь нее, и она улыбалась, радовалась, любовалась ими, гордилась. Было чем гордиться. Все трое вышли ладные да умные, все трое уехали учиться в далекие города да и застряли там, нашли свою судьбу – кто жену, кто работу. А ей ничего не осталось. Да по́лно, Такун, есть ли эти города? Может, все это Навь и твои мальчики растворились в ней?

Севруджи, первенец, – их с отцом гордость, Тхокин любимец, непохожий ни на кого в их семье лицом, зато упрямством был весь в отца, поэтому, может, жили они не очень ладно, и Такун часто думала, что потому он и уехал из дома так рано. Умный очень, вот и уехал. Увел его ум далеко-далёко, откуда письма не идут, птицы не долетают, только приезжают иногда чужие странные люди, шепчутся с Тхокой, и та кивает и особенно приветлива с такими гостями. Они же от Севруджи, ее ненаглядного Сереженьки! Так она его звала, говорила – в честь деда. Того самого, которого никто знать не знает, Тэмулгэн с первого дня сирота. Был, не был, пропал… Вот и Севруджи, ее маленький, ее солнечный, уехал и приезжает в гости все реже и реже, да и когда приезжает, будто телом здесь, а мыслями – там, далеко. Иногда приходят от него люди, приносят весточки, жив, мол, здоров, работает, да вот вам отрез на платья, вот матери серьги невероятной красоты, вот отцу рыболовные снасти, вот сестренке игрушки да книжки… Заботливый Севруджи, этого не отнять.

Ларискун с годами стал медленным и вязким, завел себе толстую красивую жену, она родила ему троих детей. Славная, шумная, веселая. Она писала Такун письма строго один раз в два месяца и раз в год присылала фото детей – двух внучек и внука. Письма часто скапливались на почте в ожидании оказии, терялись, а потом находились и приходили в маленькую деревню в самом сердце Края одной пачкой. Такун разбирала их по порядку и читала вечером Тэмулгэну и Тхоке. Получалась почти книга. Веселая жена Ларискуна умела интересно писать. Тэмулгэн всегда хмурился, когда слушал. Особенно сердился почему-то на младшего, на Атеныка.

– Что это за дело такое у него? Не пойму никак, мать.

– Ландшафтный дизайнер, – повторяла Такун снова и снова вызубренные слова. – Он парки красивые делает, сады людям. Чтобы деревья правильно росли и цветы.

– Будто они без него не знают, как расти! – громыхал Тэмулгэн. – Он умнее деревьев? Бабья работа!

Тэмулгэн сердился, что сыновья после учебы не вернулись домой. Но Такун их понимала: что им тут делать? В университетах не учат бить бе́лок и разделывать туши кабанов. Не для того их мальчики уехали, чтобы вернуться и прожить здесь, в глухом, далеком от всего мира Краю, свою жизнь.

Для этого – для Края, для дома, для их родительской старости – была рождена Джалар. Но с первой секунды жизни, еще в животе, Такун знала: им досталась непростая девочка. Всю беременность она видела яркие странные сны, сны, которые запоминаешь навеки; всю беременность ей слышались голоса, будто духи шептались за спиной. Она даже боялась, что потеряет ребенка, и пожаловалась как-то Тхоке. Но та улыбнулась, погладила взбухающий живот и сказала:

– Нет, она сильная, все с ней хорошо будет.

Такун не удивилась: она и сама чувствовала, что в этот раз Явь наградила ее дочерью, что уж говорить про Тхоку! Ведь она шестая лойманка в роду; лойманка, которая родила сына, одного только сына, а сама лойманить перестала, даже бубен свой куда-то дела, Такун никогда его не видела, хотя старики в деревне часто про него вспоминали, говорили, знатный был бубен: сделанный из кожи молодой медведицы, упавшей с обрыва в Саол-гон. Расписан он был красками из жгучей огонь-травы и медвежьей крови, и каждая линия в том рисунке значит больше, чем все книги больших городов, а стоило молодой Тхоке ударить в него крепкой своей ладонью, звон шел по всему Краю, разливались реки, вздрагивали деревья, сбрасывали вековой сон горы, куры начинали нестись, а рыбы – нереститься как сумасшедшие.

Сказка о лойманском бубне была любимой сказкой маленькой Такун.

«Почему же Тхока больше не ударяет в свой бубен?» – пытала она свою мать, но та не знала ответа.

Иногда Такун думала, что вышла замуж за Тэмулгэна не потому, что любила, и не потому, что он лучший охотник Края, красивый и удачливый – поймал ее на невестиных гонках, – а чтобы быть поближе к Тхоке, его матери.

Которая оказалась самой обычной женщиной. Она была доброй и терпеливой свекровью, хоть и ворчала порой, если Такун разбивала чашку или у нее пригорала каша. Зато без памяти любила внуков, нянчила их, баловала и даже в спорах с Тэмулгэном всегда вставала на сторону детей.

Такун смотрела на дочь. Что там выдумал Тэмулгэн и почему так боится, что дочь их родилась лойманкой? Ну родилась. Что ж тут такого? Радоваться надо, ведь это редкий дар, хороший дар – помогать людям, да и ясно же теперь, что никуда не сбежит, останется тут, рядом. Найдут ей хорошего мужа, умного и доброго, и будет она счастлива. А в город ей нельзя. Сгинет она там, пропадет. И как Тэмулгэн не понимает?

Такун вспомнила, как мечтала в детстве стать лойманкой, долго мечтала, до самого замужества и еще потом иногда. Как учила она травы, как старалась выпытать у Виры слова заговоров, в какое отчаяние приходила, понимая, что все впустую, нет в ней силы, только и умеет, что детей рожать да вкусные пироги печь.

«Ладно, посмотрим еще, как схлестнется твоя воля, муж мой, с волей твоей дочери. Та ведь если заупрямится, то никому ее не сломить, даже тебе».

Но вечером сели ужинать, и Тэмулгэн сказал, уткнувшись взглядом в тарелку:

– Тебе, дочка, надо в город поехать, у братьев пожить.

Тхока поперхнулась, Джалар посмотрела на отца удивленно, спросила осторожно:

– Зачем?

– Ну… город большой, красивый, может, понравится тебе.

Джалар посмотрела на маму, на бабушку. Отец ведь всегда был против городов! Сердился на братьев, что они там застряли, домой не едут. Такун незаметно пожала плечами, будто говоря: «Не знаю, что на него нашло, блажь какая-то, пройдет». Но заметила, что Тхока не нахмурилась, продолжает есть как ни в чем не бывало. Неужели Тэмулгэн уже поговорил с матерью, убедил ее?

– Почему ты меня прогоняешь? – спросила Джалар, и Такун еле сдержала вздох облегчения.

Тэмулгэн стукнул ложкой о тарелку.

– Не прогоняю я тебя! Вот надумала… Хочу, чтобы ты мир повидала, поучилась чему…

Джалар зажмурилась. Такун смотрела на дочь и думала яростно: «Ее мир – лес, река, Явь-гора, родовое дерево, деревня. Она умеет варить кашу и булсу, печь пироги, доить коров, ткать и вышивать, знает много песен, которые могут заговорить несильную боль, она может посадить и вырастить огород, нарубить дров, затопить баню, умеет веники вязать и теплые носки из шерсти, что сама спряла, умеет узнавать следы зверя и птицу по голосу, она и буквы знает, легко складывает их в слова! Чему ей учиться в городе? Зачем?»

– Поедешь, и все, – сказал отец.

И Джалар кивнула.

– Ладно, – сказала ее малышка, ее звездочка, радость ее. – Поеду.

– А потом вернешься, найдем тебе хорошего мужа, самого лучшего охотника выберу для тебя.

Джалар покраснела и быстро-быстро начала есть кашу. Ох! Уже и влюбилась? В кого же это?

Зажечь солнце

Шагал Лось, нес на рогах луну. Зашел он в Небесное озеро, что никогда не замерзает, не заметил Щуку, споткнулся и уронил луну в воду. Проглотила Щука луну, стала плавать с ней в животе, весну вынашивать. Пока плавает с луной в животе Щука по Небесному озеру, Лось по лесу бродит, ищет логово, где спит Рысь. Рысь спит, а под боком у нее зреет новое солнце. Крякнет Утка, выплюнет Щука луну, подхватит ее Лось на рога – тут и зиме конец. А пока – стоят ночи длинные, студеные, дни – короткие, морозные. Навь косы расплела, укрыла своими волосами все пастбища, все леса, все озера…

На Йолрун в доме Тэмулгэна и Такун, как всегда, собралось много народу. Пришли сестры Такун с детьми, пришли друзья Тэмулгэна, пришли все, кто по старой привычке считали Тхоку если не лойманкой, то женщиной мудрой и доброй, способной дать хороший совет и благословить наступающий круг. Пришел и сказитель Эркен, сын Салма. Достал тавур, запел. Все слушают его песни затаив дыхание – такой у него голос. Джалар нравились песни Эркена, и смотреть на него нравилось. Она бы еще послушала, но тут во дворе раздался хохот, потом стук в дверь, и вот в дом ворвались Сату, Мон и Шона. Все они были одеты в отцовы или дедовы шубы, вывернутые, как велит обычай, наизнанку, лица измазали золой, косы распустили. Быстро спели славу Щуке и хозяевам, бросили горсть зерна в печь и, получив в ответ угощение, позвали Джалар – ходить по домам, поздравлять с праздником, желать урожая и теплого лета.

– Возьмите и меня, – неожиданно встал Эркен, откладывая тавур.

Взрослые закричали, стали просить остаться, петь им еще, но Эркен засмеялся, а Тхока сказала:

– Что вы пристали к парню? Не старик ведь он – сидеть с нами всю ночь.

Джалар натянула старую шубу брата Севруджи (она всегда надевала ее на Йолрун), выскочила за подружками на крылечко, вдохнула жгучий морозный воздух, и почему-то стало жарко, звонко, радостно. Она засмеялась, оглянулась на Эркена и побежала через двор, не увидев, как ласково молодой сказитель смотрит ей вслед.

* * *

У дома Тэхе их встретили парни – красавчик Халан (лучший друг Аныка, они часто приходили к Тэмулгэну за советом, и Джалар хорошо его знала), Гармас (он лучше всех из мальчишек подражал голосам лесных птиц), застенчивый Чимек (сосед Джалар и ее дружок с самого раннего детства), а еще Лэгжин. Джалар не очень его любила, вечно он подшучивал над ней так, что она терялась: то ли побить его, то ли уйти и никогда больше не разговаривать. Но сейчас ведь Йолрун, большой праздник, солнце заново рождается, не будет Лэгжин ее задирать.

Он и не стал. Обняв одной рукой Шону, другой – Джалар, Лэгжин сказал весело:

– Побежали вокруг деревни? Кто отстанет – с того поцелуй победителю.

– А если сам отстанешь? – хмыкнула Мон. – Рискнешь меня поцеловать?

Все захохотали: Мон была быстрее и ловчее многих парней, да и рука у нее тяжелая.

– Он меня поцелует! – выкрикнул Халан, и все засмеялись еще громче. – Меня даже тебе, Мон, не обогнать!

Лэгжин залился краской, сузил глаза.

Джалар глянула украдкой на Эркена – тот сделал вид, что не слышит, но она чувствовала: это не так. Сердито сбросила руку Лэгжина. Может, он и не со зла, но мог бы быть повнимательнее к людям. Тем более к Эркену! Тем более в такую ночь!

– Кругом на рассвете пусть бежит кто хочет, – сказала она. – Сейчас время по домам ходить, огонь кормить.

– Тю! Мы уже всех обошли, самых красивых девушек собрали.

– Скучно, – подтвердил Халан. – Гадать пойдемте.

Джалар опять глянула на Эркена. Ей было немного неловко заниматься этой детской ерундой при нем. Но он только усмехнулся и сказал:

– Давайте. На перекресток?

– Нет, к Олонге, – испугавшись вдруг чего-то, сказала Джалар.

Их двоих мало кто слушал. Халан что-то шептал Шоне на ухо, и она смеялась в ответ, Тэхе поддразнивала Чимека, а Сату о чем-то спорила с Гармасом. Только Мон внимательно смотрела на Джалар и Эркена и наконец сказала нетерпеливо:

– С вами закоченеешь! А ну, кто выше всех заберется на сосну!

И первая бросилась к курятнику тетки Атхаки, рядом с которым росла могучая сосна.

– А ну стой! – крикнул Халан и вскарабкался на забор, подпрыгнул, уцепился за нижнюю ветку, подтянулся, сел верхом. Мон к этому времени только на крышу курятника забраться успела. Зато оттуда легко перескочила на сосну и начала карабкаться. Оставшиеся внизу заулюлюкали, а Халан, засмеявшись, полез следом.

– Хочешь, подсажу тебя? – спросил Эркен Джалар. И та кивнула. Очень уж ловко карабкалась Мон – все ближе и ближе к небесной тайге.

Эркен подошел к самому стволу, присел немного, чтобы Джалар с забора смогла встать ему на плечи, и медленно выпрямился. Джалар, как и Халан до нее, подтянулась и взобралась на ветку. Она на секунду прижалась к могучему стволу, а потом понеслась наверх. Под ее легкими ногами не гнулась ни одна ветка. Она перегнала запыхавшегося Халана, поравнялась с Мон.

– Все, – сказала та, – дальше уже опасно, совсем тонкие ветки. Куда ты, бешеная? Вернись, грохнешься!

– Еще чуть-чуть! – пообещала Джалар, поднимаясь еще на один ярус. Ветки и правда становились все тоньше, звезды ближе. Она добралась до самой макушки и замерла.

Казалось, небесная тайга протягивает ей руки, зовет к себе.

– Не дури, Джар! Спускайся! – крикнула откуда-то издалека-далёка Сату, но Джалар не слышала.

Круглая белая луна катилась по склону горы. Джалар смотрела на нее, стоя на самой верхней ветке из тех, что могли выдержать ее вес, и откуда-то знала, что это – ее последнее такое полнолуние: среди друзей, в мире и спокойствии. Будто неслышно подкралась к ней Навь и шепнула в самое ухо: «Грядет беда, большая беда, берегись, девочка, прячься».

Притихшая Джалар спустилась на землю – прямо в руки Эркена и Чимека. Ее тормошили, обнимали, что-то говорили, смеялись, но никто из друзей не мог пробить шарик пустоты, что подарил ей Йолрун там, под звездным небом.

– Что с тобой? – тревожно спросила Сату, но Джалар только головой помотала и жалобно улыбнулась.

А парни уже тянули их дальше: кропить молоком калитки дворов, кататься по чистому снегу, бить лед палками, выкрикивая имена предков и тем давая им понять, что о них тут, в Доме Рыси, не забывают… К ним прибились еще две или три ватаги парней и девушек, йолрунское веселье катилось по всему Краю, радостное, бурное, ведь новое солнце народится уже с рассветом. Джалар успокоилась и развеселилась. Мало ли что почудится на большой высоте и на холоде? Все это морок и навьи штучки, не стоит им поддаваться. И она веселилась со всеми, дерзко отвечала Лэгжину, прыгала в сугроб с Чимеком, хохотала над шутками Халана, просила Эркена спеть и подпевала, когда он согласился. Они, как того требует обычай, утащили с каждого двора по четыре полена и на рассвете добрели до родового дерева, зажгли костер – новое солнце. Вырезанная в стволе сосны морда праматери Рыси смотрела на них раскосыми глазами и, кажется, радовалась. Джалар было немного грустно, что Эркен не пошел с ними на костер, но это было и понятно: куда ему – в такую даль, через снег…

Брешь в полотне

Женщины Дома Рыси умеют не хуже мужчин охотиться, видеть в темноте, а еще ступать неслышно. Такун думала день, другой, третий. Она то торопила себя, опасаясь, что муж без ее ведома, тайком отправит Джалар в город, то выжидала, боясь сделать неверный шаг и все испортить. Но сегодня Такун резала на полосы мясо кабана и поняла четко и ясно: медлить больше нельзя. Йолрун прошел, зима на убыль идет, скоро вскроется водный путь, и тогда до города добраться быстрее и легче. Правда, нехорошее время сейчас, время Щуки, когда властвует Навь, все живые уязвимы и хрупки, дочь же ее – самая живая, самая огненная из всех знакомых ей людей. Ну да ничего, она же доброе дело замыслила, а не худое.

Чуть только все в доме уснули, Такун приподнялась на локте, посмотрела в спину спящего мужа и потихоньку выбралась из постели. С Тхокой она говорить не станет, мало ли, вдруг старуха согласна с сыном. Она к Неске пойдет, старой лойманке Дома Утки. Пусть та скажет ей, как заручиться поддержкой духов, как оставить при себе дочку. Еще раз оглянувшись на мужа, Такун оделась, взяла лыжи и вышла из дома.

Ветер кинулся ей в лицо. Он завьюживал вокруг ног опавшие и легкие лиственничные иголки, бросался и скулил, как щенок.

«Ничего, – думала Такун, – тебе меня не сбить, Навь. Ты ее забрать хочешь, через мужа пошла, подсказываешь ему дурное, неправильное, а он и рад. Но я не Тэмулгэн, я не мужчина, я мать, я чувствую ее, и я ее тебе не отдам. И этим чужим городам не отдам. Привяжу к себе, к дому, к Краю, никуда не пущу». Она задумалась, какой дорогой идти: озерной или лесной? Выбрала лесную: хоть лед и крепок, а все же на земле Такун было спокойнее. «Помнишь Аныка?» – спросил ее муж. Она помнит. Помнит и ни на миг не забывает. Именно тогда увидела Такун силу, что дана ее дочери, то могущество, которое затмит всех лойманок Края: и болтливую Виру с маленьким, будто игрушечным бубном, и неповоротливую унылую Неске, к которой она сейчас бежала за помощью, и старую-престарую лойманку Лосей, и саму Тхоку, которая притворяется, будто нет в ней никакой силы, вместо того чтобы обучить единственную внучку тайному ремеслу.

Такун злилась на Тхоку. Стоило Севруджи прислать к ней своих людей, и она, вздохнув и нахмурившись, выносила свою старую прялку из дома, уходила с приезжими в лес – и что они делали там, почему дома на самопрялке не пряли, что скрывали? Поди угадай! На памяти Такун таких чужаков было пятеро: три девочки, ровесницы или чуть помладше Джалар, а две других – молодые женщины. Обе красивые: высокие, стройные, одна – черноволосая, спокойная, уверенная в себе, вторая – светловолосая, улыбчивая и непоседливая. Каждая казалась Такун невестой Севруджи, но, пожив у них несколько дней и, судя по суровому лицу Тхоки, ничему не научившись, они исчезали, чтобы больше никогда не возвратиться. Такун было обидно, что чужих, пришлых Тхока готова учить, а родную внучку – нет. Будто считала ее совсем никчемной.

* * *

Неске была толстой и угрюмой. Никто, казалось, не любил ее, даже Дом Утки, из которого она родом и чьей лойманкой считалась. А так как была она одинокой, ни мужа, ни детей, ни братьев-сестер, то родичи ее и содержали, кормили, кто чем мог, шили одежду и обувь. Поговаривали, что она и не лойманка вовсе, а только притворяется, чтобы не умереть с голоду. Может, и так, но до лойманки Дома Лося Такун по земле за ночь не добраться, а вода – поди пойми ее, одобрит ли задуманное, страшно ступать на лед. Ехидной же Вире, лойманке родного Дома Рыси, да еще и вечно заигрывающей с Тэмулгэном, Такун не доверяла. Разболтает если не со зла, так по дурости.

Дверь открылась еще до того, как Такун занесла руку, чтобы постучать. Бесшумно открылась и будто от ветра, потому что Неске сидела на высокой кровати, спустив толстые ноги в шерстяных гетрах, и смотрела на гостью с какой-то отрешенной задумчивостью.

– Утке крякать, миру быть, – поприветствовала ее Такун и сразу развернула подарочек: кусок свежевзбитого масла, туесок с булсой, хлеб. Она думала еще взять дикого меда, но решила, что Неске и этого будет довольно.

Неске кивнула, поманила ее пухлой ладонью. Такун вдруг оробела, положила гостинец на плохо выскобленный, неопрятный стол и приблизилась.

– Что ты хочешь от Нави? – спросила Неске.

– Почему от Нави? – испугалась Такун. – У меня ничего худого на уме нет. Дочке своей хочу помочь. Она у меня младшенькая, поскребыш, а муж замыслил ее в город отправить учиться, только зачем? Ей бы жениха хорошего да деток малых.

– А-а-а-а-а-а… жениха, – зевнула Неске и стала медленно, кряхтя и охая, вставать с кровати. Такун хотела было помочь, но не решилась. – Жениха хорошего, конечно, у Нави не допросишься. Только сейчас ее время, что ж ты Жарминаха не дождалась? И с утра не пришла? От мужа хоронилась? Женихом, поди, и он хорошим был?

Такун вспыхнула. Какой бы слабосильной ни была Неске, а все ж она лойманка, надо ухо держать востро.

– Голову ему замутили, мужу моему, придурь в башку зашла, будто что-то грозит тут нашей девочке. Только что может ей грозить рядом с отцом да матерью, у сильной Рыси за пазухой? Щука да Лось, Рысь да Утка устерегут как-нибудь.

– Кто ж замутил?

– Откуда мне знать? К мужу в голову не залезешь.

Неске наконец сползла с кровати, сунула ноги в войлочные чуни, потопталась на месте, будто проверяя, выдержит ли ее пол ветхого домика.

– А ведь я тебя знаю, Такун, дочь Олага, жена Тэмулгэна. Что ж ты у матери мужа помощи не попросила? Или она с сыном заодно, а ты супротив двоих идти решилась?

Такун не сильно надеялась, что Неске не поймет, кто к ней пришел. Все-таки и Тэмулгэн, и Тхока известны на весь Край.

– Да не знает она ничего, а вмешивать ее не хочу.

– Боишься, – поняла Неске.

Такун и впрямь боялась. Боялась, что Тхока найдет такие слова, которые убедят ее, и она послушается, смирится и потеряет Джалар.

– Не мне тягаться с Тхокой, хоть она и зарыла свой бубен в сырую землю. Вот и хорошо, что ты ей ничего не сказала, может, теперь и получится.

Неске подошла к столу, отломила кусок от принесенного Такун хлеба, медленно прожевала, запила булсой.

– Вкусно, – крякнула. – Ну, я свое дело делать буду, а ты свое делай: сиди да о дочке думай, маленькую ее вспоминай, все, что хорошего было. Какая она у тебя?

Какая… вот вопрос. Высокая, тоненькая, словно веточка сосновая, и не смуглая, как все жители Края, а будто солнце позолотило – это, наверное, в деда, – и волосы не такие темные, коса густая, длинная, вокруг пояса можно ею обернуть, а глаза – светло-карие, как два речных камешка, такие встречаются иногда: если посмотреть сквозь них на свет, они вспыхивают желтым рысьим огнем…

– Моя, – выдохнула Такун, и почему-то намокли глаза.

– Смотри, есть еще время назад повертать, а как говорить начну, так уж все.

Такун молчала.

– Точно ли решила? Кабы хуже не сделать.

– Куда уж хуже… – вскинулась Такун, вспомнив холодные и вмиг ставшие чужими, неприятными мужнины глаза. – Делай, что должна.

* * *

Домой Такун возвращалась, будто пьяная. Шаталась, путалась в лыжах, падала. Хотелось петь во все горло. Чтобы не разозлить громкими звуками Навь, она смыкала рот, но песня вырывалась каким-то хихиканьем. Такун скользила по теням деревьев, пробиралась к дому, гадая, что подумает Тэмулгэн, если проснется, а ее не будет. Уже светлел край неба над дальним концом озера, уже свежел воздух. Долго же лойманила Неске! Ворчала, бурчала, пела, да все на непонятном, зверином будто бы языке. Такун сначала очень старалась, думала о дочери. Вспоминала, как она была крошечной, новорожденной, как сладко пахла молоком и травами, какая у нее была шелковая кожа, будто лепесток озерной кувшинки, как смешно она гулила, как первый раз улыбнулась, ухватив Такун за выбившуюся из косы прядь. Как малышкой, только-только научившейся ходить, она, переступая порог, всегда сначала трогала рукой землю, будто проверяя, можно ли ступить на нее, надежно ли держит, а в ветер раскидывала руки, словно хотела взлететь. Иногда Такун и впрямь боялась, что ветер подхватит дочку, тоненькую, легкую, и унесет на край земли. А когда говорить научилась, сколько всего было в ее болтовне! Будто она из воздуха пряла истории, на ходу придумывала такое, что и в голову не придет, будто сама Явь ей в уши эти сказки нашептывала. А спала плохо. Часто просыпалась по ночам, плакала, звала кого-то, и Тхока ее успокаивала, носила на руках, не подпуская Такун. Тхоку эти сны сильно тревожили, будто она что-то понимала про них и про Джалар, а поделиться не хотела, как Такун ее ни выспрашивала. Это было так обидно! Ведь она же мать, кому, как не ей, знать, что с ее дочерью, какими кошмарами мучает ее Навь.

А потом почему-то вспомнилось Такун, что за эту последнюю беременность потеряла она два зуба. Мальчишки и то по одному забрали, а эта, жадная, целых два. И еще ей никогда не нравилось имя, что дал дочери Тэмулгэн, – нездешнее, жаркое, пряное. Такун вздрогнула от этой дурной мысли, сложила указательные пальцы и прижала к губам. Нельзя сейчас думать так о дочери, ничего плохого думать нельзя, только любовь, только забота, ее дело – оградить свою девочку, уберечь, удержать возле себя, не дать раствориться в огромном злом мире, что простирается за Краем.

Она, наверное, задремала, потому что вместо дочериного лица вдруг возникло перед ней другое – желтое, иссохшее лицо старика в старинном камзоле. Поблескивала на шее металлическая пластинка на толстой цепочке, а длинные пальцы все унизаны были кольцами с драгоценными камнями, будто он король. Старик этот впивался глазами в Такун, вворачивался ей в голову и тянул из нее имя дочери. Он сидел на троне в огромном зале, стены которого были завешаны страшными картинами, а рядом с ним стоял человек, не старый, но седой, изможденный, в темном длинном плаще, – такими обычно рисуют колдунов в детских сказках. Он смотрел на Такун удивленно и сердито, будто не понимал, как она могла пойти на чудовищное это злодеяние. Так смотрел, что Такун тоже ужаснулась своему поступку, но не успела она начать привычно оправдываться, как оба старика растворились, а вместо них появилась величественная старуха в черном, как сердце Нави, плаще. Когда-то она была очень красивой и, наверное, могущественной. Но сейчас ее кожу испещрили глубокие морщины, а глаза выцвели, будто от усталости и горя. Старуха стояла около узкого окна, рядом с ней сама собою крутилась самопрялка и полыхал в открытом очаге огонь. Старуха что-то бормотала, но вдруг замолчала, глянула в глаза Такун, будто бы прямо здесь была, рядом. Она усмехнулась недобро и, словно решаясь на что-то важное, медленно остановила прялку. Блеснула на плаще старухи золотая пряжка в форме веретена, Такун вскрикнула и очнулась.

Неске храпела на своей кровати, туесок из-под булсы был пуст, размякло в тепле масло. Такун поднялась, потерла друг о дружку ладони, пытаясь взбодриться, сбросить морок. Полыхнуло в мозгу, разлилось по щекам румянцем – что она делает здесь, зачем пришла, почему не послушалась мужа, не попыталась понять? С чего взяла она, обычная женщина, что властна решать судьбу дочери? «Потому и решаю, что – дочь. Моя дочь!» И какая-то заноза, горькая, как вымоченная в полынной воде щепка, засела у Такун в сердце, и все следующие месяцы она то и дело спохватывалась, будто бы забыла сделать что-то важное, но что именно – не могла сообразить.

Весенняя дева

Воздух разнежился.

Джалар вышла из дома за дровами и замерла на пороге. За одну ночь состарилась зима, стала дряхлой, беспомощной. Небо укрывало Край серым тусклым светом, но это был особенный свет, свет, который скажет тому, кто умеет слушать: далеко-далеко, в Ладонях солнца, проснулась весна, и Явь заплетает ей косички. Скоро потеплеют сугробы, станут рыхлыми и матовыми, потом потемнеют и опадут. Сосульки – Навьи волосы – расплетутся капелью, убегут во влажную землю, прорастут травой. Время Щуки уходит.

Джалар отнесла дрова в дом, затопила печь. Мама, разливавшая парное молоко, спросила:

– Чего улыбаешься?

Но Джалар не смогла ответить, улыбка сама ползла на ее лицо: весна.

К вечеру за Джалар забежала Сату, позвала к Мон. Там уже собрались Нёна, Тэхе, Баярма, Айна и Шона. Сату взяла сладкий пирог, а Джалар – брусничное масло. У всех было приподнятое настроение, будто каждую ждало что-то радостное.

«А ведь в этом году нам уже бежать невестины гонки», – подумала Джалар и сама смутилась своих мыслей, покраснела, и Сату заметила, дотронулась до ее руки:

– Что ты?

– Нет, ничего.

Мама Мон налила девочкам травяного чая, сказала улыбчиво:

– Вы давайте-ка весеннюю деву выбирайте, ваш год нынче.

Девочки замерли на мгновение, в глазах каждой промелькнуло: наш год, наши невестины гонки. Потом они, как и Джалар минутой раньше, зарделись, постарались скрыть смущение: кто уткнулся в кружку с чаем, кто побольше пирога откусил, Тэхе захихикала, а Мон продолжила:

– И ведь правда. Джалар, будешь весенней девой?

– Я?

– Ну да.

– Почему я?

Никто не смог ответить, но вели себя подруги так, будто давно всё промеж собою решили и будто бы даже мысли не было, что будет кто-то другой. Джалар беспомощно посмотрела на Сату, та улыбнулась и сменила тему:

– Я только вам одним скажу, вы меня не выдавайте, ладно? Мы с Аюром сговорились на невестины гонки…

Ох и переполох тут поднялся! Даже мама Мон выглянула из-за занавески (у ее груди висел младший Монин брат) и недовольно шикнула на девочек. Они вроде бы и притихли, но говорили хором, почти не слушая друг друга, а спрашивали об одном и том же: неужели и правда сговорились?

Невестины гонки проводились через неделю после весеннего праздника Жарминаха. Весь Край собирался на большой поляне у Яви-горы. Незамужние девушки, надев самые красивые платья и бусы, выстраивались в ряд посередине, а те из мужчин, кто искал себе жену, сколько бы лет ему ни было, – у края поляны. Лойманки Края пели песни, а как только замолкали, девушки бросались бежать в лес, крича, как оленихи, мужчины же их догоняли, зажав в руке особую бусину – чу́ду. Догнав, мужчина должен был вплести свою чуду девушке в волосы, только тогда она считалась пойманной и обрученной с ним. Многие парни возвращались с невестиных гонок исцарапанные и искусанные, многие девушки вырывали с корнем прядь волос с бусиной и бросали на землю. Если же девушка в деревню возвращалась с чудой в волосах, то с этого дня считалась невестой того, кто ее поймал и чуду в волосы вплел.

Конечно, чаще всего родители жениха и невесты заранее сговаривались обо всем, и девушка знала, кто будет за ней гнаться, и если была не против, то не сильно-то и торопилась. Но ни один отец не мог заставить выйти замуж за того, кто не поймал и чуду в волосы не вплел.

Джалар бегала быстро. Она знала, что отец никогда не выдаст ее насильно, но все же хотела быть уверенной. Поэтому она изучила все потаенные местечки вокруг поляны. А вот Сату (ее Сату!) договорилась с Аюром!

У Джалар было много подружек: Нёна, Мон и Айна, Тэхе, Баярма и Шона. Они вместе учились в школе, вместе собирали травы и ягоды в лесу, вместе ловили рыбу и ходили на веслах до Дома Щуки. Кого-то Джалар любила больше, кого-то меньше, но не было для нее никого важнее Сату. Их дома́ стояли рядом, и с самого раннего детства Джалар, братья которой были слишком взрослые, чтобы замечать сестру, знала: у нее есть Сату. Смешливая, добрая, заботливая. Она умела развеселить, умела утешить.

Как они радовались этой любви! Нежная, веселая Сату и серьезный, такой надежный и ласковый Аюр – не было пары красивее, не было двух более подходящих друг другу людей! Пока лед не встал, каждый свободный день приплывал Аюр из своего Дома Лося, ходил под окнами Сату, будто голодный зверь, лишь бы увидеть хоть мельком. А сколько посланий передано через руки Джалар! Ничего удивительного, что оба они едва дождались первых невестиных гонок и сговорились за спинами родителей.

– Не отпустят тебя в Дом Лося, – сказала Шона. – Мой отец говорит, что твой подобрал тебе другого жениха.

– Пусть кого хочет подбирает! – вспыхнула Сату. – Я замуж только за Аюра пойду! Отец воле духов не станет перечить. Нас сама Явь сведет.

– Как же Явь, если вы сговорились с Аюром? Ты будешь поддаваться? А если кто другой успеет тебя поймать? Аюр неповоротливый, как медведь…

– Перестань, Шона, – мягко упрекнула ее Мон, но Сату не так просто было сбить с толку.

– Ты завидуешь мне, похоже, – едко сказала она. – Хочешь первой из всех нас выйти замуж? Или тебе мой Аюр приглянулся?

– Девочки, девочки, хватит! – взмолилась Джалар. – О чем вы спорить вздумали? Они любят друг друга, вот и пусть.

Тэхе поддержала ее:

– Давайте лучше подумаем, как Джалар на Жарминах нарядим! Мне отец белых лент привез.

– А я у бабушки нашла зеленое платье, старое, но красивое такое – Рысью клянусь, ничего лучше не видела, – подхватила Мон. – Она его откуда-то из города давным-давно привезла, все хранила, хранила… но, наверное, врет, что себе: она в него не влезла бы.

Мон открыла сундук, стала искать платье, а Джалар облегченно вздохнула и уже не спрашивала, почему подруги выбрали именно ее быть весенней девой. Пусть. Лишь бы больше не докучали Сату.

* * *

Возвращаясь домой, Джалар и Сату остановились между своими калитками и почти одновременно подняли головы. Там, в небесной тайге, зажглись огоньки деревень. Воздух снова стал по-зимнему звонким и ясным, подморозило лужи. Но это был уже воздух Яви.

– Как думаешь, Шона правда влюблена в Аюра? – сказала вдруг Сату.

– Да вот еще, – фыркнула Джалар. – Охота тебе об этом думать?

– Но что, если правда, Джар? Вдруг она расскажет о нас? Или помешает ему меня догнать?

Джалар улыбнулась:

– Помешать Аюру тебя догнать? Ты, Сату, похоже, совсем не знаешь своего жениха, сына Лося. Мне жаль Шону, если она встанет на его пути к тебе. Вряд ли у нее останется хоть одна целая косточка.

Они засмеялись. Потом Джалар спросила:

– Почему вы меня выбрали весенней девой? Может, лучше тебе быть? А то выйдешь замуж, и уже никогда не получится…

– Да и пусть, – пожала плечами Сату. – Мне и не хочется. И внимание к себе привлекать не хочется: вдруг и правда так красиво нарядите, что кому другому приглянусь, быстроногому.

Она внимательно посмотрела на Джалар.

– Ты среди нас самая… не знаю, как тебе объяснить, Джар, но, думаю, каждый мужчина хотел бы ввести тебя в свой дом женой. Ну, кроме, может быть, Аюра, – хмыкнула она.

Джалар нахмурилась. Вспомнила Аныка, попыталась представить, как было бы, если бы он не замерз зимой. Гнался бы он за ней на невестиных гонках? Потом мысль ее перескочила на Жарминах: Сату права, к весенней деве – самое пристальное внимание. Каждый год на этот праздник наряжают одну из тех девушек, кто впервые бежит невестины гонки. Ее ведут через всю деревню на берег озера, и там весенняя дева толстой веткой отмыкает воду – разбивает лед. Потом становится в центр хоровода, стучит палкой, будит землю; из своих рук угощает всех мужчин тивсами – печеньем в форме диких гусей: они первыми возвращаются в Край из теплых стран. В сумерках весенняя дева зажигает костер, сложенный заранее, и она же первой кормит его – бросает в огонь кусочки черемухового пирога, благодарит за пережитую зиму. Все любуются весенней девой, она в Жарминах – воплощение самой Яви. Поэтому на эту роль всегда выбирают самую умную и красивую. «Неужели я такая? – думала Джалар, когда они с Сату уже разошлись по домам. – Чем я краше Сату или Шоны? А Мон умнее меня, она даже хочет ехать в город, чтобы стать учительницей, как ее мама. Почему девочки выбрали меня?»

Но огоньки небесной тайги не могли дать ответа, они мерцали в глубокой черноте, не обращая на Джалар никакого внимания.

Шепот в толпе

Платье Мониной бабушки и правда было очень красиво, а может, Джалар просто шел этот глубокий зеленый. Поверх платья накинули рыжую лисью шубку, в волосы вплели керамические бусины, белые ленточки и крохотные бубенчики, они нежно звенели при каждом ее шаге. Тэмулгэн не мог отвести взгляда от дочери. Она шла впереди процессии девушек, поющих славу пробуждающейся Яви, робко улыбаясь, глядя перед собой, высоко подняв сосновую ветку, украшенную разноцветными лентами. Тэмулгэн любовался Джалар, и его распирало от гордости.

Его крошка, его Джалар – весенняя дева! И как же она хороша в этом платье цвета свежей хвои, как идут ей бусинки и бубенчики в волосах, и этот румянец, и взгляд, не робкий, нет, но прячущий радость жизни и гордость!

Люди вокруг охали и шептали:

– Вот кому-то достанется невеста!

– Да уж, на невестиных гонках за ней весь Край побежит! Даже те, кто и не думал раньше, вы гляньте только, какая красавица…

– Вот уж и впрямь Явь одарила так одарила!

И вдруг – хриплым карканьем, острым камнем совсем рядом с его ухом прозвучало:

– Нашли кого весенней девой нарядить. Подменыша!

Сердце Тэмулгэна ухнуло вниз, будто свалилось в пропасть. Он резко обернулся. Никого чужого, все свои, знакомые с детства, соседи, дети Рыси. Кто из них мог крикнуть такое? И голос… голос совсем незнакомый… Показалось, что мелькнуло в толпе и пропало лицо Аныка. Друг детства Лурад спросил вдруг:

– А твоя дочь не лойманка ли, а, Тэмулгэн?

– Уж больно хороша для лойманки, – засмеялись рядом.

– Так ее в детстве Навь своим молоком потчевала, от лютого мороза спасала, забыли?

И враз будто переменился шепот, из восторженного стал настороженным, и взгляды словно остекленели, нехорошо, недобро поблескивали. Тэмулгэн глянул на дочь, и ее улыбка вдруг показалась ему высокомерной, а красота – нездешней, неправильной, слишком уж совершенной. Зажал уши руками, зажмурился. Что с ним? Что с ними всеми? Ведь только что они любовались Джалар, желали ей лучшего жениха в Краю!

А шепот нарастал:

– Нашли кого наряжать…

– Что ж никто не подсказал им, глупым…

– Да разве можно такую – в весеннюю деву!

– Теперь заморозков не избежать иль еще какой напасти…

– Такая воду вскроет – вся рыба из озера уйдет…

– Ну так остановите ее!

– Как ты ее остановишь? Нельзя весенний ход прерывать, беды не оберешься!

– Тут непонятно, что страшнее…

Тэмулгэн не прерывал их. Солнце для него померкло и небо заволокло тучами, но он сцепил зубы и молчал. Он знал себя очень хорошо. Знал, что если обернется сейчас, увидит их лица, даст волю гневу, то беды точно не миновать: начнется драка, нарушится весенний ход, а дочь, такая красивая, такая гордая отведенной ей ролью… Она же ничего не поймет!

Он сделал вид, что не слышит злого шепота, не видит сердитых лиц соседей. Они столько лет молчали! Ни разу никто не сказал ему: «Что-то не так с твоей дочерью, Тэмулгэн!» Что ж они – сами не видели и вдруг прозрели? Увидели ее в наряде весенней девы и поняли? Может, позавидовали, потому что выбрали не их дочь? Или терпели из уважения к нему, к Тхоке? «Почему мама молчала? Она бы поняла, почуяла бы, если бы с Джалар было что-то не то». Он поискал глазами мать в толпе, но не нашел. Не увидев и Такун, он успокоил себя мыслью, что Тхока бы не прозевала лойманку в семье, а уж подменыша тем более, но принял твердое решение отправить дочь в город, к Севруджи, подальше от этого шепота, от косых взглядов.

* * *

Джалар высоко подняла ветку и со всей силы ударила об лед. Он пружинно толкнул ее обратно, заныло плечо, но она ударила еще и еще раз. Показалось, что люди недобро шепчутся, глядя на ее беспомощность. Тоскливо подумала: «Сильная Мон с первого раза бы разбила, надо было ее выбирать весенней девой». Ударила снова, посмотрела в даль озера. Там, где-то в его глубине, течет неостановимая Олонга, ее река. Быстрая, дерзкая, и никакой лед ей не страшен, никакая зима. «Помоги мне, реченька, разломай зиму, прогони Навь», – попросила Джалар и присела на корточки, склонилась над самой остекленевшей водой. Зажмурилась, представив, как Олонга помогает ей изнутри озера, выпрямилась и снова ударила веткой. Лед хрустнул, раскололся, брызнул фонтанчик свежей воды, закричали люди Рыси. Джалар с облегчением выдохнула. Она справилась. Она – и Олонга. Лойманка Вира забила в бубен, заиграл на свирели Эркен. Кто-то подхватил Джалар, вытащил в центр поляны, вокруг нее тут же заструился хоровод. Она стучала по земле сосновой веткой, будя Явь, в такт бубну и свирели, щеки ее пылали от свежего воздуха, от юного солнца, от полноты жизни и радости.

– Я возьму тебя в жены, Джалар! – крикнул вдруг Халан.

Джалар засмеялась. Увидела, как нахмурился ее сосед Лэгжин, как дернулся Гармас: и тот и другой уже разговаривали с ее отцом, спрашивали, не будет ли он против, если они поймают его дочь на невестиных гонках. Джалар было весело от их внимания, от их влюбленности. Она чувствовала себя сильной, живой, всеми любимой.

Ее отец, как самый уважаемый охотник Края (даром что больше не бьет оленей, его дом самый богатый, ружье – самое удачливое, а ноги – самые быстрые), вышел в центр поляны и провозгласил:

– Проводим Щуку, позовем Рысь! Поймаем солнце в сети, да будет весна быстрой, дружной и милостивой к нам, детям Рыси.

Он снял с плеча мешок и выпустил из него белку. Она была еще по-зимнему серой, но хвост уже начал рыжеть. Секунду зверек сидел, жмурясь на ярком свету, а потом юркнул между ног Тэмулгэна и бросился наутек, к лесу. Молодые неженатые мужчины, парни, мальчишки кинулись за ним, а женщины остались на поляне, подбадривали охотников криками и смехом.

– Эх, пустили бы меня, я бы вмиг эту белку поймала, – сказала Мон. Глаза ее азартно сверкали, а ноги, казалось, стоят на месте только благодаря усилию воли.

– Ой, Мон, тебе лишь бы наравне с парнями, – улыбнулась Нёна. – Как ты замуж пойдешь, не представляю! Кто будет в доме хозяин?

– Я, конечно, – расхохоталась Мон.

Она подбежала к отцу Эркена, что-то сказала ему, стянула с его плеча ружье, вскинула, замерла и выстрелила. С ближайшей сосны упала шишка, и тут же замелькал между веток беличий хвост, а парни заметались по лесу. Белку они потеряли из виду, а она оказалась неглупой, притаилась. Выстрел Мон спугнул ее, заставил бежать. Кто-то наконец заметил зверька, погоня продолжилась.

– Дуралеи, – хмыкнула Мон и вернула ружье отцу Эркена.

Пока мужчины ловили белку, женщины готовили сладкую кашу в огромном котле. Это было главное угощение на Жарминахе, и Джалар, как весенняя дева, помешивала ее длинной деревянной ложкой, подкидывала дрова в огонь. Прошло еще немного времени, каша уже была готова и начала остывать, а ловля белки-солнца продолжалась.

– Что-то долго они, – сказал кто-то из женщин недовольно.

– На этом Жарминахе всё долго, – услышала Джалар совсем рядом незнакомый скрипучий голос, но, когда обернулась, никого не увидела, кроме угрюмых, совсем не праздничных лиц.

«Им не нравится, что я – весенняя дева, – поняла вдруг Джалар. – Но почему? Вроде бы я никого не обижала, никому зла не желала… Может быть, и правда надо было наряжать Сату или Мон».

– Да уж, и лед еле разбила, и белку никак не поймать…

– Ну, такая уж весенняя дева у нас нынче.

«Да при чем тут я? – возмутилась Джалар, но промолчала. – Разве я ловлю белку?» Она поискала глазами Тхоку, но наткнулась взглядом на незнакомую старуху в темном плаще. Она не мигая смотрела на Джалар и шевелила пальцами, будто сыпала в рыхлый снег невидимые семена. Джалар шагнула ей навстречу, но тут раздался победный крик – «солнце» поймали. Гордый Халан прижимал к груди бьющуюся белку, смотрел на Джалар и смеялся, сверкая белоснежными зубами. Темные глаза сияли торжеством, на щеках играли ямочки. «Красивый», – будто впервые увидев его, подумала Джалар и улыбнулась в ответ.

К вечеру зажгли большие костры, парни и девушки прыгали через них парами, взявшись за руки, и Джалар казалось, не было парня, который не позвал бы ее. Сильная ладонь Халана, узкая – Чимека, скользкая от пота – Гармаса, по-девичьи мягкая – Лэгжина… Сквозь грохот и жар праздника Джалар то и дело натыкалась на ласковую улыбку Эркена, на одобрительный взгляд мамы, на хмурый – отца. Уже совсем стемнело, когда Джалар увидела, как Сату стоит, обнявшись с Аюром. Они спрятались за деревом и шептались о чем-то. И еще одна радостная яркая искра вспыхнула в ее сердце: хорошо смотреть на счастливых людей!

Невестины гонки

Эркен ходил, подволакивая левую ногу, будто она у него была длиннее правой. В детстве его дразнили мальчишки, а отец любил срывать на нем злость, скрывая тревогу за будущее сына: как он будет жить, если даже охотиться не может? Эркен прятался в зарослях черноплодной рябины у реки и плакал, пытаясь утихомирить обиду. Он очень любил отца, но хотел его ненавидеть. Так легче было перенести разочарование, окрики и насмешки. Там, на берегу реки, он жаловался Олонге на свою жизнь, там разговаривал с Рысью, и ему казалось, что и река, и праматерь рода ему отвечают.

Однажды, когда Эркену уже пришла пора жениться – но кто ж пойдет за такого хромого да жалкого, – его выследили мальчишки, хотели подразнить, но заслушались его причитаниями, которые были похожи больше на сказки, чем на жалобу. Они рассказали взрослым. Наступало время Лося, темное, тяжелое, медленное, а в Доме Рыси давно не рождалось сказителя, и отцы нескольких семейств пришли к Салму, попросили его: пусть Эркен готовится рассказывать сказки. Отец чуть не подавился кашей на медвежьем жиру, которую ел, и покосился на сына. Сам Эркен улыбнулся и кивнул. Он давно хотел поделиться с родичами историями, что нашептала ему река, но все стеснялся, да и случая не было.

Так хромоножка Эркен стал сказителем Дома Рыси, хоть и молодым, но всеми уважаемым человеком. Удача охотника изменчива и капризна, а сказитель будет до старости обеспечен. И он, и его семья. Многие родители девушек на выданье взглянули на Эркена по-другому, стали чаще наведываться в дом его отца, и дочерей с собой брали, но сам Эркен, казалось, был равнодушен ко всему, кроме своих песен.

Сейчас он шел от Яви-горы, сжимал толстую ветку. Он нашел ее у священной сосны Дома Рыси и не поверил своему счастью. Эта сосна росла выше всех других деревьев, цеплялась корнями за огромный белый камень, и хромому Эркену стоило больших трудов каждый раз подниматься до нее, тем более сейчас, когда снег подтаял, но еще не весь сошел, поэтому Эркен ходил туда, только когда очень уж нужно было. И впервые он брел по этой тропе не за песнями и сказками. А может – за лучшей песней в своей жизни. Он брел и думал, как объяснит сосне, что колет острым ножом его сердце, как заглянет в глаза Рыси – ее лик вырезан прямо в стволе, – как споет ей свою жалобную песню, такую жалобную, что даже камни вокруг заплачут! Но стоило ему подняться и упасть на колени перед сосной, больше от усталости, чем от благоговения, как взгляд его уперся в короткую толстую ветку. Сухая и звонкая, она будто ждала, когда он придет и заберет ее. Если бы Эркен был ребенком, он бы расплакался от счастья, облегчения и умиления. Но он взрослый – его ровесники уже третий год догоняют невест. Все, кроме него. Куда ему с такой ногой… Но священная сосна подарила ему ветку! Пусть он не сможет догнать ту, о которой болит его сердце, но он вырежет из ветки чуду и найдет способ рассказать Джалар о своих чувствах. Его сила в словах, а не в скорости.

* * *

Весь Край собрался у Яви-горы. Пришли высокие, широкоплечие парни из Дома Лося и их статные, красивые девушки. Дом Лося славится своим здоровьем, умением разговаривать с лесом, находить лучшие пастбища для своих коров и лучшие грибные места. Пришли люди из Дома Утки – шумные, веселые, они были не очень хороши собой, но добрые и дружные. Приплыли со своего острова дети Щуки – ловкие, умные, хитрые, узкокостные и светлокожие, они на все смотрели с прищуром, будто посмеивались над другими Домами, особенно над людьми из Дома Рыси, с которыми у них с давних пор не то чтобы вражда, а так, не-любовь да настороженность.

Дети Рыси на невестиных гонках всегда выступали хозяевами: до самого летнего солнцестояния желтоглазая охотница Рысь будет заправлять в Краю, ходить у колен Яви. Рыси варили угощение, приносили мясо куропаток, которые еще вчера летали, и кабанов, которые еще утром бегали; разливали булсу, собирали дрова на костры, устилали шелковыми шкурами бревна, чтобы было удобнее сидеть старикам, рассказывали детям и пугливым женщинам-Уткам охотничьи байки.

Но и все остальные Дома стремились показать себя. Степенные дети Лося разливали густые сливки, отрезали ломтями желтый домашний сыр, угощали пирогами с черемухой и медовыми шариками с кедровыми орешками и брусникой. Дети Щуки варили особую уху из рыбы трех видов, посмеивались над Утками – те не угощали, но приносили на невестины гонки сделанные за долгую зиму расписные горшки и блюда, деревянные фигурки, гребни, войлочные шапки и куртки. Щуки всегда над всеми посмеиваются, но у Уток было не протолкнуться: все женщины Края хотели полюбоваться на красоту и купить нужное в дом.

Джалар смотрела на всю эту праздничную суету, на Явь-гору, на хребет Двух братьев позади нее и лес, и голова у нее чуть-чуть кружилась от счастья, что она живет вот здесь – в самом красивом месте, среди добрых людей. Они стояли с подружками, переглядывались, стараясь скрыть волнение. Только Шона была мрачнее тучи, зыркала на Сату недобро. Джалар даже испугалась: как бы не подстроила чего. Но Сату беззаботно смеялась, то и дело приподнималась на цыпочки, чтобы из-за голов подруг увидеть среди людей Лося Аюра.

Вдруг к их кружку подошла лойманка Дома Утки, толстая Неске, и ласково погладила Джалар по голове. Было в этом жесте что-то странное, неправильное. Джалар посмотрела на нее удивленно: с чего вдруг эти нежности? Вспомнила, что Неске вроде бы видит наперед, что начертали человеку и Явь, и Навь. Стало не по себе. Что ждет ее на невестиных гонках? Давно на нее засматривались Гармас и Лэгжин, иногда шутили так, что уши у Джалар начинали полыхать, а иногда и норовили за руку ухватить. Но она была быстрее и ловчее их обоих, она не боялась, что они ее догонят. А еще Сату сказала, будто Чимек, в которого Баярма влюблена уже много лет, про нее, Джалар, расспрашивал. Только этого ей не хватало – ссориться с подругой из-за парня! А Халан после Жарминаха похвалялся, что именно он догонит дочь охотника Тэмулгэна, раз уж выбрали ее весенней девой, – это все слышали. И все знали: Халану всегда подавай все самое лучшее. «Да почему же я – лучшая? – снова подумала Джалар и тут же решила: – Сегодня мне придется бежать со всех ног. Не то чтобы я не хочу замуж… хочу, но как-нибудь потом. Сначала съезжу в город, поживу у Севруджи, как отец велит. Ужасно интересно, как там у них все…» Она встретилась взглядом с Эркеном, улыбнулась. Вот кто никогда не вздумает шутить с ней так по-дурацки, как Гармас или Лэгжин, или догонять только лишь потому, что выбрали ее весенней девой. Вот кто всегда поддержит доброй улыбкой или интересной историей. Эркен очень нравился Джалар. Ужасно несправедливо обошлась с ним Навь, ведь он такой красивый и добрый!

Она еще смотрела на Эркена, когда Вира ударила в крохотный бубен. Все девушки закричали по-оленьи, и Джалар закричала тоже. Все рванули с места, и Джалар рванула. Они неслись по весеннему, еще не просохшему лугу, весело переглядываясь с Сату и Мон, но Шона все еще сердито сверкала на подругу глазами, упрямо кусала губу. Ох, Шона! Зачем идти наперекор Яви, зачем мешать большой любви?

Босые пятки выбивали весеннюю воду из влажной земли, и Джалар радовалась ее холоду, ее свежести.

– Я на дереве спрячусь, – тяжело дыша, сказала вдруг Мон. – Не выдайте меня.

– Спрячешься? – удивилась Айна. – Зачем?

– Затем! – рявкнула Мон и покраснела. – Не бежит тот, кого я мужем назвать хочу.

И она свернула влево, к соснам.

Сату, Айна и Джалар переглянулись. Неужели Мон полюбила того, кто их младше?

– Как странно, – сказала Сату. – Мне всегда казалось, что Мон полюбит кого-то очень взрослого.

Шона усмехнулась. Она что-то знала, но расспрашивать никто не стал – мужчины, крича по-оленьи и улюлюкая, приближались. Девушки взвизгнули и бросились врассыпную.

Джалар спряталась за сосной, чтобы отдышаться и понять, кто за ней гонится. Кровь, казалось, пузырилась и пенилась у нее в жилах, как забродившая булса. Она помнила просьбу отца и думала, что замуж всегда успеет, а вот в городе у братьев пожить ужасно интересно, но все же волновалась не меньше остальных. Кто же, кто догонит ее, что скажет? И сможет ли она убежать? Халан очень быстрый…

Совсем рядом вскрикнула Шона. Джалар выглянула из-за дерева и увидела, что та встала на пути Аюра, хватает его за руку и что-то говорит, но он даже не остановился, просто обогнул ее, как камень, и побежал дальше. Шона упала на землю и стала бить ее кулаками. И только тогда Джалар поняла, что ее никто не догоняет. Совсем никто.

И Чимек, и Гармас, хоть и видели ее среди подруг, отвели взгляд и сразу побежали в другую сторону. Из-за дерева выскочил Лэгжин, заметил, и Джалар на миг испугалась, что не сможет убежать. Ей вспомнились его вечно красные ладони с короткими толстыми пальцами, она представила, что он трогает ее этими своими руками, и стало не по себе, она отпрянула, готовая сорваться с места, но в тот же миг Лэгжин развернулся и побежал к рыдающей на земле Шоне.

«Вот как», – подумала Джалар отрешенно. Она побрела в глубь леса. «Зачем же он говорил с моим отцом? Или папа отказал очень грубо? Но ведь на Жарминахе Лэгжин смотрел на меня, мы прыгали через костер…» Джалар тряхнула головой и ойкнула: с дерева спрыгнул Халан, схватил ее за руку, но тут же отпустил, отступил на шаг, а в глазах – сожаление и будто бы… вина? Джалар сделала шаг навстречу (не потому, что ей нравился Халан, а просто очень уж было чудно́), но он помотал головой и бросился наутек.

«Что же со мной такое? Неужели я такая безобразная, что парни разбегаются от меня, как от страшного зверя?» Она знала, что это не так, иначе разве бы выбрали ее весенней девой? Вспомнила другие невестины гонки, всё, что видела: всегда за ту, что открывала воду, зажигала костры, варила кашу, парни дрались, точно олени. А сейчас… будто боятся. Но почему? «Был бы жив Анык, он бы выбрал меня, он бы не испугался», – успела подумать Джалар, а потом на нее вдруг обрушилась глухота. Та самая, которая часто мучила в детстве, но уже давно не приходила.

Джалар ухватилась за дерево, отдышалась. Пройдет, сейчас пройдет. Мимо нее пробежала Тэхе, а за ней Айна, они что-то крикнули, но звук не пробился сквозь тишину, наполнившую Джалар до краев, завяз в ней. Медленно побрела она обратно к поляне, будто слепая, от дерева к дереву, и наткнулась на Аюра. Он потерянно метался по лесу и обрадовался ей, схватил за плечи, что-то спрашивал, может быть, даже кричал, но Джалар ничего не слышала, ничего не понимала. Она стояла перед ним, опустив руки вдоль тела, и мотала головой, словно лойманка во время обряда. Аюр топнул, оттолкнул ее и убежал.

Джалар без сил опустилась на влажную землю, прислонилась спиной к сосне. «Был бы жив Анык… – горячим комом оленьего сердца пылало в ее голове. – Почему умер Анык? Таким молодым, таким красивым и сильным…» Мимо пробежал Чимек, глянул мельком, вроде бы хотел шагнуть навстречу, но передумал, сжал кулаки и побежал дальше. «В кулаке, наверное, чуда, – поняла Джалар. – Вот и все. Никто меня не догонит. Ничьей невестой мне не быть. Я так и хотела, но почему? Что с ними?»

Джалар знала, чувствовала, что и Чимек, и Гармас, и Халан хотели сделать ее своей, не говоря уж о Лэгжине. Она чувствовала это, как чувствует каждая женщина, – по мимолетным взглядам, по несказанным словам, по улыбкам. Она вспомнила, как однажды, давно, Анык подрался с Чимеком, и все говорили, что из-за нее, Джалар. И вот Чимек отшатнулся от нее, как от Нави, хотя Джалар даже догонять не надо было – бери, вплетай свою чуду, веди в деревню. Но он будто бы… испугался? Как Халан, как Лэгжин. Джалар зажала уши ладонями. Глухота не проходила, все сильнее укутывая в одеяло страха и непонимания. Тогда Джалар встала и пошла на поляну. «Кто бы ни отдал мне свою чуду – стану его женой!» – холодея от своего обещания, сказала она себе.

Чем ближе Джалар подходила к лугу, тем больше людей встречала. Раскрасневшаяся Айна, смущенная Нёна показывали друг другу свои чуды, хихикали, поглядывая на довольных женихов, следовавших за ними по пятам. Ударили три лойманских бубна, и Джалар услышала их. Глухота спала, вернулись все звуки, тут же кто-то хлопнул ее по плечу:

– Гонки закончились, мы теперь с тобой свободны на целый год!

Джалар слабо улыбнулась: Мон удалось отсидеться на дереве, как она и хотела. Но это ведь не то же самое, что «четверо парней, которым ты нравилась еще на Жарминахе, пробежали мимо».

– Ты тоже спряталась? – не скрывала радости Мон. – Я знала, что ты умная, Джалар! Замуж не напасть – лишь бы замужем не пропасть. Успеем, и не раз!

Мон захохотала, но Джалар заметила, что глаза подруги ищут кого-то в толпе мужчин. Она даже не смогла улыбнуться в ответ, чувствуя огромную усталость, будто не спала три ночи подряд и таскала тяжелые мешки по глубоким снегам, и спросила:

– Ты не видела Сату?

– Да вон она.

Сату вышла из леса. Лицо ее было заревано, платье порвано на плече, подол в грязи. Джалар бросилась к ней.

– Сату! Что с тобой?

– Забери тебя Навь, Джар! – закричала Сату и ударила подругу в плечо. – Ты что, не могла показать Аюру, в какую сторону я побежала, он же спрашивал тебя!

– Сату, я…

– «Сату, я…»! Я думала, мы подруги!

– Мы подруги! – закричала Джалар. Мир, только что вернувшийся к ней, казалось, сейчас оглохнет опять.

– Тихо-тихо, – вклинилась Мон. – Ну-ка успокойтесь обе. Что случилось, Сату? Ты будто от всех демонов Нави бежала.

– Демонов было трое! – Сату натянула порванный рукав на голое оцарапанное плечо, глянула на Джалар, и та очень четко поняла, что подруга не хочет говорить при ней. При ней, Джалар! – Три демона погнались за мной, один повалил и… – Лицо Сату вспыхнуло, по щекам потекли слезы. – Я пыталась, но никак не могла вырваться… Они схватили меня, двое держали, а один… Я кричала Аюра, кричала вас…

– Кто это был?

– Чимек, Гармас и Халан!

Она снова глянула на Джалар.

– А потом Аюр меня нашел, вырвал из их лап, велел бежать… – всхлипнула Сату. – Сказал у края леса его ждать.

– Может, на помощь позвать? – робко предложила Джалар. – Все-таки их трое.

– Да. Зря я его послушалась.

Она пошла в лес. Мон и Джалар переглянулись, двинулись следом. Сату все ускоряла шаг, и вот они уже бежали. Навстречу им то и дело попадались счастливые и не очень парочки, все окликали их, отпускали глупые шуточки, но никто не пытался узнать, что случилось, почему они мчатся в лес, а не на поляну.

Они добежали почти до болота, когда увидели Аюра. Он лежал, неловко подвернув ногу, тяжело дыша. Глаза его были закрыты, по лицу растекался огромный синяк. Они бросились к нему.

– Сату, – прохрипел Аюр. – Чуду я потерял, прости…

– Что с тобой? Это они? Что они с тобой сделали? Проклятый Халан, проклятый Чимек, проклятый Лэгжин, я убью их, я…

Сату заплакала, спрятав лицо на груди Аюра, отчего он застонал и заскреб рукой по земле. Джалар показалось, что нежная трава стала красной под этой рукой. Она смотрела на эту траву, гнев и ужас затопляли ее сердце и бились в ушах. Джалар ухватила Мон за руку, сказала сбивчиво:

– Говори со мной! Мон! Говори со мной!

– С ума сошла? – возмутилась та. – До тебя мне, что ли? Нужно за помощью бежать!

Она развернулась и бросилась к лугу, туда, где били в бубны все три лойманки Края.

– Аюр, Аюр, Аюр! – плакала Сату, и в ритме этого имени стучал бубен в голове Джалар.

Она видела, как подруга целует возлюбленного, как бегут к ним на помощь взрослые, как лойманки, мешая друг другу, ощупывают Аюра, оттеснив от него Сату, как что-то льют ему в рот, как его уносят, как женщины уводят рыдающую Сату и как рукав ее порванного платья болтается подстреленной белой птицей.

– Джалар! Джалар!

Кто-то ударил ее по щекам, еще и еще. Джалар вскрикнула. Перед ней стояла Тхока. Смотрела сурово, взволнованно. А рядом – испуганная мама. По лесу гуляли синие пьяные сумерки. Они скрыли красную от крови Аюра траву.

– Пойдем домой, Джалар, – сказала Тхока. – С Аюром все будет хорошо. Слышишь, Джалар? Он жив, он поправится, и они поженятся с Сату. Не надо никому мстить, рысенька моя, пойдем домой. Отец обыскался тебя.

Сату рассказала всем, что случилось на болоте, а Мон выступила свидетелем, хотя самой ее там не было и она не видела, как все произошло. Но все всегда верили спокойной и рассудительной Мон, дочери учительницы. Парней хотели судить, но, когда их отыскали, выяснилось, что Навь уже наказала их: Чимек споткнулся о камень и сломал ногу, Гармас, раньше всех вернувшийся на луг, как ни в чем не бывало начал рубить дрова для вечернего костра, но промахнулся и отсек себе четыре пальца на правой руке. Хуже всего пришлось Халану – он бежал по лесу, не разбирая дороги, и корявая ветка выткнула ему глаз. И вроде бы все говорили: «Поделом, что за навьи бесы в них вселились – нападать на девушку?» Но не было в Краю человека, который бы не вздохнул после этого: «Такие молодые, а уже покалеченные. Как охотиться будут? На что жить? Где жен возьмут?»

Джалар слышала эти разговоры, и ей тоже было жаль парней. Но потом она вспоминала порванное платье Сату и неподвижного Аюра, и вся жалость проходила.

Шона, Вира, Тхока

Лойманка Вира выхаживала Аюра, но Тхока ходила к нему каждый день. Джалар ходила с нею вроде бы как помощница, но на самом деле – чтобы потом рассказать Сату, как Аюр себя чувствует. Сама Сату могла пробраться в дом Виры только тайком, и она уже отнесла лойманке все свои драгоценности в обмен на эти короткие свидания: и разноцветные ленты, и бусы, и сережки, и шаль. Вира не то чтобы была строгой, но что скажут люди, если узнают, что незамужняя девушка бегает к парню? Ведь женихом и невестой они так и не стали: чуда, приготовленная Аюром для Сату, покоилась где-то на дне болота. «Так что прости, милая, но пустить я тебя не могу… Разве что вечерком, да иди с оглядкой, чтоб не увидел никто». Сату была на все согласна, но Джалар злилась на Виру: что худого будет в том, если Сату посидит рядом с Аюром? Ну и пусть она не носит его чуду, все в деревне знают, что было бы по-другому, если бы на нее не напали! Вира просто жадная и нашла способ, как набить свои сундуки.

Родители Халана, Чимека и Гармаса богатые подарки принесли родителям Сату и ходили в Дом Лося, чтобы задобрить родителей Аюра. Вроде бы все наладилось, правда, Чимека мать увезла в Дом Щуки, откуда была родом: то ли думала, что так спокойнее ему, то ли решила, что рыбаку здоровые ноги не так важны, как охотнику, что, в общем-то, правда. Весна разгоралась все ярче, шло время Рыси, Явь распахнула Краю объятья, но Джалар чувствовала тревогу. Она не могла объяснить, но будто слышала невнятный шепот за спиной, он не прерывался ни на миг, даже когда она спала. Она пыталась поговорить об этом с бабушкой, но та опять потащила ее в баню, опять мыла, терла, парила, что-то пела… Джалар в этот раз ничего не ощутила, молча перетерпела, но не успокоилась.

Зато ей немного помог разговор с Мон.

Как-то они шли вместе с Сату и Мон по деревне и увидели Халана. Он копал грядку в огороде своих родителей, хотя раньше никто не мог заставить молодого дерзкого охотника заниматься такой работой – это дело женщин и детей. Халан осунулся и побледнел, казалось, беда вытянула из него все силы, всю живость. Он стал молчалив и угрюм, сторонился людей, а больше всех возненавидел хромого Эркена, будто видел в нем отражение своей судьбы. Никто из тех, кто дрался за Сату на болоте, не сказал больше друг другу ни слова.

– Все-таки не пойму я, что с ними со всеми случилось, – еле слышно проговорила Джалар, не в силах сдержаться, так замучили ее эти думы. – Почему они все до единого пробежали мимо меня, но бросились на Сату? Я не имею в виду, что ты им не нравилась, Сату, но очень уж жестоко, будто кто их натравил.

Мон быстро взглянула на нее и отвела глаза, пряча какую-то мысль.

– Ты что-то знаешь, – поняла Джалар.

– Не знаю… но догадываюсь. Но я не буду наговаривать на человека, а доказать мне нечем.

– Скажи, – потребовала Сату.

Тот день сильно изменил ее. Всегда смешливая и легкая, теперь Сату будто жила с оглядкой, будто боялась, что вот-вот на нее обрушится что-то совсем страшное и непоправимое. Джалар вроде бы и пыталась говорить себе, что подруга просто переживает за Аюра, каждую минуту боится плохих новостей, но беда в том, что и сама Джалар чувствовала приближение чего-то огромного, такого, с чем ей не совладать.

Мон помолчала, вздохнула, но после невестиных гонок она мало в чем могла отказать Сату.

– Ну! – потребовала та, и Мон сдалась.

– Я думаю, это Шона науськала парней. Ведь Халан – ее двоюродный брат, а Чимек – лучший друг родного брата, а Лэгжин – сосед. Трудно ли уговорить…

– На такое? – щеки Сату стали совсем белыми. – Подумай сама, что бы они сделали со мной, не подоспей Аюр!

Мон покачала головой:

– Мы не знаем, Сату. Не знаем, когда бы они остановились и хотели ли вообще обидеть тебя? Может, им надо было просто не дать тебе дойти до места, задержать, отвлечь от Аюра.

Сату покачала головой:

– Ты не видела их, Мон. Они будто озверели. Ни слова не говорили. Только рычали и скалились.

– Может, специально, хотели запугать тебя? – предположила Джалар.

– Шона ведь приняла чуду Лэгжина, – сказала Сату. – Не брала бы, раз не хотела за него замуж. Зачем ей всех подговаривать?

Тогда Джалар рассказала ей, что видела в лесу: как Шона встала на пути Аюра, как он обошел ее, не взглянув, как она упала на землю и как подошел к ней Лэгжин. Сату побледнела еще сильнее. Глаза ее казались большими на бескровном лице.

– Но она не выглядит несчастной, – пробормотала Мон, прищурившись.

Да, Шона и правда выглядела довольной. Только с подругами совсем перестала общаться, все время пропадала где-то, но какой спрос с невесты? Айна с Нёной тоже в хлопотах и заботах.

Джалар хоть и не была согласна с Мон, но дышать стало легче. Ее вины не было ни в чем, но будто бы была. А после разговора отпустило.

* * *

Прошло два дня, и Джалар вместе с бабушкой снова пошла к Вире. Тхока приготовила какое-то особое снадобье Аюру, но дать его хотела сама. Джалар прятала в рукаве записку от Сату и постаралась проскользнуть в дом первой, пока бабушка с лойманкой обсуждали во дворе раннюю весну и как лучше собирать саган-дайлю.

У порога Джалар увидела чужие, но знакомые боты. «Наверное, мать пришла навестить Аюра, – подумала она, но тут же смекнула, что это не могла быть дочь Лося. – Такие удобные деревянные башмаки делает только наш Сарул, вон и метка его – рысий глаз. Кто же это?»

Джалар зашла в комнатку Аюра и увидела, как колыхнулась занавеска за кроватью. Она подскочила и отдернула ее, но наткнулась на потайную дверь. Которая уже захлопнулась перед ее носом, стукнула щеколда с той стороны. Джалар метнулась к окну, потом бросилась из дома, толкнув Виру, обежала дом лойманки и увидела, как несется по проулку Шона. Босиком.

Она вернулась в дом, села рядом с Аюром. Он спал. Это хорошо. Тхока говорила, что сон – лучшее, что можно дать ему сейчас. «Сон и любовь» – так она сказала. Джалар зажмурилась. Вспомнила, какими глазами смотрела Шона на Аюра тогда, в лесу, вспомнила ее лицо потом, когда их с Лэгжином объявили женихом и невестой, вспомнила слова Мон. Она вложила в руку Аюра записку от Сату и вышла из комнаты, сразу набросилась с вопросами на Виру.

– Зачем приходит Шона?

Та заморгала испуганно, но тут же захихикала:

– Так дело молодое, любовное, очень уж она просила.

– Сату ты только с подарочками пускаешь к нему…

– Так и эту не просто так! – рассердилась Вира. – А ее подарки побогаче будут!

– Аюр – жених Сату! – закричала Джалар.

– Чуду-то он ей не вплел, ничей он не жених, пусть обе следующих гонок ждут…

Джалар отступила. Она даже не подумала об этом. Ведь и правда – не успел вплести, потерял… но разве его вина? Неужели им ждать еще год? И весь этот год Шона будет строить свои козни. Подкупать лойманок – и сама Навь знает, что еще придет ей в голову!

– Шона – невеста Лэгжина, – сказала тут Тхока, и Джалар поразилась льду в ее голосе. – Недоброе дело вы затеяли с ней, Вира.

Вира вскинула голову, зашипела:

– Не тебе меня учить, мертвая лойманка!

Тхока потемнела лицом. На миг Джалар показалось, что она сейчас ударит Виру, но та лишь оттолкнула ее с дороги и прошла в комнату Аюра. Джалар глянула на Виру исподлобья и юркнула следом.

Аюр проснулся, быстро спрятал записку, когда они вошли, поздоровался. Рука его заживала плохо, но синяк с лица уже сошел, однако Аюр все еще чувствовал сильную слабость и не мог даже сидеть. Поэтому родители и не знали, как забрать его домой, платили Вире за лечение. Тхока молча налила ему в стакан свое снадобье, поднесла ко рту. Аюр удивленно посмотрел на Джалар, но выпил без возражений.

– Тебе надо вернуться домой, Аюр, – сказала Тхока. – Все силы свои напряги, но встань на ноги. Больше тут оставаться нельзя. И знаешь… – Она понюхала одну из берестяных плошек, что стояли на столе у окна. – Постарайся не пить то, что тебе Вира дает.

– Как не пить… она же лойманка.

Тхока вздохнула.

– Ладно. Ты прав, пожалуй. Но надо вставать потихоньку, милый, надо снова учиться ходить. А то ведь скоро время свадеб.

Аюр вздохнул:

– Я не смог поймать свою невесту.

– Не переживай об этом. Я поговорю с родителями девушки. Как ее имя?

Джалар мысленно охнула: что это с бабушкой? Разве она забыла имя Сату? И только услышав, что Аюр молчит, поняла, что Тхока испытывает его. Но Аюр смешался лишь на миг, потом выдохнул:

– Сату.

И вдруг улыбнулся своей прежней, доброй и чистой улыбкой.

– Вот и славно, – сказала бабушка, похлопав его по руке.

По дороге домой Джалар спросила:

– Почему Вира назвала тебя мертвой лойманкой? Что это значит?

– Что у этой щучьей дуры язык без костей, – отрезала Тхока, и Джалар не решилась расспрашивать дальше.

В тот же день Тхока отправила Тэмулгэна в Дом Лося к родителям Аюра. Он должен был передать просьбу Тхоки забрать сына домой, пока не случилось беды.

Провожая Сату

Джалар проснулась, словно кто-то вскрикнул совсем рядом, возле ее уха. Вскрикнул и затих, только неуловимый след этого звука, как всплеск рыбы на поверхности воды, еще плавал в теплом воздухе дома. Печь вздыхала, остывая. Шумел за оконцем ветер. Джалар посмотрела в дальний конец комнаты, где спала бабушка. Прислушалась, спят ли родители. Мама возилась, будто только легла или мучилась бессонницей. Почему же так тревожно?

«Это из-за Сату. Сегодня ее день, она уедет, вот я и грущу», – попыталась успокоить себя Джалар, но сон так и не шел. Странное чувство – будто случилось что-то очень-очень важное и очень плохое, а она позабыла, что именно, – не отпускало ее.

Сегодня они должны с утра пойти к Сату домой, наряжать ее к свадьбе и резать косу, что она вырастила за свою незамужнюю жизнь. Выйдет замуж – новую будет растить. Джалар было жалко длинной и густой косы Сату, такая та была красивая, толстая. Аюр тоже очень любит волосы Сату, но делать нечего – с прошлой жизнью надо попрощаться.

Быстро сделав все домашние дела, Джалар побежала к Сату и по дороге догнала остальных подружек, услышала их сердитый разговор. Мон выговаривала Тэхе:

– Тэхе, дурочка, зачем ты это сделала?

– Что она сделала?

Но Тэхе не дала ответить, она зыркнула на Мон с Нёной, потом на Джалар, сказала зло:

– Ну и сделала! Хорошо Сату с Аюром, они как две капельки, слились в одну – и вот им счастье! А пока до Юмсура дойдет, что лучше меня ему жены не найти, я уже состарюсь!

– Вот дуреха, что ж ты его – силком на себе женить решила?

– Не твое дело, Мон! Ты-то замуж не хочешь, ну а я хочу!

Тэхе закрыла лицо руками, развернулась и убежала.

– Что она натворила? – спросила Джалар подруг.

Нёна покачала головой:

– Взяла тайком рубаху Юмсура, надела ее и пошла в баню париться.

– В рубашке?

– Ну да. Рубашка вся ее по́том пропиталась, она ее высушила, разгладила да и повесила опять. Юмсур теперь эту рубаху наденет, начнет работать, пропотеет, их пот смешается и…

– Да он же поймет, что рубашка уже не свежая! – топнула Мон, поражаясь глупости подруги.

– Э-э-э, разве парни такие вещи понимают! – фыркнула Нёна. – Висит на веревке, сушится – значит, чистая!

Девушки прыснули. Нёна знала, что говорила: она росла в окружении пяти братьев разного возраста.

– Дурочка Тэхе, – вздохнула Айна. – Разве так настоящую любовь найдешь?

– Главное – не проболтайтесь никому, – сказала Мон. – Если Юмсур узнает, он нашу Тэхе возненавидит так, что и убить может. У всего есть обратная сторона.

* * *

«У всего есть обратная сторона», – думала Джалар, ведя сосновым гребнем по темной реке волос Сату.

Как они радовались, как плакали от счастья, когда Аюр поправился и вплел ей свою чуду! Конечно, плохо, что не на невестиных гонках это произошло, но отец Аюра приплыл к отцу Сату, попросил для сына разрешения вплести чуду. Да, это не по правилам, но, видно, Яви так угодно было, и разве не заслужил он свою невесту? Мужчины Дома Рыси долго совещались, и Джалар с Сату с замиранием сердца ждали возвращения отцов. Споры были бесконечными, но все же Аюру разрешили взять Сату в жены. В конце концов, не вина его, что он не смог вплести чуду, но ведь догнал Сату, спас. Все будто бы выдохнули с облегчением, но Джалар казалось, что нарушилось что-то в полотне мира, будто маленькая дырочка образовалась в нем и вытекает через нее радость. Шона перестала разговаривать с Джалар и остальными подругами, сторонилась их. Халан, Гармас, Чимек…

Прошла весна, опушились нежными молодыми побегами со́сны, загустел от молодых кустов брусничник, отцвела земляника, и вот теперь она, Джалар, расчесала своей лучшей подруге волосы, а ее мама уж подает острые ножницы. Так положено: волосы невесте всегда отрезает близкая незамужняя подружка. Сейчас скользнет сталь по этой искрящейся реке, и не будет пути назад: вечером Сату с Аюром срежут по пряди своих волос, бросят в костер, разведенный родителями того и другого, и увезет молодой муж дорогую подружку далеко-далеко, за долгое озеро. Они любят друг друга, и это большая удача, не всем так везет – встретить свою любовь, и она рада за Сату, очень рада! Но как теперь жить без той, что была как сестра? «Я буду навещать ее, у меня же есть лодка», – утешала себя Джалар, понимая, что вместе с Сату уходит из ее жизни большое и важное.

– Ох, как плохо, что так со свадьбой мы торопимся, – вздохнула вдруг мама Сату. – Время Рыси еще не ушло, а мы…

– Ах, мама, перестань! – одернула ее Сату. – Рысь – наша праматерь, все хорошо будет, зачем ты снова и снова говоришь об этом? Зачем кличешь беду?

Свадьбы всегда старались сыграть во время щедрой, плодовитой Утки – от праздника Саол-гона до Норзена, но дедушка у Сату лежал плохой уже второй месяц. Это он попросил Сату и Аюра поскорее пожениться, очень хотелось ему увидеть свою любимицу в наряде невесты. Тхока, помня о Шоне и Вире, поддержала деда, а то ведь и правда умрет, а после смерти еще целое время тишины, а там и зима. Да и самим молодым не терпелось начать новую жизнь – вместе. Они мало верили в эти старые приметы, им казалось, их любовь всего сильнее.

Свадьбу отыграли тихо, будто шепотом. Сату и Аюр обошли все дома в деревне, разнесли угощение. Джалар и Мон, как самые близкие подруги, сопровождали молодых, и Джалар замечала все то же: как недовольно кривят губы, глядя на нее, отводят глаза и стараются поскорее отделаться от свадебного шествия, лишь бы она, Джалар, не переступала их порог. В дом Шоны их и вовсе не пустили, не открыли дверь, затаились. Невеселая вышла свадьба…

Уже вечером, перед тем как уплыть с молодым мужем в его дом, Сату осталась на минутку одна с Джалар и как-то странно смотрела на нее, грустно, будто навеки прощалась. Она позволила ей себя обнять, но не обняла в ответ, а когда Джалар, испуганная этим, отодвинулась, сказала тихо, но твердо, и было понятно, что она очень много думала об этом, подбирала слова:

– Ты самый важный человек в моей жизни, Джалар. Ну, после родителей, конечно. Все-таки без них меня бы не было на свете.

– А как же Аюр? – попробовала улыбнуться Джалар.

– Это другое, – вздохнула Сату. – Но я боюсь тебя, Джар. Когда с Халаном и остальными это случилось, тогда… Никто ведь еще не успел ничего узнать, кроме вас с Мон. Но Мон не могла, мы обе знаем, что не могла.

– Я ничего не сделала!

– Да, только вот Халан без глаза, Гармас без пальцев, а Чимек хромает… Я не виню тебя, Джар, я сама готова была их убить, но мне страшно: вдруг и я однажды сделаю что-то не то?

– Да при чем тут я, Сату? Я же все время была с тобой, как бы я смогла… Разве я виновата?

– Я не знаю, Джар. Я правда не знаю. Но я не могу не думать о том, что вообще-то все трое были влюблены в тебя, а погнались почему-то за мной. И будто взбесились. Прости. Может, ты и хотела как лучше, но я просто боюсь.

– Я ничего не сделала! – закричала Джалар и зажала рот ладонью, увидев, как Сату в ужасе шарахнулась от нее.

Из дома высыпали гости, неся весла для лодки новобрачных. Отец Сату и его брат тащили на стуле дедушку, который уже не мог сам ходить, вся эта процессия двинулась к берегу озера, они пели свадебные песни, обнимали Сату, обнимали Аюра, смеялись, желали счастья, а Джалар стояла и смотрела на них, не смея пойти следом.

«Мне надо уехать. Уехать как можно скорее», – подумала Джалар и побрела к своему дому, ощущая огромную, как ночь, пустоту в сердце оттого, что больше никто и никогда не назовет ее «Джар».

Тайная чуда

– Жили две сестры – Вода да Земля. Жили они дружно и весело. Раз снесла Земля яйцо и долго его высиживала. Раскололось яйцо, вышли оттуда лось да рысь. Снесла Вода яйцо, долго высиживала, а когда пришло время, раскололось яйцо, и вышли оттуда щука да утка…

Эркен продолжал говорить, подыгрывая на тавуре, но слова уже не проникали в душу Джалар. Она думала о своем. Понятно, что Шона согласилась быть невестой Лэгжина от отчаянья. Так сама Джалар пообещала стать невестой любого, кто позовет. Но ее никто не позвал, ни один человек. Должен был – Лэгжин. Но он стал утешать Шону и отдал ей свою чуду. Должен был – Халан. Но он погнался за Сату и теперь ест свою горькую судьбу. И Чимек, и Гармас… Шона стала похожа на тень. Тень, за которой следуют тоска и злоба. Лэгжин напивается и до утра шатается по деревне, заставляя бесноваться дворовых собак. Они еще ни дня не прожили вместе, а уже опостылели друг другу. Глупая, несчастная Шона! Глупый, несчастный Лэгжин!

Однажды она столкнулась с Лэгжином у реки, и глаза его налились такой беспросветной болью, что Джалар испугалась. Что за злая сила ополчилась на нее, почему становятся несчастными все, кто ее обидел? Да и в чем виноват Лэгжин? В том, что отшатнулся от нее и пошел утешать Шону?

– Вот топнул Лось ногой – появилось озеро, – пел Эркен. – Вот провела Рысь когтями по земле – встали горы…

Джалар нравилось его пение. Было видно, что истории уводят его далеко-далеко отсюда. «Вот бы и мне так уметь, – подумала Джалар. – Отрешиться от всего на свете, не думать, не вспоминать. Чтобы не болело». Она не стала говорить Сату про Шону и Виру, но рассказала все Мон. Та аж зубами заскрипела от ярости. Вскочила, хотела бежать к Шоне, отхлестать по щекам. Еле Джалар ее удержала. Не поможет это все, только обозлит.

Струны тавура звякнули под рукой Эркена, и Джалар очнулась от своих нелегких мыслей, посмотрела на сказителя. Он тоже смотрел на нее. Как-то грустно смотрел, но без упрека. Все зашевелились, начали вставать, благодарить Эркена за историю. Джалар потихоньку выскользнула из дома, пошла к реке. Олонга утешит и поможет, распутает мысли. Вода была покрыта желто-зеленой пленкой пыльцы – сосны цвели в этот круг буйно и странно долго, в воздухе стояла душистая взвесь.

Джалар опустила руку в воду, сощурилась от ярких бликов и снова подумала о невестиных гонках и что те, кто должны были бежать за нею, набросились на Сату, будто кто-то им приказал. Нет, Джалар не верила, что это Шона. Она красива, хитра и думает только о себе, но в ней мало силы, она слишком торопится получить свое и не умеет слушать, не умеет видеть. Она могла бы подкупить и брата, и друга, и соседа, но Джалар же видела их глаза, они были будто бы… да ведь и Сату сказала это! «Они будто озверели. Ни слова не говорили. Только рычали и скалились…» Джалар хорошо знала всех троих. Они не были злыми. Не были жестокими. И они чтили Явь. Тут что-то другое. Чья-то чужая, страшная и неведомая воля. Будто кто-то рассы́пал семена лжи, злобы. «Чужая старуха на Жарминахе!» – но Джалар не успела как следует додумать эту мысль, как услышала шаги по мелким камешкам речного берега и сразу поняла, что это Эркен: его шаркающую походку несложно было угадать. Поэтому Джалар встала и обернулась. Он подходил к ней с таким хмурым лицом, зажав под мышкой тавур, что Джалар испугалась, не случилось ли чего в деревне, но Эркен крикнул еще издалека:

– Мне надо поговорить с тобой о важном, Джалар! Тебя так трудно застать одной.

Это была правда. Когда родители Аюра забрали его, Сату все время просила быть рядом с ней. Она боялась чего-то, и Джалар поражалась, как чутко ее сердце. Но теперь Сату уплыла в дом мужа, к детям Лося, и Джалар больше некого отвлекать от тяжких мыслей.

– Ты думаешь о своем, – сказал Эркен и взял ее за руку. – Но посмотри на меня и послушай.

Джалар улыбнулась – его руки были теплыми и сухими, крепкими, а еще неожиданно твердыми, как у охотника, хоть и знали только свирель да тавур. Она подняла на Эркена глаза, и он заговорил:

– Мне тебя никогда не догнать. Мне никого не догнать, с моей-то ногой, но, если бы не ты, я бы и не думал об этом, Джалар, огонь моего сердца. Ты будешь чужой женой и детей родишь не от меня. Но вместе с этой чудой отдаю тебе свое сердце, делай с ним, что хочешь.

И он вложил ей в руку чуду, развернулся и медленно побрел прочь.

Ошарашенная Джалар смотрела на чуду в своей ладони, на спину Эркена. Она слышала все слова, но будто бы не понимала их. Эркен дал ей чуду? Но почему? И зачем?

«Он любит меня, – поняла она и сжала чуду в кулаке. – Вот тот, кто догнал меня на невестиных гонках, хоть и не сделал ни шагу». Она вспомнила свое обещание: «Кто бы ни отдал мне свою чуду – стану его женой!»

Медленно, будто во сне, Джалар вплела чуду в волосы. Сердце ее оборвалось: вплетая, она поняла, что не любит Эркена, что он никогда не станет ее судьбой, но все равно продолжала вплетать, как Олонга продолжала свой путь, и птицы по ее берегам пели, и рыбы плыли в ее глубине. Джалар чувствовала, что жизнь сделала немыслимый вираж и все теперь будет по-другому. Она затолкала чуду глубоко в косу, чтобы ни один человек, даже сам Эркен, не увидел.

* * *

Такун чувствовала себя день ото дня все хуже. Вроде бы и здорова, и спит по ночам, а силы словно утекают, как молоко из треснутого горшка, и все те дела, которые раньше давались легко и бездумно, теперь выматывали, лишали радости, вытягивали все соки. И дочь… как же тревожила ее Джалар! После невестиных гонок она сама не своя. Оно, конечно, понятно: весь этот кошмар с Сату, так еще и не выбрал никто. Для Такун-то это радость: еще годочек дома, у нее под крылом, но девочке же обидно. И Неске… Неске же обещала хорошего мужа ее дочери! Такун поставила горшок с кашей в печь, глянула на дочь и обомлела: коса ее растрепалась, и деревянная резная бусина сияла в ней маленьким теплым солнцем.

– Чья это чуда? – спросила Такун, холодея сердцем. Но тут же одернула себя: «Чего холодеешь? Все по-твоему вышло: дочь твоя влюбилась, никуда теперь не денется, никакой город ее не съест».

Джалар вздрогнула, быстро заправила прядку с чудой в косу, молчала. Такун забеспокоилась.

– Ты не говорила, что тебя кто-то поймал на невестиных гонках.

Джалар пробормотала:

– Не до того было…

– Ну а потом? Ведь уже скоро Саол-гон! Нам свадьбу играть, а она молчит! И где же твой жених, он-то почему носа не кажет?

Такун стало по-настоящему страшно от своих слов. С кем обручилась ее дочь? Говорят, там, за огромным озером по имени Далеко, живут страшные всесильные боги, они иногда приходят в Край, заглядывают в дома. Выбирают самых красивых, похищают их сердца. Краше Джалар нет в Краю, неужто похитит ее коварный бог?

От страха Такун завопила:

– Тэмулгэн! Отец! Ты видел?

Она схватила дочь за косу и потащила за печку, где Тэмулгэн чистил охотничье ружье.

* * *

Джалар даже не думала сопротивляться. Только пожалела, что бабушки дома нет, одна она могла переупрямить отца.

– У нее чуда! – кричала мама.

Отец посмотрел на жену удивленно, потом перевел взгляд на Джалар, потемнел лицом.

– Разве я не просил тебя год подождать? Разве ты не согласилась ехать к братьям в город?

Джалар вжала голову в плечи. Почувствовала тяжесть спрятанной чуды. Конечно, Эркен всеми уважаемый человек, но он не участвовал в невестиных гонках, он пошел против обычая, да еще и хромой! А для отца ведь существуют только охотники, поэтому ему так нравился Анык. Да и она… как она могла забыть о своем обещании отцу? «Потому что это так странно – покинуть свой дом, я все время забываю о том, что должна уехать», – поняла Джалар и распрямила спину, посмотрела на отца.

– Эту чуду дал мне Эркен.

Мама ахнула, а отец удивился так, что, казалось, сейчас выронит ружье.

– И… – Он сглотнул. – И что же – он нравится тебе?

– Я… – Джалар запнулась. Вспомнила, как пообещала себе выйти замуж за любого, кто позовет. «Лучше не врать сейчас», – подумала она и сказала как есть: – В лесу тогда… на невестиных гонках… что-то страшное было, чужое и неправильное. Пожалуйста, поверьте мне, я не вру! Все парни, которым я нравилась, – все пробегали мимо меня, будто я превратилась в чудище косматое, они шарахались в ужасе и убегали прочь, все до одного! Я испугалась и… расстроилась, хоть и помнила о своем обещании тебе, отец, и я не хочу пока замуж, правда. Но тогда… я пообещала Яви, что выйду замуж за того, кто позовет. Кем бы он ни был.

– И тебя позвал Эркен?

Джалар кивнула.

– Эркен хороший парень, его уважают, и она будет безбедно жить всю жизнь, – осторожно сказала мама.

Отец нахмурился, глянул на Джалар, на жену.

– Почему же он не пришел ко мне, не поговорил? Почему ты в открытую не носишь его чуду, дочка? Что за тайны?

– Ну… ведь он просто отдал ее, не на невестиных гонках. Он никогда не догнал бы меня, а сговариваться же нельзя и…

– А так, значит, можно?

Джалар пожала плечами. Она не знала, что еще сказать.

– Эркен хороший, – повторила мама.

Отец нетерпеливо махнул рукой.

– Она не любит его. Не любишь?

– Я не знаю, – вздохнула Джалар.

Ей нравилось смотреть на Эркена и разговаривать с ним. Она знала, что он никогда ее не обидит. Но если любовь – это как у Сату с Аюром, то нет, она не любит никого.

– Ладно, – вздохнул отец. – Если жених не торопится, то и нам не след. Поживешь в городе, а там видно будет.

– Что?! – закричала мама.

– Спасибо, – сказала Джалар.

Саол-гон

Больше всех других праздников Джалар любила Саол-гон. То ли потому, что это время было вершиной Яви, то ли сам строй, музыка этого праздника были ей по душе. Женщины всегда надевали самые нарядные платья, а в волосы вплетали разноцветные бусинки, крохотные бубенчики и тонкие ленточки. Готовили угощения, а еще все мастерили лодочки из сосновой коры, в них ставили свечи и вечером спускали на воду, славя воду, тепло, Явь. И будут гонки на лодках, в них можно участвовать всем, даже женщинам. Эркен будет петь свои истории, играть на тавуре.

Джалар, вплетая в волосы бусинки, надежно спрятала среди них чуду – ей было страшно признаться Эркену, что она вплела ту в волосы. Может, за год, что она будет жить у братьев, он ее позабудет. Лучше бы, конечно, вовсе снять, но Джалар не решалась: казалось, что так она обманет Явь, которой дала обещание.

– Поторопись, – хмуро бросил ей отец. Он всегда хмурился и сердился в последнее время, раздражался по пустякам, будто что-то угнетало его, но он ни с кем не мог этим поделиться. Джалар грустно думала, что вот теперь она еще добавила ему забот с этой чудой, с переездом в город.

Она накинула поверх платья шаль и вышла из дома, споткнувшись о чемодан. «Скорей бы уж отец отвез меня, раз я всем так мешаю!» – подумала она и сжала в руке лодочку из сосновой коры: будет отпускать по воде вечером – загадает желание, чтобы в городе ей понравилось.

По дороге на поляну она встретила Мон, Айну и Тэхе. Айна и Тэхе весело болтали, но Джалар даже не могла понять, о чем, а Мон, как и она, была грустна.

– Что с тобой? – спросила Джалар тихонько.

– Да не знаю, как-то тяжело с утра, – вздохнула Мон и быстро глянула на Джалар. – Ты тоже не больно-то веселая.

И тогда Джалар не выдержала, сказала:

– Мне с Жарминаха очень плохо. Мне показалось тогда… только не смейся, Мон! Показалось, что все как-то плохо стали ко мне относиться.

– Кто все?

– Да все, – пожала плечами Джалар. – Вот Балма – раньше расспросит обо всем, угостит, даже по голове погладит, а сейчас едва поздоровается и бежит скорее прочь.

– Ну, у Балмы всегда полно дел: столько детей и хозяйство большое.

– Но раньше-то так не было. Или Налоша – она ведь заходила к нам и сидела, сидела, с Тхокой разговаривала, рецепты пирогов у мамы брала, мне показывала, как носки вязать, да и вообще… Но я ее с Жарминаха не видела! Один раз столкнулись нос к носу, я поздоровалась, спросила, почему она к нам не заходит, а она только буркнула что-то в ответ и ушла поскорее. Или Лурад, ведь они с отцом друзья, а…

– Слушай, ну при чем тут ты? – перебила ее Мон. – Мало ли какие у людей заботы? И это не твои друзья, мы-то тебя не сторонимся.

Джалар уже хотела было рассказать про прощальные слова Сату, но удержалась: а вдруг Мон тоже испугается? Вместо этого выдавила через силу правду, которая давно стала для нее очевидной:

– Будто Навь положила на наш дом свою ладонь.

– Не выдумывай, – буркнула Мон.

Но больше ничего не сказала. Может, потому, что заиграл на тавуре Эркен, открывая праздник, а может, потому, что нечего было ей сказать. Джалар проглотила горький комок, застывший в горле, и встала в хоровод. Что бы ей ни казалось, она должна вести себя как ни в чем не бывало, по крайней мере, пока это возможно.

Ноги сами шли привычным шагом под привычную музыку, которую так хорошо играл Эркен, и Джалар рассматривала тех, с кем стояла в одном кругу. Мама, Тхока, Мон и остальные подружки, соседки – все такие нарядные, красивые, но почему-то не очень веселые. Или ей только так кажется? Шона. Шона стояла почти напротив нее, и Джалар впервые заметила, как та побледнела и осунулась, какой несчастной выглядит, будто клещ какой пьет по ночам ее кровь. «Неужели она настолько сильно любила Аюра? – подумала Джалар. – И неужели можно так сильно любить, больше, чем себя, свою жизнь и весь этот мир, эту радость?» Потом она увидела мелькнувшее в толпе мужчин лицо Лэгжина и, кажется, поняла. Нет, не по Аюру страдает сейчас Шона, а потому что день свадьбы с нелюбимым Лэгжином уже назначен и не отсрочить его, не отменить, не стереть.

Хоровод еще тянулся, но музыка вдруг застыла, будто оледенела. Джалар, оборвав движение, оглянулась и увидела, что около Эркена стоят люди. Пришлые. Каждый держал под уздцы коня. Их было всего пятеро, но они стояли напротив всей деревни так, будто были тут хозяева, будто только дали взаймы эту землю, этот лес, этот Край, а теперь пришли забрать свое. Джалар обернулась на отца, поискала глазами маму, Тхоку, оглядела соседей. Все были здесь, кто-то смотрел на чужаков с интересом, особенно мальчишки и девушки на выданье, старики хмурились и не скрывали недовольства. Плохо обрывать летнюю песню на празднике Саол-гон, очень плохо. Джалар встретилась взглядом с отцом, и он вышел вперед.

* * *

Тэмулгэн вышел вперед. Кто бы ни были эти люди, он не пустит их в деревню, пока они не объяснят, чего хотят. Да, у них ружья, но их же всего пятеро, а у него за спиной – все дети Рыси.

– Кто вы? – спросил Тэмулгэн и подивился, каким беспомощным и хриплым вдруг стал его голос.

– Мы посланники императора Вандербута, добрый человек, – сказал один из чужаков. От его голоса Тэмулгэн будто слегка опьянел, голова стала тяжелой и мутной.

– Я не знаю никакого императора. Никто из нас не знает.

Он думал, что все соседи закричат сейчас, что и правда не знают, да и, кто бы ни был этот император, где он, а где они – дети Рыси, жители Края? Но все молчали. Там, у него за спиной, стояли лучшие охотники, они не боялись загонять волков, многие из них в одиночку ходили на медведя и били огромных злющих кабанов, но сейчас почему-то молчали. Тэмулгэн хотел обернуться, но чужак заговорил снова:

– Где среди вас та, что колдует? Ведьма, шаманка, знахарка, жрица? Та, что владеет словами, управляет погодой…

Люди зашептались, заоглядывались, кто-то показал на Эркена, кто-то – на Виру, малодушно прячущуюся в толпе, кто-то ткнул пальцем в Тхоку, что уже пробиралась к сыну, расталкивая остальных, а кто-то почему-то – в самого Тэмулгэна, но пришлые покачали головой:

– Это должна быть женщина, юная дева! Мы пришли за ней, наш император добр и справедлив, он избавит вас от ее злобы, мы заберем ведьму, и вы снова будете жить спокойно, она не сможет вам больше вредить.

Люди вокруг шептали, кивали головами, очень похоже друг на друга, в такт, как один человек. Будто чужаки говорили то, что все так давно ждали услышать! Тэмулгэн хмуро смотрел на тех и на других. Вдруг все они показались ему на одно лицо, одинаковые, как чурбачки для растопки… Да нет, даже в чурбачках было больше отличий, чем в людях, с которыми он прожил рядом всю свою жизнь!

К нему подошла Тхока, встала так, будто чуть-чуть прикрыла собой, и проговорила медленно, через силу:

– Убирайтесь прочь. Мы ничего вам не должны, и среди нас нет той, что вы ищете.

– Нельзя лгать, старуха.

– Уходите! – взревела Тхока.

Тэмулгэн заметил какое-то движение в толпе, кто-то еще пробирался к нему вслед за Тхокой. Он испугался, что это Джалар, но нет, вышла… как же звали ее? Высокая, худенькая, большеглазая. Дочка Мадрана, невеста Лэгжина, подружка Джалар. Вышла и сказала этим чужакам:

– Я та, кто вам нужен.

Ахнули все, даже Тэмулгэн не сдержался. А она… («Шона – вот как ее зовут!» – вспомнил он тут же) шагнула к незнакомцам.

– Куда ты? Вернись сейчас же! – закричал Мадран, но Шона и бровью не повела, не откликнулась, не оглянулась.

– Шона, окаянная душа! – завопила ее мать. Тэмулгэн отыскал в толпе Лэгжина: он стоял, сведя черные брови, но не сделал ни шагу к невесте.

– Что ты стоишь? – крикнул ему Тэмулгэн, а сам подумал: «Мое ли это дело? Но как же нет, ведь она уйдет сейчас!»

И Шона ушла.

Подойдя к чужакам, она оглянулась на детей Рыси, вдруг поклонилась всем до земли и сама вскочила на одного коня, гикнула, подняв его на дыбы. Пятеро чужаков переглянулись, забрались в седла, и тот, что сел позади Шоны, перехватил поводья и первым умчался по лесной дороге.

Целую минуту стояла оглушительная тишина, потом закричала, зарыдала мать Шоны, а за ней и все остальные женщины, девушки, дети. Тэмулгэн с ужасом почувствовал, как у него самого катятся слезы, как тогда у священной сосны, которую он ходил благодарить после спасения от Нави маленькой Джалар. Потрясенный, он не сразу заметил, что жена дергает за рукав, спрашивает шипящим шепотом:

– Они приходили за Джалар? Откуда они узнали?

* * *

Тэмулгэн ходил к отцу Шоны, говорил, что надо идти вызволять девочку, но Мадран и его жена только головами качали: сама ушла, да и где искать, куда бежать?

«Вернется, – сказал Мадран. – Посмотрит мир, жизнь узнает, не все же за пазухой у отца с матерью сидеть. Да и некогда мне за ней бегать, дел невпроворот».

Тэмулгэн злился и не понимал этого.

– Если бы моя дочь так ушла, да разве бы я думал о других делах? – сказал он, вернувшись от родителей Шоны.

– Ты бы свою и не отпустил, вцепился еще там, – хмыкнула на это Тхока. – У Шоны отец есть, жених есть. Не думай за других, Тэмулгэн, оставь это им.

– Да как оставить-то?! – вспылил Тэмулгэн. – Вы видели этих головорезов? Куда они увезли девочку? И почему мы их не остановили?

Никто не знал ответов. И правда ведь – не остановили.

– Ты бы лучше подумал, почему она ушла, – сказала Тхока.

Джалар глянула на бабушку и отвела глаза.

Недоброе предчувствие давило, как низкое, совсем не летнее небо.

* * *

Но не было в Краю человека упрямее Тэмулгэна, и через несколько дней он уговорил Мадрана и его брата Баирте пойти искать Шону. Чужаки приехали на лошадях – надо идти по следам и отыскать, куда они увезли девочку.

– Да разве найдешь! Столько времени прошло, все следы уже травой поросли! – сердилась Такун.

– Лес поможет детям Рыси, – ответил Тэмулгэн и начал собираться в дорогу.

Накануне родители сильно поругались. Тхока ушла, не сказав куда, и некому было их остановить. Джалар слышала почти весь разговор, потому что как раз вернулась от Мон – они с подругами снова и снова обсуждали Шону: зачем та уехала с чужаками, и почему, и что это были за люди, и почему Лэгжин не вступился… А при этом смотрели на Джалар так, будто она знала ответы на эти вопросы, или что она тому виной, или что это она, а не Шона должна была выйти к чужакам. Поэтому Джалар и ушла с посиделок пораньше и теперь стояла в сенцах своего дома, глядя сквозь узкую щель между дверью и косяком на родителей, не в силах зайти.

– Не пущу! – кричала мама. – Лойманкой родилась, лойманкой ей и быть! Тут, рядом, со мною! Ты сам говорил – дар у нее.

– Говорил. И от слов своих не откажусь. Только страшный тот дар, темный. Неужели ты сама не видишь, не понимаешь?

– Это ты ослеп! Сыновей на чужую сторону отправил и ее хочешь? Ты всех детей у меня забрал, всех отнял!

Тэмулгэн вцепился в стол. Джалар зажмурилась, ей показалось, что он сейчас ударит маму. Но все-таки он сдержался – наверное, вспомнил, как Тхока всегда говорила: «Руки распускает только слабый». Сказал почти спокойно:

– Дети не твои и не мои, Такун. Они принадлежат земле и небу, Яви и Нави, только им.

– Не отдам!

– Не тебе решать.

Он схватил ружье и пошел к двери. Джалар бесшумно выскочила во двор, сделала вид, что только вернулась.

– Дочка, – схватил ее за руку отец. – Мы найдем твою подружку. А ты – помоги матери и собирайся. Вернусь – отвезу тебя в город. Нельзя больше ждать.

* * *

Прошло три дня, но отец с Мадраном и Баирте, ушедшие искать Шону, не возвращались. В деревне стали шептать недоброе. Джалар казалось, этот шепот стелился за ней, как туман по реке. «При чем тут я? Мне просто кажется», – успокаивала она себя, но всплывали в голове слова отца: «Только страшный тот дар, темный» – и горло перехватывала ледяная тоска, имя ей было – страх.

Снова и снова Джалар вспоминала чужаков, их слова и пьянящие голоса, и накатывало понимание, предчувствие, что они пришли именно за ней. Почему она так подумала? Почему именно за ней? Шепот не смолкал, некоторые дети стали показывать на нее пальцем. Даже мама заметила, испугалась и начала помогать собирать вещи. Тхока, не дождавшись сына и на пятый день, сама ушла в лес. Мама плакала, складывая в чемодан платья и юбки, ругала Тхоку, которую считала, кажется, всесильной, и сердилась, что та не может остановить злой шепот.

Чемодан им как-то привез Севруджи. Будто знал, что однажды пригодится.

Обратная сторона

Прошло еще два дня, а потом пять, десять, двадцать, но никто из тех, кто ушел искать Шону, не вернулся. Каждый день собирались мужчины и спорили, нужно ли выдвигаться на поиски, ругались и злились, но не могли договориться. Чемодан Джалар пылился у двери, время Утки медленно катилось к Норзену, и Джалар казалось, что еще немного – и соседи сами придут к их дому, чтобы выгнать ее из деревни.

«Почему они решили, что именно я – причина всех бед?» – думала Джалар, луща горох. Ярко-зеленые спелые горошины звонко падали в таз, крутились там и замирали. Скоро дно покроется ими и уже не будет этого яркого звука. И ее жизни здесь – не будет. А что будет тогда? Заберет ли ее к себе Севруджи, или бабушка спрячет в какой-нибудь далекой пещере? Что за бред лезет в голову, какие еще пещеры, да и где теперь бабушка… Ушла и не сказала, куда и когда вернется! «Она ищет отца, – подумала Джалар. – Она одна не стала тратить время на разговоры, а просто пошла его искать. И даже нам с мамой не сказала ничего. А может, она решила доплыть до города, дать знать Севруджи, что у нас тут творится, попросить помощи?»

Джалар вспомнила величественную старуху в темном плаще, которая привиделась ей на Жарминахе, а еще – чужаков на Саол-гоне. Раньше она чувствовала, но не понимала, почему эти два события показались ей похожими, а теперь поняла: и от шепота старухи, и от слов чужаков все соседи как будто бы… переставали думать сами. Слушали, но не слышали или… слышали, что им внушали? Да! Ну конечно! Джалар вскочила, и зеленые стручки посыпались с юбки на пол. Она бросилась из дома, топча их, ей хотелось бежать от соседа к соседу и говорить: «Послушайте, меня оболгали, вам внушили, что все беды от меня, но почему, почему, почему? Почему вы поверили, ведь вы же знаете меня с рождения, я выросла на ваших глазах, неужели я сделала что-то плохое? За что вы ополчились на меня? Почему вы не спросите, что случилось с Халаном до того, как он набросился на Сату? Что случилось с Гармасом, с Чимеком?..» Она замерла, будто врезалась в дерево. Почему же она сама не поговорила с ними? Ей ведь даже в голову не пришло – спросить у парней, что произошло, что они чувствовали, что думали, почему сделали то, что сделали…

Джалар развернулась и пошла к дому Халана. Раньше она не посмела бы даже приблизиться к этому самоуверенному красавцу, но сейчас Джалар чувствовала себя разъяренной рысью, которую собаки гонят под выстрел. Нет, она разберется, что происходит в ее Краю и кто грязнит воду в его озерах.

Халан опять копался в огороде. Выбитый глаз прикрывала повязка, ловкие руки удачливого охотника сноровисто дергали сорняки из морковной грядки.

– Халан! – позвала Джалар.

Он не услышал. Тогда Джалар посмотрела, нет ли кого поблизости, перелезла через невысокий забор, тихонько прокралась между грядок и присела рядом с Халаном, тоже стала выдергивать сорняки. Халан вздрогнул, посмотрел на нее, но ничего не сказал, только губы сжал.

– Халан, я хочу спросить, – прошептала Джалар.

– Спрашивай, – ответил он равнодушно.

– Что с тобой случилось тогда, на невестиных гонках?

Он не изменился в лице, но руки его, испачканные в жирной летней земле, слегка задрожали.

– Пожалуйста, скажи мне, я ведь знаю, что ты хотел ловить меня, ты сам так крикнул на Жарминахе. Что же случилось, Халан? Почему ты передумал?

Их руки нечаянно встретились, и Халан отдернул свою, будто обжегся. Он покусал губу и сказал шепотом, Джалар показалось, что он сам себе не верит:

– Я хотел догнать тебя, Джалар. Я попросил отца привезти самую дорогую жемчужную бусину из города. Все представлял, как красиво она будет смотреться в твоих волосах, – хмыкнул он, – и как все будут тебе завидовать. Я не любил тебя, Джалар, – он вскинул на нее свой единственный глаз, – но о тебе многие мечтали, ты всегда считалась самой желанной девушкой, недаром тебя весенней девой выбрали, и ты дочь Тэмулгэна, кто же не захочет стать частью его семьи… – Он вздохнул. – Навь наказала меня за гордыню. Я не виню тебя.

– А остальные? – быстро спросила Джалар. – Они винят?

– Откуда мне знать? – равнодушно дернул плечом Халан.

– Вы не говорили? Не пытались понять, что с вами случилось? Как вы вообще оказались рядом с Сату все вместе?

Он пожал плечами.

– Халан! Мне надо знать!

Халан молчал.

– Вся деревня шепчется за моей спиной, все думают, что это из-за меня случилось, а я…

– Мне нечего сказать тебе, Джалар. Я ничего не помню. Правда. Последнее, что помню: бегу за тобой. А потом – уже лежу весь в крови, без глаза и чувствую только страшную боль. Поговори с Гармасом, вдруг поможет. Все-таки он успел выйти из леса, вернуться к людям, говорят, он шутил и веселился, словно ничего не произошло. Ну, пока топор не оттяпал ему пальцы, конечно.

Джалар погладила Халана по руке и увидела, как заледенело его красивое лицо.

Гармас не стал с ней говорить. Она отыскала его у реки, он пытался ловить рыбу, будто вырос в Доме Щуки, но у него ничего не выходило. Покалеченные пальцы зарубцевались, притягивали взгляд. Джалар заставила себя не смотреть на них. Впрочем, долго и не пришлось. Стоило его окликнуть, как Гармас закричал, будто увидел перед собой Навь, завопил истошно и, бросив снасти, убежал прочь.

«Ладно, – подумала Джалар, достала из озера удочку, собрала крючки, сложила все аккуратно. – Остался Чимек».

* * *

Домом рода Щуки был остров, что торчал посреди озера хребтом невиданной рыбы, и маленькие островки вокруг. Дети Щуки хитры и изворотливы, но никогда не прогоняли гостей: мало ли какая нужда заставит тебя попросить помощи у соседей? Оказавшему услугу трудно будет отказать. У Джалар не было знакомых среди Щук, но она и не собиралась долго тут задерживаться: только поговорит с Чимеком – и сразу назад.

Джалар гребла и даже не замечала усталости, она думала, снова вспомнив слова Мон: «У всего есть обратная сторона»… «У Яви – Навь, у любви – ненависть. А у меня? Какая моя обратная сторона? И я ли это? Где заканчивается эта сторона и начинается та, другая? Можем ли мы поймать минуту, когда день превратился в ночь, а лето – в зиму? Когда добрые соседи вдруг стали относиться ко мне, будто я – Навь? В какое мгновение Сату стала меня бояться?» Лодка ткнулась в берег острова. Джалар выпрыгнула, ухватилась за веревку, подтянула повыше, привязала к кусту и оглянулась. Где же ей искать Чимека?

Но искать не пришлось: он рыбачил тут же, на берегу, будто только и делал, что ждал ее прибытия. И не шарахнулся, как Гармас, и не замкнулся в себе, как Халан. Но, конечно, он не обрадовался ей. Совсем.

– Я почти ничего не помню, Джалар, – вот что сказал ей Чимек, когда она спросила о невестиных гонках. – Я ушел к детям Щуки, чтобы не помнить. Не тревожь меня, у меня и так…

Он хотел уйти, но Джалар заступила ему дорогу, взяла за руку. Со стороны они, наверное, могли показаться парой, решающей, кого пригласить на свадьбу.

– Тебе тяжело, я знаю, – сказала Джалар. – Но и мне тоже! Люди отворачиваются от меня, Чимек, будто я сожгла их дома или отравила колодцы. Но я ничего не делала, клянусь тебе! Почему ты не хочешь рассказать, я же вижу – ты помнишь!

Пока она говорила, Чимек стоял, глядя в землю, но на этих ее словах поднял глаза, посмотрел ей в лицо. Выдавил через силу:

– Потому что это страшно, Джалар.

Он помолчал, она сжала его руку. И тогда Чимек все-таки заговорил:

– Мы росли с тобой вместе. Ты всегда мне нравилась, потому что ты веселая и добрая, ты никогда не смотрела свысока, как Шона, и не насмешничала, как Мон. Но и не стеснялась, как Айна, с тобой можно было поболтать. Я всегда думал, что, будь ты мальчишкой, ты стала бы мне лучшим другом. Я никого особо не хотел ловить на этих гонках, если честно… Ну рано мне еще семью заводить, я бы в город лучше поехал, поучился бы какому-нибудь делу, интересно же. Вот твои братья уехали, и я бы так. Но отец… он очень сильно хотел с твоим породниться, прямо всю плешь мне проел. Я пытался ему объяснить, что хочу учиться, что ты мне как сестра, но он ничего не слушал. Мы сильно ругались, так сильно, что я уступил. Ладно, думаю, пусть. Хорошо хоть, он тебя выбрал мне в невесты, а не Баярму, например. Он и чуду привез, в городе заказал. Очень красивую, из синего стекла. Хотя если бы я в самом деле хотел тебя поймать, Джалар, я бы сделал чуду из речного камешка. Мне кажется, тебе больше подходит. Прости, я много болтаю, просто…

– Ничего, – ласково сказала Джалар. Она видела, что лоб Чимека покрылся испариной, чувствовала, что он подбирается к чему-то страшному, но главному.

– Тебе не обидно? Ну, что я не хотел тебя ловить?

Она покачала головой, улыбнулась. Чимек был ей другом, она никогда не думала о нем как о возможном муже.

– В общем, я пообещал отцу тебя поймать. И побежал за тобой. А потом…

– Что?

– Это трудно объяснить, и ты мне не поверишь.

– Все равно скажи.

– Будто шепот в голове. Такой, знаешь, вкрадчивый и будто все про меня знает. И про обиду на отца, и про то, что я из слабости согласился. Я совсем не думал о тебе, Джалар. А голос этот…

– Что он говорил?

– Твое имя.

– Что?! – Джалар даже руку его отпустила.

– Ну да. Шептал все: «Джалар, Джалар, Джалар…» И такой противный, будто карканье! И чем дольше я его слушал, тем страшнее мне было, тем ненавистнее даже имя твое и все, что с тобой связано. Я увидел тебя и бросился прочь, потому что не мог вынести ни минуты рядом с тобой, а в голове все шептал этот голос – и вдруг сказал: «Сату». И я понял, что должен овладеть твоей подругой любой ценой, даже если мне всех придется убить.

– Чимек!

– Я знаю, знаю! – он закрыл ладонями лицо. Джалар увидела свежий шрам на большом пальце, глубокую царапину. Наверное, рыболовным крючком оцарапал. – Это страшно было. Невыносимо даже вспоминать об этом. Я увидел Сату и бросился на нее, хотя знал про Аюра, мне нравится Аюр, мы все были рады их любви. Навь вселилась в меня, я чувствовал себя зверем.

– А потом?

– Потом на меня навалился Халан. Я думал, он хочет спасти от меня Сату, но скоро понял, что нет: он, как и я, одержим. А потом и Гармас.

– А голос? Он все еще звучал у тебя в голове?

– Он исчез, только когда я сломал ногу, Джалар.

– И он все так же говорил мое имя?

– Нет, он… – Чимек запнулся, покраснел, вскинул на нее глаза. – Прости, я не буду тебе это пересказывать. Это никак не связано с тобой. Но это мое, изнутри. Все страхи, всё, чего я стыжусь… Не надо тебе этого знать, Джалар.

Она погладила его по плечу, она хотела его как-то утешить и отблагодарить, но не знала как. Огляделась.

– Как тебе здесь живется?

– Нормально. Моя мать из Щук, так что… у меня тут много родственников, я привыкну.

Джалар кивнула. Что же еще сказать?

– Как думаешь, – спросил Чимек, – нашему Краю теперь конец?

– Что? Почему?

– Я чувствую. Я знаю, что это только начало. Может, она и выбрала именно нас, потому что мы вот такие… Я – слабак, не смог даже отца убедить. Халан – гордец, ему все равно, на ком жениться, лишь бы завидовали. Гармас… только не обижайся, Джалар, но он сам мне говорил, что вы богатые, а они – бедные, ему бы жениться на тебе, чтобы нужды не знать, ясно же, что Тэмулгэн свою любимую дочь в нищете не оставит. И она будто нарочно нас так подобрала…

– Кто она, Чимек?

– Навь. Она мне снится. Приходит, закутанная в черное, только пряжка золотая, и смотрит, шипит, словно проклинает. Я поэтому еще сюда уехал, не хочу, чтобы… – Он запнулся, будто проглотил чье-то имя, кто-то ему все же нравился, кого-то он оставил там, в Доме Рыси, увел беду за собой. – Не важно. Мне тут легче будет. А то каждый раз, как отца вижу, прямо волна поднимается внутри, и такая она черная, злоба эта. И тебя, тебя я тоже видеть не мог.

– Сейчас же видишь. Говоришь. Гармас вот не стал, завопил, как ребенок, убежал.

– Говорю же: легче мне здесь. Спокойнее. Щука – хитрая рыба, она меня спрячет.

– Покажи мне родовой камень, если можно, – попросила Джалар.

– Зачем?

– Хочу сказать Щуке спасибо за тебя. Я не знаю, кто и почему выбрал меня для этого черного дела, но, похоже, нам всем нужна защита.

Чимек кивнул.

Родовой камень Дома Щуки лежал наполовину в воде. Это был огромный серый валун, покрытый снизу зелеными водорослями, а сверху – голубоватым мхом. Если смотреть на него под определенным углом, можно было заметить клыкастую щучью ухмылку. Джалар не знала, вы́резали ли это искусные художники, или сама природа нарисовала на камне, но удивилась схожести выражения глаз с изображенными на родовой сосне Дома Рыси.

Чимек застыл невдалеке, и Джалар была ему благодарна. Она подошла к камню, поклонилась, погладила его стылый бок и положила в выемку щучьего глаза горсть черники, что набрала по дороге сюда. Хотя зачем Щуке ее черника? Но Джалар все же пробормотала:

– Щуке плавать, миру быть. Защити нас, праматерь озерных людей, помоги, спрячь от зла, имени которому мы не знаем, и… и помоги Чимеку!

* * *

Когда уставшая, разбитая Джалар пришла домой, то увидела, что Тхока вернулась. Измученная, постаревшая, она сидела на полу у своего сундука.

– Бабушка? – осторожно позвала Джалар.

Тхока подняла на нее глаза. В руке она сжимала веретено.

– Что с тобой? Где мама?

– Давно Севруджи не приходил, – сказала Тхока и посмотрела на веретено.

Джалар сделалось не по себе.

– Где ты была?

– В город хотела попасть. Только…

Она замолчала и будто забыла, о чем вообще говорила.

– Бабушка! – позвала Джалар.

– В лес пошла, думала, верну Тэмулгэна и остальных. Не спасти девочку, она по доброй воле туда ушла, потому что здесь ей жизни нет, она или в озеро с камнем на шее бросится, или колдовством семью Аюра изведет, нельзя ей было оставаться, она умненькая, вот и ушла. И нельзя ее догонять, и возвращать нельзя. Там она, может, свой путь найдет, хоть и на чужбине, а все лучше, чем здесь. А они не послушали, пошли… и нет следов, рысенька, ни одного следа. Как сквозь землю: шли, шли – и пропали.

– Он вернется, бабушка! Вернется – и все наладится!

– Ах, Джалар, можно ли сшить порванный бубен?

– Можно.

– Сшить-то можно, да будет ли он звучать?

И Джалар промолчала, не зная, что ответить.

В тот же день она начала собирать рюкзак. Рюкзак ей подарил Атенык, когда приезжал последний раз в гости года три назад. В рюкзаке лежали фонарик, складной нож и фляжка для воды – новые, красивые, ладные. Атенык все говорил отцу, что вот, мол, какие удобные вещи делают в городе, не то что у вас тут – прошлый век, и обещал в следующий раз привезти какую-то волшебную пилу, которая сама пилит. Все тогда посмеялись над выдумщиком Атеныком, но сейчас Джалар мысленно поблагодарила брата и положила в рюкзак меховые штаны, шерстяное одеяло, мешочек сухариков… Она сама не знала, зачем это делает. Но беспамятство Халана, паника Гармаса, рассказ Чимека, бегство Шоны, а главное – бабушкина беспомощность жгли страшнее огня. С чемоданом не побегаешь, а что бежать придется, Джалар теперь почти не сомневалась. Хорошо, если отец скоро вернется и успеет отвезти ее в город, а если нет? «Успеет до чего?» – спросила она себя и не смогла найти ответа.

Слышать разное

Они вернулись – те, кто ушли искать Шону.

Вернулись вместе с Шоной.

Только вот пришли они не сами.

Уже стали багряными черничные поляны, налилась ярким соком брусника, подернулись желтым лиственницы. В тот день Джалар исполнялось семнадцать лет, она с утра надела нарядное, с вышивкой, платье, вплела в волосы разноцветные бусины и вечером собиралась позвать подружек в гости. Жалела, что Сату далеко и до самого Норзена ей нельзя бывать в родной деревне. Ладно, Норзен уже скоро, на этот праздник все девушки, что вышли замуж в другие Дома, приходят навестить родителей, придет и Сату. Вот уж наговорятся всласть! Тхока делала брусничное масло, а Джалар ей помогала. Мама все это время, что ушел отец, была сама не своя: молоко проливалось у нее из крынок, рассыпались ягоды, рвались нити. Тхока велела ей отдыхать и сама принялась за хозяйство. Она что-то тихонько напевала, пока толкла бруснику, но Джалар не могла разобрать слов. И вдруг песня замерла, будто споткнулась.

– Что там? – спросила Джалар, потому что тоже что-то почувствовала или услышала.

– Кто-то едет, – прошептала помертвевшими губами Тхока.

Они бросили свои дела, вышли на крылечко и увидели, что вся деревня стекается к поляне, где обычно проводили праздники. Тхока, взяв внучку за руку, как маленькую, потащила ее сквозь толпу соседей, все быстрее и быстрее, и вот они стоят у края поляны, а из леса выезжает большой конный отряд. Тонконогие лошади лоснились от пота и фыркали, будто очень устали, но сами солдаты были безупречны: ни пылинки на мундирах, даже волосы ни у одного не растрепались. Они выстроились полукругом напротив деревни, и тогда Джалар увидела, что один из всадников держит веревку, веревкой этой связаны руки ее отца, отца Шоны, ее дяди и самой Шоны. Все они были босы, измучены и смотрели по сторонам так, будто не очень понимали, где находятся. Тхока охнула и бросилась к Тэмулгэну. Сквозь толпу протискивалась мать Шоны и кто-то еще. Джалар тоже хотела бежать к ним, но всадники вскинули ружья, наставили на детей Рыси. И один из них заговорил – язык был странный, будто он знает, как надо сказать, но рот ему не подчиняется, или будто его ртом говорит кто-то другой:

– Вы решили нас обмануть? Подсунули нам никчемную девку? Думали, император не раскроет обман? Забирайте ваших ничтожных людишек, но взамен отдайте ту, за кем мы пришли! Нам нужна пряха!

Молчаливое недоумение было ему ответом. «Пряха? Бери любую из женщин, чужой человек, любая умеет прясть», – подумала Джалар, не сводя глаз с бабушки, которая оказалась между всадниками и детьми Рыси.

– Даем вам время до утра! – крикнул главный и опустил ружье.

Солдаты спрыгнули с лошадей, перере́зали веревки, освобождая пленников. Джалар с мамой и бабушкой подбежали к отцу, подхватили, повели домой. Он шел медленно, еле передвигая босые израненные ноги. На нем была только нижняя рубашка и штаны – ни ружья, ни ножа. Джалар почувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась – Шона. Поверх голов родственников Шона смотрела на нее так, словно хотела убить.

* * *

Дома Тхока уложила отца в постель, укрыла своей шалью, дала булсы. Он смотрел на нее, сдвинув черные брови, и будто не узнавал. А потом уснул.

– Пусть спит, – сказала Тхока. – Идите пока.

– Куда? – не поняла мама.

– Да куда-нибудь, просто идите, не шумите здесь, не стойте над душой. Ему отоспаться надо, видно же, что он много дней без сна.

– Я тут тихонько посижу, – одними губами сказала мама, взяла старую отцову рубашку, стала зашивать. Джалар покрутилась немного и пошла к Мон. Ей не терпелось обсудить все с подругой.

Оказалось, у Мон собрались уже Айна, Нёна, Тэхе и Баярма. Они что-то бурно обсуждали, но враз замолчали, стоило Джалар переступить порог. Они, конечно, заговорили снова, но уже не так горячо и явно о другом. Джалар молча присела у стола.

– Как отец? – спросила Мон.

– Спит.

– А Шона плачет, – вздохнула Айна. – Я проходила мимо их дома, слышала.

– Жалко ее… теперь, наверное, и Лэгжин не захочет ее в жены брать, – сказала Нёна.

– Почему? – удивилась Джалар.

– Ну как же… уехала одна с чужими мужчинами…

«Ах, ну да…» – спохватилась Джалар и сказала:

– Такие они страшные, эти чужаки, как она только решилась, зачем…

– Страшные? – воскликнула Тэхе и переглянулась с остальными.

– Мы как раз обсуждали, какие они все красавцы, будто на подбор, – насмешливо хмыкнула Мон.

– Да? Может быть, но я же не про красоту, а про… не знаю, как объяснить, но мне от них очень страшно.

– Брось, Джалар! Уж ты-то могла бы хоть кого из них в себя влюбить! И поехала бы к императорскому двору, жила бы во дворце, ела бы на золоте!

– Нёна, что ты болтаешь! – засмеялась Джалар, а по спине – жуткий холодок. – Какой еще императорский дворец?

– Так они же говорили! Еще в первый раз и сейчас: мол, поехали с нами, девушки, будете во дворце жить, императору служить. Ты что, оглохла?

Джалар смотрела, как остальные подружки кивают, и не могла понять: они издеваются над ней или всерьез? А может, она и правда оглохла, с ней ведь такое бывает, но нельзя же не понять, что ты оглох, правда? Она посмотрела на Мон.

– Меня не спрашивай, я ничего не слышала. Точнее, слышала, но не поняла.

– То есть?

– Так они ж на другом языке говорили, разве нет? Ну вот хоть ты этим дурехам объясни, какой дворец, какое золото?

– А я думаю, Шона потому и плачет, что ее назад привезли, – вздохнула Баярма. – Она там хотела остаться, а ее вернули.

– А почему же вернули? – осторожно спросила Джалар. – Что они сказали?

– Не подошла им.

– Дерзкая очень, императору перечит.

– Танцевать не умеет.

Джалар снова посмотрела на Мон. В своем ли они уме? Или это Навь ее морочит?

– Мон?

– Меня не спрашивай, я не знаю, – резко ответила Мон и встала из-за стола, подошла к окну. – А ты сама что слышала, Джар?

Джалар вздрогнула. Раньше так звала ее только Сату. «Можно ли им признаться? Или они тоже начнут меня бояться? Нет, скажу. Врать – Нави потакать».

– Они искали кого-то. Какую-то пряху.

– А Шона что, лучше всех прядет?

– Нет, – выдохнула Джалар. Лучше всех пряла бабушка. Это знали все в Краю.

– Но ведь ее и вернули! – радостно воскликнула Баярма, будто слова Джалар подтверждали ее догадки. – Я же говорю, не подошла она им. Новую будут искать. Поэтому сегодня и собирают всех на поляне. Наверное, тогда с прялками надо идти, девочки? Показать, кто что умеет?

– Да вы что же? – вышла из себя Джалар. – Хотите уйти с ними?

Подружки смутились, переглянулись, Баярма протянула робко:

– Так ведь к императору, Джалар. На золоте есть, на бархате спать.

– Ты хоть знаешь, что такое бархат, Баярма? – усмехнулась Мон. – Может, это солома колючая.

Баярма покраснела. Она плохо училась в школе, и подруги часто подшучивали над ней из-за этого.

– И вы хотите во дворец? – повернулась к Айне и Нёне Джалар.

– У них свадьбы через три дня, а всё туда же – во дворец! – фыркнула Мон.

– А вдруг я встречу там свою любовь? – прошептала Нёна и покраснела.

– А Сах, значит, не любовь?

– А вдруг там будет сильнее…

Джалар в смятении смотрела на подруг. Что же это за колдовство такое? Кто его развеял над Краем, будто пеплом припорошил? Мечтать о несбыточном, желать напрасного, чужого, далекого, мучиться и разрушать то, что есть, то, чем Явь одарила, и не потому, что так жаждет твоя душа, что так правильно и справедливо, а потому, что кто-то поманил золотом и бархатом, странными обещаниями «любви еще сильнее».

– Почему мы все слышали разное? – спросила Джалар.

Нёна вскочила, оттолкнула от себя руку Айны, пытающуюся ее удержать, и сказала:

– Я этому не верю! Вы сговорились с Мон и дурите нас! Мои родители слышали то же, что и я, и Айнины тоже.

– И мои, – поддакнула Баярма. – Все слышали одно и то же, кроме вас.

Нёна выбежала из дома Мон, громко хлопнув дверью. Айна, Тэхе и Баярма, сославшись на дела, ушли следом, и было понятно: нет никаких дел, эти трое пойдут вместе и будут перемывать им с Мон косточки. Мон с Джалар посмотрели друг на друга.

– Интересно, кто из нас сошел с ума, – сказала Мон.

– А мне интересно, что теперь нас ждет, – пробормотала Джалар.

Ночной гость

Тэмулгэн проснулся и долго не открывал глаза. Запахи родного дома, родных людей, родной земли наполняли его медленно, вкрадчиво, выдавливая страшные дни скитаний. Он мало что помнил о том, что случилось. Они пошли искать Шону – помнил. Мадран ругал дочку почем зря, говорил, что совсем от рук отбилась, что выбрала себе не пойми какого жениха, что ни отца, ни мать не слушает. Его брат, Баирте, за племянницу заступался: возраст, говорил, такой, ну да ничего, муж быстро отучит перечить… Да, это Тэмулгэн помнит. Помнит, как еще подумал, что не в возрасте дело, а в воспитании, вот Джалар же ровесница Шоны и подружка, а послушная, не перечит ему, так, глянет только иногда, ну да что ж теперь: взгляд – не слово, смотреть не запретишь.

Помнит, что шли по следу – его до сих пор хорошо было видно на тропе, четкие вмятины подковного узора. А потом отпечатки подков стали путаться то с рысьими, то с оленьими, то с заячьими следами. Это было так странно, что Тэмулгэн замер, потрогал один след, другой, не понимая, как такое может быть, чтобы и лошади, и рысь, и зайцы топтались бок о бок на одной тропе… Ни Мадран, ни Баирте не остановились его подождать и странности никакой не заметили.

«Навь меня, что ли, путает? Средь бела дня да во время Утки», – пробормотал Тэмулгэн и бросился догонять друзей. Да вот только не получалось догнать. Он видел их спины, слышал отзвуки неторопливого разговора, но, как ни прибавлял шагу, не мог приблизиться. Сначала окликнуть гордость не позволяла, – что он, старик беспомощный? – но тут боковым зрением заметил какое-то движение, глянул – старуха в черном плаще до пят среди деревьев стоит, усмехается. Тут уж не выдержал, завопил: «Стойте!»

И Мадран с Баирте остановились, оказались совсем близко, посмотрели на него удивленно, а он не знал, что и сказать.

В дом вошла Такун, принесла свежего молока, поставила ведро на скамейку – и перебила воспоминание. Тэмулгэн вдруг подумал, что стал забывать, как сильно он любит свою жену. Как мчался изо всех сил за ней на невестиных гонках, как дрожали его руки, вплетая в ее волосы чуду, как каждое утро много-много лет потом он благодарил Явь, что просыпается в одной постели с ней…

– Такун, – позвал он.

Она вздрогнула, молоко выплеснулось на скамейку, протяжно закапало на пол. Такун подошла к кровати, села рядом, погладила его по руке. Она постарела, его Такун, стала ворчливой и придирчивой. Но глаза ее по-прежнему ярки, а голос… как он любит ее голос!

– Такун, – снова пробормотал он, не зная, что еще сказать, – такой глупой, бессмысленной и быстрой показалась ему прошедшая жизнь.

Такун погладила его по волосам, и Тэмулгэн снова уснул, а когда проснулся – не помнил ничего, что было, пока искали Шону. Будто кто-то вырезал из его памяти кусок и сжег вместе с опавшими листьями.

* * *

Ночью Джалар не спала. Было душно, зудели комары. Она все перебирала, будто бусины, разговор с подругами и никак не могла понять, как же можно было услышать разное, когда говорит один человек? «Интересно, а что услышал отец? И мама, бабушка? А что бы услышали Сату или Чимек, если бы были здесь? Что услышал Халан? Эркен? – думала Джалар, глядя в узкое окно. Небо было легкое, светила круглая луна. – А что, если мы все услышали совсем не то, что они говорили? Что, если никто не услышал правды? Да и есть ли она, правда-то?» Вечером она хотела поговорить с бабушкой, расспросить, что та слышала, но Тхока была сама не своя, суетилась, отвечала односложно, сердилась. А мама и вовсе отмахнулась. Глаза у нее были измученные, будто она томилась какой-то виной.

На дворе что-то звякнуло, завозился в конуре пес. Джалар привстала на кровати, посмотрела в окно. Где же ночуют чужаки? В чьем доме? Кто пустил их, таких непонятных, страшных? «Тот, кто услышал другое, не то, что ты», – поняла она. Эти дурочки, ее подружки, и правда ведь принесут завтра прялки на поляну! Хорошо хоть, Мон в себе и тоже считает, что дело тут нечисто. Мелькнула во дворе чья-то тень. Сердце сжалось. Потом – тук-тук в окно. Джалар сидела ни жива ни мертва. И, казалось, целая вечность прошла, прежде чем она услышала:

– Открой, Джалар! Это я, Лэгжин. Открой, я видел тебя в окне. Спросить хочу.

Вроде бы отлегло от сердца, но руки все равно дрожали, когда сбрасывали щеколду. Долго ли Нави обернуться Лэгжином? Джалар вышла в холодные сенцы, чуть не споткнувшись о ведро, замерла у уличной двери.

– Ты опять напился, Лэгжин? – прошипела она в узкую щелку. – Чего ты шляешься по ночам?

Она устала быть вежливой со всеми, проходить не поднимая глаз. Она будет говорить, что думает и в чем уверена. Джалар глянула в угол, где прятала свой рюкзак, и открыла дверь, вышла на крыльцо. Пусть только попробует что-нибудь ей сделать. Отец его убьет.

– Я не пьян.

Лэгжин и правда был трезв. Смотрел ей прямо в глаза. Брови свел. Сказал тихо, но решительно, Джалар никогда его таким решительным не видела:

– Халан сказал, ты говорила с ним, хотела узнать, что на невестиных гонках произошло. Ты и к Гармасу подходила, и к Чимеку ездила. Почему же ты у меня не спросила, Джалар?

Джалар вздрогнула. И правда, почему она не подумала про Лэгжина? Ведь и он был не в себе тогда! Или нет?

– И что бы ты сказал мне, если бы я спросила?

– Что я слышал голос, Джалар. Твой голос.

– Мой?!

– Да. Он звучал прямо в моей голове. Ласковый и такой… ты никогда раньше не говорила так со мной, Джалар.

– И что же я сказала тебе, Лэгжин?

– Ты просила утешить Шону. Просила помочь ей. И обещала…

– Что?

– Что будешь моей тайной женой.

Джалар толкнула его с такой силой, что он упал.

– Ты обманула меня, Джалар, навий выкормыш! – закричал Лэгжин, поднимаясь. – Напустила на меня дурман, подсунула подружку, а потом отняла и ее, велела уйти с теми чужаками. Думаешь, я не слышал?

– Что ты несешь? Ты пьян, иди проспись!

Лэгжин кинулся на нее. Джалар увернулась, и Лэгжин влетел в дом, споткнулся, упал, загремел ведрами. Джалар отступила на шаг, пробежалась глазами по двору – хоть бы лопата или топор какой валялся, но нет, Тхока, конечно, все на ночь убрала, она всегда убирает. Скрипнула дверь, по шагам Джалар узнала отца. Он что-то спросил, Лэгжин взревел, как бешеный, наверное, кинулся снова, и Джалар завизжала от страха: ведь отец еще так слаб!

Но через мгновение отец вышел на крыльцо, таща за шкирку Лэгжина, глянул на Джалар мельком, спросил коротко:

– Он обидел тебя, дочка?

Джалар покачала головой. Обидел, но сейчас не время говорить об этом. Отец распахнул калитку и выбросил за нее Лэгжина.

– Проспись, дурень, а утром поговорим!

– Утра не будет для вас! – завизжал тот. – Все кончится утром, навьи дети!

Отец не стал ему отвечать, закрыл калитку, спустил с цепи пса и вернулся в дом. Обнял дрожащую Джалар, спросил устало:

– Ты зачем открыла ему, дуреха?

– Он так просил… поговорить хотел.

– Да кто ж с разговорами ходит среди ночи? – удивился отец. – Ты не в себе, дочь?

Джалар молчала. Как объяснить, что уже целое время Рыси и половину времени Утки она бьется над неразрешимой загадкой невестиных гонок? Что чувствует: кто-то развеял семена вражды в их Краю, кто-то огромный, чужой и страшный втянул их в опасную игру, и она в ней – разменная монета.

Бежать

Утром бабушка попыталась расспросить сына, где же он пропадал столько времени. Но отец только отшучивался, а когда за дело взялась мама – рассердился. Накричал, что не их ума дело, где мужчина пропадал, по каким таким делам. Мама расплакалась и убежала в огород, чтобы работой заглушить обиду, она всегда так делала. Бабушка в глубокой задумчивости смотрела на сына и о чем-то своем думала. Джалар сжалась на скамейке у окна. Она никогда не видела отца в таком гневе.

– Ты вот лучше у нее спроси, почему к ней по ночам женихи ходят! – бушевал отец.

– Он не мой жених, – пискнула Джалар.

– Еще и жених чужой! – расхохотался вдруг отец. – Чужой жених ночью пришел, а вы, клуши, всё проспали!

– Папа! – закричала Джалар. Не от обиды, от страха. Никогда-никогда-никогда отец так не разговаривал с бабушкой.

С улицы раздался шум – Вира шла по деревне, стучала в бубен и кричала:

– Сход, сход!

Отец вдруг сделался растерянным, будто очнулся, посмотрел на Тхоку, на Джалар, спросил:

– А Такун где?

– Где! – фыркнула бабушка. – Плачет, поди, над морковной грядкой.

Отец нахмурился, вышел через заднюю дверь. Тхока опустилась на скамейку рядом с Джалар.

– Про какого жениха он говорил, не пойму я.

Джалар рассказала. Только про что говорили с Лэгжином – не стала, бабушка ничего не поймет, да и времени нет, Вира уже стучала им в ворота, голосила: «Сход, сход, все на сход!»

– Что за сход, бабушка? – спросила Джалар.

– Вот сейчас и узнаем. Ты оделась уже, беги. Я отца с матерью дождусь, и придем. Ступай, ступай, Джалар, не мозоль глаза.

Джалар подумала, что надо еще успеть рассказать про Лэгжина Мон, и послушно поплелась на поляну.

Все уже собрались здесь – все дети Рыси, каждого она знала в лицо, все ей привычны и знакомы. Эркен тихонько трогал струны тавура, но из-за голосов не было слышно, что он играет. Айна с Баярмой и Тэхе шептались и хихикали, они и правда притащили прялки, глупые девчонки. Мон стояла далеко, с родителями, она посмотрела на Джалар, но не подошла. Шона куталась в шаль, передергивала плечами, а ведь на улице еще по-летнему тепло. На Джалар глянула мельком и отвела глаза, сделала вид, что не заметила. Будто Джалар виновата, что Аюр полюбил Сату, а не ее!

«Я слышал голос, Джалар. Твой голос. Ты просила утешить Шону. Просила помочь ей. И обещала, что будешь моей тайной женой…»

«Нет, этого не может быть. Не мог Лэгжин этого слышать, он все выдумал, чтобы… чтобы что?» Джалар сердито топнула. Ее злило, что она не знает ответа ни на один свой вопрос.

Вира перестала стучать в свой бубен, вышла в середину круга, но заговорить ей не дали. Раздвигая людей, в круг вошли чужаки. Теперь Джалар смогла их рассмотреть: они и правда были красивыми, но странной, непонятной красотой, будто картинки в книге, а не живые люди. Один из них заговорил, и Джалар не сразу поняла, что не слышит, что на нее опять опустилась глухота. Она видела, как чужаки открывают рот по очереди, но не слышала ничего, ничегошеньки! Вдруг сквозь глухоту пробился какой-то звук. Джалар огляделась – это Эркен перебирал струны тавура и смотрел, смотрел на нее. Но один из чужаков подошел, вырвал тавур из его рук и сломал о колено. Джалар вскрикнула и зажмурилась. Сейчас начнется такая драка, а у чужаков ружья! Но никто не сдвинулся с места, не шелохнулся, никто не вступился. И Эркен присел, склонился над тавуром, пытался собрать струны, дощечки – все, что осталось. А чужаки продолжали говорить, и Джалар по-прежнему не слышала их, но, кажется, понимала, чего они хотят.

Забрать лес.

Забрать реку.

Забрать все озера.

Все родовые камни и деревья.

Джалар будто провалилась в Навь, в гулкую пустоту, в которой полыхало полуденное солнце, слепило и жарило, за всю свою жизнь Джалар не помнила такого пекла. Она оглянулась. Вокруг стояли ее соседи, родители, друзья, они все смотрели на чужих и кивали, кивали им как заведенные. Почему? Ведь чужаки пришли, чтобы забрать…

Нет, не лес, не реку, не озера и острова в них.

Они пришли за тобой, Джалар. Им нужна ты. И тогда они не тронут ни лес, ни реку, ни озеро…

Джалар столкнулась взглядом с отцом. Он тоже кивал, глядя на чужих, кивал бездумно, в такт словам, но взгляд его кричал: «Беги, беги, родная, спасайся!» Джалар оглянулась, пытаясь найти маму и Тхоку, но они слились с толпой. Бабушку Джалар вроде бы узнала, угадала по зажмуренным глазам и плотно сжатым губам, но, может, это не она была вовсе, а Мон, хотя как такое может быть, о великая Рысь, ведь они совсем не похожи, что за страшное заклятье, дайте мне слух, я хочу услышать, я хочу увидеть маму!

– Беги! – прорвал морок голос отца, и Джалар вырвалась из общего круга, бросилась прочь.

* * *

Она забежала во двор своего дома, промчалась по крыльцу, вытащила из темного угла в сенцах рюкзак, она ведь знала, знала, что этот день придет, но подожди, успокойся, Джар, что такое с тобой, почему ты бежишь? «Отец велел…» Но разве он знает? Где он был так долго, откуда вернулся будто сам не свой? Джалар выпустила лямку рюкзака. Сату часто ей говорила: «Ты слишком порывистая, Джар, ты хоть подумай сначала». Да, надо подумать. О чем говорили пришлые, она не слышала, да если бы и слышала, не понять – правду ли. Отец велел бежать. Да, но он так странно вел себя утром… Но ночью он прогнал Лэгжина. И он же все-таки ее отец, он бы никогда не причинил ей вреда!

Вдруг раздался то ли стон, то ли всхлип, и Джалар замерла. Кровь бурлила в ней, и страх клубился в голове, но ведь кто-то плачет там, в ее родном доме! Джалар надела рюкзак, сжала в руке топор и распахнула дверь.

Тхока сидела, прижавшись спиной к своему сундуку, и плакала, тихо и жалобно, как ребенок. Джалар бросила топор, подскочила к бабушке, обняла ее, зашептала:

– Что с тобой? Ты почему не на сходе?

– Он толкнул! Он толкнул меня, Джалар! Мой Тэмулгэн меня толкнул!

– Тш-ш-ш-ш-ш… Тихо, тихо, – Джалар обхватила ее голову, стараясь забрать боль. – Ну что ты, нет, конечно, нет, как он мог тебя толкнуть, он любит тебя, очень, конечно, нет, не мог толкнуть, тш-ш-ш-ш-ш…

– Он толкнул! Я должна была идти на сход, а он не позволил! Сказал, чтобы не смела, чтобы дома сидела, а мне надо, я должна была остановить все это, я бы смогла, а он не дал, и теперь уже не успеть…

Она замолчала, и только боль растекалась внутри нее, переползала в Джалар. Боль – и едкая, как дым от сырых дров, обида. Вдруг Тхока заговорила тихо и серьезно, она притянула голову Джалар так, что губы вложились в раковину уха внучки, и зашептала:

– Знаешь сосну-кривульку? Знаешь?

Она спрашивала, пока Джалар не кивнула.

– В ее корнях мой бубен. Спасай Край, Джалар, спаси его! Твоя мать сделала такую глупость, ох, какую глупость, бедная, бедная Такун… Я шла по их следу, я слышала шепот леса, это страшные люди, Джалар, их боится даже Явь! Но я не смогла их нагнать, не смогла, не смогла! Я старая и никчемная, у меня не осталось сил. А сегодня я сказала ему, моему Тэмулгэну, моему сыночку, я сказала как есть, сказала, что нельзя было им возвращать сюда ту девочку, она сама ушла, это был ее выбор. Шоне здесь не жить, она навеки отравлена, и я должна была пойти на сход и остановить их, не дать этому случиться, но он… Он оттолкнул меня, Джалар! Будто я чужая, будто я – ненужная вещь! – Она замолчала.

Сглотнула, сказала почти спокойно:

– Надо спасать Край. Нам некуда деться, надо спасать Край!

– Тихо, тихо, – опять заговорила Джалар, пытаясь успокоить это безумие и свой страх. – Ну что ты? Я тебя буду спасать сейчас, а потом мы вместе подумаем, что с Краем делать. Я вылечу тебя…

– Нет! Нет, поздно, он толкнул меня, ты не сможешь, Навь взяла меня за руки, и я позволила, я согласилась, зачем мне эта Явь, где Тэмулгэн так жесток?

– Я приму на себя Навь, не бойся.

Бабушка оттолкнула ее легонько, так, чтобы заглянуть в глаза, и прошипела свирепо:

– Не смей! Такой судьбы ты мне хочешь? Чтобы я скрючилась и почернела от горя? Нет ничего страшнее, чем когда умирают дети!

– Я уже не ребенок.

– Ты всегда ребенок. Прости, я поздно поняла, что происходит тут. Старость и гордыня заволокли мне глаза. Но еще можно все поправить. Спасай Край, Джалар. Найди бубен и спасай Край.

– Как я спасу его, бабушка? Во мне нет никакой силы!

– В тебе заключена огромная сила.

– Я попрошу Мон, – осенило Джалар. – Мон сильнее меня.

– Мон – волна. У нее мощь, высота, напор, брызги. Ты, моя рысенька, – подземная река. Ты течешь в своих границах, глубоко под землей, невидимая, не слышимая никем, но для тебя нет преград, ты точишь любой камень, ты обходишь любые препятствия или просто сносишь их со своего пути. В тебе глубина и сила. Просто она другая. Слышишь? Они уже ищут тебя! Ступай. Найди мой бубен и спаси Край. Мы не будем прощаться, уж теперь-то я всегда буду в тебе. Уходи. Прошу. Прямо сейчас. Бери лодку и беги, беги как можно дальше!

Бабушка втиснула в ладонь Джалар холщовый мешочек со своими гадательными фигурками и сжала ее пальцы в кулак.

– Сохрани.

Джалар кивнула, поцеловала бабушку в щеку и выбежала через заднюю дверь. Она слышала шум, она чувствовала погоню.

* * *

Джалар пробиралась к реке и думала о бабушкиных словах. О том, что отец оттолкнул ее. Представить такое было трудно. Все, что случилось с ними в этот круг, – трудно представить. «Страшный тот дар, темный…» Неужели отец прав и Сату права? Они знают ее лучше всех остальных людей в мире, лучше мамы, лучше Мон… И если она – причина всего, что творится сейчас в Доме Рыси, то верно отец говорил: ей нужно бежать. И увести беду за собой.

Джалар оттолкнула лодку от берега, прыгнула в нее, замочив расшитый подол платья, ловко погребла на середину. Лодки любили Джалар, она умела с ними управляться и каждой давала имя. Эту, самую легкую и юркую, звала Малышкой. Малышка вышла на середину озера и поплыла, не подгоняемая веслами. Ветер толкал ее, а еще течение Олонги, которое билось здесь, не уснуло, не поддалось чарам сонной озерной воды. Джалар вытерла слезы. Какой в них толк? Слезы забирают силу, мутят голову. Так отец говорил. Из горла вырвался всхлип, больше похожий на рык раненой рыси. Папа! Неужели правда все, что сказала Тхока? Джалар не могла представить, чтобы он оттолкнул Тхоку, не могла, и все. Если только его не околдовали, не увели, не запутали. Но если все так, то разве бы он крикнул ей «беги»? Разве бы стал спасать?

Она не успела додумать эту мысль, как по борту лодки щелкнуло что-то, выбило щербинку и плюхнулось в воду. Пуля. Это была пуля! Джалар схватилась за весла. Ей не нужно было смотреть на берег, чтобы понять, откуда стреляют. Лодка Малышка, взвизгнув уключинами, прибавила ходу. Ужасом застыл в горле крик, высушил слезы. Они в самом деле хотят ее смерти. Они и вправду пришли за ней.

Джалар хотела помолиться праматери Рыси, но перед глазами всплыли морды мертвых олених, что убил и принес ей Анык. Неужели Рысь рассердилась за то, что и она, и ее отец перестали охотиться на самую желанную дичь этих лесов, и наслала злых людей? Тогда Джалар спешно пробормотала:

– Мать Щука, вынеси меня, не дай умереть в твоих водах!

Но ни одна рыбешка не плеснула в ответ. Еще одна пуля чиркнула по воде, ушла в глубину. Потом еще одна, две, три…Они стреляют по ней, они стреляют по озеру, они пришли убить ее мир.

– Мать Утка, спаси меня! – крикнула Джалар и налегла на весла, загоняя страх и оцепенение далеко вглубь себя. Потом будет бояться, сейчас надо спастись.

Знойная тишина стояла над озером, ветер опал, перебрался на берег, течение Олонги растворилось в дремотных озерных водах, будто река сказала: «Я сделала для тебя все, что смогла, дальше плыви сама». Джалар правила к маленькому острову на той стороне озера. Она знала, что у рыбаков из Дома Щуки стоит там хижина, и в ней можно переждать день или два, пока все не утихнет, а главное – другой остров, побольше, скрывает тот маленький, с левого берега его не будет видно, а значит, она сможет незаметно для преследователей подплыть и высадиться.

Джалар гребла изо всех сил и думала, что вот она жила, жила в своем доме, была счастлива и свободна, и все, чего хотела, – это просто жить, любоваться миром, радоваться. А потом кто-то, кого она даже не знает и никакого зла кому не сделала, пришел и искалечил ее мир, вывернул наизнанку, назвал белое – черным, черное – белым и лишил всего, что было ей дорого.

Страх и обида гнали Джалар все дальше и дальше, в глубь озерной паутины, но она понимала, что если не спрячется сейчас, не отдохнет, то ее догонят и убьют. А она даже не узнает – за что.

* * *

Серая пустошь томилась под солнцем и будто тихонько постанывала. Долгий жар измучил ее, и, хотя лето доживало последние деньки, она никак не могла отдохнуть. А может, пустошь ныла и корчилась под ногами высокой старухи в черном плаще, что приближалась сейчас к приземистой башне с узкими окнами. Старуха не стала стучать в дверь, та отворилась сама и будто бы от ее взгляда. Но на пороге стоял человек. Он был не очень стар, но сильно измучен, а потому выглядел как старик. Глаза его запали, волосы поседели, а руки еле заметно дрожали. Увидев старуху, он отступил – то ли приглашая войти, то ли испугавшись ее лица, покрытого свежими ожогами.

– Ты, – выдохнул он.

– Не ждал меня, Колдун-лишенный-имени? За тобой долг.

– Я оплатил сполна.

– О, такие долги нельзя оплатить окончательно, всегда останется маленький хвостик. Ты пустишь меня в свой дом, будешь радушным хозяином, а еще расскажешь, зачем твой император разыскивает по всем мирам прях.

– Тоже хочешь пойти к нему в услужение? – усмехнулся Колдун.

Старуха еле заметно взмахнула рукой, и Колдун рухнул как подкошенный.

– Что ты делаешь? – захрипел он.

– Учу уму-разуму. Как обычно. Пока ты лишен только ног, но я помогу тебе добраться до кресла, разожгу камин в твоем очаге и даже приготовлю ужин.

Она огляделась, делая вид, что не замечает ужаса в его глазах.

– Я поживу тут, позабочусь о тебе. И не переживай, я пришла не с пустыми руками: ты расскажешь мне, зачем император Вандербут ищет прях, а я расскажу, где их найти и как вытащить сюда, к нам.

– Ты ненавидишь Вандербутов, ты не будешь помогать нам, – взял себя в руки Колдун.

– Да. Но одну из прях я ненавижу еще сильнее, чем вас. Она украла мой мир и сожгла мой храм.

Часть вторая

Дом Щуки

В такие времена мудрено разобраться, где твое место и в чем твой долг.

Джон Р. Р. Толкин. Властелин колец

– Я лишь пытаюсь сказать, сэр, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать.

Терри Пратчетт. Правда

Бубен лойманки

Когда Тхока осталась одна, она открыла свой сундук. Движения ее были точны и скупы. Она берегла силы. Достала из сундука полинявшее старое платье. Когда-то оно было голубым. Кряхтя и презирая себя за это старческое кряхтение, Тхока сняла одежду и надела платье. Оно болталось на ее высушенном теле, и она огладила себя, закрыв глаза, усилием воли вызвала воспоминания о нем. Его руках, его запахе, губах и словах. О всей своей жизни.

Он пришел из леса, просто появился на ее пороге, худой, измученный, еле живой, будто его драл какой-то зверь, но никаких ран она, лойманка, не увидела. Только на запястье белел свежий шрам, похожий на кривую ветку дерева. Этот шрам будто бы пульсировал и корежился. Тхока передернула плечами, а незнакомца завела в дом, в котором она, незамужняя сирота, жила одна, усадила у печи, но он упал, точно колода. Тхока помолилась Рыси, а потом еще Лосю и Утке. Перетащила гостя на узкую свою постель, раздела, дивясь худощавому телу, бледной коже, хрупкости и какой-то детскости. Она обмыла его водой, потом натерла барсучьим жиром, укрыла оленьей шкурой, заварила травяной чай и наконец помолилась Щуке, которую не очень-то любила, но Щука отвечает за мир мертвых, надо уговорить ее не трогать пришельца. Пусть поправится, а потом идет своей дорогой, откуда Явь привела. То, что он человек Яви, Тхока не сомневалась. А почему – объяснить не могла. Чуяла, и все.

Он выздоравливал медленно, и люди, уважая ее лойманский дар, приносили еду и одежду, которой могли поделиться, ведь его рубашка и штаны совсем не подходили для времени Щуки. Всем было интересно, что он за человек, откуда пришел и когда уйдет, только Тхоке было все равно, как он тут появился. Она гладила его высокий чистый лоб и русые с рыжиной волосы, шептала ему свои любимые песни, а на ночь сворачивалась клубком рядом с его горячим телом. Он не говорил, откуда пришел, но, как только поправился, стал много расспрашивать о жизни Края, о прародителях, о лойманках, о Яви и Нави. Тхока рассказывала, а он записывал в толстые тетради с белыми страницами.

Тогда все решили, что он ученый с большой земли. Те иногда наведывались к ним: искали то драгоценные камни, то горючее черное масло, то талантливых ребятишек. И хотя Тхокин найденыш говорил, что зовут его Серджан Алехи́н и он ничего не ищет, очутился здесь случайно, когда упал в озеро с ледяной водой у себя на родине, его имя тут же переделали на более привычное – Сергей Алёхин.

Как и все, он бежал невестины гонки и поймал ее сразу же, да не больно-то она и убегала. Свадьбу сыграли скромную и тихую.

Ослепленная любовью к этому пришлому человеку с веселой улыбкой и грустными глазами, она теряла свой дар по капле. Она не видела, не чувствовала беды, счастье переполняло ее – сначала в сердце и голове, потом в животе. Какое-то время она еще принимала роды, гадала по воде и воску, заговаривала боль и провожала в последний путь. Она еще собирала травы и делала волшебные отвары, она все еще была лойманкой, но чувствовала, что однажды придется выбирать между даром и семьей. У лойманок были семьи и были дети, но почему-то Тхока знала, что ей не суждено иметь все сразу. И ночью накануне того страшного дня она не чувствовала ничего, кроме затоплявшей ее любви.

– Не уходи, – шептала она мужу в горячее ухо. – Не уходи!

– Почему? – смеялся он в свою рыжеватую бороду.

– Буду скучать.

– Я скоро вернусь. Всего же на два дня. И ты теперь не одна. – И он положил свою большую горячую руку на ее нежный, уже округлившийся живот.

– Сын, – прошептала она, засыпая.

Он ушел в лес, искать что-то, чего она не понимала, и не вернулся. Она дала лесу четыре дня, но Навь не выпустила его. Тхока поняла, что он сгинул навсегда. Была глубокая осень. Он мог утонуть, провалиться в болото, его мог задрать голодный медведь или рысь, он мог заблудиться, сломать ногу, замерзнуть, отравиться… Его искали. Сначала она одна, потом всей деревней – и даже следов не нашли. Она сожгла его вещи и тетради, чтобы осветить путь в небесную тайгу. Оставила себе только одну, а зачем – сама не знала, никогда в жизни ее не открывала, спрятала на самом дне сундука.

Четыре дня живот будто резали ножом изнутри, она еле ходила. Потом взяла свой лойманский бубен и доковыляла до кривой сосны. Выкопала яму у самых корней и положила туда бубен, завернутый в промасленную бумагу. До сих пор под ногтями у нее темные полоски той земли, того дня, не вымылись за столько лет.

– Забери мой дар навсегда, – сказала она и почувствовала, что стала полуслепой и почти глухой. Она положила руки на живот. Все краски мира потеряли яркость, звуки – четкость, и она больше не увидит будущее в ходе облаков, она станет обычной, но лишь бы не пустой. – Только пусть он выживет. Пусть родится живым и здоровым. Живым и здоровым.

Тхока знала, что других детей у нее не будет. Дважды так полюбить нельзя, а по-другому она не умела и не хотела. Через четыре месяца родился Тэмулгэн. Живой и здоровый. Бубен остался гнить под кривой сосной.

Сломанный тавур

Эркен смотрел на разбитый тавур. Музыка и слова – все, что у него было. Музыка, слова и любовь к Джалар. Но пришли чужие люди и забрали у него это. Теперь он пустой и одинокий еще больше, чем прежде. Когда Джалар разорвала круг и побежала, чужаки бросились к лошадям, и у каждого было ружье. Они ускакали, растоптав выпавшую из рук Айны прялку, умчались вслед за Джалар, за невзрослой еще девочкой, впервые бежавшей в этом году невестины гонки, а соседи расходились по домам, переговариваясь, как будто ничего такого не произошло.

К нему подошла Мон.

– Ты не видел Джалар?

– Что?

– Ты не видел Джалар? Почему-то ее не было на сходе.

Эркен смотрел на Мон во все глаза. Не было на сходе?

– Она была, Мон! – закричал он что было силы.

На них заоглядывались, кто-то подошел, взял его за локоть и потащил прочь с поляны. А, отец. Ну конечно. Он стоит посреди деревни и орет на девушку! Он, сказитель, уважаемый человек! Мон смотрела ему вслед, покусывая губу, а потом круто развернулась и побежала в сторону дома Джалар. Эркен очень надеялся, что она успеет раньше чужаков.

– Да пусти ты! – вырвал он локоть из цепких рук отца.

– Тебе пора жить своим домом, Эркен. Женись.

Эркен устал слушать это. Он ускорил шаг, передернул плечами. Ему было холодно. Холодно и страшно.

В доме отца собралось много мужчин, все они кричали, распаляясь от своих криков все больше, и Эркен никак не мог понять, что они говорят.

– Эти чужаки правы, – говорил отец, – дети Лося совсем уж обнаглели, расстроили свои дома так близко к Уткам, будто весь лес – их!

– Так, глядишь, и до нас доберутся, – поддакнул Мадран, отец Шоны. Он кипятился больше всех, хотя обычно был спокойным и рассудительным. – Они давно зарятся на наши пастбища, вспомните невестины гонки.

Все закивали, хотя Эркен, как ни напрягался, не мог вспомнить, что такого сделали дети Лося на невестиных гонках? Вроде бы все мирно и хорошо было, пока не случилась та беда с Аюром и Сату. Но при чем тут Лоси?

– Они и Щук готовы обобрать, и Уток против нас настраивают, – сказал еще кто-то, Эркен не разглядел кто. Ему стало невмоготу, и он начал пробираться к выходу.

– Куда ты? – окликнул отец. – Ты наш сказитель, ты должен все хорошо запомнить, сынок, и потом спеть, как дело было: как Лоси вздумали на нас напасть и как мы их опередили.

– Да! – завопили вдруг все, кто были в доме, даже мама с сестрой. О великая Рысь, им что, отравы какой подсыпали?

– Сядь! – рявкнул отец.

Но Тэмулгэн, который, кажется, единственный не орал и не вскакивал, сказал:

– Пусть выйдет, подышит, видишь же – плохо парню.

И Эркен вырвался на воздух. Его знобило, но в то же время он не мог дышать, будто сидел в слишком уж натопленной бане. Что это сейчас было? Они что – собираются идти драться с Домом Лося? Но зачем? Столько веков мирно жили, с чего же вдруг?

Эркен подошел к скамейке, сел. Ногой почувствовал что-то под ней, нагнулся – сломанный тавур. Да, он же сам бросил его сюда. Эти пришлые… они убьют Джалар. Они ведь так и сказали: «Убьем каждого, кто будет ей помогать, говорить о ней, вспоминать». Но как он может забыть? Он надеялся, люди, что пришли к ним в дом, будут думать, как избавиться от чужаков, будут думать, как помочь дочери Тэмулгэна, но они несли какую-то чушь, даже в голову не влезает, так это все нелепо и дико.

В доме кричали все громче, все яростнее. Дверь скрипнула, и на крыльцо выскочил Тэмулгэн. Он подошел и сел рядом. Эркен решил проверить: все-таки слова – его сила, он не мог не понять, даже если говорят чужаки.

– Зачем им Джалар?

– Что?

– Чужаки. Они говорили, что заберут Джалар и чтобы мы не искали ее, не вспоминали о ней, чтобы мы забыли. Что она – причина всех наших бед.

– Ты что, парень? Забродившей булсы опился?

– Я не пью забродившую, от нее голова мутнеет и язык заплетается. Я, может, не так понял? А вы что слышали? – спросил он осторожно. – Что дети Лося нам враги?

– Я не знаю, кто сказал этот бред и кто его услышал, но хоть ты-то не повторяй, Эркен! – вспыхнул Тэмулгэн, и Эркен облегченно выдохнул. Значит, он не сумасшедший. Но что же тогда происходит?

– Что же они сказали? Ну, эти люди…

– Ты же был там.

– Я услышал только про Джалар. Наверное, заигрался.

Тэмулгэн усмехнулся.

– Про мою дочь там ни слова не было, парень. Она носит твою чуду, но из вас двоих кто-то да должен оставаться в своем уме. Ум нам сейчас очень пригодится.

Он встал и пошел со двора. Эркен смотрел ему вслед. Джалар вплела в волосы его чуду? Она… она согласна, она будет его женой! Ему надо ее увидеть.

* * *

Мон долго стучала в дверь дома Джалар, но ей так никто и не открыл. Она постояла еще, прислушиваясь, – тихо. Походила по двору, но сердце у нее было не на месте. Как она могла не заметить Джалар на сходе? Эркен заметил, а она нет, странно это. «Надо с ним поговорить», – подумала Мон, побежала на поляну, где проходил сход, и сразу увидела Эркена. Он стоял над чьей-то сломанной прялкой и разглядывал ее так внимательно, будто видел в обломках тайные письмена.

Мон подошла и тронула Эркена за рукав. Он вздрогнул, посмотрел на нее необыкновенными глазами, полными звезд, пробормотал:

– Прости, Мон, ты что-то сказала? Я задумался.

Мон не смогла сдержать улыбку, хоть тревога и рвала ее нутро. Эркен был такой трогательный и ясный. Единственный. Она заставила себя сосредоточиться.

– Джалар нет дома, у них никого нет. И я правда не видела ее на сходе. А куда делись все мужчины? Твой отец что-то сказал, когда чужаки ускакали, я не расслышала, и они пошли за ним.

– А… сидят у нас дома, кричат какую-то навью чушь, слушать противно.

Он был чем-то встревожен. Мон спросила осторожно:

– Тавур не починить? Ты очень расстроился?

Но Эркен отмахнулся: ерунда, не до того сейчас.

– Ты не знаешь, куда могла побежать Джалар?

– Н-нет, – ответила Мон. – Почему ты спрашиваешь?

– Когда… эти говорили, она вдруг сорвалась и убежала. Конечно, она испугалась их слов, это понятно.

– Да? – удивилась Мон и вспомнила вчерашний спор с подругами, посмотрела на разбитую прялку Айны. – Эркен, а что они говорили? Ну, эти чужестранцы? Ты понял?

Эркен посмотрел на нее странно. Да уж, отличница Мон, похоже, ты единственная в Краю, для кого речь чужаков звучит как пустой набор звуков, даром что твоя мама учительница. Теперь Эркен будет считать ее сумасшедшей, зачем только она спросила!

– Они говорили, что заберут Джалар, – медленно проговорил Эркен, и Мон заметила, что он пристально за ней наблюдает, будто идет по узкому броду в болоте, выверяя каждый шаг. – Но вот мужчины в доме моего отца уверены, что чужаки призывали их пойти войной на Дом Лося…

– Что?!

– А что ты слышала, Мон?

Что ж… значит, не такая уж она и сумасшедшая. Это хорошо. И так внимательно Эркен смотрел на нее, что Мон рассказала ему все: как Джалар разговаривала с Халаном и Чимеком, как оказалось, что Нёна, Айна и Баярма слышали от чужаков одни слова, а Джалар – другие.

– А ты? Что слышала ты?

«Да почему ж тебе это так важно-то?» – простонала мысленно Мон, но ответила честно, не умела она врать, тем более Эркену:

– А я слышала слова, которые не понимала. Они все говорили на другом языке, Эркен!

– Да нет же, на нашем…

– На другом! Совсем непонятный язык, ни одного знакомого слова!

Мон закрыла лицо руками, ей хотелось то ли кричать, то ли плакать. Но больше всего ей хотелось, чтобы Эркен сказал ей хоть одно ласковое словечко.

– Ясно, – пробормотал он. – Это какие-то навьи штучки, Мон. А чужаки – ее слуги. И они поскакали ее искать…

– Ее?

– Джалар. Ты говоришь, что не видела, но она была на сходе. И она убежала, а почему – я не понял. А еще Тхоки не было. Странно, да? Ведь она никогда не пропускает сходы. А потом чужаки поскакали за Джалар, и все наши разошлись как ни в чем не бывало, будто ничего не произошло! Мон! – он взял ее за руку. Он взял ее за руку! – Мы должны найти Джалар. Я сердцем чувствую, что ей грозит опасность, у них ружья. А больше никого нет, чтобы помочь.

Мон кивнула. Не надо было бы спрашивать, но она выдавила:

– А ее отец?

– Он… как же объяснить… Но какие-то они странные вернулись. Все. И Шона тоже. Мы не знаем, где они были так долго и почему их привели эти… с ружьями. А Шона…

– Что?

– Нет, ничего, – он выпустил ее руку. Но она ухватила его ладонь, поймала в сети своих пальцев, попросила:

– Скажи, Эркен. Если мы вместе будем искать Джалар, если мы, возможно, одни с тобой, на кого не действует эта ворожба, я должна знать.

Эркен подумал и кивнул:

– Ты права. Шона приходила ко мне вчера, просила, чтобы я научил ее песням. Она хотела выучить их наизусть или даже записать.

– Зачем?

– Я не знаю.

– А ты?

– Я сказал, что эти песни… понимаешь, их нельзя выучить. Они хранятся не в памяти, не в голове, а вокруг, во всем, что я вижу. Шона очень расстроилась. – Эркен запнулся, покраснел, и Мон стало так тоскливо, будто она узнала что-то отвратительное. – И разозлилась.

– Давай я поговорю с ней, – предложила Мон, глядя на все еще пылающие щеки Эркена. – А ты попробуй расспросить Тэмулгэна или Мадрана, где они были.

Эркен кивнул и пошел в сторону дома Джалар. Мон смотрела вслед, и в глазах ее слезами растекалась нежность.

Безмолвие

Когда Тэмулгэн вернулся домой, Тхока в странном (слишком легком, слишком нарядном для Края) платье, какого он никогда на ней не видел, лежала на своей узкой кровати, сложив руки на груди. Рядом сидела Такун.

– Что…

Голос не послушался его, застрял где-то в горле. Тэмулгэн застыл на пороге, боясь подойти. Такун повернула к нему заплаканное лицо.

– Она дышит, но не отвечает. Молчит и даже глаз не открывает!

Тэмулгэн облегченно выдохнул, подошел. Он вымотался за эти дни, будто вернулся с тяжелой охоты, только вот совсем без трофеев. Ничего в дом не принес, кроме усталости и раздражения.

– Зачем ты ее так? На сход не пустил… почему? – спросила Такун.

– Да зачем ей туда… – буркнул он, но Такун жила с ним очень долго, ее не проведешь.

– Тэмулгэн!

– Страшно мне, – выдавил он. – Ты же слышала, что они в прошлый раз говорили? Пряха им нужна, лойманка, знахарка…

– Пусть бы Виру и забирали!

Тэмулгэн отмахнулся:

– Какая из нее лойманка? Они за мамой пришли… или за Джалар.

– Что ты такое говоришь?! – вскочила Такун.

– Я не знаю, – обхватив голову руками, Тэмулгэн закачался из стороны в сторону. – Не знаю! Но лучше бы им обеим спрятаться.

– Что ж… – зло проговорила Такун, кивнула на Тхоку. – Ты хорошо ее спрятал, она у Нави в гостях, никто не дозовется. Где Джалар?

– Я не знаю.

– Тэмулгэн!

– Я не знаю! Я… я велел ей бежать. И она убежала. Наверное, в лес, Такун. Пусть побудет там, сейчас время Утки, ягод, грибов полно, она справится. Уйдут чужаки – вернется.

Тэмулгэну показалось, что жена ударит его сейчас, но она только сгорбилась и проговорила:

– Зря я тебя не послушалась, надо было еще до Саол-гона отправить ее к Севруджи.

– Что сделано, то сделано, – ответил Тэмулгэн и поправил одеяло, укрывавшее Тхоку. – Джалар найдется. И мама поправится. Все будет как раньше, Такун.

«Лишь бы поскорее чужаки ушли отсюда», – добавил он про себя, но вслух ничего не сказал. Не ему, сыну пришлого человека, гнать из Края чужаков. Ведь они ничего не сделали. Или он ошибается? Эркен спросил у него, что говорили чужаки на сходе. И Тэмулгэн не смог ответить, не стал пугать мальчишку. И боялся повторить…

«Мы расчистим ваш лес, – сказали они. – Мы построим на месте Края большие города, вы заживете как люди, а не как отсталые дикари и ни в чем больше не будете нуждаться». Вот что сказали они. Но было что-то еще, какая-то заноза в сердце, будто потерянная вещь, забытый сон. И он никак не может отыскать то, что выскользнуло у него из памяти.

* * *

Каждый год перед Норзеном мужчины отправлялись в город: везли продавать шкуры и оленьи рога, ягоды и травы – все, чем щедро поделился с ними Край. Сначала плыли лодками до рыбацкого поселка, а там пересаживались на крохотный самолет, что летал в Край раз в две недели. В этом году было так же, жизнь есть жизнь. Два дня грузили лодки, давали наставления, составляли списки того, что купить. Тэмулгэну тоже нужно было ехать в город, но он не мог оставить мать и жену одних. Он чувствовал взгляды соседей, тяжелые, суровые, будто что-то неправильное сделал он, а что – пойди разберись. Долго не мог найти никого, кто взялся бы продать его шкуры. Те, кто раньше посчитал бы за честь оказать лучшему охотнику Края услугу, теперь отводили глаза и находили отговорки, такие нелепые, что хотелось кричать. Наконец согласился отец Эркена, взял большой процент, но Тэмулгэн был рад и этому, правда, хотелось сказать, что с будущими родственниками так не поступают. Успел одернуть себя: где его дочь, невеста Эркена? Никто не знает.

Неладно в Краю. Все мужчины, что отправились в поселок на торги, не возвращались слишком долго. Послали за ними Халана и его брата – и что же? Три дня они кружили по озерам и протокам, а выплыть к поселку, до которого всего день хода на веслах, так и не смогли. Потом вдруг погода разбушевалась, ливень лил такой, будто все реки Края перевернулись и хлынули с неба вниз. А как закончились дожди, в поселок уж сам Мадран отправился. Доплыл. И нашел торговцев в кабаке, без товара, без штанов, в пьяном дурмане. Хозяин сказал, что пили те беспробудно все это время да в карты резались и проиграли все, что с собой привезли: все меха, весь мед, все мясо, – все, что с собой было. Еще и должны остались. Мадран заплатил долг, сгрузил горе-соседей на лодки, что одолжил у давних знакомых, сцепил в караван и насилу довез домой. Теперь двенадцать дворов Дома Рыси были в должниках у Мадрана. Ехидным Щукам история показалась забавной, но Дом Рыси погрузился в тоску. Тэмулгэну очень все это не нравилось. А больше всего – что пропали его шкуры и спросить-то не с кого. Отец Эркена только мычал в ответ и толком ничего объяснить не мог.

Тхока по-прежнему лежала как колода. Тэмулгэн злился то на нее, то на себя, то проклинал Навь, то жаловался Яви. Может, только Тхока и могла бы распутать этот узел, отыскать Джалар. Что же с ней такое сталось, что она лежит неподвижно и молчит, молчит, молчит? Такун тоже молчит. Она никогда не была разговорчивой, но тут прямо сло́ва иногда за весь день не вытянешь. Вроде и упрекнуть не в чем: еда всегда на столе или в печи, вся одежда чистая, пол выскоблен, куры накормлены, корова доена. Но как же тошно ему!

Обойдя в поисках дочери ближайшие болота и лес, он осмотрел берег, заметил, что не хватает самой маленькой лодки, она у Джалар была любимой. И тогда, скорее всего, она ушла озером. Что ж, это умное решение – лошади по воде не скачут. И теперь каждое утро он обходил берега́, багром истыкал озеро, поднял всех Щук, в ноги им кланялся, и они, надо сказать, в помощи не отказали, искали вместе с ним исправно, да все без толку. Джалар как в Навь канула. От своих помощи Тэмулгэн так и не дождался. Рыси – лучшие следопыты Края, они могли прочесать лес, под самый крохотный камешек заглянули бы, но у каждого нашлась отговорка, одна нелепее другой, а глаза так бегали, что Тэмулгэн плюнул, отвязал лодку и поплыл к Щукам.

Чужаки по-прежнему жили в Доме Рыси, хозяевами ходили по деревне, каждый день стреляли по белкам, так, для забавы, и никто, даже Тэмулгэн, не смел сказать им, что это противно Яви.

Олений след

Шли дожди, подминая под себя время Утки, приближая Норзен. Уснет мать-Утка, уставшая от дел, уснет вместе с нею и солнце, и тепло. Навь будет бродить средь деревьев, тихими станут разговоры, сдержанными – речи. Зверье попрячется в норы, вырастет на озерах лед, толстый, прозрачный до синевы. Только Олонга спать не ляжет, будет так же резво скакать по камешкам, весну ждать.

– Она лежит так с тех пор, как… – Такун оборвала себя, взглянула на Мон. Та кивнула. Они не говорили про Джалар. Никто в деревне не говорил, но разве запретишь думать?

Джалар пропала, из Дома Рыси будто ушли простота и ясность, ушли радость и здравый смысл тоже. Мон всегда гордилась, что может среди шелухи и морока слов, слухов, сплетен остаться здравомыслящей, остаться землей, опорой. Но сейчас ее саму качало из стороны в сторону, будто в сильный ветер. Она боялась, что этот шквал вывернет из земли ее корни, перевернет все с ног на голову. «А ведь он уже перевернул», – поняла она. Отца Джалар, которого всегда все уважали, больше не зовут на сход, обвиняют в том, что он «тормозит развитие Края, лишает детей будущего» (Мон, как ни пыталась, не могла понять, что это значило: хотя по отдельности все слова были понятны, они тоже будто из другого языка), Эркена просят теперь петь не свои песни, а те, что принесли чужаки, но что это за песни? Ни слова не поймешь. Но все выучили и поют. Без Эркена, он такое играть не может. И его отец, который никогда даже хорошим охотником не был, только возил в город дары Края, продавал их там, всем теперь заправляет вместе с Мадраном. Они ходят по деревне важные и вспоминают какие-то старые истории, в которых Дом Лося принадлежал Дому Рыси, все их пастбища и луга.

– Я ее с ложечки пою булсой и бульоном, Вира приходила несколько раз, какие-то травы давала, ничего не помогает, я уж и так с ней, и эдак… – бормотала Такун, словно оправдывалась, словно боялась, что Мон подумает, будто ей сложно ухаживать за неподвижной и безмолвной свекровью.

Но Мон здесь не из-за больной старухи. Они с Эркеном отчаялись найти Джалар. Они обошли на лодке ближайшие озера и острова на них, но нигде не увидели ни следа.

– Может, отправить кого-нибудь в город? Ну, за вашими сыновьями?

– Так отправили! Баирте поехал по своим делам, мы его попросили позвонить и Севруджи, и Ларискуну, и Атеныку…

– Баирте? Дядя Шоны?

– Да. Он обещал.

Мон вздохнула. Она не верила Шоне. Не верила ее отцу. И Баирте тоже не верила. Она посмотрела еще раз на неподвижную Тхоку. Последняя надежда на помощь медленно угасала. Она вдруг заметила, как постарела Такун. Впрочем, что ж тут удивительного? Единственная дочь пропала, свекровь лежит неподвижно, а сыновья далеко. Мон сжала холодную ладонь Такун, сказала:

– Мы с Эркеном будем искать Джалар. И обязательно найдем.

Ей показалось, что Такун вздрогнула при имени Эркена, но все-таки, наверное, показалось…

* * *

Пришел Норзен, который праздновали всегда всем Краем, обменивались дарами Яви, приглашали в гости другие Дома. Девушки, вышедшие в этом году замуж не в своем Доме, навещали родителей, рассказывали о себе и угощали соседей. Мон очень ждала Сату. Вдруг Джалар добралась до Дома Лося, вдруг Сату прячет ее ото всех? Ведь это же самое простое и первое, что должно было прийти Джалар в голову, – плыть к Сату, которая ей как сестра. Мон так и сделала бы. Даже странно, что родители Джалар не подумали об этом. Проверить Мон не могла: до Норзена нельзя навещать молодых, а она теперь боялась нарушить даже самый крохотный запрет. И так нет-нет да придет в голову мысль, что все началось с того, что Сату и Аюр женились не по традиции и чуду он ей вплел не как положено, и зачем они вообще сговорились на невестины гонки!

Странный это был Норзен. Будто бы и праздник, но как-то исподтишка, тайком, пряча и отводя глаза, сдерживая смех и громкие голоса. Ни один из Домов Края не пришел в гости к Рысям. И Сату тоже не пришла. На следующий день после Норзена Мон забежала к родителям Сату – узнать, может, они слышали что-нибудь, может, кто-нибудь приносил весточку от дочери. Но оказалось, что с самого Саол-гона от Сату не было ни слуху ни духу. Мон удивилась и спросила, не беспокоятся ли они.

– Чего беспокоиться? – ответила мама Сату. – Дело молодое, до нас ли ей теперь? Вот встанет лед на озере, проведаем ее сами.

– Когда лед встанет? А почему она на Норзен не пришла, вдруг случилось что-то? Ведь по обычаю всегда…

– Ой, милая, ну что теперь, все стариковские обычаи соблюдать?

Мон чуть не охнула вслух, еле сдержалась. Она помнила, как переживала мама Сату, что свадьба у них раньше времени Утки, что с чудой так вышло, что «все не по-людски»…

– А что вы делаете? – спросила она.

– Да вот, черемуху насушили, теперь перемелю…

– Так много?

– А ты разве не слышала? От каждого двора по пять мешков собрать велено.

– Зачем?

– Как зачем? Наши-то пойдут с Лосями воевать, так надо же им что-то есть, а что же лучше? Развел ее хоть водой, хоть булсой, хоть молоком – вкусно, сытно. Вы, что ли, не собрали? – подозрительно уставилась она на Мон.

– Собрали, конечно, собрали, – пробормотала та и, попрощавшись, вышла.

«У мамы Сату – черемуха для воинов. Тетка моя и бабушка сушат малину, запасают дикий мед, они уверены, что нас ждет голод, они так услышали. Мама Эркена готова идти сражаться с Лосями вслед за мужчинами, а моя думает, что отстроят новую школу, пришлют учителей из города, а ей самой надо будет сдавать какой-то экзамен, вот она и сидит готовится, достала свои старые тетрадки из училища, повторяет что-то, дом совсем забросила, ни о чем больше думать не может. Столько лет она учила всех детей Края, а теперь…»

Мон постояла у Олонги, спустилась к озеру. Некогда ей ждать, когда замерзнет озеро, она сильная, она на веслах доберется до Дома Лося и поговорит с Сату. Только ни одной лодки на берегу не было. Мон в ярости топнула. Как в дурном сне, из которого не выбраться, кто-то выгибает дугой их жизнь.

* * *

Эркен и Чимек плыли к маленькому островку без названия, что притаился за большим островом Дома Щуки. Чимек слушал Эркена открыв рот. Все не мог понять, как же так: девушка пропала, но никто ее не ищет, не прочесывает лес, не рассылает гонцов по дальним деревням. Вот Щуки же обошли все ближайшие озера и протоки, когда Тэмулгэн попросил. Хотя Джалар даже не из их Дома. Почему же Рыси не ищут ее?

– Некогда Рысям, они на войну собираются, – буркнул Эркен.

– Что-что? Что ты там бурчишь, Эркен, я не услышал.

Эркен вздохнул. Нельзя про войну. Если все по-разному слышат чужаков, то вдруг он не так слышит и своих? Как понять? Но стоит бросить эту мысль в воздух, и в ком-то она да откликнется, кто-то подберет ее, размотает клубок, и будет уже не остановить. Поэтому он сказал Чимеку:

– Все обозлились на Тэмулгэна и его семью, никто не хочет ему помогать.

– Ну… не все так просто, да? – осторожно сказал Чимек. – Если обозлились прямо все, то не может же это быть без причины?

Эркен промолчал. Он устал слушать, что все неспроста и дыма без огня не бывает, устал объяснять и бояться услышать в ответ очередные слова, которые кажутся ему невероятной глупостью. Поэтому он сказал:

– Мы с Мон ищем Джалар, Тэмулгэн ищет Джалар, чужаки ищут Джалар. Но мы не говорим о Джалар. Делаем вид, что ее нет. Что все идет как раньше, своим чередом.

– Почему?

– Не знаю, – вздохнул Эркен. – Что-то неладное творится у нас. Щуки давно в городе были?

– О! Слушай, у нас тут такое! – оживился Чимек. – Никто до города не может добраться!

– Как это? – прикинулся дурачком Эркен. Они подошли к острову почти вплотную. Он слушал Чимека, а сам оглядывал берега.

– Да вот! Идут обычными путями на веслах, но вместо нужной протоки всегда попадают в другую, и всё – в разные.

– Как же так? Путь-то проторенный.

– А я о чем? Но все рассказывают, что попали из Щучьего в совсем незнакомую речку, и описывают ее по-разному. У кого узкая она, у кого – широкая, у кого-то луга по берегам, у кого-то – лес. – Чимек замолчал, опустил руку в ледяную осеннюю воду. – Будто колдовство. Будто кто-то специально запутал.

– А через горы не пробовали?

– Да ну… это же Щуки, куда они от воды. Через горы надо Уток просить, может, они перелететь смогут.

– Попросим Уток, – вздохнул Эркен.

Дно лодки заскребло по песку и мелким камешкам. Эркен перешел на нос, неловко выбрался на землю, подтянул лодку на берег, огляделся.

– Идем.

– Знаешь, – сказал Чимек, – ты иди один. Не люблю я этот остров.

– Почему?

– Не знаю… жуткий он какой-то, будто Навь тут родилась.

– Брось, Чимек, – ласково сказал Эркен.

– Не пойду.

– Ну ладно. Сторожи лодку, – вздохнул Эркен и двинулся в глубь острова.

Он ни разу тут не был, но, как ни присматривался, ни прислушивался, не мог понять, чего испугался Чимек. Остров как остров. Каменистый, пустынный. Стайка берез на макушке. Он дошел до них, огляделся. Здесь, наверное, никто никогда не бывает, даже рыбаки. Какой-то он унылый. Эркен с трудом присел (нога в последнее время болела все сильнее), потрогал землю между березами, понюхал, подражая отцу и другим охотникам. Но он охотником не был, ничего ему эта земля не сказала. Зато он увидел бусину. Керамическую бусину, голубую с белой полосой. Такие вплетали в волосы девушки на праздники. Кто потерял ее здесь – Джалар или кто-то из Щук? Он не знал, но бусину подобрал, зажал в кулаке. Спросит у Мон.

Эркен за пять минут обошел весь островок. Негде тут прятаться. Но вдруг он увидел: на речном песке берега – узкая цепочка оленьих следов. Олени? На этом пустом, безжизненном острове? Как они попали сюда, не по воде же… и зачем? Что им тут делать? И куда делись, куда ушли, если и вправду были? Эркен еще раз взглянул на бусину. Он – сказитель, он знает все истории, все легенды их Края. Он знает, что по левую руку Яви ходит белая олениха, а по правую руку Нави – черная. Оленихи эти стерегут день и ночь, даруют сны и пробуждение, легкие песни и тяжелые мысли. А еще он помнит, как маленькая Джалар заблудилась зимой, что ночь она провела в лесу и спасли ее оленихи. Согрели и вывели в деревню. Оленихи хранили Джалар всегда. Все Рыси смеялись над Тэмулгэном, что он перестал бить оленей. Но Эркен его понимал: это был зарок, благодарность за жизнь дочери. Эркен сделал бы так же, будь у него дочь. Может, сейчас олениха приплыла на этот пустой островок и спасла Джалар? Унесла ее на своей спине подальше от чужих ружей? Только вот вопрос: белая она была или черная? Явь или Навь?

Допрос

Было три часа ночи, когда в дом Тэмулгэна постучали. Перепуганная Такун вскочила, заметалась по комнате, наконец нашла и накинула на плечи шаль.

– Кого там несет среди ночи? – проворчал Тэмулгэн, даже не открывая глаз. – Ляг, пусть утром приходят.

– Ну что ты, Тэмулгэн, а если это Джалар?

В дверь ударили так, что послышался хруст. Залаял во дворе пес, потом взвизгнул и заскулил. Тэмулгэн вскочил, схватил со стены ружье, но из-за двери донесся голос:

– Тэмулгэн, прости, силу не рассчитал, открой, это я, Баирте!

– Вот принесла нелегкая! Чего тебе?

Такун вцепилась ему в руку:

– Подожди, бешеный, он же в город ездил, должен был звонить мальчикам, сказать про… – она кивнула на неподвижную Тхоку, а губами неслышно добавила: – И про Джалар.

Тэмулгэн расслабился, положил ружье, открыл дверь.

В дом вошли трое. Баирте среди них не было. Двое сразу скрутили Тэмулгэну руки, оттащили к стене, а третий встал посреди комнаты, широко расставив ноги, глянул на Тхоку, на Такун, пристальным взглядом обшарил все углы.

– Что вам нужно?! – взревел Тэмулгэн, вырываясь.

Но держали его крепко, а еще он почувствовал холодное лезвие ножа у своего бока. Острого охотничьего ножа. Чужаки – солдаты, не охотники, кто дал им нож?

– Говорят, у тебя в доме живет ведьма, Тэмулгэн, – сказал тот, что осматривал комнату. – Вряд ли это ваша жена, я смотрю, она исправно заготавливает бруснику, – хмыкнул он, запустил руку в сушеные ягоды, что лежали в миске на столе. – И вряд ли ведьмой может быть неподвижная старуха, хотя говорят, раньше она обладала большой силой. Кто же тогда?

Он подошел к Такун, резким движением намотал ее косы себе на руку, дернул, заставив присесть и вскрикнуть, запрокинул ее лицо.

– Убери руки! – заорал Тэмулгэн и вдруг вспомнил.

Вспомнил Жарминах и страшную старуху, вспомнил невестины гонки и снова старуху, вспомнил, как путались следы на тропе, когда они искали Шону, и снова старуху – она была там, в лесу, кралась за стволами, и потом, потом, где же они все были потом?

– Навьи дети! – зарычал он.

– Где твоя дочь? – не обращая на него внимания, спрашивал чужак Такун. – Ну?

– Я не знаю! Не знаю! Мы сами ищем ее, нигде не можем найти!

Чужак посмотрел на Тэмулгэна, лезвие ножа перевернулось острой стороной к его боку.

– Она не врет?

– Нет, – прохрипел Тэмулгэн.

– Ты обошел на лодке все ближайшие озера, все острова. И что же – нигде не нашел?

– Нет. Если б нашел, ее бы тут уже не было, – сказал он, и это была правда. Где бы ни нашел дочь, он, не заходя домой, повез бы ее в город и еще дальше, к Севруджи.

– Ну зачем же так строго? – понял по-своему его слова чужак. – Хорошо. Я тебе верю. Продолжай искать. Но запомни: моему императору твоя дочь нужна живой. Убьешь ее – сам умрешь, и жена твоя, и мать, и весь ваш Край спалю в огне. Отпустите его.

Он толкнул Такун, и та упала на пол, сжалась в комок. Тэмулгэн съехал по стене. Ружье так и лежало на лавке. Тэмулгэн вскочил, схватил его, бросился к двери, которая закрылась за чужаками, но Такун обхватила руками его ноги, вцепилась, запричитала:

– Ты погубишь нашу деревню, погубишь лес, весь Край!

– Я спасаю свою дочь!

– Их много, тебя убьют!

– Пусти меня!

Но Такун только крепче прижалась, спеленала, ни шагу не сделать, да и поздно, поздно, они уже ушли, растворились в ночи, под крыльями Нави. Тэмулгэн устало опустился на пол, посмотрел на Тхоку, притянул к себе рыдающую Такун. Она права: убей он этих, их неведомый господин пришлет новых. А сколько их, кто знает?

– Мы должны найти Джалар. Раньше, чем они, – сказал Тэмулгэн, почти успокоившись.

* * *

Такун уснула не скоро, но все-таки уснула. А Тэмулгэн так и лежал, смотрел сухими глазами в потолок. Пока жена держала его за ноги и причитала, какой-то проблеск воспоминаний мелькнул в его голове: вот он, Мадран и Баирте стоят посреди огромного зала, а перед ними в кресле с высокой спинкой сидит тщедушный старичок, вертит в руках железную пластинку на цепочке. И кресло это, кажется, называется трон (он смутно помнит, что вроде бы встречал где-то это название, может быть, в книжках, прочитанных в детстве), а старичок, значит, – король? Нет, как-то по-другому называют его, но как – Тэмулгэн не мог вспомнить. А вот сейчас чужак сказал то самое слово – император.

Старик выглядит не просто уставшим – изможденным и очень больным. Он говорит что-то, какие-то слова, но они несутся мимо, Тэмулгэн не успевает их ухватить и понять, будто он в коконе, будто невидимое одеяло укутало его и защищает от этих слов. Он смотрит на Мадрана, смотрит на Баирте, он понимает, что слова старика впиваются в них, как пиявки, прорастают в них, пускают корешки. Тэмулгэн хочет закричать, остановить их, силится спросить, где Шона, ведь они пришли сюда за Шоной, но не может выдавить ни звука.

Сейчас, лежа в своей постели, в своем доме, в родном Краю, слушая дыхание жены и привычно уже не улавливая дыхания матери, он силился вспомнить, что было потом. Он даже вспотел, заболела голова, но дальше – темнота.

Рысьи повадки

Такун стирала в Олонге белье и плакала. Все пошло наперекосяк после того, как дурочка Шона уехала с чужими людьми! Или еще раньше? Такун пыталась вспомнить, когда она начала замечать, что Тхока стала меньше говорить и будто прислушивается к себе или к миру? Кажется, еще до невестиных гонок, до Жарминаха еще. Такун охнула, онемел затылок, она уткнулась лицом в мокрую ледяную рубашку мужа.

«Это я. Это из-за меня. Я что-то неправильно сделала там, у Неске, только что, что? Я же хотела как лучше, хотела, чтобы доченька моя была со мной! Ну и где она теперь, глупая ты курица!» Такун в сердцах швырнула рубашку в воду. Рубашка была хорошая, почти новая, но она не стала ее вылавливать. Стояла и в бессильной злобе смотрела, как та уплывает по течению, вниз, вниз, к Щучьему озеру, и дальше, дальше, до самого озера Самал. Вот и пусть плывет! Пусть плывет и уносит с собой все их беды! Такун подхватила корзину с бельем; согнувшись, побрела к дому. Она снова пойдет к Неске, она и к Вире пойдет, если надо, хоть и не верит в ее силу, и к Мэве, старой-престарой лойманке Лосей, хотя сейчас к Лосям нельзя: узнает кто из Рысей – со свету сживут. Говорят, еще где-то в лесу, далеко, за горой Старший брат, живет могучая лойманка, только вот никто никогда ее не видел, и есть ли она, или это только желание людей обратилось в слухи и россказни…

«Если придется, я душу Нави отдам, только бы дочь спасти, – пообещала Такун. – Если она еще жива». Мелькнувшая эта мысль так испугала ее, что Такун чуть не закричала. Жива, конечно, жива, она спряталась, она ушла к озеру Далеко, а может быть, к Рогатой горе, но она сильная, она справится, Явь на ее стороне.

Кто-то перехватил у нее корзинку, Такун вскрикнула, но тут же выдохнула: Эркен.

– Что ты подкрадываешься, как дикий зверь! – заругалась она.

– Простите, я не нарочно. Давайте помогу.

Такун хмыкнула. Не о таком женихе она мечтала для Джалар, ну да кто из детей когда спрашивал ее совета в этом вопросе? «Да лишь бы нашлась, – с тоской подумала Такун. – Лишь бы жива была».

– Ты мимо проходил или нарочно меня искал? – спросила она Эркена.

– Нарочно. Я все думаю… может, есть у Джалар какое-нибудь место тайное? Ну, мало ли…

– Ах, Эркен, да все ее тайные местечки мы с отцом давно уже обошли. Нет ее там. И не было.

И тогда он пристально посмотрел на нее и спросил очень странное:

– А вы ведь были на том сходе, да? Ну, когда Джалар убежала? А что вы слышали? Что чужаки говорили?

– Чужаки?

– Ну, те, что пришли и Шону привели, и Тэмулгэна, и остальных.

– Ах, эти! Да какие же они чужаки? – покачала головой Такун. Какой он, этот Эркен! Раз не из Дома Рыси человек, так уж сразу и чужак! А ведь Край – он для всех. – Из города они, торгуют с нами постоянно, да все их знают.

– Да? – Эркен удивился так, что Такун засомневалась, правильно ли она все поняла там, на сходе. Стояла она далеко, а зрение в последнее время стало садиться. Но слух-то еще рысий!

– И зачем же они приехали?

– Так ведь нашли наших! В городе те заплутали, Баирте покалечился, деньги они все на врачей потратили да на поиски Шоны, вот и не могли выехать, а те им помогли. Ну, которые городские.

Такун говорила, а у самой как-то муторно было на сердце, будто она обманывает хорошего человека, а зачем – сама не понимает.

– А что не так, Эркен? Почему ты спросил?

– Просто. А чего ж они не уезжают?

– Да вот ждут, когда бруснику соберем, купят много, сказали. Эркен! Ты что-то скрываешь от меня?

– Нет-нет! – тут же заверил Эркен, перехватил корзинку, улыбнулся. – Просто странно, что Джалар сбежала, почему?

– Ох, – Такун остановилась, вцепилась в руку Эркена.

Вот же, вот оно. Чувствовало ведь ее сердце: не так что-то. Зачем Джалар сбегать? Тэмулгэн сказал, что это он ей велел, а почему велел – объяснить не может, на днях даже головой об стену бился, когда она его спросила. Будто что-то отвалилось от него, какой-то кусок, и он, как зверь, чует опасность, но откуда, от кого – не знает.

– Что плохого в бруснике? – осторожно спрашивал Эркен, пока Такун переводила дыхание. – Может, она побежала ее собирать, чтобы больше всех продать? Но ведь нет? А Тхоки не было на сходе? Где она была? Почему не пришла? Она болеет, да? Мон сказала, Тхока слегла и не говорит. Может, это связано? Что Джалар убежала и что Тхока…

– Это Тэмулгэн, – перебила Такун. – Он мать на сход не пустил, толкнул даже и закричал, чтобы не вздумала ходить, а ведь сроду голоса на нас не повышал. И Джалар он велел бежать, а почему – не говорит. Эркен! – она развернулась к нему. – Это их там, ну, где они были, пока Шону искали, их там околдовали, подменили, может, опоили чем! Праматерь Рысь! – взвыла Такун, обхватила голову руками, упала на колени, закачалась из стороны в сторону. – За что? За что нам это?

* * *

На этот сход позвал Тэмулгэна Басан, его давний друг. Поэтому и пошел без всякой задней мысли, даже порадовался, потому что сходов не было давно, каждый будто жил своей жизнью. А может, были, да его не звали. Правда, царапала мысль, что сходом будут править чужаки, которые всё не уезжали, но хоть вести себя стали потише.

Собрались, как обычно, в доме Салма, отца Эркена, но, видно, сход уже давно начался, и Тэмулгэна никто не ждал. Впрочем, когда он вошел, многие закивали, Юмсур вскочил, уступил ему место у стола. Тэмулгэн сел, поискал глазами Эркена. Тот сидел в темном углу за печкой, будто снова превратился в того хромого мальчика с черными от ягод черноплодки зубами, которого все шпыняли и гнали от себя. Что ж ты молчишь, сказитель Дома Рыси? Где твои песни?

– Дом Лося будет наш! – вопил Мадран. – Навалимся на них всей силой, с нами Рысь! Правда на нашей стороне!

Они орали, трясли охотничьими ножами, а Тэмулгэн смотрел на них и не верил. Мадран, всегда правильный, чтит предков и их законы, к родовому дереву ходит чаще других, и умный, любую сделку провернет так, что Дому Рыси будет выгодно. Гюнай, всегда рассудительный, спокойный, говорили, он так любит свою жену, что слова поперек ей не скажет. Басан, его, Тэмулгэна, друг с ранних лет, сколько он себя помнит, столько они и дружат, самый добрый человек в Краю, сколько они пережили вместе, сколько раз делили на долгой охоте последний кусок хлеба пополам. А эти мальчишки? Лэгжин, Юмсур, Гармас… Они же дружили с Лосями, с Аюром дружили! На невестиных гонках ели кашу из одного котла, в школу вместе ходили, их лечила Тхока, когда Вира ленилась или не успевала, их учил охотиться Тэмулгэн. Они тоже пойдут войной на Лосей? На Аюра, на Сату?

– Остановитесь, – прохрипел Тэмулгэн. – Что вы делаете? Разве мало вам леса и озер? Разве не хватает вам воды или дичи? Зачем вам Дом Лося, что вы будете делать с ним?

– Мы Рысьи дети, Тэмулгэн, нам нужна война, чтобы кровь не кисла в наших венах, – набычившись, сказал Мадран.

– Разве Рысь убивает просто так? Она живет охотой, как и мы, но никогда не берет лишнего. Опомнись, Мадран!

– Уйди, раз ты не с нами. Просто уйди, а то будешь считаться предателем.

– Что?!

– Они угрожают нам! Эти Лоси! Неужели ты не видишь? Значит, ты слепец, Тэмулгэн!

И вдруг заговорила Вира. Голос ее был вкрадчивым и напоминал чей-то… другой, чужой, но он никак не мог понять чей.

– Прав Тэмулгэн. Зачем нам идти на Лосей? – сказала она. – Они сильны, и их много. Давайте сначала победим Уток, покажем нашу силу, дадим знать всему Краю, кто здесь хозяева. Тогда и Лоси поутихнут, начнут нас уважать.

Тэмулгэн больше не мог этого вынести. Он дернул ворот куртки, встал из-за стола.

– Проваливай, предатель! – крикнул ему в спину кто-то, он не узнал го́лоса.

– Ты чужак, Тэмулгэн, как и твой отец! Тебе не понять!

– Надо посадить его под замок! В погреб!

На минуту Тэмулгэну и правда стало страшно, что они навалятся на него всей толпой и запрут. Но никто не посмел. Что ж. Значит, хоть немного разума в них осталось.

* * *

Эркен и Мон встретились на берегу Олонги у лиственницы, так густо увешанной разноцветными ленточками, что не было видно ветвей. Золотистые иголки густо устилали землю вокруг, и Мон казалось, что она идет по шкуре рысенка. Эркен ушел на сход и попросил потом встретиться здесь. Мон маялась тут уже целый час. Она прошлась по берегу, собрала пирамидку из камней, ни о чем таком не думая, ничего не загадывая, потом вернулась к лиственнице, и оказалось, что Эркен уже там, сидит, привалившись к дереву, и в первую минуту Мон испугалась, даже в глазах на миг потемнело: ей показалось, что он умер. Потом на колено ему села поздняя бабочка, и Эркен чуть шевельнулся. Мон выдохнула, но впервые рассердилась на Джалар, которую он без отдыха искал.

Эркен услышал шаги Мон и посмотрел странным, не своим взглядом. Мон замерла.

– Они идут воевать.

– Что?

– Они идут на войну, Мон. Они собрались на сход и обсуждают, как возьмут сначала Дом Утки, а потом Дом Лося. Они считают ружья, а Мадран, оказывается, привез из города ящик патронов. И никто не пропил шкуры и урожай, Мон, просто все было потрачено на войну. И никто не спорит с этим, только Тэмулгэн.

Эркен откинул голову так резко, что ударился затылком о дерево. А потом еще и еще. Мон бросилась к нему.

– Тише, тише, что ты…

– Моя мать из Дома Утки, ты знала? Маленьким я постоянно туда убегал. Бабушка меня очень любила и дед, хоть и хромого, а уж тетки вообще души не чаяли, и их дети тоже. У меня там в каждом доме друзья и родные, Мон. И я ничего не могу сделать, не могу это остановить, все мои песни бесполезны, все истории.

Мон обхватила руками его голову, прижала к себе, до краев наполняясь бессильной жалостью и нежностью.

– Они заклеймили Тэмулгэна, – глухо продолжал Эркен, уткнувшись в сгиб ее руки. – Они назвали его предателем и прогнали. А он всего-то хотел их остановить, вразумить.

– Почему же на Уток, Эркен? Что они нам сделали? Мы же всегда дружили, и они такие безобидные, добрые, они никому не хотят зла…

– Да. А еще они слабые. На Лосей просто так не напрыгнешь, Лось и затоптать может, и на рога поднять, а на Уток можно, чего там…

Мон поцеловала его в макушку, она сделала это не подумав, машинально, как поцеловала бы брата, пытаясь утешить, но Эркен вдруг обнял ее, прижал к себе и долго-долго, целую вечность не отпускал. Мон показалось, что он беззвучно плачет, и она сидела, боясь пошевелиться.

Один в поле воин

Мужчины отправились к родовому дереву на Яви-горе – просить благословения на войну. Тэмулгэн хотел пойти, чтобы еще раз поговорить с соседями, может, хоть там его услышат, развеется морок, но Такун вцепилась в него, завопила, будто ее режут:

– Я с тобой!

– Нет. Будешь сидеть тише воды ниже травы и ждать дочь. Она вернется, я знаю. И тогда сразу уходите в город, к мальчикам.

– Что ты сможешь один? – плакала, цепляясь за его руки, Такун.

– Ничего не смогу. Но смотреть на это и ничего не делать я тоже не могу. Уйди с дороги, Такун.

Такун зарыдала в голос, но он ничего больше не сказал, молча вышел. Даже про Тхоку не напомнил: Тэмулгэн и так знал, что Такун никогда ее не оставит.

Он шагал по тропе, а в голове стучало имя дочери, а потом еще и сыновей, всех по порядку, и он повторял и повторял их, будто наполняясь решимостью от их звучания.

«Что ты можешь один? Она права – ничего. Но если я не выйду против них, как они поймут, что я – против? Чушь какая, мне все равно, поймут они или нет, я просто не могу сидеть и ждать, чем все закончится. Никто не предупредит Уток, что надо улетать, никто не скажет Лосям, что пришла пора готовиться к войне. Рыси назвали меня предателем? Что ж, пусть. Пусть я им и буду».

К родовой сосне Тэмулгэн не успел – мужчины уже спустились с Яви-горы, вернулись в деревню. Тэмулгэн вышел на берег Олонги и понял, что поздно. Поздно бежать к Уткам, не успеть предупредить и Лосей. Дом Рыси весь собрался здесь. Они растеклись по берегу Щучьего озера, вооруженные, радостные, будто собирались на праздник. Женщины повязывали своим мужчинам обережные пояса, матери благословляли сыновей, как на медвежью охоту, молодухи, не стесняясь, висли на мужьях; дети, старики – все были тут. Его друзья, соседи, близкие и дальние родственники… Он стоял напротив них, один, и не было такой силы, чтобы остановить то, что свершится уже сегодня. А чужаков Тэмулгэн не увидел. Ни одного. Да и были ли они? Может, привиделись? Нет, вот они, сидят на своих конях, позади всех, будто взяли под стражу Рысей и гонят, гонят их на войну, на убой, на смерть. И делают вид, что ни при чем.

Мадран заметил Тэмулгэна, крикнул:

– Ты с нами, Тэмулгэн?

– Нет.

– Ты же Рысь, ты охотник, как ты можешь отсиживаться дома в такой час?

– Я охотник, но не убийца. И все вы – охотники! Останови их, Мадран!

– Проваливай, – зарычал Мадран и двинулся на Тэмулгэна, а за ним еще дюжины две храбрецов с ружьями. – Проваливай, пока наши клыки тебя не разорвали!

Тэмулгэн заставил себя стоять и смотреть на них. Он старался не думать о том, что сделают потом, когда его не станет, с Такун и больной Тхокой, кто поможет Джалар. Уже не остановить, не отвернуться, уже поздно отходить в сторону. Он подвел своих, но он не сумел иначе.

Вдруг долгий глубокий звук наполнил берег.

Мадран и его войско остановились.

И Тэмулгэн увидел ее – свою дочь. Она стояла на камне посреди Олонги, в руках у нее был ржавый обод шаманского бубна, только обод, без кожи, но она била в него, как в целый, и по всей земле шел рокот и гул.

А потом течение Олонги замерло на миг, вода поднялась высокой волной и хлынула на детей Рыси, подминая под себя солдат и их ружья.

* * *

Слабо, будто через силу, мерцали свечи, воск оплывал медленно, образуя причудливые потеки. Огромный тронный зал был наполнен той особенной тишиной, в которой даже человек, только что получивший желаемое, чувствует себя потерянным и слабым.

Принцесса Рэлла сидела на троне, вертела неловкими железными пальцами металлическую пластинку на цепочке – знак верховной власти Империи Вандербутов. Трон – ее, и знак – ее, а она все еще принцесса. Коронация назначена на завтра, все готово к ней, и тот единственный, кто мог бы ей помешать, ушел далеко, к своим островам, и вряд ли когда-то вернется. Принцесса Рэлла мечтала сесть на этот трон долгие годы одиночества и унижения и так много сделала для осуществления своей мечты! И вот все случится завтра…

Почему же так тошно-то?

– Ты хотела меня видеть? – раздался хриплый голос из самого темного угла. Рэлла вздрогнула и чуть не выронила пластинку.

– Кто здесь?

– Суэкская ведьма, которую ты велела доставить во дворец. Вот я здесь.

Густая тень отделилась от стены, приблизилась к свечам, расставленным вокруг трона.

– Кто ты?

– Та, что поможет добиться желаемого…

– У меня все есть.

– …и ощутить радость победы. Твой отец умер и унес в могилу секрет бессмертия…

– Не такой уж это был секрет, – усмехнулась Рэлла. – Мой отец собирал по всем землям девочек, которые умеют договариваться с миром, прях. Очевидно, мне нужно делать то же.

– Ты умна, Рэлла, и ты прозорлива. Это хорошие качества для правителя, важные. Но этого мало. Прях должно быть семь. Сильное, сакральное число. Ты велела собрать всех прях здесь, но ты не знаешь, где искать половину из них, а главное – не знаешь, что с ними делать, когда их отыщут.

– А ты знаешь?

– О да! Имена пяти из них я держу в своем уме давно, а весной разыскала еще одну.

– А. Да. Люди из Края, живущие словно дикие звери. Они были здесь, отец говорил с ними.

– Но ничего не добился. Ибо его солдаты приволокли не ту девчонку. Что они понимают в этом, правда?

Рэлла встала. Даже отец не смог бы увидеть волнения в ее лице, даже брат. Но старуха – смогла. И улыбнулась.

– А ты понимаешь? – спросила Рэлла очень спокойным голосом. – Ты ее узнаешь?

– О да! И я тебе, конечно, расскажу о ней. Но нам придется заключить договор, Ваше Завтрашнее Величество.

Рэлла еле слышно хмыкнула.

– Мой дворец полон стражников, старуха.

– Вот они-то нам и понадобятся. Ведь на тех, кого посылал твой отец, пряха Края натравила целую реку.

Часть третья

Дом Лося

Это мой выбор. Если надо будет заплатить, я заплачу. Если это будет стоить мне жизни, я умру. Куда бы выбор ни привел меня, это мой путь.

Терри Пратчетт. Господин Зима

И все это – мое, и все это во мне, и все это я!

Лев Толстой. Война и мир

Половину времени Утки назад

Островок

Джалар не сразу поняла, что по ней больше не стреляют. Наверное, чужаки разбираются с лодками. Сколько времени им понадобится, чтобы рассесться и перезарядить ружья? Вряд ли так уж много… Она устала, но надо плыть, надо успеть спрятаться.

Дом Щуки глянул на нее родовым замшелым камнем, ощерился щучьей пастью. Джалар видела каких-то людей на берегу, каждый из них был занят своим делом, никто не обращал на нее внимания. Щуки не любопытны и, если их не трогать, не тронут и тебя. То, что ей сейчас и нужно. Но все-таки она не рискнула сойти на острове с рыбацкой хижиной, очень уж он приметный, известный в округе. Джалар обогнула его и причалила к совсем маленькому островку. Все, что было на нем, – шесть камней и молодой сосновый лес, росший так густо, что Щуки даже не ходили сюда за грибами, не пробраться было, хотя упругие шляпки рыжиков тут и там пробивали опавшую хвою. Джалар затащила лодку за камень, перевернула и забросала лапником. Она дождется темноты, а потом попробует переплыть на большой остров, найдет Чимека, попросит у него помощи.

И предупредит.

Но что ей сказать? «К нам пришли чужие страшные люди, и дети Рыси будто взбесились»? Но ведь ничего такого не произошло. Каждый слушал, и каждый понял по-своему, но что в этом странного, ведь все мы разные. Отец оттолкнул Тхоку, не дал ей пойти на сход? Да, это и правда очень странно. Но он вернулся с поисков Шоны сам не свой. И с этим еще надо разобраться, надо понять. «В меня стреляли! Да, но я убежала со схода… Почему я убежала? Отец велел, но не только. Я сама понимала, что надо бежать. Но как объяснить это Щукам? Они хитры и коварны, еще запрут меня, а потом продадут чужакам…»

Джалар, раздвигая ветки, пробиралась в глубь островка. Молодые сосенки росли тут так густо, так тесно, что продраться через них казалось невозможным. Рюкзак цеплялся за ветки, но Джалар не хотела снимать его. Мало ли что ждет ее в следующую минуту. Наконец она совсем выбилась из сил. Встала на колени, проползла еще немного, зажмурившись, оберегая глаза от иголок и веток, и выбралась на крохотную полянку. Растянулась на животе, готовая в любую минуту вскочить и бежать.

«Пережду здесь, – решила она. – Еще много дней будет тепло, – она разглядела в гнездышках из хвойных иголок шляпки рыжиков, – еды в лесу сейчас много. Я спрячусь, не может это длиться вечно».

Джалар села, прислушалась. В молодом плотном сосняке не подберешься неслышно, это хорошее место, чтобы скрыться ото всех. Она собрала в подол рыжики, нанизала их на тонкий прутик. Огня, конечно, не развести, хоть спички у нее в рюкзаке и были, но Джалар боялась, что увидят дым, найдут. Надо перетерпеть, дождаться раннего-раннего утра, когда озёра и реки скроет туман, а утомленные поисками чужаки будут крепко спать. Тогда и развести костер, поджарить грибы, погреться. Джалар уткнулась лбом в колени, попыталась представить, как перетерпит эту ночь. Вот бы снова пришли оленихи – согреть и подбодрить ее.

Она вспомнила, как Севруджи, который был настолько старше, что с трудом верилось, что он ее брат, рассказывал как-то историю про людей, которые помогают тем, кто попал в беду. Если ты потерял дом или потерялся сам, если у тебя никого не осталось, некуда пойти, если твою семью забрала война, наводнение, ураган… да мало ли сколько бед на свете! Эти люди приходят и помогают. А откуда приходят? И как помогают? Она уже забыла – Севруджи давно не приезжал в гости, все его истории кажутся теперь просто сказками. «Может, моя беда недостаточно серьезна, чтобы эти люди пришли мне на помощь? – подумала Джалар. – Все-таки мои родители живы, и бабушка тоже, мой дом стоит, где стоял, руки-ноги у меня на месте, а чужаки… что чужаки? Как пришли, так и уйдут».

Вдруг совсем близко послышался плеск вёсел, невнятный разговор.

– Осмотреть все острова! – раздалась команда.

Джалар замерла на полянке, боясь пошелохнуться. Может, и не будет никакой ночи, может, ее найдут прямо сейчас. Медленно-медленно, боясь задеть ветки окружавших сосенок, она вытянула из рюкзака одеяло. Оно было тонкое, шерстяное, коричневое с рыжим. Джалар засунула между сосен рюкзак, хорошо, что темно-зеленый, не красный, не желтый, он сольется с деревьями, а она сольется с землей. Свернувшись калачиком, Джалар, как смогла, натянула на себя одеяло, замерла, стала камнем, хвоей, травой, стала островом.

Они высадились и на этом островке тоже. Бродили вокруг, вглядываясь в его глубину. Один даже попробовал пробраться в сосняк, но тут же плюнул, повернул назад.

– Тут и белка не проскочит! – крикнул он.

Они еще были тут, Джалар чувствовала, как чувствует охотников олениха, затаившаяся в густых зарослях, и она лежала, вцепившись пальцами в траву. Скоро чужаки ушли. Снова захлопали весла по воде, зачирикали притихшие было птицы. Не смея пошевелиться, Джалар слушала и слушала, как лесная и озерная тишина расширяется и снова заполняет весь мир.

Вечерело. Сумерки на мягких рысьих лапах спустились на озеро. Скоро Лось вынесет на рогах луну. Чужаки еще крутились по озеру, обходили острова́, до Джалар долетали голоса и звуки выстрелов, и каждый раз она вздрагивала, зажимала уши и зажмуривалась. Два или три раза кто-то высаживался на островок, давший ей защиту. Джалар каждый раз пряталась под одеяло и молилась, чтобы не нашли ее лодку. Не нашли. Уплыли. Вернутся они утром или оставят в покое? Зачем она им? Она вспомнила, что они сказали в самый первый раз, когда Шона ушла с ними неведомо куда: «Где среди вас та, что колдует? Ведьма, шаманка, знахарка, жрица? Та, что владеет словами, управляет погодой…» Шона, конечно, не та, что была им нужна, но ведь и Джалар не та! Она никогда не колдовала, не управляла погодой, да и со словами не сильно-то дружит, а что может утихомирить боль, так это бабушка ее в детстве научила, сколько ссадин да царапин в лесу соберешь… Откуда эти странные чужие люди вообще про нее узнали? И куда хотели отвести? К императору? Не верила она ни в какого императора.

Совсем стемнело. Джалар почувствовала запах дыма, он тянулся от Дома Щуки. Наверное, рыбаки варят уху прямо на берегу после вечернего лова. Может, и ей можно развести костерок? Совсем маленький… Она достала спички, наломала сухих веток, собрала горкой хвою. Грибы запеклись быстро, Джалар жадно их съела. Забросала огонь землей и решила спуститься к воде: надо было помыть руки, а еще очень хотелось пить. Она закуталась в одеяло, чтобы не светиться светлым платьем в темноте, и выбралась из убежища.

Ее схватили сразу, вцепились в плечо.

– Ага! Думала, убежишь? Лодку надо было утопить, дура, да сидеть без огня.

Это был не чужак. Это был свой, один из детей Рыси, Джалар не знала его имени, но видела в деревне не раз.

– Городские-то не скумекали, куда им, а дядька Хаят все понял! А ну пошли!

– Дядя Хаят! Отпусти! – взмолилась Джалар. – Они убьют меня!

– Что несешь ты, дура? Кто тебя будет убивать? Ну, поругают, выпорют, может, чтоб не бегала, чтобы слушалась, да и все. Давай, давай, топай!

Он коленом подтолкнул ее, держал все так же крепко.

– Что им от меня надо? – спросила Джалар. Она решила больше не просить, не плакать, но сбежать, как только дойдут до берега.

– Да откуда я знаю? Наше дело маленькое: сказано найти и привести – я найду и приведу. А там пусть сами разбираются.

– Я ни в чем не виновата!

– Ну, была бы не виновата, не искали бы. Иди давай, не разговаривай.

На берегу дядька Хаят связал ей руки, укутал поплотнее одеялом и усадил в лодку. Джалар молчала. Она думала огреть Хаята веслом, но со связанными руками никак не получится. Тогда она дождалась, когда они отойдут от берега, вскочила и перевалилась через борт. Лодка, хлебнув воды, перевернулась вместе с дядькой Хаятом. Джалар заколотила ногами и связанными руками по воде. Она гребла к острову, но всех ее сил хватало лишь на то, чтобы крутиться на месте, не утонуть. Под лодкой вопил Хаят. Джалар зубами ослабила веревку, вытащила из пут руки, подхватила соскользнувшее одеяло, повесила его себе на шею и изо всех сил поплыла к острову. Через какое-то время она оглянулась: дядька Хаят уже вынырнул и силился перевернуть лодку. Скоро он справится и бросится догонять. Джалар выбралась на берег, отжала подол, глянула на озеро. Дядька Хаят уже забрался в лодку, налегал на весла молча и зло. «У меня темный дар, – Джалар заставила себя вспомнить Аныка, Халана, Чимека и Гармаса. – Страшный дар. Я должна спастись. Пусть он упадет в озеро, пусть сломается его весло!» Но Хаят продолжал грести как ни в чем не бывало. Джалар была в отчаянье, но не могла разозлиться на этого неприятного мужичка, всю жизнь одиноко живущего на окраине деревни. Почему он так поступает с ней? Навь его знает. Может, чужаки обещали ему много денег. Может, он считает ее подкидышем, навьим выкормышем.

Дядьку Хаята было жалко.

Разозлиться и остановить его она не могла.

Джалар зарычала разъяренной рысью и бросилась в лес. С трудом выволокла рюкзак, побежала, но дядька Хаят уже причалил к берегу, и как раз в том месте, где она лодку спрятала. Он был очень зол, и Джалар знала, что не отпустит ее. Короткий миг они смотрели друг другу в глаза, а потом Джалар развернулась и побежала к противоположному берегу. Мокрое платье и рюкзак замедляли движение, но все-таки она быстрее, моложе, сильнее. «Буду бегать от него до утра, – решила Джалар. – Хоть согреюсь». Но силы оставили ее очень быстро. Не сразу она поняла, что дядька Хаят и не думает за ней гнаться. Зато он наломал веток и запалил огромный костер. У Джалар сбилось дыхание. И правда: зачем гоняться по островку за сумасшедшей девчонкой, когда можно просто сторожить ее лодку и костром призывать подмогу?

Джалар закусила губу. Ей не спастись. Это ее последняя ночь, она сама загнала себя в ловушку. Какая красивая спелая луна висит в небе, освещает озеро. «Не хочу умирать», – подумала Джалар.

Кто-то фыркнул в темноте, совсем рядом. Джалар вздрогнула.

Они стояли перед ней – такие же, как она помнила. Вглядывались в нее, будто пытаясь узнать. Вздрагивали ушами, трогали ноздрями воздух. Потом стали спускаться к озеру, бесшумно ступая копытами по опавшей хвое. Джалар, как завороженная, двинулась следом.

Они вошли в воду вместе и поплыли рядом. Джалар держалась за их шеи и ни разу не оглянулась. Придет подмога дядьке Хаяту, они обыщут весь остров и не найдут никого. И никто не сможет угадать, куда она делась. Никто не будет знать, что ее унесли оленихи.

Дом под землей

Оленихи помогли Джалар доплыть до крохотного островка, невыносимо унылого и почти пустого. К тому времени, как они все трое вышли на берег, Джалар замерзла, устала, она еле передвигала ноги, таща намокший рюкзак. Оленихи смотрели на нее выжидательно, а ей даже нечем было их угостить.

Джалар поднялась на макушку острова. Здесь росли несколько чахлых берез и лежали округлые, будто их веками лизали волны, камни. Джалар рухнула на землю, зацепилась прядкой с бусинами за ветку, дернула. Одна бусина покатилась вниз, Джалар убедилась, что это не чуда, и не стала ее искать. Пусть лежит. Может, это плата за гостеприимство. Каким бы безрадостным ни казался этот остров, все лучше, чем холодная темная вода.

Джалар полежала еще немного, но было холодно, и она поднялась, стала прыгать, хлопая себя по бокам, плечам, ногам. Оленихи пофыркали, глядя на нее, и скрылись за большим камнем. Джалар пошла следом. Она обогнула валун и замерла. Олених не было, хотя она чувствовала, что они еще на острове, они где-то рядом. Она слышала их запах, их дыхание. Мысленно призвав на помощь Рысь, Джалар шагнула к камню и – будто бы вошла в него, скользнула вниз. Она даже не вскрикнула, так быстро и непонятно это произошло, только зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела, что сидит в круглой пещерке с песчаными стенами. Ветер надул в нее листья и траву, здесь было сухо и даже тепло. Оленихи уже улеглись, уткнулись носами друг в друга. Джалар вздохнула и устроилась у одной из них под боком, поджав под себя озябшие ноги.

* * *

Она проснулась, когда солнце стояло уже высоко. Олених рядом не было, сквозь дыру в земле проникал солнечный свет. Хорошенько осмотревшись, Джалар поняла, что дожди и растаявший снег промыли пещеру. Пройдет много лет, и камень ухнет в эту дыру, но пока можно спрятаться здесь от кого угодно: если не знать, то ни за что не найдешь этот лаз. Джалар выбралась из пещеры, огляделась. Олених не было и тут. Только на берегу остались следы их копыт.

Пахло пожаром, по воде тянулся дым. Джалар огляделась и поняла, что горит тот сосновый островок, что дал ей передышку, накормил рыжиками. Они просто подожгли сосновый молодняк, чтобы выкурить ее. Сожгли целый лес!

«Днем мне нельзя ходить по острову, слишком он пустой, меня отовсюду увидят», – подумала Джалар, быстро сбегала за рюкзаком и одеялом, которые бросила вчера среди берез, и снова спряталась в пещеру. Очень хотелось есть. Она вспомнила, что перед тем, как все рухнуло, они с бабушкой делали брусничное масло, и она украдкой смахнула немножко, сунула палец в рот.

Джалар достала все из рюкзака. Надо просушить вещи. И сухари! У нее ведь есть сухари! Они тоже намокли, но какая разница? Джалар зачерпнула целую горсть размякших хлебных крошек, сунула в рот и чуть ли не замычала от удовольствия.

* * *

Джалар жила в песчаной пещере под валуном уже несколько дней, не зная, как ее покинуть, где взять лодку, когда услышала какие-то голоса с воды. Мимо этого островка редко кто проплывал, даже рыбаки сюда не заглядывали, хотя ей несколько раз удавалось поймать крупную вкусную рыбу, она запекала ее в утренних сумерках, разведя костерок в центре пещерки. Она не знала, сколько прошло дней и что ей делать дальше.

В один из особенно тоскливых вечеров она достала из рюкзака и разложила перед собой деревянные фигурки для гадания, которые бабушка сунула ей в руку на прощание: рысь, лось, щука, утка, белка, олениха, змея, волк, медведь, выдра, зайчиха и дятел. Такие фигурки были в каждой семье, передавались от матери к дочери. Бабушкины фигурки очень нравились Джалар. Они были такими старыми, что казались каменными. Древесина лиственницы потемнела от времени, отшлифовалась ладонями женщин нескольких поколений. Джалар подумала, что мама, наверное, обидится, что Тхока не ей подарила свои фигурки. Ведь у Такун было три сестры, и ее мать, когда пришло время, поделила свои фигурки между всеми дочерьми. Такун достались заяц, выдра и дятел, которых она не очень-то любила. Но Тэмулгэн вырезал ей рысь, лося и оленя, Севруджи – медведя, утку и щуку, а сама Джалар – белку и змею. Но Такун все равно не любила свои фигурки, почти не доставала их.

Джалар провела ладонью по земле, выравнивая площадку, покачала фигурки в ладонях (ей нравилось, как они постукивают друг о друга), а потом бросила. В центр упали лось и зайчиха. Что ж… зайчиха быстро бегает и умеет прятаться. Лучшее, что можно сейчас сделать, – уйти к Лосям, затаиться в их лесах и горных пастбищах. Рысь легла рядом со змеей – в Доме Рыси ей грозит опасность или всем детям Рыси она сейчас грозит? Дятел откатился в сторону, туда же улетели щука, утка, белка. Дятел означал новости, слухи, разговоры. Что ж… видимо, новостей в ближайшее время не будет. Олениха оказалась между волком и медведем. Да уж, непростое соседство.

Джалар собрала фигурки, хотела бросить еще раз, но вдруг послышались голоса. Она быстро спрятала фигурки в мешочек, прислушалась.

* * *

Голоса приближались, и, кажется, кто-то причалил к ее берегу. Джалар спряталась в пещере, в самом темном ее углу у входа, и затаила дыхание.

Кто-то ходил по острову. Молчаливо топтался на камнях. Пещеру, конечно, не увидел и вскоре уплыл. Джалар выдохнула. Она снова вспомнила рассказ Севруджи про людей, что бросаются на помощь другим… как же он их называл? Какое-то братство, что ли… Жалко, что она позабыла. Им не найти к ней дорогу, даже если бы они каким-то чудом узнали о ее беде. Да и как можно помочь всем-всем, ведь мир так велик, она знает из книг, и мама Мон рассказывала им на уроках, водя струганой веткой по карте… Джалар зажмурилась. Не время предаваться воспоминаниям и жалеть себя. Надо что-то делать, нельзя здесь оставаться.

Быть озером и лесом

Хорошенько все взвесив и еще раз кинув Тхокины фигурки (лось снова упал в середину), Джалар решила доплыть до Дома Лося. Как бы ни расстались они с Сату в день ее свадьбы, но лучшая подруга не откажет в крохотной просьбе – дать кусок хлеба и немного молока. Тем более когда узнает, что случилось.

Джалар едва дождалась ночи и переплыла на островок, сожженный только потому, что она на нем пряталась. Вместо веселого молодого леса, полного жизни всяких маленьких существ, – черное пепелище. Сдерживая слезы, Джалар добрела до места, где спрятала Малышку. Лодки не было. Это и понятно. Малышка, конечно, сгорела вместе с лесом. А может, дядька Хаят ее забрал.

Поежившись, Джалар снова вошла в ледяную воду. Платье липло к телу, путалось в ногах, но до Дома Щуки недалеко, а там ей предстоит и вовсе навье дело – украсть чужую лодку. И хорошо бы – хоть немного еды. Джалар выбралась на берег, попрыгала, чтобы чуть-чуть согреться, приказала зубам не стучать и побежала к спящей деревне.

Щуки не держали собак, не любили, и Джалар поблагодарила их за это. В одном дворе она увидела рамку с сушеной рыбой, взяла одну, побольше. В другом – забралась в курятник, пошарила в соломе, нашла два яйца и забрала оба. Джалар очень хотелось хлеба, но в дом ведь не полезешь, опасно. Она вернулась на берег. Было противно от самой себя, но как ей по-другому выжить?

Она пошла вдоль ряда лодок и вдруг увидела свою Малышку! Значит, ее забрал не дядька Хаят, а кто-то из Щук! Джалар столкнула лодку в воду, от радости не замечая ни холода, ни голода. Удача окрылила ее, и Джалар решила прямо сейчас плыть к Сату. Вот только рюкзак заберет и поблагодарит остров за приют.

* * *

Спрятавшись за дровяным сараем, Джалар смотрела, как Сату кормит кур. Голова подруги была покрыта светлым платком, но одна непослушная прядка выбилась, оттеняла щеку. Вроде бы и прежняя Сату, но какое-то новое сияние окружало ее. Она больше не ребенок, она хозяйка этого дома, пусть маленького, но ее.

Сату вдруг вскинула голову, наверное, почувствовала, что на нее смотрят, и Джалар медленно вышла из тени. Сату вздрогнула, охнула, почему-то схватилась за живот, будто от резкой боли, и крупные зерна посыпались из раскрытой ладони на радость курам. Подбежала, но не обняла, остановилась в полушаге.

– Джар! Откуда ты? Что с тобой? Ты зачем пришла, до Норзена ведь нельзя к нам…

– До Норзена? Разве Норзен еще не прошел?

– Джар! Что ты такое говоришь? – Сату подхватила подругу под руку, повела к дому, но сморщилась, остановилась. – Ты чего такая грязная? И заледенела вся. Ну-ка давай в баню, я как раз натопила, Аюр сегодня возвращается с пастбищ. Давай, Джар, ну же, ты когда мылась вообще?

Баня была жаркая, и Джалар с облегчением стянула задубевшее от грязи и холода платье, распустила волосы, стянула бусины, покачала их на ладони. Из семнадцати, заплетенных ко дню рождения на каждый прожитый год, осталось пять. Другие растерялись, сгинули в траве, холодной воде, среди камней и опавшей хвои. Джалар провела пальцем по чуде Эркена. И только сейчас заметила, что это не просто круглая бусина, а искусно вырезанная спящая олениха. Джалар вздохнула. Ищет ли ее Эркен? Грустит ли? Что думает о ее побеге? Или уже забыл о ней? Он ведь так и не знает, вплела она его чуду в волосы или выбросила. Джалар положила бусинки на подоконник в предбаннике, нырнула в жаркое нутро бани, опустилась на полог. Сату велела ей греться, мыться, а сама тем временем постирала ее платье, повесила сушиться. Когда Джалар наконец вышла из бани, на скамье в предбаннике ее ждало полотенце, платье Сату, шаль, войлочные сапожки на деревянной подошве. Она оделась, закуталась поплотнее в шаль, побежала к дому. Терять тепло не хотелось.

– Баня – это счастье, – выдохнула Джалар, заходя в дом. – Спасибо тебе, Сату. Ты меня просто спасла.

– И я тебя убью, если ты мне все не объяснишь.

Джалар присела к столу и начала рассказывать. Про Шону, как пошли ее искать и с чем вернулись. И как все слышали разное от чужаков, и как она убежала, и как стреляли по ней, рассказала тоже. Сату грела кашу, расставляла тарелки, разливала по кружкам булсу, слушала внимательно, охала, вытирала слезы («Все время реву отчего-то, не обращай внимания», – сказала она), но все равно не могла понять.

– Это как на невестиных гонках, – сказала Джалар. – Я поговорила со всеми: Халан, Чимек, Лэгжин… Гармас убежал от меня, но и так понятно. Их будто околдовали. Какой-то голос шептал им, что делать, и они не могли ему сопротивляться, шли и делали.

– Как страшно, – выдохнула Сату.

Тогда Джалар решилась наконец спросить о том, что тревожило ее даже больше чужаков.

– Ты все еще боишься меня?

На глазах Сату опять выступили слезы. Она обняла Джалар, сказала торопливо:

– Не знаю, что на меня нашло тогда, Джар. Тоже какое-то помутнение, что ли… Прости и знай: ты для меня… вот как наше озеро, как горы, как лес. Я, может, и не думаю о тебе каждую минуту, но всегда знаю, что ты у меня есть и я могу прийти к тебе – всегда. Как к озеру и к горе. Так и я пусть буду для тебя – озером и лесом, горой. Хорошо?

Джалар кивнула, сама готовая расплакаться. Сату начала убирать со стола грязную посуду, но бросила, села напротив.

Джалар всматривалась в лицо подруги, находя в нем что-то новое, открытое и приобретенное уже здесь, в Доме Лося. Пришла в голову мысль, и она поняла, что спросить такое может только у Сату. Джалар тут же стало неловко, будто ее поймали за подглядыванием, она покраснела, опустила глаза.

– Эй, ты чего? – Сату протянула ей через стол руку.

– Ничего.

– Не ври, я тебя знаю. Ну, говори!

– А как… как оно происходит… ну, когда замуж выходишь и… ну, с мужем…

Сату улыбнулась, спокойно и тепло, и Джалар сразу успокоилась, приготовилась слушать.

– Да как-то само собой, – сказала Сату. – Целуешься, целуешься, а потом уже и все остальное. Знаешь, будто Явь тебя ведет, будто знаешь и всегда знала, что надо делать. Да ты поймешь сама, когда время придет!

Джалар вздохнула, раскрыла ладонь, выбрала из всех бусин чуду и положила на стол. Сату ахнула:

– Кто?

– Эркен.

– Ух! – в голосе Сату послышалась будто бы даже зависть. Ну, уж восхищение точно. – Когда же он… Ты ничего не говорила!

– Уже после свадьбы вашей, – вздохнула Джалар и рассказала.

– И ты взяла? Ой, прости, глупая я, конечно, взяла. Ты его любишь?

Джалар пожала плечами, отвела глаза.

– Джар…

– Он очень мне нравится, правда. Он добрый, умный, он очень милый и так поет! Его все уважают, и дом его будет богат…

– И ты его не любишь.

– Нет. Но я обещала Яви. И я сдержу обещание.

Сату покусала губу.

– Слушай, Джар…

– Я знаю, знаю, Сату! Трудно жить с тем, кого не любишь. Но ведь он мне не противен, не Лэгжин ведь, и он любит меня, по-настоящему любит, я чувствую. И может, со временем я…

– Да я не о том, – перебила Сату. – Ты никогда не замечала, что Мон… ну, что она в него влюблена?

Ответить Джалар не успела. Дверь распахнулась, и в доме сразу стало тесно – пришел Аюр.

Он шумно обрадовался, обнял Джалар так, что у той косточки затрещали, ни слова не сказал, что она нарушила обычай, до Норзена к молодым явилась. И пришлось Джалар все рассказывать снова.

– А ведь и правда, – пробормотал Аюр, запуская пятерню в волосы. – Пока ты не сказала, я как-то и не думал, но с самого Саол-гона никто из Рысей у нас не был. И в поселке на торгах мы их не видели. Старики говорили что-то, но я не сильно вслушивался…

Он притянул к себе Сату, посадил на колени. Джалар стало неловко, и она попросилась спать.

– Я тебе сегодня на сеновале постелю, ладно? Домик-то совсем маленький у нас. А потом что-нибудь придумаем, – сказала Сату.

Джалар вспомнила свою пещерку на пустом острове и засмеялась.

Рубашка в камышах

С каждым днем становилось все холоднее. Пришел Норзен, и Сату с Аюром поехали в Дом Рыси, но с полпути вернулись обратно: озеро Самал будто взбесилось, швыряло их лодку от берега к берегу, насилу выгребли. Сату еще несколько дней после этого даже смотреть на воду не могла – так испугалась. Джалар расстроилась: она надеялась не только узнать, ушли ли чужаки, но и передать весточку родителям, что с ней все в порядке.

– Ничего, – сказал Аюр. – Вот последний раз в этом круге отведу коров на пастбище и схожу к Рысям.

Джалар радовалась, что живет у Сату и Аюра, в тепле и ест каждый день. Она взяла на себя всю работу по дому, тем более что Сату чувствовала себя неважно, все время хотела спать, жаловалась на головокружение и тошноту. Джалар волновалась за нее, даже уговорила сходить вместе к родовому камню Лосей – невысокой скале на берегу тихого лесного озера. Сату нехотя согласилась, но взяла с собой свежих сливок и щедро окропила ими камень, что-то шепча и пряча улыбку.

Джалар тоже прижалась к камню, попросила здоровья для Сату, мира ее дому, но больше не знала, о чем попросить Лося. Мысли путались в голове, мешали друг другу. Джалар вздохнула и просто погладила ржаво-желтый от лишайников камень. Сату улыбнулась ей, и они пошли домой. Вообще, Джалар старалась не ходить по деревне, чувствовала, что чем меньше народу знает о ней, тем лучше, но специально не пряталась. Если кто-то добрый доберется до Дома Рыси и расскажет, что она здесь, то хоть родители будут за нее спокойны. Начались дожди, но Аюр все равно ушел на пастбища, чтобы дать коровам нагуляться до снегов.

– Обычно женщины Лосей вместе с мужьями на пастбища уходят, не жить же все лето в разлуке, но мы же не как все, поженились не вовремя, хозяйство я еще не наладила как следует, чтобы оставлять, да и… – Сату быстро глянула на Джалар и улыбнулась: – Лось зажег во мне новую луну. – И, увидев, что подруга не поняла, засмеялась. – Ну, так они говорят. Я жду ребенка, Джар.

Джалар споткнулась на ровном месте. Так вот что за свет окружает Сату теперь! Она носит ребенка, продолжение их с Аюром любви! Не в силах сдержаться, Джалар обняла Сату и почему-то расплакалась.

– Я от радости, от радости! – сказала она. – Долгих ему дорог, радостных дней.

* * *

Этой ночью во сне к ней пришла Тхока. Пришла и сказала:

– Я умерла.

А еще сказала:

– Ты обещала.

Джалар вздрогнула и проснулась. Она лежала в теплом доме, на тюфяке, набитом соломой, в уютном углу у печки, укрытая тяжелой медвежьей шкурой, и не могла вспомнить: что же она обещала бабушке? И почему та умерла? Джалар села. Уставилась на трепыхавшийся огонек остывающих углей, что светился сквозь дырочки в печной дверце, и поняла, что это – правда. Тхока умерла. Умерла еще тогда, в тот день, когда Тэмулгэн оттолкнул ее, а Джалар убежала из дома. Ведь если бы Тхока была жива, ничего бы этого не случилось, она не дала бы внучку в обиду.

«Ты обещала». Что? Что она обещала Тхоке?

– Ты чего? – услышала Джалар шепот Сату.

– Нет, ничего, – просипела в ответ. Легла, натянула шкуру на голову, беззвучно заплакала.

* * *

Утром они с Сату пошли на озеро стирать. Пошли пораньше, пока все еще доят коров и выгоняют на выпас, чтобы никого на берегу не было. Джалар разулась, подоткнула подол платья.

– Нечего тебе морозиться, – сказала она Сату. – Еще застудишь малыша.

Прополоскала белье, вместе с Сату выжали тяжелые простыни, платья и рубахи. Управились быстро и хотели уже уходить, но тут Джалар краем глаза заметила что-то в камышах.

Она вгляделась. К берегу прибилась какая-то тряпка. Белым пятном пузырилась меж желтых стеблей. Джалар сначала даже испугалась – вдруг утопленник? Но все-таки подошла, потянула и поняла, что это просто рубашка. Знакомая такая рубашка. Она провела по вышивке на вороте. Отцова. Папа, папа, где ты, что с тобой? Джалар знала своих родителей: они были очень бережливыми, и, если бы мама упустила при полоскании рубашку, да еще именно эту, почти новую, она догнала бы ее, чего бы ей это ни стоило. «Что-то случилось, – в тревоге заметалась по берегу Джалар. – С ними что-то случилось!» Но рубашка была чистая, целая, как же она оказалась в реке?

Страх за родителей сковал ее.

– Что там? – крикнула Сату.

Джалар ответила не сразу, проглотила комок в горле. Потом показала рубашку на вытянутых руках. С нее звонко капала вода.

– Уф! Я уж испугалась… – начала Сату и замолчала. Тоже узнала вышивку. – Джар, ну обронили, наверное, случайно. Стирала тетя Такун или Тхока – и упустила, с кем не бывает…

Тхока. «Я умерла. Ты обещала». Джалар уткнулась в рубашку лицом. От холода оцепенели щеки.

– Джар! Ну-ка выходи из воды! Ты сейчас себе навыдумываешь…

Джалар побрела к берегу, выжимая рубашку.

– С ними что-то случилось, – бормотала она. – Ты ведь их знаешь, никогда они такую хорошую рубашку не выбросили бы, а если б случайно упустили, мама до озера Далеко бы за ней пошла!

Джалар попыталась улыбнуться, а Сату сказала:

– Послушай, ну если бы на него напали, была бы кровь или порвали бы рубаху-то.

– Да, да, – лихорадочно повторяла Джалар. Потом вдруг успокоилась, посмотрела на подругу. – Мне надо вернуться.

Сату замотала головой:

– Ты же сама говорила: там опасно. В тебя стреляли!

– Я осторожно. Прокрадусь по лесу, посмотрю издалека.

Сату хотела заспорить, но Джалар остановила ее:

– Мне бабушка сегодня приснилась. Она умерла, Сату. Так она сказала, и я чувствую, что так и есть. Я должна вернуться. У них ведь никого больше нет.

– А братья твои?

– Слишком далеко. Да и отыщут ли они теперь наш Край? Прости, Сату, я не могу остаться.

Сату собрала ей теплую одежду и еды в дорогу, крепко обняла, опять заплакала. Джалар попыталась сказать что-то утешительное, но та лишь рукой махнула. Что тут скажешь?

Призвать реку

Джалар пробиралась по родному лесу, как хищник, преследующий добычу. Сейчас больше, чем когда-либо, она чувствовала себя рысью и благодарила праматерь за точные движения, бесшумный шаг, чуткость слуха и зоркость глаз. Днем она забиралась на деревья, устраивалась на ветках и отсыпалась, а в сумерках спускалась и шла до рассвета. И удивлялась, что не видит в лесу ни одного человека: ни охотника, ни женщин, собирающих грибы, а ведь год вон какой урожайный! Тревога, огромная, как озеро Самал, надвигалась на Джалар, терзала и мучила.

На второй день ноги сами вынесли ее к хромой сосне.

«Ты обещала».

В детстве они с бабушкой часто приходили к этой сосне, Тхока любила ее, всегда гладила, здоровалась, долго обнималась. Джалар излазила ее снизу доверху, посидела на каждой ветке. Хромая сосна будто специально такой выросла: невысокой, с толстыми ветками, кривым стволом. Один ее корень выполз высоко из земли, торчал в сторону, и в сумерках сосна и правда напоминала хромого человека. Джалар, как раньше, в один миг взлетела на ее могучие крылья. Легла, прижалась, слушая дыхание дерева и выравнивая свое. «В ее корнях мой бубен. Спасай Край, Джалар, спаси его!» – так сказала ей Тхока, самая сильная лойманка, даже если всю жизнь она делала вид, что нет в ней никакой силы. Джалар поцеловала ветку, на которой лежала, прошептала:

– Я не знаю, как мне спасти наш Край, бабушка. Меня травят, будто я бешеный зверь, таскающий детей из люлек. Ты ушла слишком рано, ничему меня не научив. Но, если ты велишь забрать твой бубен, я заберу.

Она спустилась, нашла ветку и начала копать ею у корней. Дело это было нелегкое, но все-таки скоро Джалар нащупала во влажной осенней земле металлический обод, аккуратно потянула и вытащила бубен. Точнее, то, что от него осталось, – рыжее от ржавчины кольцо с лохмотьями истлевшей кожи. Бабушка никогда не рассказывала внукам о своем бубне, о том, что он вообще у нее был, и Джалар задумалась, что заставило Тхоку отказаться от дара, спрятать бубен. Наверное, была какая-то очень важная причина. Но спрятать – не значит забыть, и сила рвалась из нее, разливалась по Краю, держала его. А теперь держать больше некому.

Джалар повесила обруч на плечо и пошла домой.

Она скиталась по островам и жила у Сату, давно наступило время Лося, чужаки уже, конечно, убрались восвояси, не вечно же им сидеть здесь. А свои не будут по ней стрелять. Она – дитя Рыси, такая же, как все. Они не могут ее выгнать, а если выгонят, пусть скажут – за что.

Ноги свернули к Яви-горе. «Правильно, – поняла Джалар, – надо поклониться сначала родовому дереву, попросить у праматери Рыси защиты». Пожухлые, поседевшие косы Яви расплетались под ногами, шагать знакомыми тропинками было легко и радостно. Но мысли в голове толкались беспокойные, сумбурные.

«Я выкопала твой истлевший от времени бубен, бабушка, но что мне делать с ним? Ведь я не лойманка. Или – да?» Джалар поежилась: Анык, Халан, Гармас, Чимек… нет, каким бы темным ни был ее дар, она бы не тронула Чимека, ведь он ей почти как брат. И лойманская сила – это ведь всегда про помощь и доброту, она не может быть злой, не должна вредить. Джалар вспомнила Виру, которая помогала Шоне разлучить Аюра с Сату, и усомнилась даже в этом. Она глянула на обод. Можно ли назвать бубном железку с лохмотьями сгнившей кожи? Но она чувствовала силу, что он хранил. Бабушкину силу, силу лойманки Края, которая зачем-то от этой силы отказалась. Зачем?

«Нет, – мотнула головой Джалар. – Тхока закопала свой бубен и никогда не называла себя лойманкой, но она помогала людям, она спасла Аюра, она пыталась расколдовать Край, когда ушла с чужаками Шона, она… да, она все равно была ею – лойманкой, что держит Край. И бубен ее стучал даже из-под земли. Зачем же она велела его откопать? Она хотела передать его мне, как передала свои гадательные фигурки, она верила, что я река…» От этих мыслей голова гудела и плыла, Джалар не замечала, куда несут ее ноги, пока не услышала голоса.

Услышала и на всякий случай спряталась за толстой сосной. Медленно выглянула. У родового дерева собрались мужчины Дома Рыси. Джалар пряталась ниже по склону и видела только их головы в охотничьих шапках. Охота начинается обычно на Норзен, и за благословением всегда ходят к родовому дереву. Что же они так припозднились, время Лося на исходе… Она увидела Мадрана, отца Шоны, и его брата Баирте, увидела Салма, отца Эркена, увидела братьев Сату, увидела Лэгжина и других парней, которые бежали в этом году невестины гонки… Много, много мужчин собралось здесь. Но ни отца, ни Эркена Джалар не нашла. Где же они? Что с ними случилось? Именно отец всегда объявлял начало охоты, да и как открыть охоту без благословляющей песни сказителя? В этом круге всё у них в Краю наперекосяк… Джалар сжала обод бабушкиного бубна. Глупая она, глупая! Ведь Тхока умерла, и Тэмулгэн сейчас с ней. Поэтому Мадран и заменяет его, просит благословения.

Джалар осторожно перебежала поближе. Прислушалась.

– О мать великая, дочь Яви, мягколапая Рысь! Нет тебя сильнее, нет тебя мудрее, хозяйка леса, хозяйка Края! Благослови нас на ратный подвиг, помоги победить Уток, одолеть Лосей, восстановить справедливость!

Это говорил Мадран. Красиво говорить он никогда не умел, а сейчас его речь и вовсе казалась дикой. Какой справедливости он просит у Рыси? Зачем ему побеждать Уток и Лосей? В чем их надо победить? Может, придумали какое-то новое состязание? Но не бывает игрищ и праздников перед Йолруном. Лось любит тишину, а сейчас ведь его время.

И почему они просят о победе, будто от этого зависят их жизни? И почему ни Аюр, ни Сату ни слова об этом не сказали? В Доме Лося ни к чему такому не готовятся, никаких разговоров о новом состязании она тоже не слышала.

Джалар пряталась за деревом, пока мужчины не закончили свои странные речи и не спустились с Яви-горы. Потом прокралась к родовой сосне – старой, с мощным толстым стволом. На высоте в полтора человеческих роста была вырезана неизвестно кем и очень давно рысья морда. Чуть ниже – еще одна, только с человеческим носом и ртом, а еще ниже – лицо человека. Будто из небесной тайги по сосне Рысь спустилась на землю и стала человеком. Глядя на эту резьбу, даже маленький ребенок понимал, откуда пошли дети Рыси.

Джалар не стала подходить близко: ей хотелось взглянуть на лик Рыси, может, тогда получится понять, что здесь происходило только что. В раскосых рысьих глазах застыли, будто слезы, капли смолы.

* * *

Джалар добралась до Олонги, предвкушая встречу с родителями, с Мон. Поглубже спрятала в косу чуду Эркена, улыбнулась самой себе. Вот и Олонга – ее река! Как же она по ней соскучилась! Джалар зачерпнула воды́, умылась, напилась и стала спускаться к деревне. Радость встречи распирала ее, и она не могла понять, зачем пряталась так долго, кого боялась. Джалар ловко запрыгала с камня на камень, что тропинкой вились посреди реки, остановилась на одном, большом и плоском. Сняла с плеча бубен, подняла голову.

И чуть не поскользнулась, чуть не булькнулась в воду.

Весь Дом Рыси стоял на берегу, там, где Олонга впадает в Щучье озеро, и будто бы ждал ее. Но откуда они могли знать, что она придет? Не Сату же прибежала вперед нее! А если Аюр? Но зачем? И почему собрались всем Домом ее встречать, и откуда могли знать, с какой стороны она появится?..

Но тут же Джалар поняла, что она тут ни при чем. Рыси были заняты своим делом, они готовились к чему-то. К чему-то большому и важному. Будто к какой-то вселенской охоте. Чужаки на лошадях стояли чуть поодаль, но было видно, что напряжены и глаз не сводят с детей Рыси. Мужчины все до одного с ружьями, ножами. Все? Она поискала глазами Эркена – не нашла. Поискала отца – вот он! Стоит один против всех! И кричит… что он кричит?

Джалар увидела, как Мадран двинулся на Тэмулгэна, а за ним – еще человек двадцать. Они доставали охотничьи ножи, скалили зубы. Отец продолжал говорить им что-то, но Джалар не могла расслышала, что именно. А чужаки вскинули ружья, навели на отца, и она видела, она понимала – еще секунда, и отца убьют.

* * *

– Нет, – сказала Джалар.

Обруч бабушкиного бубна давил ей на щиколотку. Джалар подняла его, представила, что на нем все еще натянута звериная кожа, что она не истлела в земле под сосной.

Она присела, опустила ладонь в воду, нащупала течение Олонги, ее вечное движение, и потянула. Это было похоже на то, как из кудели, пройдя движение веретена, прядется нить. Так и из охапки речной воды, со всей ее рыбой, камнями, водорослями, жуками, пройдя через ладонь, родилась нить Олонги, незамерзающей реки. Джалар отыскала ее, спряла, скатала в клубок и бросила этот клубок навстречу детям Рыси, которые стали слугами чужого императора.

А потом ударила в несуществующий лойманский бубен.

И смотрела, как Олонга поднялась и хлынула на луг, захлестывая чужаков на лошадях, сминая, снося их в воды Щучьего озера.

Как вопят женщины, хватают малышей и бегут прочь, к лесу, к горам.

Как вода сбивает с ног самых сильных мужчин, волочит по берегу, выворачивая ру́жья из рук.

Как закольцовывается воронкой вокруг ног Мадрана и плещется тихой волной, дойдя до Тэмулгэна.

Как Тэмулгэн в недоумении оглядывается, находит Джалар взглядом и бросается навстречу.

Но и другие Рыси, вынырнувшие из холодной воды, потеряв свои ружья, обезумевшие от ужаса, увидели ее. И тоже кинулись. Не к ней – на нее. Она увидела в их глазах такой страх и такую ненависть, будто все беды, которые с ними случались испокон веков, – из-за нее. Джалар не стала ждать. Она развернулась и побежала в лес, унося с собой и обод бабушкиного бубна, и взгляды соседей, и облегчение, увиденное в глазах отца.

* * *

Королева Рэлла стояла у окна, смотрела на город. Черные волосы были заплетены в сложную прическу и украшены синими цветами, а в глазах было столько тоски, будто там навечно поселилась глубокая ночь, будто там ее нора. Неловкими железными пальцами она перебирала четки. За ее спиной стояла старуха с обожженным лицом. Она горбилась и куталась в черный плащ.

– Зачем тебе это нужно? – прокаркала старуха.

Королева Рэлла долго молчала, перебирала четки, будто не услышала вопроса, смотрела в окно, потом ответила:

– Мне нужна сила. Сила и время, чтобы осуществить задуманное.

– И что же ты задумала, Рэлла?

– Хочу исправить все, что натворили Вандербуты, развалить Империю. Но одной жизни тут не хватит. А тебе? Зачем это тебе?

Старуха ответила не сразу:

– Я совершила обряд. Бог Семипрях даровал за него мне – бессмертие, а Суэку – защиту от врагов. И было по слову его. Но однажды… однажды я ошиблась. Я позволила королю выбрать не ту девчонку, и эта девчонка все разрушила. Семипрях ошибок не прощает. Но мне нужна вечность! Как и твоему отцу. Меня вычеркнули из истории, из памяти, будто меня и не было. Но я есть! Я была! И я останусь, я не могу раствориться просто так…

– Да… – задумчиво проговорила Рэлла. – Я могу это понять.

Часть четвертая

Дом Утки

Ненормальное всегда становится нормой, главное – дать ему немножко времени.

Терри Пратчетт. Движущиеся картинки

Земля знает, кто ты, даже когда ты сам себя потерял.

Робин Уолл Киммерер. Голос земли

Книга и ее сны

Явь уснула, а Навь не пришла. Дом Рыси замер в межвременье, в междумирье. Такун, не стесняясь мужа, плакала о дочери, которой не выжить в лесу зимой; о свекрови, которая перестала дышать в середине времени Лося, так и не открыв глаз, не сказав ни слова на прощание; о сыновьях, которые растворились в своих городах, ставших теперь такими далекими, как и звездная деревня над головой, и которые даже не приехали на похороны бабушки. О соседях и родственниках, которые возненавидели их Дом, их семью, их дочь, ведь она помешала сбыться таким страшным, таким неправильным планам… Храни их Явь, пусть радуются, что никто из Рысей не погиб! А что река унесла чужаков да ящик патронов лежит на дне озера – туда им и дорога. Мадран кричал, что Тэмулгэн ему теперь должен столько за эти ружья и патроны, что вовек не расплатиться, но Тэмулгэн на него даже не взглянул.

Такун застыла перед сундуком Тхоки. Время Лося подходило к концу, а с ним – и время тишины, которое дается родственникам ушедшего в небесную тайгу, чтобы проститься, оплакать, отпустить и привыкнуть. Тяжело, когда время тишины приходится на весну или лето, на время сева, покоса или сбор урожая. Мир тогда полон звуков, дел, полон жизни. Но Тхока знала, когда умирать, – время ее тишины пришлось на самые темные, самые медленные дни года.

Такун вздохнула: так-то оно так, но никто из внуков не смог приехать на похороны. Что ж, может, Тхока учла и это. Может, не хотела, чтобы мальчики видели ее такой – высушенной, крохотной, беспомощной. Полотна́, чтобы закутать ее в дорогу к небесной тайге, ушло всего ничего.

И теперь Такун стоит перед сундуком Тхоки и не может заставить себя его открыть. Но надо. Пора. Как бы странно ни было в Доме Рыси теперь, а все-таки надо что-то дать в каждый дом на память, какую-нибудь вещичку. Обычай есть обычай. Хотя сейчас, в эти дни, она уже не могла понять, что хорошо, а что плохо… Но Тэмулгэн, уходя сегодня на охоту, устало и твердо велел разобрать Тхокины вещи. Такун снова вздохнула, мелькнула мысль, что именно тут хранится лойманский бубен и сейчас она сможет подержать его в руках, некому запретить ей сделать это, даже ударить в него сможет. Такун откинула грубую железную застежку на деревянной крышке.

Платья, шали, тканые пояса, три вышитых полотенца… Такун все было жалко, ничего не хотелось отдавать людям, которые едва ли поблагодарят теперь, а если и поблагодарят, уберут подальше, чтоб не видеть то, что связано с их семьей. А Такун любила каждую вещичку здесь, потому что любила свекровь. Вот эту наволочку та вышивала, когда Такун носила Севруджи. Узор до сих пор не поблек, будто только вчера закончили работу. А этот пояс Тхока надевала, когда ходила за травами в предгорья, говорила, что узор на нем обережный. Такун роняла скупые слезы, оплакивая и Тхоку, и свою так быстро промчавшуюся жизнь.

Бубна в сундуке не оказалось, но на самом дне обнаружилась старая книга. «Наверное, отца Тэмулгэна», – с удивлением подумала Такун. Она никогда не видела, чтобы Тхока читала, хотя слушать любила. Книга была странной: старая, толстая, потрепанная, в синей обложке, не похожая на те, что ходили по Краю, передавались из рук в руки. «Ладно, пусть лежит», – подумала Такун, не припомнив никого, кому можно было бы подарить ее на память о Тхоке. Разве что Эркену… «А что? Эркен, наверное, будет рад, он сказитель и читать, поди, любит, должен любить», – она пролистала страницы, мелкие буквы разбегались по ним, как муравьи из потревоженного муравейника, но одна картинка вдруг зацепила ее взгляд. Такун раскрыла книгу и вгляделась.

Во всю страницу была нарисована сосна зимой, а на одной из верхних веток стояла, раскинув руки, девушка в легком летнем платье. И сердце Такун заколотилось, как заяц в силках: она узнала Джалар. Это ее платье, в нем она была на том сходе, в нем бежала из Дома Рыси… куда? Где ее девочка, в каком лесу? А если…

Нет, Джалар жива. Она жива, жива, жива, неужели мать не почувствовала бы, если бы что-то случилось с ней, с ее малышкой? Тэмулгэн ищет ее, и он ее найдет, вернет домой. Он же лучший охотник Края, что бы ни говорил дурак Мадран и его прихвостни! «Нет же, нет, нельзя домой, дом не дом больше, опасно здесь, свои убьют, я знаю, я чую, как зверь лесной, – билось в ее голове, – ах, Тхока, как могла ты оставить нас в такой час!» Такун подняла книгу. Снова начала листать, но картинку с дочерью на сосне не находила. Зато наткнулась на другую: темная комната, неопрятный стол посреди, на столе – туесок с булсой, кусочек масла, за столом – толстая Неске, тянет руку к гостинцу, а напротив нее – она, Такун. Та самая ночь, которую она хотела забыть!

Такун захлопнула книгу и отшвырнула от себя. Что все это значит?

Она присела на лавку, бросив разбирать сундук, подняла книгу и снова стала листать страницу за страницей, медленно и внимательно, но ничего не нашла, ни одной картинки, только буквы-муравьи разбегались по желтоватому бумажному полю. Такун охватило отчаянное бессилие. Она упала на кровать и забылась странным тяжелым сном, больше похожим на обморок.

Ей снилась старуха. Высокая старуха в темном плаще. У нее было страшное лицо, все в шрамах от недавних ожогов. Единственный глаз смотрел на Такун насмешливо, будто старуха знала про нее что-то постыдное, тайное. А потом вдруг заговорила, не открывая рта, но Такун точно знала, что говорит именно старуха, и будто даже голос был ей знаком: «Вот уж удружила так удружила, такую брешь в полотне пробила, давно я ее жду, за дочкой твоей иду». Обернулась рысью, обернулась уткой, обернулась лосем, щукой и уплыла. Такун вскрикнула и проснулась. Вытерла ладонью вспотевший лоб. Ладонь была жесткая, шершавая. А потом обхватила себя за плечи, закачалась, завыла. И не было никого в целом свете, чтобы ее успокоить, утешить.

Долгая осень, близкая зима

Джалар собрала в подол платья кедровые шишки и перенесла в дупло, прикрыла сухой хвоей. Надо спрятать получше свое хранилище. Она устроила себе дом на дереве: веревкой подняла четыре крепкие длинные палки, связала их квадратом, положила как раму на две толстые ветки. Наломала веток потоньше и сплела пол. Получилась площадка, на которой можно было вытянуться во весь рост, не боясь упасть во сне. Над площадкой крышей нависала густая хвоя. От сильных дождей, конечно, не спасет, но все-таки укрытие. Джалар повесила рюкзак на сук, расстелила одеяло.

До снега еще есть время, она успеет сделать запасы. Только вот сколько придется здесь отсиживаться? В сумерках она спускалась на землю. На ощупь, по запаху, собирала грибы, нанизывала их на нитку – целый клубок сунула в спешке перед самым уходом, зачем – и сама не знала, а теперь вот пригодилось. Грибные нити развешивала высоко на сосне и снова спускалась. Лес обнимал ее сумеречной синевой, теплым прелым запахом. Потемневшие от снега и дождей корявые сосновые ветки казались старыми рогами, сброшенными оленем. У оленей заканчивался гон. По ночам они трубили и ревели, но Джалар боялась только близких холодов. Краснели на буграх ягоды брусники, сизовела последняя в этом круге черника, светлели на старых пнях семейства опят. Страшась голода, Джалар запасала все, что находила. Сушеные грибы и кедровые шишки надо было защищать от белок и бурундуков, и она научилась прогонять их резким, похожим на ястребиный, криком.

Джалар растянулась на ветке сосны, смотрела на обод бабушкиного бубна. Она не понимала, как ей это удалось и почему. Разве можно управлять рекой? Но она сказала, и река послушалась, и встала волной, и обрушила свою силу на чужаков. Или это было отчаянье Джалар, ее желание спасти отца любой ценой? Желание такой же силы, какой была злость на Халана, Гармаса и Чимека, каким было нежелание видеть Аныка… Голова пылала. «Наверное, я простыла, – испугалась Джалар. – Вода в Олонге ледяная, а я… я стояла в ней по колено, но даже не заметила холода».

Она подтянула ноги к животу, спрятала ступни под платье. Нельзя сейчас болеть. Если она заболеет, то наверняка умрет, а умирать тоже нельзя, надо во всем разобраться.

Ее продолжали искать. Со своей сосны Джалар видела, как по лесу бродят соседи и бывшие друзья, выслеживают ее поодиночке и группами. Чаще других – Лэгжин со своей собакой. Но Джалар не боялась, она знала, что уже давно пахнет просто лесом, деревьями, травой. Даже умная собака Лэгжина не найдет ее, а уж среди сосновых ветвей – тем более. Но все-таки сидеть на дереве и думать о том, что на нее охотятся, как на зверя, чтобы продать неведомому императору, было тяжело. Давно ли Лэгжин приходил ночью пьяный под ее окна и требовал любви?

Джалар пряталась в своем укрытии, боялась лишний раз пошевелиться, перебирала фигурки животных, подаренные Тхокой, и думала, что люди слишком быстро теряют человеческий облик и что она хотела бы родиться оленихой, жить честной жизнью зверя.

Олени часто встречались Джалар, видимо, она поселилась недалеко от их тропы. Пару раз Джалар сталкивалась с молодой оленихой, у нее было белое пятно на лбу. Олениха смотрела на нее долго, внимательно, а потом бесшумно исчезала в зарослях. Из вымени капало молоко, и Джалар все думала, где же олененок. Оленята обычно рождаются к концу времени Рыси и к зиме уже вовсю едят траву, но эта олениха как будто только что потеряла своего новорожденного малыша, искала его, истекая молоком.

По ночам где-то недалеко выли волки, и Джалар радовалась, что живет высоко на дереве. Она закрывала глаза и снова видела, как Олонга встает на дыбы. Как несет стылую воду на людей. Как кричат дети, визжат женщины. Что творится в Доме Рыси после того, как Джалар натравила реку на чужаков? Она говорила себе, что чужаков ей не жалко. Они стреляли в нее, они разрушили их жизнь. Но против воли думала: «А все-таки люди, чьи-то дети… Но, может, они сумели выбраться, не так уж глубоко Щучье озеро».

Как-то ночью прошумел короткий мелкий дождь, Джалар даже не промокла, а утро выдалось солнечное. Она потянулась, села, огляделась, привыкая к высоте, к своему новому дому. На каждой сосновой иголке висел крохотный фонарик – капелька ночного дождя, подсвеченная солнцем. Джалар замерла, не в силах вместить в себя восторг и благодарность миру, охватившие ее в эту минуту. Ей даже стало больно дышать.

Однажды Джалар не выдержала, добежала до деревни и, прячась в зарослях дикой малины на пригорке, наблюдала. Родители не показывались, но из трубы шел дым, а на заборе висело одеяло. Ей хотелось верить, что с ними все в порядке, что соседи побоялись трогать их. Туда-сюда прошла Вира; Мадран с отцом Эркена и дядькой Хаятом стояли посреди деревни, о чем-то разговаривали. Чужаков видно не было.

Джалар до вечера сидела в малине, тосковала. Хотелось к родителям, хотелось в баню, хотелось поговорить с Мон. Раньше Джалар всегда была окружена людьми, всегда у нее было много подружек, и редко выдавался день, когда она оставалась одна. А сейчас дни катятся сквозь нее молчаливым потоком, и страшно вернуться домой, страшно, что дети Рыси набросятся на нее, разорвут на части. Джалар не боялась больше ни холода, ни голода – только людского гнева, только их злобы.

Решила дождаться ночи. Но оказалось, что теперь ночью вокруг деревни выставляют караул, а у дома ее родителей дежурят особенно тщательно: там стояли с ружьями Лэгжин и Гармас. Эти ее не пропустят. Джалар в ярости вернулась в лес, залезла в свой дом на дереве, обняла ветку, поплакала. Ведь она была их весенней девой! А теперь они сторожат от нее деревню! «А что, если в Олонге погиб кто-то из наших? – подумала вдруг Джалар. – Я подняла реку, спасая отца, но что, если погубила кого-то из Рысей? Что же случилось у них, за что они хотят нас убить? Может, и бабушка умерла не сама? Вдруг ее тоже убили? – она снова вспомнила армию Рысей. – Там были дети, старики… Что, если из-за меня кто-то погиб в волнах Олонги?» Холод пробирал до костей.

Иней подморозил траву и листву, тонкий лед покрыл лужи. По утрам Джалар подолгу не могла проснуться, мерзла, плакала. Ветер задувал в хлипкий дом на дереве желтую хвою лиственниц, а от щелканья кедровых орешков болел язык. Она думала вернуться к Сату, но боялась оставить родителей. Все казалось, что теперь, после того, что Джалар сделала, им грозит опасность, и надо быть поблизости, оберегать. Иногда ей удавалось забраться к кому-нибудь в хлев и подоить козу, попить молока. Казалось, нет еды слаще. Во все остальное время она чувствовала отвратительный голод, только не могла понять, был ли это голод тела, или сердце тосковало по так внезапно оборвавшейся спокойной жизни.

Медленное время

Тэмулгэн нагнулся над следом, прищурился. Глаза его видели все хуже. Дома он уже давно надевает очки, если нужно сделать какую-нибудь мелкую работу или почитать. Очки привез ему пару лет назад Ларискун, но на охоте с ними неудобно. Стареет он, стареет. Может, от этого все их беды? Был бы молодым и сильным, как раньше, разве стал бы терпеть все, что творится? А этих чужаков, что перевернули с ног на голову всю их жизнь? Нет, он скрутил бы каждого! Скрутил и закинул бы в Щучье озеро, а может, еще дальше. А сейчас испугался. Не за себя, ясное дело, за дочку, ведь ей еще жить и жить тут. Если переживет она эту зиму.

Холодные воды Олонги будто привели в чувство детей Рыси, и никто больше не говорил о войне с Лосями, зато всю свою ненависть они направили на Джалар, а все силы – на ее поиски. Тэмулгэн тоже искал и не мог найти дочь, но надеялся, что она где-то поблизости. И однажды, ведомый странным чувством, будто бы случайно обронил в лесу нож. На той самой тропе обронил, вдоль которой когда-то давно, после смерти Аныка, велел Джалар разложить сено для оленей. Нож пропал. Конечно, мог любой мальчишка подобрать, но кто же берет чужие ножи? Ни Явь, ни родители за это по голове не погладят. А возьмет его только тот, кому очень надо. Или тот, кто точно знает, что нож – свой, из своего дома. Поэтому, когда Тэмулгэн в следующий раз пошел в лес, он велел Такун испечь лепешек, отрезать сала и завернуть все в приметный какой-нибудь платок – свой или Тхокин. Такун удивилась, знала, что Тэмулгэн редко ест на охоте, если она короче одного дня, но сделала, как велел. И этот узелок Тэмулгэн снова «потерял» на той тропе. Хитро потерял, не на земле, а на дереве, а то подросли рысята и лисы, да и барсуки любят сало, и ежи. Он повесил узелок на ветку молодой сосны и пошел дальше, к месту охоты.

Возвращался уже в сумерках. Узелка не было. Тэмулгэн долго стоял у сосенки, вглядывался в лес. Может, мелькнет, появится хоть на мгновение его доченька, пусть подменыш, пусть навий выкормыш, но хоть увидеть ее, убедиться, что жива.

Не появилась. Но под сосной лежала бусинка. Неприметная такая, глиняная. Он подобрал ее, принес домой, показал Такун. Она как увидела, зарыдала так, что Тэмулгэн не знал, как и успокоить. Прижал к себе, не приведи Явь, услышат соседи, зашептал на ухо:

– Жива она, прячется. А бусину мне оставила в обмен на узелок. Знак подала. Правильно все делает девочка наша. Кончится это однажды, забудется, она и вернется.

– Зачем, зачем она эту реку подняла, на своих же…

– Она бойню остановила. Никто из Рысей не погиб, а чужаки эти… туда им и дорога.

– И теперь каждый считает ее навьей прислужницей, любой пристрелит, как бешеного зверя! Увезти ее надо, к Ларискуну или Атеныку, подальше, подальше…

– Нет дороги из Края, знаешь ведь, – вздохнул Тэмулгэн. – Со времени Утки никто вырваться отсюда не может… Ничего. Ничего. Справимся, Явь нам в помощь. Будем потихоньку подкармливать.

– Теплую одежду надо, одеяло…

– Подготовь все, а я буду носить потихоньку.

Так и стало. Каждый раз, идя на охоту, брал он небольшой узелок то еды, то одежды, то булсы, отрывался от своих сторожей (которые хоть и были моложе его, но догнать не могли, если Тэмулгэн всерьез хотел оторваться) и оставлял то на одной, то на другой сосне.

Вот и сейчас поднялся Тэмулгэн далеко вверх по течению Олонги. Всмотрелся в след. Косуля или кабан? Присел, снял варежку, потрогал покрывшиеся ледяной коркой ямки и бугорки. Все-таки косуля. Нет, ее он не тронет. Ни оленей, ни косуль бить не будет, они дочерины хранители, может быть, единственные, кто на самом деле ей помогает. Теперь, без Тхоки. Тэмулгэн поднялся. Он специально ушел сегодня из дома на весь день. Не мог смотреть, как жена разбирает мамины вещи, раскладывает на стопки. Сегодня она откроет самое сокровенное – Тхокин сундук. Никто, кроме Тхоки, в него не заглядывал, будто заговор на нем какой. Один раз он только в каком-то беспамятстве перетряхнул его, до сих пор стыдно.

Тэмулгэн оглядел лес. Приметил сосенку, не очень высокую, пушистую. Подошел к ней, достал из заплечного мешка узелок, пристроил на ветках почти у макушки. Сегодня там вяленое мясо, надо поднять повыше от лисиц и волков да надеяться, что Джалар успеет найти его раньше птиц.

Вдруг ему невыносимо захотелось плакать. Да не просто выдавить слезу, а завыть, заголосить, как голосила Такун, когда умерла Тхока. Что они с ними сделали?! Пришли, разворотили все, что он любил, раскидали семью, уничтожили мир, в котором они так спокойно, так дружно и счастливо жили… Что он, Тэмулгэн, им сделал? За что с ним так? Разве он неправильно жил, не чтил Явь, не благодарил предков, разве желал кому-то зла? Почему их ложь оказалась сильнее его правды?

Тэмулгэн прошептал короткую молитву Рыси, еще раз глянул на узелок, спрятанный в сосновых ветках, и повернул к дому.

Вийху

Однажды ранним утром Джалар возвращалась к своему дереву, неся в берестяном кульке схваченную первым морозцем бруснику, и снова встретила молодую олениху. Та понуро шла по тропе и даже не посмотрела на Джалар. «Наверное, я уже совсем не пахну человеком», – подумала Джалар и приблизилась к оленихе. Та подняла голову, мотнула ею, будто поздоровалась. Джалар увидела, что с сосков капает молоко, и ощутила такой голод, что, казалось, еще немного – и вцепится в это переполненное вымя. «Не пугай ее. Она потеряла малыша, она тоскует, она одна, как и ты», – сказала себе Джалар и медленно двинулась к оленихе. Протянула руку, погладила. Та равнодушно смотрела в сторону. Джалар медленно опустилась на колени, провела рукой по вымени, чуть надавила. Тугая струя молока брызнула на землю, олениха тяжело вздохнула. Джалар замерла, боясь, что олениха убежит, но та не двигалась. Тогда она высыпала ягоды из кулька, аккуратно зажала его между колен и начала доить. Она боялась, что олениха взбрыкнет или что опрокинется переполненный кулек, но все обошлось. Джалар зажмурилась и сделала глоток.

Молоко было густым, жирным, непривычным на вкус, слишком резким. Джалар с усилием проглотила. «Я должна выжить. В деревню ходить опасно, а на одних грибах и орехах долго не протянешь», – сказала она себе и сделала еще один глоток. Потом погладила олениху. Та в ответ фыркнула и пошла своей дорогой.

В тот день Джалар ободрала кору с березы, смастерила туесок. Если разбавить оленье молоко водой, добавить ягод и орехов, будет даже вкусно. Почему-то она знала, что олениха придет к ней снова, и даже не удивилась, когда в сумерках увидела ее. Джалар схватила туесок, спустилась с дерева и приблизилась.

– Вийху, – прошептала она. – Я буду тебя так звать. Ты моя кормилица, моя спасительница, Вийху.

Олениха снова вздохнула, стоило Джалар начать доить.

* * *

Становилось все холоднее, и Джалар поняла, что здесь, наверху, ей не выжить, надо спускаться, искать логово или рыть нору. И тут ее снова спасла Вийху. Как-то раз, подоив ее, Джалар двинулась следом, и олениха привела ее в свой дом – крохотная, в четыре взрослых шага, полянка была со всех сторон окружена такими плотными зарослями, что казалась шалашом. Джалар осмотрелась, подумала и перенесла сюда свои вещи: рюкзак, одеяло, обод Тхокиного бубна. Запасы оставила на дереве – лучше уж залезть лишний раз, чем птицы и мелкие зверьки слопают все грибы, ягоды и шишки.

Днем они спали с Вийху в обнимку, а ночью каждая уходила по своим делам: олениха – выискивать последние травинки, Джалар – наблюдать за деревней. Она понимала, что с первым снегом все олени уйдут дальше, в долину, и всерьез думала, не пойти ли с ними. Она будто сама стала оленихой, и ей снились оленьи сны.

* * *

Как-то вечером Джалар углубилась в лес в поисках еды и вышла на знакомую тропу. Здесь она когда-то раскидывала сено для оленей после смерти Аныка. Отец испугался тогда, решил, что это она накликала на парня беду за то, что он убил олених. Джалар подумала сейчас, что оленихи были молодые, а так как стояла зима, то наверняка – беременные. И разве Анык не знал, что зимой не бьют олених? Джалар сама не понимала, была ли причиной смерти Аныка, желала ли ее? Нет, не желала. Она просто не хотела больше его видеть. Никогда.

«Кто я такая, что Навь исполнила мое желание? Кто я такая, что Явь спасла меня в детстве и вот сейчас снова спасает?» – думала Джалар, и вдруг взгляд ее зацепился за какую-то штуковину в пожелтевшей траве, она даже не сразу поняла, что это. Но стоило подойти поближе, как сразу узнала: отцовский нож! Когда он проходил здесь? И как потерял? Нож отец всегда пристегивал к поясу, не мог он просто так его обронить… А если не просто? У нее в рюкзаке валялся перочинный ножик, такой маленький, что толком им ничего и не сделать. Может, отец догадался, что она прячется здесь, и оставил нож специально? В любом случае она заберет его. Чужое оружие брать нельзя, но ведь это отцовский! Джалар сняла с волос бусинку, положила в мох, туда, где лежал нож. Если отец подал ей знак, он найдет бусину и будет знать, что она жива, что она рядом.

* * *

Джалар стала находить всюду в лесу эти узелки: завернутые то в мамин, то в бабушкин платок, а то и в домашнее полотенце лепешки, кусок соленого сала, соты, брусничное масло в туеске… А иногда и спички, иголку, веревку для силков. Отец верил, что она жива, что она сможет охотиться. А мама просто подкармливала. Иногда какой-нибудь зверек успевал добраться до свертка первым, и Джалар доставались только объедки, а то и вовсе ничего, кроме рыболовных крючков и свечки. Ладно, она была рада и этому. После первых заморозков она нашла в свертке шерстяные носки. Джалар узнала их – бабушкины. По верхней кромке маминой рукой была аккуратно довязана красная полоска. Так мама сообщила ей, что бабушка действительно умерла. Джалар натянула носки и долго смотрела сквозь ветки на огни небесной тайги. Какой из этих огоньков зажгла в своем новом доме-по-ту-сторону ее бабушка? Смотрит ли она на свою внучку? Видит ли?

– Помоги мне, бабушка. Я хочу вернуться домой!

Вийху вздохнула и ткнулась теплым носом в ладони Джалар.

Джалар продолжала ходить к деревне, но все время выбирала разные тропинки. Иногда ей казалось, что кто-то следит за ней, и она боялась выбираться из логова по нескольку дней.

Она больше не плакала от холода и одиночества, она научилась их не замечать. Джалар ждала, но сама не понимала чего. Мертвые не поднимутся из могил, но кто сможет помочь тут, кроме бабушки? «Бабушка тоже не смогла. Может быть, чтобы прогнать чужаков и распечатать Край, нужна сила всех лойманок?» Но она вспоминала хитрые, жадные глаза Виры, уставшую толстую Неске, слишком старую и увлеченную разговорами с духами лойманку Дома Лося, которой было не до людей и их простых забот. Джалар вздохнула. У Дома Щуки нет своей лойманки – может, пойти служить им? Чимек бы поручился за нее. Она вспомнила, как он просил ее уйти и не беспокоить его. И непонятные скользкие шуточки Щук, их вечное ёрничанье. Нет, она не приживется там.

«Можно уйти к озеру Далеко. Говорят, там живет древняя лойманка, которая может вылечить самую безнадежную хворь, а за другие просто не берется. Никто никогда ее не видел, но все верят, что она есть. Только я ничем не больна. Да и уходить не хочу. Я хочу спасти Край!»

Джалар вспомнила своих подружек: нежную, солнечную Сату, надежную, рассудительную Мон, смешливую Аяну, суматошную Тэхе, добрую Баярму… И Шону. Раньше они все делали вместе: учили уроки, пропалывали грядки, стирали, ходили за грибами и на рыбалку. Не было между ними секретов, не было недомолвок. И за поддержкой, и за утешением, и поделиться радостью Джалар всегда бежала к ним. А теперь она одна, и некому разделить с ней это горе. Потом Джалар вспомнила рассуждение подружек о том, как хорошо было бы жить во дворце императора, и глаза Шоны, которые горели ненавистью, и как она пыталась увести у Сату жениха. «Нет, дело не в том, что я прячусь тут и не могу к ним прийти. Все началось раньше. Мы выросли, и наши тропинки разошлись. Этот круг изменил нас, и Сату замужем, а Мон, может быть, влюблена в Эркена. И как я этого не заметила, не углядела?»

Джалар потрогала чуду в волосах. Надо ее снять. Эркен не видел, что она вплела ее в волосы, не знает о ее согласии стать ему женой, все еще можно поправить хотя бы с ним, а на нее Явь рассердилась уже так, что вряд ли может быть хуже. Пусть хоть Мон будет счастлива, раз у Джалар не получается. И Эркен заслуживает самой лучшей жены. Только вот как ему объяснить, что это Мон, а не Джалар? Тоска сдавила ей горло, и Джалар выбралась из зарослей, отправилась к поредевшим малиновым зарослям.

Деревня еще только просыпалась, и ее жители не ведали о том, что одна из дочерей Рыси смотрит на них. Она видела караул у дома родителей, видела свет в окне в доме Мон, потом поняла, что не спят в доме Шоны, Эркена, Гармаса, Лэгжина… Не спят и будто чего-то ждут. Не видно собак. Женщины не идут доить коров. Будто все притаились и ждут, ждут, ждут… Окинув еще раз деревню внимательным взглядом, она поняла, что тревожно не только ей. Похоже, многие мужчины ушли на большую охоту. На медведя или на нее? У забора Мадрана стояли лошади – холеные, чужие. Значит, тот, кому она нужна, прислал за ней новых солдат. Джалар повернула к дому – так она называла теперь их с Вийху логово. Да оно и было домом: согревало, оберегало от чужаков, давало ощущение уюта и безопасности.

Джалар побежала неслышно по утреннему лесу без тропинки, наугад, доверившись чутью. Вдруг замерла, прищурилась. Темный след тянулся по хвое. Пах железом и будто пульсировал. Она скинула тяжелое одеяло, в которое куталась, когда уходила надолго, пошла быстрее. И тут же услышала жалобный стон. Джалар медленно двинулась ему навстречу. Кровавая полоса терялась в рыжих папоротниках, окружавших сосну, где Джалар жила до того, как перебралась в оленье логово. Она раздвинула кружевные папоротниковые перья и увидела Вийху.

Олениха лежала на боку в темной луже своей крови и прерывисто дышала. Джалар видела, что Вийху перерезали горло, и будто провалилась в тот подлый день, когда Анык притащил к ним в дом двух зарезанных олених. Так же забилось гулко сердце, встала на дыбы внутренняя река, застучало в висках. Джалар закричала на весь лес. Крик ее камнем прокатился над всем Краем, а когда вернулся обратно, она подумала: «Почему тот, кто прирезал, не забрал ее? Зачем убивать и бросать? Или она смогла убежать с такой раной? Нет, невозможно…» Тогда Джалар склонилась поближе и увидела на боку следы от дроби.

«Вийху – приманка. Они охотятся на меня».

Джалар закрыла глаза. Вспомнила, что она – подземная река, невидимая, неслышная, могучая. Вспомнила бабушкин бубен, вырытый из земли по ее велению. Вспомнила, как встала на дыбы и смыла поднявших ружья на ее отца Олонга. Джалар медленно подняла руки, и вслед за ними поднялись папоротники, скрыв от посторонних глаз и Джалар, и олениху, и сосну. «Вы убили ее, но вы ее не получите. Это моя олениха и моя земля». Вийху захрипела. Джалар достала нож, ударила сильно и метко, как учил ее отец.

Люди Дома Рыси всегда вырезают и съедают сердце своей добычи – и Джалар вырезала у Вийху сердце. Они запекают его на углях домашнего очага, освобождая от горечи Нави, – и Джалар развела костер, небольшой, но жаркий. Так охотник благодарит зверя за мясо, за шкуру, благодарит, что будет сыт и не замерзнет.

«Мне придется съесть не только сердце, но и печень и почки, чтобы отблагодарить тебя, Вийху. И даже этого будет мало». Она ела и слышала голоса, они кружили вокруг папоротниковой стены, но не могли ее преодолеть. Потом они притаились и стали ждать. Джалар вытерла руки о землю, помолилась и продолжила прощаться с Вийху.

Она сняла с нее шкуру, срезала мясо, закопала в жаркие угли… Кости оставила муравьям и мелким зверюшкам – пусть тоже поблагодарят олениху за то, что жила, за то, что умерла.

Джалар чувствовала себя так, будто и ей вырезали из живота кусок мяса. Но вместе с тем она знала: сила этой земли, этого леса, этих озер и рек, этих гор и всех людей, что жили здесь когда-то, и тех, кто живут сейчас, сила Края – это ее сила, сила, которая будет оберегать ее, свою лойманку. Настоящую лойманку, а не как Вира. Джалар взяла обод бабушкиного бубна и положила его на еще влажную оленью кожу, примерилась.

Джалар не понимала, сколько часов уже прошло, сменялся ли день ночью и наступило ли снова утро, время проходило сквозь нее, как вода. Она не вытирала слез, они текли медленной водой по щекам, не застилая глаз, и падали на натянутую на обод оленью кожу, глухо отдавались в нем и, высыхая, оставались там навсегда. Когда лойманский бубен был готов, она нарисовала на нем узоры, макая палец в вязкую, почти высохшую лужу Вийхиной крови. «Я сама себе лойманка», – сказала Джалар. Потом снова перебралась на дерево. Она не даст им себя ни убить, ни поймать.

Погребальный костер

Такун долго не могла решиться, но все-таки однажды показала Тэмулгэну книгу, что нашла в сундуке Тхоки. Он повертел ее в руках, потом надел очки, которые делали его лицо непривычно беззащитным, трогательным, перелистал и сказал:

– Не знаю, никогда ее не видел… Думаешь, она моего отца?

Такун через силу кивнула, хотя сама не знала. Книга пугала ее, завораживала и отталкивала. Теперь почти каждую ночь ей снилась та старуха с обгоревшим лицом. Старуха будто шла на ощупь через ее сны – сюда, в Край. Про эти сны Такун мужу ничего не говорила, не верил он снам, но про книгу не могла больше молчать.

– Навья эта книга. – И она рассказала, как в книге то появляется, то исчезает картинка с дочерью на макушке дерева.

Тэмулгэн усмехнулся:

– Устала ты. Расстроилась. Думаешь много всякого, вот и кажется тебе.

– Я ее Неске отдам, можно?

– Зачем это? – удивился Тэмулгэн и посмотрел так, будто знал что-то или догадывался.

Такун тут же заторопилась объяснить, оправдаться:

– Я Эркену сначала отдать хотела, ну вроде как на память о Тхоке, да и сказитель он, кому ж еще, как не ему, да и в семье останется, тоже хорошо, раз это книга твоего отца, а потом, как картинки эти появляться стали да сны со старухой сниться, испугалась я, Тэмулгэн… Вот и подумала, может, пусть ее Неске заберет, от нас подальше… – закончила она шепотом.

– Что за сны? – спросил Тэмулгэн.

Сны – это сны, и она за них не в ответе, так что Такун все их ему и пересказала, как сумела подробно, и удивленно смотрела, как муж с каждым ее словом мрачнел все сильнее.

– А до книги ты эту старуху видела?

– Н-нет.

Тэмулгэн помолчал, раздумывая, потом сказал:

– Унеси книгу в лес и сожги. Нет! Я сам.

Такун захотелось кричать и плакать, ведь она только сейчас, сию секунду поняла, что уже видела эту старуху из снов. Видела в том забытьи, когда ходила к Неске просить для Джалар жениха.

Тэмулгэн книгу даже не открыл, замотал в тряпку и сказал:

– Я прямо сейчас пойду. Пока на страже Юмсур и Гюнай, можно выбраться незамеченным.

Это было самое унизительное – их сторожили, как убийц и воров, в своем доме они жили, как в тюрьме. Никто ничего не говорил им, не объяснял и не угрожал, просто выставили караул и, если Тэмулгэн брал ружье и шел на охоту, не останавливали, а шли следом, на расстоянии, но не упуская из виду. Бывало, Тэмулгэн нарочно подолгу плутал по лесу без цели, чтобы помучить этих дураков. Молодой Гюнай часто не выдерживал, начинал просить:

– Дядь Тэмулгэн, пойдем домой, чего тебе в этом лесу, холодно…

Тогда Тэмулгэн хмыкал и говорил:

– Иди, я тебя не держу.

– Не могу я, велено с тебя глаз не спускать.

– Кем велено?

Гюнай сопел, пыхтел, но ответить не мог. И Юмсур не мог. А Лэгжин сразу начинал кричать. Хуже него не было у Тэмулгэна сторожа. С содроганием он вспоминал сейчас, что Лэгжин приходил разговаривать про Джалар, хотел ее в жены. И Тэмулгэн сказал тогда: «Догоняй на невестиных гонках, и пусть Явь решит». Раньше Лэгжин ему нравился, казался надежным и рассудительным, думалось, что будет неплохим мужем его взбалмошной дочери.

Поэтому сейчас, когда на ночь в карауле у их ворот стояли Юмсур и Гюнай, лучше всего было уйти из дома. Тэмулгэн быстро собрался, сунул книгу за пазуху, велел Такун ложиться спать и не ждать его, раньше рассвета он не вернется. Она кивнула послушно, но оба знали, что она не сомкнет глаз.

Тэмулгэн вышел через огородную калитку. Хорошо, что еще не выпал снег: на земле труднее читать следы. Он решил сжечь книгу у могильного камня Тхоки. Она одна знает, что это за книга и почему всю жизнь пролежала в ее сундуке. Отцова? Может быть. Но Тэмулгэн чувствовал, хоть и не мог объяснить, что книга эта связана со старухой, которая посеяла вражду в Доме Рыси. Он помнил ее, узнал по описанию Такун. Чужая и страшная, она прокаркала те слова на Жарминахе, о том, что дочь его – подменыш, навий выкормыш. Старуха мерещилась ему на тропе, когда они пошли искать Шону, она заморочила всем голову и запечатала Край так, что никто из его сыновей не может приехать. «К лучшему, – хмуро подумал он. – Если мы все тут умрем, хоть мальчики наши выживут, сохранят нас в следующих поколениях».

Тхоку он похоронил подальше от деревни. Не хотел близко. Будто теперь, после смерти, она принадлежала, как и в его младенчестве, только ему одному. И он сам отнес ее сюда, в ложбинку между двух холмов, закопал, притащил большой белый камень. Тхока любила эта место, он не знал почему, но догадывался, что оно как-то связано с его отцом. Помнил, что в детстве они часто сюда приходили, и по дороге мама всегда про отца рассказывала. Как красив он был, и добр, и умен, как любил ее и его бы полюбил, если бы не пропал, не сгинул в лесу, в навьих лапах.

«Вот и правильно будет здесь эту дурную книгу сжечь, – думал Тэмулгэн, разводя костер. – Пусть остается в лесу, в этом времени, в этом месте. И пусть вместе с ней все наши беды уйдут». Он бросил книгу в сердце костра, закрыл глаза от взметнувшегося пламени. Он устал. Праматерь Рысь, как же он устал!

Книга под пеплом

Джалар повесила бубен на ветку и села перед ним.

Она подняла реку, спасая отца.

Неужели бабушкин бубен так силен, что один только ржавый обод способен на такое?

«Но когда папоротник встал непроходимой стеной, укрывая нас с Вийху, со мной не было бубна, я была одна». Она посмотрела на свои руки. Не было бубна, когда замерз Анык, убивший слабых от голода олених себе на потеху. Не было бубна, когда ее ярость и страх излились на ни в чем не повинных Халана, Гармаса и Чимека.

«Бубен ни при чем, Джалар. Это все ты».

Отец назвал ее этим древним именем, и бабушка всегда говорила, что оно будет хранить Джалар. Бабушка завещала ей откопать старый бубен и защитить Край. «А я сижу на дереве, как испуганный бельчонок. Где твоя внутренняя река, Джалар?»

На долгое-долгое мгновение Джалар стало очень страшно. Она не мечтала о подвигах, не хотела никого спасать. Она хотела просто жить на своей земле, выйти замуж за хорошего человека, рожать детей, собирать орехи, ягоды и мед, чтобы не знать голода… Она встряхнулась, потянула на себя бубен. Ей надо быть осторожной, но она теперь не затравленный зверек в холодном лесу. Она – воин, готовящийся спасти свой Край, согнать с него морок, освободить. И в первую очередь ей надо понять, что происходит в Доме Рыси.

Джалар не чувствовала течения дней, но ей казалось, что время Лося подходит к концу и уже давно должен был выпасть снег. Но Навь тянула, медлила, будто не хотела приходить в Край. Даже Навь не хотела… Джалар перестала делать запасы, но собирала узелки, что оставляли ей родители. Она была осторожна и боялась не только попасться детям Рыси, но и что кто-то другой, недобрый, подбросит ей узелок с отравленной едой. Хотя смутно она понимала, что никакой яд ей не страшен: она научилась договариваться со своим телом так же, как сумела уговорить реку подняться и папоротники – вырасти стеной и укрыть их с Вийху. Мир ничего не просил взамен, он просто любил ее и делал так, как она хотела. А почему – Джалар не знала.

Она сняла остатки шкуры Вийху, которые растягивала между веток, чтобы просушить. Соскоблила деревянным скребком сухую мездру, набрала лежалого полусгнившего тальника, развела костерок. Она прокоптит шкуру, и будет у нее теплая накидка.

* * *

Джалар тосковала по бабушке и хотела навестить ее могилу, но не могла найти, где отец похоронил ее. Умерших нельзя хоронить рядом друг с другом, чтобы Навь не смогла протоптать дорожку к живым, и родственники выбирали особое местечко, чаще всего любимое умершим при жизни. И хоронили всегда тайно, только самым близким кругом, а на могилу клали лишь большой камень без подписи, чтобы не указывать Нави дорогу, и маленький – лодку, которая отвезет душу умершего в другой мир. Навь любила прибирать души умерших, не пускала их в небесную тайгу. Джалар всегда считала это правильным – хоронить вот так, но сейчас ей хотелось посидеть на бабушкиной могиле, и, хотя она каждый вечер разговаривала с ее душой, глядя на огоньки в небе, ей хотелось погладить могильный камень, будто так она станет ближе к бабушке, которая жила здесь, на земле: готовила булсу, пела песни за работой, гладила ее по спине, заплетала ей косы, ворчала на сына, скучала по Севруджи, ругалась с Вирой…

Джалар обошла все любимые бабушкой места, но нигде не нашла могильного камня. «Может быть, она и не умерла, может, тот сон обманул меня», – думала иногда Джалар, но потом вспоминала посланные мамой носки с красной каймой и понимала, что просто плохо ищет. Ни отец, ни мама ни разу не оставили в узелке даже крохотной записки, и Джалар понимала почему: если кто-то другой найдет узелок, им всем несдобровать. И они научились понимать друг друга без слов. Мама прислала желтую, как летнее солнце, бусину с черной точкой – Сату приходила в гости к родителям, но приняли ее плохо, ругают, что вышла замуж за одного из Лосей, наших врагов. Папа прислал ржавый крючок, сломанный пополам, – Край все еще не выпускает нас, все дороги перекрыты, я не смогу отправить тебя по воде к братьям в город. Новенький карандаш с буквой «Э» – Эркен навещает нас, он с нами заодно. Джалар очень надеялась, что понимает родителей правильно.

Однажды Джалар забрела далеко в лес. Утренний морозец сделал жухлую траву ломкой, хрупкой. Земля ждала снега. Джалар понимала, что, если снег не выпадет до Йолруна, мороз погубит много деревьев и ягод. Но сама она снега боялась. Боялась зимы и Нави. Иногда Джалар казалось, что именно поэтому снег и не выпадал.

Вдруг она почувствовала запах дыма. Кто-то жег костер здесь, далеко от деревни и в неподходящее рассветное время… Джалар замерла и велела ногам ступать неслышно. Никого, кроме зверей, не должно быть в лесу сейчас. Она шла на запах, прячась за деревьями, чувствуя себя рысью. Вот и он. Охотник? Чужак? Почему зашел так далеко? Что делает здесь? Ночевал в лесу? Джалар осторожно выглянула из-за дерева.

У большого белого камня она увидела отца: он мешал палкой в высоком огне, будто похлебку варил. Потом достал из рюкзака какую-то книгу, бросил ее в огонь. Долго стоял, смотрел, как та горит. Джалар сунула кулак в рот – так ей хотелось окликнуть его, броситься ему на шею. Но вдруг за ним следят? Вдруг он, как и Вийху, – приманка? Ведь, наблюдая за деревней, она видела, что его почти никуда не отпускают одного. И она стояла, глотала слезы, смотрела, как отец вытирает потное, горячее от огня лицо, как забрасывает на плечи пустой рюкзак, как гладит белый камень и уходит, не потушив костер, не оглянувшись. Это было так странно, так непохоже на него… Почему он сжег книгу? Разве можно жечь книги? Ведь это большая ценность! Книги стоят дорого, привозят их редко. В каждой семье едва ли найдется штук пять-шесть, и они ходят по кругу по всему Краю… Почему отец ушел, не потушив костер, ведь снега нет, огонь может поджечь лес. Или Тэмулгэн обезумел? Или Тхока стережет это место и не даст огню разрастись? Тхока… ее могильный камень!

Джалар подождала, пока отец скрылся за деревьями. Сердце ее метнулось следом, но она приказала ногам врасти в землю. Опасно видеться сейчас, опасно говорить. Она подошла к угасающему костру. Посмотрела на могильный камень, присела на корточки рядом, погладила. Вот где нашла покой ее бабушка. Далеко же ты спрятал ее, отец! И так, наверное, правильно. Никто больше не любит их семью, мало ли что взбредет соседям в голову, вдруг будут топтаться на могиле. Как ни ужасно было думать об этом, но Джалар чувствовала, что дети Рыси могут творить сейчас и такое.

– Я сделала себе бубен, бабушка, – сказала Джалар. Голос не сразу послушался ее, был тихим и хриплым, ведь она так давно ни с кем не говорила. – Я взяла твой обод, я взяла кожу оленихи, которая помогала мне, я взяла ее кровь, чтобы нарисовать узоры. Я натравила на детей Рыси реку, потому что не знала, как по-другому их остановить… Я прячусь уже столько дней! А Сату ждет малыша…

От угасшего костра было тепло. Джалар повернулась к нему и увидела, что остались только угли. И на этих углях, целая и невредимая, лежит толстая книга в темно-синей обложке.

Джалар протянула руку и взяла ее – теплую, но не горячую и будто новую, только что привезенную из города. Она не понимала, зачем отец захотел сжечь эту книгу, но решила забрать с собой. Книга – это книга, книги не должны гореть в огне, какими бы ни были. Бесконечными, тягучими днями, когда надо прятаться, бывает и скучно, и тоскливо, а теперь можно почитать. Книга толстая – ее хватит надолго. Джалар открыла ее и поняла, что все страницы пусты. Она горько усмехнулась – даже тут не повезло. И стало вдруг не по себе: жечь чистую бумагу, которую можно использовать, чтобы писать братьям, или списки покупок в город, или цены на шкуры… Да мало ли для чего может пригодиться бумага! Что же случилось с отцом, что он пришел в лес в такую рань, еще по темноте, и около могильного камня Тхоки хотел сжечь кипу чистой бумаги? И самое главное – почему она не сгорела, осталась невредимой, будто только что из магазина? Джалар покачала головой, еще раз погладила камень и побрела к своему дереву, прижимая книгу к груди.

Она подумала, что бабушка всегда поступала так, чтобы природе и сородичам было хорошо: крутила колесо своей самопрялки, будто годовой круг, и времена сменяли друг друга. Джалар не должна держать Явь, не должна бояться зимы. «Теперь у меня есть бумага и есть карандаш. А еще – много-много времени, которое некуда деть», – подумала Джалар.

В эту ночь выпал первый снег и шел не останавливаясь долгие дни и ночи. Ветка-крыша потяжелела, прогнулась. Джалар слепила из снега шары и построила из них стену, закрыв площадку от ветра. Она согрела дыханием руки, открыла книгу (или правильнее было бы назвать книгу тетрадью, раз все страницы были пусты?), достала карандаш с буквой «Э». Мама Мон всегда хвалила Джалар за школьные сочинения. Она решила записать в книгу-тетрадь все, какие помнила, сказания, которые пел Эркен: и про то, как Лось вынес из глубоких вод луну, и как Явь и Навь вместе строили деревню в небесной тайге, а потом поссорились, и как Рысь спустилась на землю, чтобы родить здесь, в теплых лесах, своих детей, и как Утка, пролетая над озерным и речным их Краем, снесла много яиц, они упали с неба и стали островами, и разные другие. Их набралось немало, хотя еще больше ускользнуло, и Джалар знала, что эти сказания надо петь по памяти, никуда не записывая, но она стала бояться, что чужаки заберутся не только в их дома, но и в их головы, назовут все своими именами и заставят забыть то, что забывать нельзя.

Древесный дом заносило снегом.

Йолрун

Время Лося закончилось большими снегопадами. Снег шел, шел, шел, заметая деревню, леса, озера. Одна Олонга, как всегда, не сдавалась, упрямо и беспечно несла свои прозрачные воды, будто не вставала по слову Джалар, будто не унесла в озеро чужаков, ружья и ящик патронов. Такун молилась Олонге все чаще, поила ее отборными сливками, угощала самой сладкой моченой брусникой и даже медом – ей хотелось верить, что ее Джалар такая же непобедимая, как эта река.

Печален был Йолрун в доме Тэмулгэна. Раньше бы к ним обязательно пришли соседи и родственники. Принесли бы угощение, которое делают только на этот праздник: колобки из молотой черемухи, сухого творога и топленого масла; мясные пироги; брусничный квас. Пели бы песни: Лосю, что несет на рогах луну, Утке, что сбрасывает на землю перья-деревья, Щуке, что грызет острыми зубами зиму, Рыси, что спит в теплом логове, сторожит весну…

Такун и Тэмулгэн смирились со своей участью то ли пленников, то ли изгоев, привыкли. Но в праздники было тяжело, одиночество накрывало с головой. «Неужели даже Эркен не заглянет?» – тоскливо думала Такун, глядя, как муж чистит и смазывает и без того идеальное ружье. Она развела в печи новый огонь, покормила его колобком из теста и барсучьего жира, сварила кашу с орешками. Она постелила на стол новую скатерть – нашла ее в сундуке Тхоки, вышитую, нарядную, и теперь будто бы Тхока тоже была с ними. Достала коробку, в которой хранила письма своих мальчиков, стала перебирать фотографии внуков, давясь тоской, как черствым хлебом.

В дверь постучали. Тэмулгэн поднял от ружья тяжелый взгляд, Такун вскочила. Она знала, знала, что Эркен придет! Он хороший мальчик, добрый и любит Джалар. Такун открыла дверь. В темных сенцах стояла Шона. Она была бледна и кусала губу, куталась в нарядную шубу, вздрагивала, хотя настоящие морозы еще не спустились с гор. Такун попятилась, пропуская дочкину подружку. Тэмулгэн в углу недобро кашлянул. Но Такун не могла оставить замерзшую девочку на пороге, все-таки праздник. Она захлопотала вокруг нее, сняла шубу, посадила к столу. Налила булсы, положила каши. Шона к еде не притронулась, молчала. Никаких подарков, как было положено, тоже не принесла. Такун села напротив, попыталась заглянуть гостье в глаза.

– С новым кругом тебя, – сказала ласково. – Щуке плавать, миру быть.

Шона вздрогнула от этих слов.

– Почему Щуке? – спросила еле слышно.

Такун растерялась. Сказала, будто оправдываясь:

– Так время Щуки наступает. Всегда же так на Йолрун говорят, Шона, – а сама подумала: не заболела ли девочка? После возвращения она сама не своя.

– Отец говорит: надо упразднить все Дома, сделать Край единым. Так мы будем сильнее. У нас все славят Рысь сегодня. Она самая главная, она была с начала времен, она – любимица Яви, зачем нам какая-то Щука?

Шона уронила голову на стол. Вздрогнула чашка с кашей, качнулась в кружке булса. Такун беспомощно посмотрела на мужа. Он наконец отложил свое ружье, подошел, сел рядом с Шоной, обнял ее. Сказал тихо, но строго:

– Вот, значит, какая теперь идея… Кто тебя таким словам научил, дурочка? Отец? Или ты принесла их оттуда?

– Отец тоже там был, – выдавила Шона. Такун едва расслышала ее слова. – У него своя голова на плечах.

– Нет у него никакой головы! – рассердился Тэмулгэн, встал из-за стола, хотел уйти из дома.

Но Шона вскочила, упала на колени, обхватила ноги Тэмулгэна и зарыдала так, будто веками эти слезы копила:

– Ты был там, был с нами, ты один вернулся целым, расскажи, расскажи мне, что с нами сделали, я не помню ничего, меня будто разбили на несколько частей, а собрали неправильно и несколько кусочков не хватает! Помоги мне, дядя Тэмулгэн, сил моих нет, я себя порешу, пусть Щука меня заберет!

Такун бросилась ее поднимать, успокаивать, усадила снова за стол, отодвинув ненужную кашу, все шептала ласковое, вспоминая Тхоку, представляя себя ею. Глянула на мужа. Тот хмурился и будто не решался сказать что-то. Шона схватила стакан, залпом выпила булсу, зубы стучали о стекло, руки дрожали.

– Но что-то же ты помнишь? – спросил Тэмулгэн. – Хоть что-то?

– Помню, – Шона повернула к нему голову. – Помню, что ненавидеть должна вашу дочь сильнее Нави.

Такун ахнула, а Шона, даже не взглянув на нее, продолжала:

– Что всем должна эту ненависть передать. И чужаков приветить.

Она снова опустила голову на стол.

– Только про войну с Лосями я не помню ничего. А вдруг они снова надумают? Как же идти на Лосей? Там ведь Аюр…

И такая тоска была в ее голосе, что Такун чуть не расплакалась.

Ни она, ни Тэмулгэн не успели ничего ответить: кто-то взбежал на крыльцо, раздался короткий смех в сенях, веселый стук в дверь, и она без спроса распахнулась, на пороге стояли счастливые, разрумяненные Эркен и Мон, руки их были полны подарками, а в глазах у обоих светилась такая радость, что Такун невольно подумала: а не соврала ли Джалар насчет своей чуды?

– Я пойду, – вскочила Шона.

Но Тэмулгэн удержал ее, усадил за стол снова, а новым гостям сказал:

– Щуке плавать, миру быть, заходите, гости дорогие, отведайте нашей каши, булсы, лепешек, будет вам добро и радость в новом круге.

Таким голосом сказал, что гости враз притихли, оробели. Тихо сели за стол. Шона на них не смотрела. Такун засуетилась, раздала всем ложки, положила каши. Пока все ели-пили, собрала из того, что было, узелки с подарками. Она настолько не верила, что хоть кто-то к ним придет, что даже не подготовилась. Хорошо, что у Тхоки осталось много нетронутых вещей: ленты, наволочки с вышивкой, бусины.

Сразу после молчаливой, совсем не праздничной трапезы гости засобирались по домам. Шона на прощание сжала Тэмулгэну руку:

– Поговорите с отцом, вы там тоже были, вас он послушает, он всегда вас слушал, нельзя идти войной на Лосей, нельзя!

Заплакала, убежала, чуть не сбив с ног Эркена.

– Никого он теперь не послушает, – вздохнул Тэмулгэн.

– Все теперь не как всегда, – эхом откликнулся Эркен и посмотрел на Мон.

Тревожные сны

Джалар открыла глаза. Нехотя светало. Щука медленно, со скрипом брела по кругу, будто двигалась в обратную сторону, в глубь времен, а не вперед. Джалар согрела дыханием ладони. Зачерпнула пригоршню снега, умылась. Пить было нельзя: попьешь – и сразу захочется есть, а так можно продержаться несколько часов, обманывая тело. Снова легла, закутавшись в шкуру Вийху. Вспомнила свой сон, такой яркий и подробный, будто все это происходило на самом деле.

Высокий мужчина в серых одеждах шел через холмистую пустошь, заросшую серой травой. Мужчина был не стар, но глаза его хранили многовековое горе и особенное, тайное, знание. А за его спиной вставали тени: сгорбленный старик, и еще один, и еще… Все они были в серых одинаковых одеждах, все хранили то же знание, что и молодой. «Хранитель», – пришло во сне слово, и, проснувшись, Джалар поняла, что оно верно. Во сне молодой хранитель вышел на берег огромного озера, такого бесконечного, будто все озера Края соединили в одно, и помог выйти из лодки девочке с очень длинными и очень черными волосами. Глаза у девочки были похожи на кусочки льда – такие же светлые, почти прозрачные. Вдруг к Джалар подошел другой человек, старый-старый, как самое древнее дерево в лесу. Старик глянул Джалар прямо в глаза, приложил палец к губам и показал на молодого хранителя и девочку, будто приказывая слушать их разговор. И сейчас Джалар, сосредоточившись, вспомнила, вытянула тонкую ниточку слов, которые молодой хранитель сказал светлоглазой девочке:

«Один хранитель холмов сменяет другого, как молодые деревья в лесу сменяют старые. Я пришел на смену старому хранителю, который очень, очень устал и хочет покоя. Он пока здесь, учит меня всему. Учит выживать в холмах, слышать их и понимать. Мне больно от мысли, что этот человек скоро уйдет. Больно не только потому, что я останусь тут один, но еще и потому, что нас многое связывает… Но у него, как и у меня, нет выбора. Холмы сами выбирают себе Хранителя. Ты не увидишь его: он не захотел тебе показаться, не захотел разговаривать, ушел в глубь холмов, хотя силы его на исходе. Наверное, хочет посмотреть, как я справлюсь. Хочет, чтобы я понял, что значит одному отвечать за землю, которую хранишь, – молодой Хранитель усмехнулся так грустно, что у Джалар сжалось сердце. – Ведь однажды каждый из нас остается со своей жизнью один на один».

Девочка ничего не отвечала, молча слушала. А вот старик, что подошел к Джалар, ответил, но тихо, и услышала его только она: «Раньше он был умнее. Или только казался таким. Но когда это было! В другой жизни, в другом мире… Дурак! Думает скрыть от меня, что появляются новые пряхи, думает, что так я протяну подольше и ему не придется жить тут в одиночестве… Ну не дурак ли? Самый настоящий дурак!»

Джалар открыла книгу, которую пытался сжечь отец, достала карандаш. Она записывала сначала только сказания Края, но в последнее время ей стали сниться такие яркие и тревожные сны, будто в них она жила вторую жизнь, будто это и не сны вовсе, а разговор, урок, который обязательно нужно запомнить.

Джалар, согревая дыханием окоченевшие пальцы, записала этот сон, а потом вчерашний – и тоже странный. Ей снилась женщина огромного роста, одетая в коричнево-зеленое платье. Она шла по лесу, где росли гигантские деревья, несла прялку и говорила: «Я устала. Милая, я так устала. Нельзя мне больше прясть. Тайрин ушла в свою землю, Си отказалась, у Уны свой путь. Кому мне передать мою работу? Кто придет мне на смену? Возьми мою прялку, пряха Края, замени меня». Джалар оторвала карандаш от бумаги. Эта женщина… такая непохожая на других, и столько тоски и усталости было в ее голосе! Но почему она назвала Джалар пряхой? А ведь и чужаки говорили что-то про пряху, и Хранитель холмов…

С этого дня и Хранитель холмов, и огромная женщина с прялкой стали сниться ей очень часто. А еще – девочка с белыми волосами и карими глазами, которая брела куда-то сквозь снег босиком… Джалар записывала свои сны в книгу-тетрадь не только потому, что это казалось ей важным, но и чтобы сосредоточиться, подумать.

После гибели Вийху, после того, как Джалар сделала себе бубен, она перестала бояться. Ни холод, ни Лэгжин с собакой, ни все соседи и их ружья больше не страшили ее. Каждый день она спускалась с дерева вместе с бубном, не таясь шла к деревне, стояла на холме и наблюдала. Она видела, что дети Рыси делают бессмысленное: красят снегом заборы, посыпают хвоей лед на озере, а потом по одной хвоинке собирают ее в корзины, водят детей строем по деревне… Все ее соседи будто превратились в бумажных человечков, с которыми невесело и бездумно играет Навь. Или не так уж и бездумно? Может, это она, Джалар, не может понять? Ей хотелось поговорить об этом с отцом, с Мон и Эркеном, с Сату – с кем-то, кто мог бы объяснить. Очень часто она думала о старшем брате.

«Севруджи рассказывал про братство. Про людей, которые приходят на помощь тем, кто попал в беду. Ищут потерявшихся, соединяют семьи, помогают вернуться домой. Люди эти живут где-то там, в другом мире, но могут перемещаться быстрее ветра с помощью каких-то… штук? Нет, не то. Что же он говорил про них? Ах да, у них есть какие-то особые умения… Вот как бабушка умела чуть-чуть видеть наперед. Она просто всматривалась и прислушивалась, очень внимательно, и мало говорила, чтобы не заглушать своей болтовней того, что хочет сказать ей мир. Как же мне позвать это братство сюда? Как дать им знать, что Краю нужна помощь? Севруджи. Брат. Неужели ты не чувствуешь, не понимаешь, что случилось? Как мне рассказать тебе об этом?» Она провела рукой по краю бубна и решила попробовать.

Еще по темноте Джалар прошла через лес, чтобы на рассвете оказаться на вершине Яви-горы. Там она подождала, когда солнце покажет макушку из-за Рогатой горы. Весь мир в этот миг будто привставал на цыпочки и прислушивался. Джалар подняла бубен и ударила в него ладонью.

Джалар била в бубен, и Щука в озере становилась ее глазами. Щука плыла по одной из проток, но натыкалась на невидимую преграду, разворачивалась и плыла по другой, но снова что-то, что не имело ни цвета, ни запаха, ни названия, преграждало ей путь. Джалар видела щучьими глазами, что по всем протокам, по всем рекам, по всем озерам до самого озера Далеко стоят невидимые стены.

Джалар била в бубен, и Лось шел долинами до самых гор, но упирался в преграду, которую не видно, но которую не пробить даже его могучим рогам.

Джалар била в бубен, и мягколапая Рысь кралась по веткам могучих деревьев осторожно, как раннее утро. Она чутко нюхала воздух, взбиралась повыше, опускалась к земле, она искала лазейку, но весь Край окружила прозрачная стена.

Джалар била в бубен, и Утка взмахивала крыльями. Утка летела над горами, летела выше облаков и падала, ударившись о небо.

Джалар в изнеможении опустила бубен, легла на сырую холодную землю. Ей нужна была помощь, а попросить не у кого. Но каждый рассвет она стала приходить на Явь-гору и бить, бить, бить в бубен. Или брат услышит ее и спасет, или все они погибнут. Однажды каждый остается один на один со своей жизнью, это так, молодой Хранитель прав, но кто сказал, что нельзя просить о помощи, если знаешь, что где-то есть человек, который может помочь?

В одно такое утро Джалар спустилась к деревне, устав быть Щукой, Уткой, Лосем и Рысью и решив, что хватит ей прятаться. Кто сможет одолеть теперь ее силу? Не Лэгжин и не Мадран уж точно. Кого ей бояться? Она шла, чувствуя приближающуюся весну и радуясь ей, но, когда поднялась на пригорок над деревней, увидела, что чужаки вернулись.

И вместе с ними пришла старуха.

Та самая старуха, которая сеяла семена вражды на Жарминахе.

Старуха шла по деревне, и черный плащ клубился вокруг нее, будто дым вокруг пожарища.

У Джалар перехватило горло, сжалось сердце, а голова наполнилась туманом, как овраги поутру во время Утки. Зачем она здесь, почему? Джалар видела, как дети Рыси кланялись этой старухе, уступали дорогу, как чужаки следовали за ней на почтительном расстоянии… «Кто ты?» – подумала Джалар, и вдруг старуха остановилась и глянула, будто услышала, прямо на нее. Их разделяло полдеревни и пригорок, но казалось, что старуха смотрит ей в глаза, и Джалар будто растеряла всю свою силу, будто не было ни поднявшейся Олонги, ни погибшей Вийху, ни этой зимы, проведенной на дереве, ни бабушкиного бубна. Будто она снова маленькая и бессильная, будто внутреннюю реку завалили камнями, закидали глиной и мусором. Джалар бросилась наутек, забралась на дерево, забилась под шкуру, словно испуганный бельчонок, сжалась в комок.

* * *

После полудня она услышала внизу голоса. Затаилась. Потом осторожно глянула вниз. Эркен и Мон шли по лесу.

В первую секунду Джалар хотела слезть, подбежать к ним, обнять обоих, хотя бы для того, чтобы прикоснуться к человеку, сказать, что она жива, она рядом. Но она осталась на дереве.

Потому что смотрела и видела.

Они искали ее и хотели найти.

Они не верили чужакам, не шли войной на Уток и Лосей.

Они были заодно с Джалар и ее родителями.

Они шли по узкой тропе и держались за руки.

Джалар нащупала в волосах чуду. И снова не стала снимать. Пусть Эркен сделает это сам, раз так. Она не чувствовала ни обиды, ни ревности. Пожалуй, ей даже стало чуточку легче, будто перед ней открыли дверь в комнате без окон, а за порогом – тысячи тропинок и можно выбрать любую.

Старуха в черном плаще

Наверное, он всегда знал, что это случится однажды. Им сохранили жизнь, дали отсрочку, чтобы сделать задуманное, но срок вышел, и за ними пришли. Тэмулгэн ходил на охоту каждый день, преодолевая огромные расстояния, его провожатые отставали, ругались, зато он успевал положить узелок для дочери, а еще – подумать. Если думать о чем-то долго и напряженно, ответ найдется. В памяти его по-прежнему зияла дыра, но Тэмулгэн был умный и после многих часов понял, что когда они отправились искать Шону, то попали к какому-то сильному, но злому человеку. Человек этот для чего-то искал лойманку, но не такую, как Вира или Неске, нет, ему нужна была Тхока, если бы она все еще лойманила. Нужен был кто-то, кто умеет разговаривать с этим миром и договариваться с ним. Зачем – Тэмулгэн не понимал. Зато теперь уже ни у кого не оставалось сомнений, что эта лойманка живет в Краю и это – его дочь Джалар. Но ведь чужаки пришли раньше. Олонга еще не поднялась на чужаков, когда он, Шона и Мадран с Баирте стояли перед троном, на котором сидел тщедушный, властный старик, и этот старик каждому из них дал тогда задание. Шоне – настроить Дом Рыси против Джалар, чтобы житья ей тут не стало. Мадрану и Баирте – развязать войну. А он сам, Тэмулгэн? Какое он получил задание? Тэмулгэн не помнил и долго не мог понять. И только когда бросил книгу из Тхокиного сундука в огонь, догадался: он должен был остановить свою мать, не дать ей помешать осуществить задуманное злым стариком на троне. Он понял также, что не поддался чарам до конца – видимо, Тхока берегла его, выстроила на расстоянии, а может еще при его рождении, обережный круг, но все-таки где-то этот круг дал трещину, и в тот самый день, когда решалась судьба Края, Тэмулгэн толкнул мать и не пустил на сход. Он толкнул Тхоку. Он виноват в той беде, что обрушилась на их Дом, на их Край. Он виноват в смерти Тхоки, только он один.

Это знание согнуло Тэмулгэна пополам. Он побрел к дому, забыв потушить костер. Он невольно послужил чужому замыслу, стал винтиком в этом чудовищном механизме, смазал его маслом, чтобы все работало исправно, сдвинулось с места в нужном направлении… нужном кому? Кем был тот старик на троне? Тэмулгэн услышал тяжелое дыхание за спиной, резко обернулся. Его догонял Лэгжин. Он был зол и испуган одновременно, схватил его, вцепился намертво. Тэмулгэн дернул руку, Лэгжин покачнулся и чуть не упал. Говорить он не мог, задыхался от быстрого бега. Тэмулгэн злорадно подумал, что плохой из Лэгжина будет охотник и муж никудышный, правильно его Джалар прогнала.

Лэгжин вскинул ружье, наставил на Тэмулгэна.

– Убежать хотел, сволочь? Как из дома выбрался, говори!

Тэмулгэн попятился. Да, его сторожили, да, к нему приходили чужаки и допрашивали, да, никто в деревне не хочет с ними знаться, но целиться в соседа? Да в своем ли уме этот парень?

– Говори! А то выстрелю! Дочь-навка тебя провела через часовых? От нее идешь?

– Лэгжин, Лэгжин, что ты несешь, ты же знаешь Джалар, ты знаешь меня…

– А ну молчать! – взревел Лэгжин, шагнул вперед, и дуло ружья уткнулось Тэмулгэну в грудь. – Топай к деревне, гад.

Тэмулгэн развернулся и пошел как мог быстро. Нарастало в груди холодное жуткое предчувствие. Он ускорялся, не замечая, как пыхтит и тяжело дышит ему в спину Лэгжин, и с холма над деревней почти бежал. Остановился у своего дома, увидев десяток чужаков. И среди них – старуху, одетую поверх простого платья лишь в черный плащ, сколотый у шеи золотой пряжкой, будто ее съедает такой огонь внутри, что она не чувствует мороза!

Вот оно – кончилось его время, данное взаймы.

Старуха усмехнулась недобро, кивнула ему, как давнему знакомому, и сжала плечо Юмсуру, что стоял перед ней на коленях. Сжала так, что он заверещал, будто щенок, которого пнул пьяный хозяин.

– Дядь Тэмулгэн, помоги! Скажи им, что не выпускал я тебя!

– Сам я ушел, – рявкнул Тэмулгэн больше от страха, чем от злости.

Вот оно, вот недостающее звено в его головоломке, вот то, чего он вспомнить не мог, – как он связан с этой старухой? Она приходила на Жарминах, он видел ее в толпе, когда дочь шла весенней девой, он помнит ее на невестиных гонках, она подходила к котлам с кашей, но в этот момент Гармас отрубил себе пальцы, и он упустил старуху из виду. Это она, она путала следы на тропе, когда они пошли искать Шону. Он думал – это Навь, он надеялся – привиделось. Но старуха стояла сейчас среди чужих солдат, сжимала плечо Юмсура, смотрела в лицо Тэмулгэна и была очень живой, настоящей.

– Я разберусь, – сказала она, и чужаки подхватили Юмсура, поволокли куда-то.

И опять никто не вступился. И Тэмулгэн тоже. Он стоял перед старухой и думал о Такун. И о том, что он выполнил задание, данное ему стариком на троне. Он сделал все, как ему велели, не зная об этом, и обережный круг Тхоки не смог его защитить. Только старик не знал, что все так повернется, не знал, что Джалар убежит, а потом вернется, чтобы поднять реку, остановить войну. А старуха знала, недаром она появилась на Жарминахе, назвала Джалар подменышем, одурманила парней на невестиных гонках… Она хотела эту силу, Джалар была ей нужна. Узнала, стала приходить сюда, шептать недоброе, бросать свои слова в толпу, чтобы они проросли потом ненавистью, войной. Как она узнала? Кто указал ей путь?

Старуха подошла к нему вплотную, впилась глазами, будто хотела оставить на его лице шрамы.

– Ну и где твоя дочь, лучший охотник Края, Тэмулгэн, сын Тхоки?

От нее пахло сырой прелой землей, стоячей водой, временем. «Сколько ей лет? – подумал он некстати. – Она будто ровесница Утки и Щуки».

– Что же ты молчишь? Или мне спалить весь лес, чтобы отыскать ее?

У Тэмулгэна перехватило горло. Вот оно. Вот его страшный выбор: дочь или лес, что кормит весь Край.

– Что вы сделали с Такун? – прохрипел он, оттягивая время.

Старуха усмехнулась, поняла.

– Все в порядке с твоей женой, дурачок. Уж ее-то я не трону. Хочешь – иди проверь, я тут подожду.

* * *

Такун спала и ничего не слышала. Как в поисках Тэмулгэна чужаки вломились в дом, как перетряхнули Тхокин наполовину уже пустой сундук, как разбился горшок, как рассыпался мешок с орехами, как покатились по полу сосновые шишки, собранные для растопки. Ей снилась ее молодость и маленькие сыновья, покос на лугах недалеко от Дома Утки и ласковый взгляд Тэмулгэна. От взгляда она и проснулась. Муж стоял рядом с кроватью, смотрел на нее в растерянности.

– Чего ты? – спросила она хриплым спросонья голосом. – Давно вернулся?

Тэмулгэн не ответил, присел на кровать, провел рукой по одеялу.

– Как ты? – выдавил из себя будто через силу, и Такун поняла, что заспалась, что утро вовсю, что печь остыла, мычит в хлеву корова, а каша не сварена.

– Что ж это я! – засуетилась она, вскакивая.

Тэмулгэн смотрел на нее странно, и ей сделалось нехорошо.

– Не молчи, – попросила она. – Ты ее видел? Она жива?

Тэмулгэн поднял глаза. Он не знал, что ответить жене. Он не знал ответа ни на один вопрос.

Вечером, когда, переделав все дела, Такун уснула, Тэмулгэн сел к столу, достал из ящика в столе тетрадку, где вел учет пойманной дичи и проданных шкур, взял карандаш и записал:

«Старуха в черном.

Старик на троне.

Чужаки.

Джалар.

Мама.

При чем тут Такун?

Книга?»

Он подумал и записал еще: «Почему нельзя выбраться из Края?»

Ребенком он охотился, как и все дети в Краю, на бурундуков. Чаще всего мальчишки засыпали входы в нору, кроме одного, и ждали, когда бурундук выбежит на поверхность, подзывая манком. Тогда нужно быстро набросить ему на шею петлю. Сейчас Тэмулгэну казалось, что кто-то тоже засы́пал, запечатал все входы в Край, а у единственного оставшегося их ждет старуха с петлей в покореженных старостью руках.

* * *

Чужаки поселились в доме Лэгжина и Шоны, которых поженили сразу после Йолруна. Шона притихла и ходила по деревне, не поднимая глаз. Юмсур пропал, и больше его никто не видел. Никто не видел и старуху в черном плаще, но каждый знал, что она где-то рядом и скоро вернется. Тэмулгэн чувствовал, что ее боятся даже чужаки, хоть и не было у нее ни их молодости, ни их выучки, ни ружей, ни ножей.

Босиком по снегу

Джалар услышала зов на рассвете. Дерево сдерживало стон, будто у него ныли кости.

Последние дни Джалар не ходила к деревне, боялась старуху. Боялась своей беспомощности, своего страха. Она звала свою силу, звала свою реку, она уходила глубоко в лес, к самым предгорьям, и била, била, била в бубен, звала, кричала, рычала – и возвращалась, решительная и бесстрашная. Но стоило ей увидеть старуху в черном плаще – и перехватывало дыхание, тяжелела голова, а сама Джалар будто снова брела сквозь зимний ночной лес, отстав от отца, маленькая и беспомощная. И оставалось только бить в бубен и верить, что однажды от его гула треснет стекло колпака, под который упрятал Край кто-то неведомый, могучий и злой. «Но что, если на это уйдет вся моя жизнь? – думала иногда Джалар, встряхивала волосами с одной-единственной бусинкой-чудой и говорила себе: – Что ж, пусть. Тот, кто мне предназначен, дождется. А если такого человека нет, значит, я стану горой, стану сосной, что будет стоять на страже этой земли». Она думала о родителях, которые мечтали о ее замужестве и внуках, которые будут расти под боком, и сердце ее наполнялось горечью. Но что она может поделать? Она не выбирала этот путь, но свернуть с него не может.

* * *

Время Щуки медленно шло на убыль, морозов уже не было, отшумели, попрятались по норам вьюги, солнце пригревало все жарче, набирая силу день ото дня, отчего же дереву так больно? Дерево застонало снова. «Неужели старуха нашла меня? Пришла за мной? И что теперь будет?» Сегодня ночью ей снова снилась девочка, что шла босиком по снегу. Она просила помощи, и Джалар протянула ей руку, позвала, обещала согреть и покормить. А вдруг это ловушка? Вдруг через сон и девочку старуха нашла ее? Джалар начала спускаться. Она не могла вынести неизвестности, этого выматывающего страха. Надо выяснить, что происходит, что хочет сказать ей лес. Но для этого придется лечь на землю и слушать.

У подножья сосны Джалар увидела ее. Белые, как цветущая таволга, волосы, платье, которое носят в городе, но никогда в Краю, босые, красные от холода ноги. Девочка из сна стояла на снегу. Она обняла себя за плечи, стараясь хоть немного удержать тепло, а Джалар смотрела и не могла заставить себя к ней подойти. Может быть, и сейчас это всего лишь сон? Беловолосая девочка стучала зубами. Только этот стук и был настоящим, все остальное растекалось туманной рассветной жижей.

Джалар подошла, протянула руку. Девочка не развеялась дымом, не исчезла, она попыталась что-то сказать, но посиневшие губы не слушались. Тогда Джалар рывком притянула ее, прижала к себе. И услышала стук сердца, почувствовала запах живого человека, который начала забывать. И тогда испугалась по-настоящему. Что же это за человек? Откуда? Как она попала сюда, без шубы, босиком?..

– Кто ты? Откуда?

– Я М-мия, я к-к Т-тхок-ке, – и она с трудом протянула деревянную брошку в форме веретена.

Джалар не знала, что значит эта брошь, но девочка явно связана с Севруджи и людьми, которые с ним или от него изредка приходят: те тоже всегда показывали такую брошь…

– Тебе надо согреться, – сказала Джалар и прислушалась. В лесу небезопасно, но на дерево девочка сейчас не сможет подняться. К тому же им нужен костер. Большой жаркий костер. «А лучше бы баня», – вздохнула Джалар.

Лес был тих, никто не таился за деревьями.

– Подожди меня здесь, – сказала Джалар и поставила ногу на ствол сосны. Но Мия вцепилась в ее руку:

– Не уходи! Я умру.

– Нет, не умрешь. Но надо развести огонь, а спички наверху. Я быстро.

Никогда еще Джалар не поднималась на дерево с такой скоростью.

В одном из ее снов Хранитель говорил про Мию. Говорил, что она пряха. Девочка из ее снов – вот кто она такая. «Возьми мою прялку, пряха Края, смени меня», – сказала ей во сне женщина, похожая на саму землю, на Явь. Мию надо спасти.

Джалар подтянулась, взобралась в свой древесный дом. Схватила котелок, кинула в него спички, нож, обмотала вокруг пояса одеяло, набросила на плечи шкуру Вийху и, зажав в зубах край бубна, начала спускаться.

Спрыгнула на землю и в первую секунду не увидела девочки. Джалар заозиралась, с ужасом думая, куда та могла деться и как долго сможет продержаться в зимнем лесу – босая, почти раздетая. Или девочка только привиделась ей? Между деревьями пробежал шорох-шепот, и Джалар скорее почувствовала, чем увидела: Мия зашла за сосну и сползла вниз, в снег, потеряв сознание.

Джалар закрыла глаза. Представила снежный дом с толстыми стенами. Такие учил ее строить отец после того, как она маленькая заблудилась в лесу. Но сейчас нет времени вырезать кирпичи. Джалар ударила в бубен. И весенний льдистый снег поднялся, опираясь на сосну, встал стенами вокруг, лег прочной крышей. Джалар утоптала в центре площадку, принесла хворост и развела огонь. Она не даст босоногой девочке замерзнуть насмерть, выцарапает ее у Нави.

* * *

Четыре дня Джалар не отходила от Мии. Растирала ей руки и ноги, насильно поила кипятком с размоченными в нем шиповником, сушеной брусникой и белым мхом. Она отдала ей всю свою теплую одежду и сама удерживала тепло в теле, не давала ему расплескаться. Мия то приходила в себя, кивала, будто соглашаясь со всем происходящим, то снова проваливалась в забытье. На ночь Джалар ложилась с Мией под одну шкуру – другой у нее и не было, да и вернее так, если Навь подберется совсем уж близко.

Иногда Джалар думала, что надо идти с Мией в деревню. Тхоку все уважали, да и Севруджи тоже, считали ученым человеком, и, если сказать, что Мия пришла от него к Тхоке… «Ты – Тхокина внучка, Джар. И ты прячешься на дереве, – усмехнулась она. – Скажи спасибо, что твой бубен не дает им найти вас».

Дети Рыси и чужаки обходили их снежный дом стороной, не замечая.

* * *

В то утро Джалар проснулась еще до света, потому что услышала, как с гор идет сильный и теплый ветер. А потом где-то совсем рядом, будто над самым ухом, заиграла флейта. Джалар глянула на Мию, убедилась, что та спит, повязала крестом шаль, выбралась из дома. И столкнулась нос к носу с еще одной девочкой – и тоже узнала ее. Зеленоглазая, веснушчатая, в ее снах она всегда мчалась верхом на огромном рыжем псе.

– Вы не могли бы одеваться теплее? – сказала Джалар. Да что происходит, откуда они берутся? – В Краю время Щуки, в таком свитерке в два счета околеешь.

– У меня очень теплый плащ, – стуча зубами, сказала веснушчатая. – И это самая теплая туника, какую мне смогли найти в храме. Как много снега!

– Да уж, этого добра здесь навалом.

Они разглядывали друг друга. Джалар видела, что этой девочке выпало много испытаний, но она сохранила природное любопытство. Оно и привело ее сюда.

– Меня зовут Джалар, я лойманка этих мест, – сказала Джалар и потом почему-то добавила: – Ты можешь называть меня Джар, если Джалар слишком длинно. Как зовут тебя?

Девочка думала целую вечность, прежде чем ответить, но не про имя.

– Послушай, а на каком языке мы говорим? – спросила она. – Ведь мы совсем из разных народов, из разных… наверное, даже миров! Как мы друг друга понимаем? Ты учила альтийский? Тогда у тебя очень хорошие учителя, ты говоришь, будто выросла там.

Джалар пожала плечами. Сейчас ее гораздо больше волновали сапожки гостьи. Они были невысокие и на очень тонкой подошве. Гостья шмыгнула носом и сказала:

– Меня зовут… очень длинно, но ты можешь называть меня Лита.

* * *

Джалар присматривалась. Лита тоже оказалась лойманкой, по крайней мере, она знала травы (хоть и называла их другими именами) и умела слышать чужую боль. В Лите чувствовалась большая сила, но было что-то еще, какая-то зазубринка, кровоточина, которая не давала ей спокойно жить, какое-то беспокойство, которое все время тянуло куда-то. Джалар очень хотелось узнать, что это. Но важнее было понять другое. Она посадила Литу у огня, велела укрыть ноги краем шкуры, под которой спала Мия, налила кипяток с травами и спросила:

– Как ты сюда попала?

«Ведь Край запечатан, никто не может выйти отсюда, никто не может войти, мы в ловушке, которую построила для нас Навь», – продолжала она про себя, но вслух решила этого не говорить. Кто знает, кого подошлет ей старуха в темном плаще? Может, и зеленоглазую девочку.

– Я пришла спасти Мию, – ответила Лита и сделала большой глоток. – О, ты заварила ясоту!

– Нет, это душица. А как ты смогла прийти?

Лита подавилась, закашлялась.

– Все-таки ясота… Ну, я сказала одному человеку, Севруджи, что хочу помочь и…

– Севруджи?!

– Да. Так зовут одного человека. Он иногда приходил к нам, в наш дом, а потом… не важно. В общем, когда он пришел снова, он был страшно напуган, сказал, что Край в беде, и просил помощи у моей мамы, но она не смогла пойти с ним, и тогда я пошла.

– Почему?

Лита не ответила. Ворошила палкой костер, пила отвар душицы.

– Ты дружишь с Мией?

– Нет, – вздохнула Лита. – Я никогда ее не видела.

– Ты что-то знаешь про Край?

– Нет, я впервые услышала про него тогда…

– Почему же ты здесь?

– Я не знаю! – выкрикнула Лита. Швырнула кружку. Уткнулась лбом в колени. И разрыдалась.

И тогда Джалар увидела, что Лите еще не меньше круга до невестиных гонок; что она долго была сильной, за что-то боролась и принимала решения, а теперь – очень устала. А еще она оставила позади себя кого-то, кто очень ей дорог. И Джалар села рядом, обняла Литу за плечи и тихонько запела детскую песенку, которую часто пела ей бабушка:

Спи, звоночек мой усталый,

Лори-лори-лей.

Спи, прижмись покрепче к маме,

Лори-лори-лей.

Прилетела сера утка,

Лори-лори-лей.

Будет внученьку баюкать,

Лори-лори-лей.

Лита успокоилась быстро. Выпрямилась. Сказала:

– Спасибо.

А потом встала, подняла кружку и вышла из снежного дома. В своих дурацких сапожках на тонкой подошве. Ну-ну.

* * *

Мия сильно кашляла, но все дольше оставалась в сознании, и Джалар жадно расспрашивала ее про брата, про школу, в которой он работает, а однажды Мия упомянула Си, и Лита воскликнула:

– Я знаю ее! Мы жили с ней вместе в храме черных жриц, она собирала там сведения об Анилу.

– Анилу? – ревниво спросила Мия. – Кто это? Си ничего мне не говорила…

И Лита рассказала о царской дочери, жившей очень давно, о той, что мечтала править, но ей не дали, и в отместку она развязала войну между братьями, а сама скрылась, исчезла, покинула Альтиду, но явилась однажды к Лите накануне важной битвы, чтобы подтолкнуть к огромной ошибке, заронить зерно жажды власти, а еще – подарить книгу.

– Книгу? – хором спросили Джалар и Мия.

– Да, книгу… сейчас… Севруджи велел взять ее с собой, хотя я бы, пожалуй, и обошлась. Она очень странная. Когда Анилу мне ее отдала, там было написано все о войне, ну, знаете… такой учебник, как воевать, у моего брата Фиорта такие были, но потом это все исчезло, остались только чистые листы, и я… в общем, я сделала из нее травник. Собираю гербарий лекарственных трав, описываю их.

Рассказывая это, Лита рылась в заплечном мешке и наконец достала книгу. Джалар удивилась, насколько та была похожа на ее собственную – толщина, цвет обложки и страниц, и даже уголок был так же замят. Лита протянула книгу, и Джалар осторожно ее открыла. Это был прекрасный травник: подробный и аккуратный, со множеством знакомых и совсем неизвестных ей трав. Жаль, что она понимает альтийский, только когда Лита говорит с ней, но ничего не может прочитать, – было бы интересно изучить этот травник.

– Можно? – сказала Мия, протягивая к книге руку. У нее было странное лицо. Будто она увидела давнего знакомого, с которым не очень-то хочет общаться, но понимает, что придется.

Она бережно перелистала страницы. А потом подняла глаза и спросила:

– Лита, ты пряха?

Джалар насторожилась, быстро перебрала в уме свои сны, в которых все, кто только можно, говорили о пряхах. Может, она сейчас наконец узнает, что к чему? А Лита вздохнула и сказала:

– Я не знаю. Я умею прясть с раннего детства, но я понимаю, что ты о другом. Моя мама, Севруджи и Си говорят, что да, я пряха, и что именно поэтому могу спасти тебя и весь этот Край, а потом мне надо вернуться домой, но я не очень понимаю, что это значит – быть пряхой – и что мне надо делать. Ты знаешь?

Мия подумала, погладила обложку книги.

– Может быть… – сказала она задумчиво, – может быть, превратить учебник войны в травник – это и значит быть пряхой.

Лита мотнула головой, она, как и Джалар, кажется, не очень поняла, но тут Мия снова страшно закашляла и все не могла остановиться. Джалар поспешно налила ей отвар шиповника, помогла выпить, уложила под шкуру и велела молчать. Все может подождать, главное сейчас – вылечить кашель, справиться с жаром.

Вечером, когда Мия наконец забылась тяжелым сном, Джалар спросила Литу:

– Ты жалеешь, что пришла?

– Не то чтобы. Просто не понимаю: зачем? Ты уже помогаешь Мии, а я просто хожу за хворостом и болтаю с тобой о всякой ерунде. Но если бы я не пришла… наверное, эта Мия являлась бы ко мне в кошмарах и я бы все время думала, спаслась она или нет. А у меня и так… – И она замолчала. Будто вмиг онемела.

Джалар уже поняла, что характер у Литы непростой. Но тем интереснее с ней было. Она тоже похожа на очень глубокую реку. Или огромное озеро.

– Я не знаю, как могу помочь, – прошептала Лита. – Ты врачуешь лучше меня, да и земля тут твоя.

– Ну, раз Севруджи сказал, что можешь, значит, так и есть.

– Ты знаешь Севруджи?

– Он мой брат.

И вот тут Литу прорвало. Она задала Джалар тысячу вопросов обо всем на свете. И после каждого ответа – новые и новые. Где находится Край, в каком мире? Правда ли, что миров – бесчисленное множество? Как устроен круг? Почему именно Рысь, Лось, Утка и Щука, а не волк, олень, лосось и, например, орел? Почему люди после смерти попадают в деревню в небесной тайге, хотя их закапывают в землю? («У нас-то понятно, у нас сжигают, и с дымом душа человека поднимается на Верхние луга».) Почему боги любят одних людей и дают им спокойную радостную жизнь, а другим – одни испытания?

– Почему же все-таки мы говорим на одном языке?..

– Ну, может, просто нам очень надо поговорить? – осторожно спросила Джалар.

Иногда казалось, что ей привиделись эти девочки, потому что она давно ни с кем не разговаривала и очень скучала по людям. А на самом деле она уже умерла и застряла где-то посреди Яви и Нави, потому что никто не закопал ее в землю, никто не положил на ее могилу камень-лодку, которая поднимет ее дух в деревню в небесной тайге.

Вернуть чуду

Мия кашляла все сильнее, и Джалар с Литой понимали, что травы тут не помогут.

– Нужны баня, булса или хотя бы барсучий жир, – сказала Джалар. – Но я не умею ловить барсуков, да и к весне они отощали.

– Может, попросить в деревне? – осторожно предложила Лита. Она ни разу не спросила, почему Джалар с Мией живут в снежном доме в лесу, но в первый же день Джалар показала ей, куда нельзя ни в коем случае ходить, если не хочешь нарваться на детей Рыси. – У тебя есть там кто-то? Друзья, родители? Они могут помочь?

– Конечно, есть, но… – Джалар вздохнула. Так трудно объяснить, что произошло! – Мне в деревню нельзя, а как подать родителям весть, я не знаю. Их караулят день и ночь, и папа уже давно не появлялся в лесу. – Джалар скомкала свою тревогу. Мало ли почему не появлялся. Может, он тоже простыл.

– А другие? Друзья?

– Никто не ходит этими тропами, – сказала Джалар, но тут же вспомнила Эркена с Мон.

Лита решительно встала:

– Значит, надо мне идти в деревню. Дашь свои унты?

– Нет, погоди. У детей Рыси сейчас опасно, а до Лосей очень далеко. Щуки вряд ли примут таких гостей, но есть же Утки! У Эркена бабушка из Уток!

Лита непонимающе замотала головой.

– Я тебе потом объясню. Слушай, нам надо встретиться с одним человеком. Он каждый день ходит одной и той же тропой до родовой сосны, и он мой друг, – Джалар запнулась, – я надеюсь, что это все еще так.

Джалар расплела косичку, высвободила чуду Эркена, покатала ее на ладони, протянула Лите.

– Красивая, – сказала та.

– Да, – улыбнулась Джалар. – Давай-ка сюда свои сапожки, обмотаем их кусочками шкуры, и я пойду с тобой на всякий случай.

* * *

Лита и Джалар забрались на сосну, под которой каждый день брел, подволакивая больную ногу, Эркен. Было опасно, потому что народу к родовой сосне ходило в эти дни немало, но Джалар знала, что Эркен всегда выбирает самые безлюдные часы. Они решили, что на тропу к нему спрыгнет Лита, а Джалар притаится среди ветвей. Джалар не знала наверняка, можно ли верить Эркену. Сердце подсказывало ей, что можно, но вдруг оно ошибалось?

Она провела рукой по опустевшим волосам. Ни одной бусины не осталось в них. Какие-то потерялись, какие-то она положила в мох, чтобы дать знать отцу, что жива, и вот сегодня сняла последнюю – чуду Эркена. Она нарушит обещание, данное Яви, но ей надо спасти Мию.

Сегодня Эркен припозднился. Джалар истомилась, а Лита замерзла. Наконец он показался на тропе, и Джалар тихонько тронула Литу: пора. Та кивнула и тут же спрыгнула вниз – прямо перед Эркеном. Джалар еле сдержала смешок, увидев, как он дернулся и чуть не завопил на весь лес. Потом вся обратилась в слух.

– Эркен, мне нужна твоя помощь, – сказала Лита так спокойно и уверенно, будто была знакома с ним всю жизнь, и протянула чуду.

Джалар не видела его лица, но видела, как он шагнул назад, дернул воротник шубы и спросил так тихо, что Джалар едва расслышала:

– Джалар умерла?

– Нет! – крикнула Лита. – Нет, ты что! Она дала мне эту бусину, вытащила из волос, чтобы ты точно знал, что я пришла от нее.

– Чуду, это называется «чуда», – пробормотал Эркен. – Где она сама? Откуда мне знать, может, ты убила ее, сняла чуду?

Он двинулся к Лите, рывком прижал к сосне, зарычал:

– Говори!

«Вот дурак», – выругалась Джалар и запустила в него шишкой, а потом начала спускаться. Даже если сейчас отовсюду сбегутся дети Рыси и чужаки в придачу, она им так просто не дастся. А если ее все же скрутят, свяжут, убьют… что ж, сияющие глаза Эркена – не самое плохое, что можно увидеть перед смертью.

– Джалар! – он отпустил Литу, шагнул вперед, взял за руку. – Джалар.

– Ты один? – спросила все же она, не утерпела, и сама не поняла, кого имеет в виду – Мон или людей Мадрана.

– Один, я всегда здесь один.

Ну-ну. Ладно, до того ли сейчас?

– Великая Рысь! Джар, ты совсем раздета! – он снял шубу, накинул ей на плечи, стал одевать, торопливо тыча руки в рукава.

– Погоди, да погоди же, Эркен!

Он смутился, отступил на шаг.

– Слушай пока. Нам очень нужен барсучий жир. Нам надо спасти одного человека. И вот я еще подумала… – Джалар повернулась к Лите: – Мии хуже и хуже, здесь ей не выздороветь, но что, если Эркен найдет ее в лесу, как Тхока нашла однажды моего деда? Он приведет ее в деревню, пропарит в бане, Вира ее вылечит…

– Не надо к Вире, – насупился Эркен. – От нее одно зло, совсем на войне помешалась. Лучше к Мон. Она не лойманка, но жиром намазать и булсой отпоить точно сможет.

– Мон так Мон, – усмехнулась Джалар и увидела, что Эркен покраснел.

«Зачем я его мучаю?» – пронеслось в голове.

– Значит, прямо сейчас это надо устроить, – сказала Лита. – Она так хрипела сегодня, что…

– Где вы прячетесь? – перебил Эркен. – И откуда пришли эти две?

– Долгая история, – отмахнулась Джалар. – Иди как ни в чем не бывало и шубу возьми пока, пригодится. А на обратном пути под этой сосной найдешь девочку с белыми волосами, ее зовут Мия. Знаешь, хорошо бы, чтобы никто, кроме Мон, про нее не знал. Прячьте ее ото всех, особенно от чужаков. И как только сможешь, отвези ее к Уткам. Они ведь твои родичи, да? Они смогут приютить ее? Здесь, среди чужаков, ей может быть опасно, а до Сату, боюсь, слишком далеко, и вдруг сильнее простынет.

Эркен кивнул.

– Я могу сказать Тэмулгэну и Такун, что видел тебя?

– Да! – жар бросился к глазам. Вот она какая, даже не передала поклон родителям! – Попроси их помочь в этом деле, но пусть не ищут меня, я видела, что за отцом следят, а дом сторожат.

– Сейчас еще сильнее, чем раньше, – буркнул Эркен.

Джалар вдруг спохватилась, молча забрала у Литы чуду. Вложила ее в ладонь Эркена и только потом посмотрела ему в глаза, сказала тихо и спокойно:

– Отдай ее Мон.

– Джар…

– Подожди. Дай мне сказать. Вы подходите друг другу, вы как две половинки одного орешка. И она любит тебя. Сама бы я, может, не догадалась, мне Сату подсказала, а она, ты знаешь, чувствует такие вещи, потому что наполнена любовью до краев.

– Джалар, я…

– Я знаю. Ты любил меня честно и искренне, я знаю, Эркен! Но теперь все другое и ты другой, а уж я – тем более. Ну, хочешь, сделай ей другую чуду, новую, свою. Я видела вас. Здесь, в лесу. Вы нужны друг другу, и в своем сердце ты это уже понял.

Эркен опустил голову. Джалар не могла знать, что он думает, но чувствовала, что делает все правильно, что за то время, пока они искали ее, он и правда полюбил Мон. Глубоко, по-настоящему.

– Она будет тебе хорошей женой, и ты будешь с ней счастлив.

– Мне все равно ее не догнать, – усмехнулся Эркен. – Я хожу к родовой сосне каждый день, но нога моя…

– И не надо догонять. Просто скажи, как и мне.

– Как тебе? Видишь, чем все обернулось?

– Это тут совсем ни при чем, – покачала головой Джалар. – Все, Эркен, иди.

Эркен вздохнул, надел шубу и спросил:

– Ты ведь не помогаешь Нави?

– Нет, Эркен, клянусь, что нет. Все, чего я хочу, – это спасти наш Край. Но даже ради этого я не буду служить Нави. Поверь.

Он кивнул и тронулся в путь.

Джалар смотрела ему вслед, Лита смотрела на Джалар.

– Он твой жених? – спросила она.

– Был им. Но потом полюбил другую. И это правильно. Мон ему больше подходит и очень его любит.

– А ты?

– А у меня другая дорога. Пойдем, надо успеть довести сюда Мию, да и еще никого по пути не встретить.

Мон топит баню

Мон любила топить баню. Ей нравилось кормить печь крепкими дровами, чувствовать, как она гудит и набирает жар. А когда топила в конце времени Щуки, как сейчас, ей казалось, она подгоняет весну, помогает ей, будит Явь.

Эркен пришел, когда Лось выкатил на рогах луну. Она не ждала его и обрадовалась внезапной встрече. Но он был не один. Он привел девочку. Сметливым глазом Мон сразу определила, что до невестиных гонок той еще год-другой, и она была странная – волосы белее снега и темные глаза. Девочка непрерывно кашляла и вся горела.

Мама всплеснула руками, засуетилась, доставая шаль, шкуры, одеяло, грея булсу.

– Где ты взял ее? – спросила Мон.

– В лесу. Шел от родовой сосны и увидел.

Он взял руку Мон, легонько сжал и сказал еле слышно:

– Я встретил Джар. Это она нашла девочку. Просила помочь.

Сердце Мон заполыхало. Видел Джалар! Говорил с ней! Но она тут же одернула себя, усмирила глупую ревность. Разве можно было бросить человека в лесу? Только откуда человеку там взяться?

– Джалар не сказала тебе?

– Она сама не знает. Мон… там еще одна девочка. Я у Джалар честно спросил, не Навь ли их посылает, она клянется, что не служит Нави.

Мон стукнула его по плечу.

– Никогда Джалар не будет служить Нави! Или ты совсем ее не знаешь?

– Что вы там шепчетесь? – рассердилась мама. – Мон, беги баню истопи! Не видишь, в девочку вцепилась Навь, надо ее отогреть. Эркен, сходи к Тэмулгэну, попроси барсучьего жиру, нашего на донышке осталось, а у них, я знаю, есть.

Мон сверкнула глазами и выбежала из дома.

* * *

Она топила и не могла сдержать улыбку: Эркен пришел к ней! Что бы там ни было, он пришел к ней за помощью! Она вымыла полки́, набила чистым снегом чан для воды. Они выходят эту найдёнку. Мама, конечно, не Тхока, но уж с кашлем как-нибудь справится. Мон подбросила еще одно полешко и поплотнее закрыла дверь в баню. Интересно, Эркен побудет у них немного? Или уже ушел?

Кто-то преградил ей путь. Мон подняла глаза, нахмурилась. Перед ней стоял Лэгжин со своей собакой, а чуть поодаль – Баирте. У обоих за спинами висели ружья, унты заледенели от весеннего снега, но добычи видно не было. «Не добыть вам никогда желанную птичку», – усмехнулась Мон и спросила:

– Ты по делу, Лэгжин, или от безделья маешься?

Лэгжин скрежетнул зубами, его собака тут же вздыбила шерсть. Но он быстро совладал с собой, положил руку ей на загривок. И спросил, сощурив блеклые свои глазки:

– Что ж это у вас баня посреди дня и недели? Для кого? Гостей каких ждете?

– Помыться мне захотелось, это что, тоже теперь запрещено? – уперев руки в бока, сказала Мон.

– «Тоже»? Что ты, Мон, разве есть у нас какие запреты? – промурлыкал Баирте. – Мы живем в свободном Краю под защитой великой Рыси, разве не так?

Мон прикусила язычок. С недавнего времени и не понять, что можно говорить, а что нельзя. Так что она просто кивнула и пошла обратно к бане, боясь, что эти двое увяжутся за ней в дом и увидят найдёнку. Но Лэгжин не дал ей уйти, схватил за локоть, попытался притянуть к себе, да куда ему с ней справиться! Усмехнувшись, Мон выдернула руку из его мягких, будто вареных пальцев, посмотрела исподлобья. Он сплюнул и процедил:

– Не думай, что я не слежу за тобой, Мон. За тобой и твоим дружком-хромоножкой. Думаешь, он всех обманул, думаешь, никто не догадывается, зачем он каждый день шатается по лесу?

– Он ходит к родовой сосне! – вскричала Мон. – Молит ее открыть Край!

– Он ищет Джалар! – завопил в ответ Лэгжин. – Не думай, что я такой дурак, Мон!

– Так и что? – она сложила руки на груди. – А ты разве не то же самое делаешь, а? Целыми днями носишься со своей собакой по лесу да ходишь хвостом за Тэмулгэном, будто это он твоя молодая жена, а не Шона!

Лэгжин замахнулся, но Мон перехватила его руку и сильно сжала.

– Ты поплатишься за это, навья прислужница.

Мон усмехнулась и, отпустив его, пошла к бане, усилием воли заставляя себя не ускорять шаг. «Я не боюсь его, нельзя бояться, но, праматерь Рысь, как же мне страшно!» – думала она.

Захлопнув дверь в предбанник, Мон тайком выглянула в темное маленькое окошко. Лэгжин потоптался во дворе, двинулся вроде к дому (и Мон вцепилась зубами в кулак, чтобы не закричать), но Баирте что-то сказал ему, и Лэгжин, свистнув собаку, наконец пошел прочь со двора. Мон сползла на скамейку, вытерла потный лоб. Что будет, если он застанет у них дома чужую девочку, почти девушку, да еще такую… необычную? Волосы у нее будто из лунного света, одета не по-нашему. Мама рассказывала, что в городе встречаются люди не с черными волосами, в училище у нее была рыженькая подружка. Но таких светлых волос не встречала даже мама.

– Ладно, Мон, думами эту найдёнку не вылечить. Где же Джалар ее взяла, откуда вытащила?

Мон подкинула дров и подумала: «А еще это значит, Мон, что Джалар совсем рядом и Эркен знает, где она. И ведь ты не слепая, Мон, да и дурой никогда не была. Стал бы парень так долго искать ту, которую вся деревня проклинает, если бы не любил без памяти?»

Мон уткнулась лицом в колени и горько заплакала.

* * *

Мон парила найдёнку сама. Та была худенькой, но ладненькой и чем-то напоминала Джалар. Или это так казалось, потому что все равно Мон по ней скучала. Ревновала, злилась, но скучала. Теперь во всей деревне не осталось никого, с кем бы она могла поболтать по душам. Шона пряталась от людей, да и о чем им говорить? Остальные занимались странными глупостями: то снег на озере расчищали, то камни в Олонге перекладывали, то дрова в лес относили. Будто старуха, что властвовала сейчас в Доме Рыси, пыталась занять чем-то их руки, чтобы головы думали поменьше. Айна ждала малыша, Нёна плакала, что пока не ждала. Мон тосковала рядом с ними, чувствовала себя лишней.

Мон вздрогнула: показалось, мелькнул в закопченном банном окне мужской силуэт. Подумала: «А ведь Лэгжин нас в покое не оставит». И точно: когда из бани вышла, велев на всякий случай девочке подождать, увидела, что по двору с ружьем наперевес ходит Гармас. Будто он сможет выстрелить, без пальцев-то!

– Тебе чего? – окликнула она его.

– Караулю вас.

– Чего?

– Волки ходят, а ваш дом крайний.

«Ясно, что ж, Лэгжин, посмотрим, кто кого».

– Ты бы хоть зашел, караульщик, стыло на дворе.

Странно, но Гармас послушался. Шмыгнул носом и потопал внутрь. А может, Лэгжин так ему и велел? Она судорожно вспоминала, остались ли какие-то вещи найдёнки лежать на лавке? Нет, вроде бы мама все прибрала. Что же им делать теперь? Мон не могла объяснить, но чувствовала, что эта белоснежная девочка – ниточка к Джалар, и Лэгжин за нее, конечно, потянет. «А и пусть, – подумала она вдруг со злостью. – Эркен тогда весь будет мой!» Подумала и охнула, ударила себя по щекам – раз, другой, третий. Потом вернулась в баню, загремела там тазиками, будто бы перевернуть их забыла, а сама сказала девочке:

– Как зовут тебя? Мия? Я – Мон. Ты сиди пока тихо здесь, вот в этот угол сядь, чтоб из окна видно не было. Если кашель разберет, тихонько в саму баню зайди, оттуда не слышно. Я сейчас гостя незваного выпровожу и приду за тобой.

– А почему…

– Не знаю! Не знаю я ничего. Но лучше им не показываться! Просто сиди тихо. Булсы вон выпей и жиром грудь намажь. Сможешь?

– Да.

Мон кивнула и вышла из бани. За соседний дом метнулась тень. Следят. Мию оставлять здесь нельзя.

Мон закрутила косу в тугой узел, запахнула шубу и побежала к их с Эркеном тайному месту на берегу Олонги, молясь Рыси, Лосю, Утке и Щуке, чтобы он был там, чтобы почувствовал, как нужен ей сейчас. Бежала не оглядываясь, уводя того, кто следил, за собой. Пусть все думают, что она бегает на свидания к хромому сказителю, ей все равно, но Лэгжину и чужакам она никого больше не отдаст.

* * *

Конечно, Эркена под сосной не было, и на что она только надеялась, дуреха? Надо возвращаться домой. Под чьей-то ногой скрипнул подтаявший, но схватившийся вечерним морозцем снег, Мон резко обернулась – Эркен. Почувствовал, пришел! Она бросилась к нему, прижалась, зашептала горячо:

– Обними меня, пожалуйста, за мной следит кто-то, Лэгжин то ли почувствовал, то ли увидел, приходил к нам и караул выставил, выспрашивает, страшно мне.

Эркен неловко похлопал Мон по спине, потом прижал к себе, сказал еле слышно:

– Надо ее перепрятать. А то наведет на ваш дом беду.

– Куда?

– К Уткам. У меня бабушка с дедом там, они не прогонят. И напасть эта не добралась еще до них, я после Йолруна был у них. Из Края выбраться не могут и они, но чужаков там не было, на войну никто не собирается, чернику никто не сушил. Приготовь одежду, я ночью приду, отвезу ее на санках, пока лед еще держится. Озером быстро получится, ты только одень ее потеплее.

Краем глаза Мон видела, что тот, кто шел за ней от ее дома, прячется за деревьями, но он не мог слышать их разговор. Она чуть отодвинулась, сказала неловко:

– Теперь про нас слухи пойдут.

– Пусть. Жарминах скоро, а там…

Мон вскинула на него глаза.

– Будешь моей женой, Мон?

Олонга гремела совсем рядом, неся свои незамерзающие воды, но сердце Мон стучало громче.

Другой Жарминах

Большая женщина в зеленом платье шла сквозь лес с прялкой в руках. Прялка была старинной, на таких уже даже в Краю никто не ткал, только Тхока иногда доставала с чердака, если от Севруджи приезжали люди. Женщина уходила все дальше, все глубже, и лес плакал, глядя ей вслед.

Джалар вздрогнула и проснулась. Долго лежала, прислушивалась. Был уже день, пасмурный, но теплый. Женщина, что раньше во снах просила взять ее прялку, ушла, не сказав больше ни слова. От этого Джалар вдруг стало так тоскливо и одиноко, что она не сдержалась, нашла под шкурой Литину руку, сжала… и, конечно, разбудила.

– Прости, – прошептала она, голос ее не слушался. – Прости, я не хотела, просто…

Она не могла объяснить. Только вдруг показалось, что мир кончился, что наступили такие времена, из которых не выбраться, что впереди на много веков – тьма и смерть.

– Что ты? Кошмар приснился? – спросила Лита.

Джалар помотала головой, но все-таки рассказала свой сон.

– Думаешь, эта женщина тоже пряха, о которых Мия говорила? – спросила Лита.

– Я не знаю. Но если это так, то, наверное, очень плохо, что она ушла.

Они помолчали. Джалар начала задремывать, но Лита спросила:

– Кто такие пряхи, Джар? Что мы должны делать? Мия сказала, что переписать книгу было правильно, но разве дело только в книгах? Ты говоришь, что твоя тебе досталась сразу чистая, ты пишешь на белых листах то, что считаешь нужным сохранить. Но как понять, что мы пишем правильное? Что не надо будет переписывать после нас?

Джалар смотрела на ветки деревьев, служившие им крышей (после того как они отправили Мию в деревню, их снежный дом рассыпался, и они с Литой опять перебрались на дерево), смотрела и думала, что не знает ответа ни на один вопрос. Но даже если не знаешь, надо искать: думать, сопоставлять, рассуждать. И однажды ответ придет, ты отыщешь его среди других слов, сделаешь частью себя.

А потом, сама не понимая зачем, начала рассказывать свою историю с того самого дня, как девочки выбрали ее весенней девой. Она говорила и говорила, слова заливали ее, как весенняя вода, будто глыбы льда, что копились в ней со дня побега, растаяли и вырвались на свободу, заполняя все вокруг: лес, реки и озера, небо, Литу. Она говорила и говорила, пока Лита не схватила ее за руку, будто поставив плотину словам:

– Она здесь? Эта старуха в черном – здесь, в твоей деревне?

– Да!

– Я хочу поговорить с ней.

Джалар чуть отодвинулась. Поговорить со старухой?

– Она же Навь, Лита. Ну, она может быть ею.

– Навь – это?..

– Ну… Навь…

Джалар растерялась. Чтобы объяснить Лите, почему их прародители – Рысь, Лось, Утка и Щука, она просто рассказала одно из сказаний Эркена о том, как зародился Край и люди в нем. И про деревню в небесной тайге понять нездешнему человеку несложно, и про родовую сосну, и почему Вира не обрадуется, если увидит в руках Джалар лойманский бубен. Но как объяснить Явь и Навь? Как рассказать про то, что составляет саму жизнь?

– Навь – это зло, да? – допытывалась Лита. – Все плохое, да? Зависть, обида, жестокость, да?

– Да, но…

Навь – это еще и ночь, и зима, холод… Ночь – не всегда плохо, зима нужна деревьям, чтобы отдохнуть. Джалар попыталась это объяснить, и Лита, кажется, поняла. Она помолчала, а потом сказала очень решительно:

– Мне надо посмотреть на эту старуху, Джар. Если это та, о ком я думаю, то мы с ней справимся. Хотя хорошо бы, конечно, если бы с нами была Си.

– Почему хорошо?

– Она знает об Анилу больше всех. Когда ты можешь назвать зло по имени, когда можешь заглянуть ему в глаза, оно становится гораздо меньше. Но Си далеко, а я… я ее чувствую, эту Анилу. Знаешь, будто во мне есть ее частичка. Пойдем. Все равно мы хотели узнать, как там Мия.

Джалар кивнула. Они могли бы посмотреть на деревню издалека. По дороге она сумеет убедить Литу, почему нельзя соваться в лапы Нави. Надо сначала узнать побольше, понять, как одолеть ее, подготовиться. Лита упрямая, но должна же она знать, что такое опасность.

Они спрятались в зарослях дикой малины, решив для начала осмотреться. Джалар чувствовала себя опустошенной. Зачем вообще было рассказывать свою историю, что она хотела получить в ответ? Облегчение? Утешение? Историю Литы? Не важно, она не получила ничего, и сейчас ей хотелось плакать.

Медленно вечерело, тянулись над деревней тонкие струйки дыма.

– Там какое-то веселье, – сказала вдруг Лита. – У вас сегодня праздник?

Джалар задумалась: неужели уже Жарминах? Да, похоже, что так. Дни стали длиннее, на солнечных склонах растаял снег, вчера она видела бугор, весь усыпанный мать-и-мачехой, а сегодня над их сосной пролетала стая грачей.

– Жарминах, – выдохнула Джалар. Она провела в лесу, скрываясь от родичей, половину круга. – Время Щуки закончилось, Явь просыпается.

– Ну… это же хорошо?

– Да, сегодня большой праздник у всего Края.

– Но ты не рада.

Джалар не стала отвечать. Она могла бы сказать, что чему же тут радоваться, если она прячется в дикой малине вместо того, чтобы выбирать наряд для хоровода и вплетать бусинки в волосы. Или что ей вспомнился Жарминах круг назад, когда ее выбрали весенней девой, а она долго не могла разбить лед, и грустно понимать, какие глупости ее тогда волновали. Или что она не побежит больше невестины гонки, а если бы и побежала, кто же станет ловить ее теперь? Но нет, это все не то, не то, не то. Джалар смотрела на деревню, что лежала перед ней как на ладони, и не видела.

Не видела весеннюю деву и ее подружек. Не видела охотников, которые должны поймать в сети белку-солнце. Не видела костров, на которых будет вариться праздничная каша. Не слышала звуков тавура. А ведь уже близко сумерки!

Но вместо этого она видела, как чужаки выгоняют из домов детей Рыси, строят их в шеренги и ведут на поляну, где обычно водили хороводы. Там их ждала старуха, она что-то говорила, но, конечно, невозможно было услышать, что именно, и не Эркен с тавуром, а Вира с бубном подыгрывала ее словам. Это был неправильный Жарминах. Лойманка Края, внучка Тхоки, Джалар поняла, что, если ничего не сделать прямо сейчас, нарушится ход времени, Явь никогда не проснется, Край погибнет.

– Это она же, да? – Лита показала на старуху. – Я должна с ней поговорить.

– Подожди, – ухватила ее за руку Джалар, заставила сесть. – Сначала надо кое-что сделать. Останься здесь пока.

– Куда ты? Тебе же нельзя в деревню, сама говорила!

– Они все на поляне. Слушают этих. Я должна вскрыть озеро, а то Явь не проснется. И я проверю Мию, хорошо? Жди здесь.

И Джалар побежала окольным путем к озеру. Она не хотела, чтобы Лита увязалась за ней.

Вдруг что-то засвистело, грохнуло, и небо рассыпалось разноцветными огнями, будто там зажглась тысяча костров, которые повисели мгновение и стали падать на землю, прямо на нее.

Джалар прикрыла голову руками и побежала к озеру, слыша, как сначала ахнули, а потом радостно завопили, завизжали дети Рыси. И снова свист, грохот, огни в небе. Они распускались, будто цветы, и цветами опадали, гаснув на лету. Джалар бежала, не глядя больше на них.

Вот и озеро. Скованное льдом, ни лунки, ни царапинки. Джалар оглянулась на деревню. Молчат стылые костровища, на которых забыли сварить весеннюю кашу, только в небе мечутся со свистом огненные цветы. Джалар нашла крепкую сосновую ветку и ударила по льду.

Она устала думать и гадать, что с ними происходит. Если дети Рыси решили встречать Жарминах по-новому, что ж, пусть. Чужаки показывают им разноцветные огни в небе, нимало не заботясь, что их грохот может потревожить души обитающих в деревне в небесной тайге, не говоря уж о зверях в лесу. Чужаки приготовили свой пир, кормят и поят и малых и старых, да так, что никто и не вспомнил, что в этот день нельзя есть ничего, кроме каши, сваренной весенней девой, что озеро не вскрыто и не поймана белка. Как же Явь узнает, что ей пора просыпаться?

«Интересно, – думала Джалар, стуча и стуча палкой по льду, – а невестины гонки они тоже отменят?» На мгновение она будто увидела себя со стороны: в изношенной одежде, давно не мытую, непричесанную. Она старалась следить за собой, но зимой в лесу это непросто. И как только Эркену было не противно ее обнимать… «То ли дело в прошлом круге, когда я была весенней девой», – Джалар усмехнулась, вспомнив, как переживала, что не удалось с первого раза разбить тогда лед, а сейчас она долбит и долбит его полчаса, и никому нет до этого дела!

Лед поддался, устало треснул, будто через силу булькнула в лунке вода. Джалар перевела дух. И тут же почувствовала чей-то взгляд. Она перехватила ветку и обернулась, готовая драться. На ближайшей к ней сосне сидела белка. Она была странно-рыжая, хотя снег еще не сошел, и смотрела так внимательно – вот-вот заговорит.

«Надо же, – подумала Джалар. – Охотники наши не захотели ловить белку-солнце, так она сама пришла. Почему она не боится, не убегает?» Что-то звякнуло, и Джалар увидела на шее у белки бубенец на веревочке. Джалар протянула руку. Белка обнюхала ее пальцы. Джалар поняла, что это совсем не белка, что надо закрыть глаза, надо позволить случиться тому непонятному, что она видит в беличьих-не-беличьих глазах. Джалар зажмурилась. А потом кто-то тронул ее за плечо. Горячей ладонью.

* * *

Она была рыжей, высокой и – вот удача! – очень тепло одетой. Смотрела внимательно. Потом сказала:

– Я ищу Мию из Хотталара.

И Джалар даже не удивилась. Похоже, Мия притянула сюда толпу незнакомцев, которым нипочем, что вот уже полкруга никто не может доплыть даже до ближайшего поселка. Но все-таки она спросила:

– И с чего ты взяла, что она здесь?

Усмехнулась, подумав, что Лита первым делом спросила бы, на каком это языке они говорят, почему понимают друг друга? Кажется, незнакомка растерялась.

– Я не знаю. Но мне казалось… – Она прислушалась. – Мне кажется, это то место, где она должна быть.

Снова звякнул бубенчик. На шее у девушки он смотрелся лучше, чем на белке.

– Ты умеешь превращаться в животных? – спросила Джалар.

– Иногда это удобно.

– И в рысь?

– Хмг… я не пробовала, но, наверное, смогу. Если скажешь зачем и мне это понравится.

Джалар представила, как входит в деревню, а рядом с ней – рысь, послушная каждому ее, Джалар, слову. Может, тогда ей разрешат остаться? Потом она вспомнила старуху. Вздохнула.

– Меня зовут Джалар, и, если ты ищешь Мию, тебе надо познакомиться еще кое с кем.

Утке крякать

Мон думала, самое тяжелое – это, пока дядя Тэмулгэн отвлекает караульщиков, вывести Мию из дома и посадить в санки так, чтобы никто не заметил. Но оказалось – это ждать, когда вернется Эркен. Ночь перевалила за середину, пришло утро, вот мама уже просит накрыть стол к обеду, а его все нет. «Успокойся, Мон, что может с ним случиться, тут два шага до Дома Утки», – говорила она себе и против воли начинала перечислять все, что могло помешать ему прийти и сказать, что найдёнка и сам он в безопасности. Бешеный Лэгжин со своей собакой, чужаки с ружьями, тонкий подтаявший лед на озере, прознавшие о замыслах Рысей пойти на них войной и озверевшие от такой несправедливости Утки, голодные волки, медведь-шатун… А что она знает про эту девочку с белыми волосами? Ничего! Может, она колдунья, может, завела ее суженого в темные леса, ледяные болота. Потому что неправильно, нечестно было тебе, Мон, отнимать жениха у подруги. «Я не хотела! – молча завопила Мон. – Я ничего не делала, чтобы он в меня влюбился! И я не знала, не знала про Джалар, когда все началось, а знала бы, то никогда…»

Про Джалар и чуду Эркена ей рассказала Сату, она приезжала к родителям на Йолрун. Вытащив Мон из дома будто бы погулять, она повела ее к самому громкому перекату на Олонге и рассказала, как к ней под конец времени Утки пришла Джалар, как пряталась у них с Аюром, как ей помогала и как рассказала и про чужаков, и про сгоревший островок, и про Эркена. Она говорила и внимательно смотрела на Мон, Мон чувствовала это, но не видела: глаза ее застилал какой-то красный дым. Эркен никогда не будет ее мужем, он выбрал Джалар, их весеннюю деву, дочь лучшего охотника Края, славную, добрую, веселую Джалар, тоненькую и гибкую, такую радостную всегда и такую непохожую на нее, Мон…

– Она не любит его, Мон, – вздохнула Сату. – Она сама мне так сказала.

– Но чуду она взяла, – резче, чем хотела, ответила Мон.

– Потому что на невестиных гонках… ну, на тех самых, когда меня… в общем, когда все, кто хотел стать ее женихом, пробежали мимо, она Яви пообещала, что выйдет замуж за любого, кто подарит ей чуду.

Мон стало нечем дышать. Она ухватилась рукой за свисающую ветку черемухи, постаралась сделать вдох, и еще один, и еще. Дыши, Мон, дурочка, дыши. Страшно нарушить такое обещание, вот Джалар и не нарушила, взяла первую же предложенную чуду. Но как им быть теперь? Ей без Эркена не жить: она пробовала – не получается, лучше уехать в город, да как уедешь, если с Саол-гона никто выбраться отсюда не может?

В тот день они долго еще бродили с Сату, обо всем говорили, думали, где прячется теперь Джалар и как ей помочь. Но так ничего и не надумали. Сату уехала, они с Эркеном продолжали искать, и Мон понимала, что, как бы ни смотрел на нее Эркен, как бы ни улыбался, сколько бы тропинок они ни прошли вместе, держась за руки, он ищет не просто девушку-соседку, он ищет невесту. А она, Мон… она просто друг. Хороший, надежный друг. А потом вдруг Мия. И их общая тайна. И тот разговор, когда Эркен попросил стать его женой. Он ничего не сказал о Джалар, он даже чуду Мон не дал, сказал, что хочет сам смастерить и отдать на невестиных гонках.

– Ты только уж не беги от меня слишком быстро, Мон, – неловко усмехнулся он. – Если согласна – не беги.

«Никуда я не побегу, дурачок, встану посреди поля и буду тебя ждать, мне бы только сейчас дождаться», – ковыряя кашу ложкой, думала Мон.

– Ешь, чего ты? – спросил ее отец, и она через силу стала есть.

А после обеда потихоньку выскользнула из дома, замерла на пороге. Гармас курил у калитки. Ну, пусть. Мон закуталась потеплее и пошла в лес. Гармас – за ней. Вот дурак, кто же будет сторожить? Она шла, не думая куда, лишь бы дома не сидеть, не проживать каждую минуту ожидания как огромный пустой день, шла и шла – и только у подножья горы поняла, что ноги привели ее к родовой сосне.

«Что ж, – подумала Мон. – Кого же, как не тебя, праматерь Рысь, просить о милости, о помощи и защите? Пусть все хорошо будет там, у Уток, пусть их Дом процветает во веки вечные, пусть будут они так же добры и милосердны, как и всегда, пусть праматерь их крякает над миром до скончания времен, и пусть они не прогонят найдёнку, пусть приютят. А мне верни суженого моего, моего Эркена, я что хочешь сделаю, я все обряды буду соблюдать, я…» Мон вскинула голову. Жарминах. Сегодня Жарминах! В растерянности она огляделась. Что же это такое? Ведь Эркен говорил ей, радовался, что в ночь на Жарминах повезет найдёнку: и нашим не до того будет, и Утки в такой день не откажут. Утки-то, может, и не откажут, только наши-то, наши-то что? Тишина в деревне, будто и не праздник. Выбрали ли весеннюю деву? Почему никто не собрал хворост для костров? Мон развернулась и бегом бросилась назад.

– Уже помолилась, что ли? – крикнул ей Гармас, наконец дошедший до горы.

Она схватила его за руку.

– Сегодня ведь Жарминах, Гармас? Сегодня?

Гармас нахмурился, попытался сжать в кулак покалеченную беспалую ладонь.

– Вроде.

– Почему же мы…

Она отступила на шаг, отпустила его руку. Ни слова больше не сказав, пошла в деревню.

Уже сумеречнело небо, когда Мон спустилась к своему дому и увидела, как из калитки выходит Эркен. Силы сразу оставили ее, она обмякла и чуть не упала, но сзади шел Гармас, и в эту минуту ей хотелось быть подальше от него. Она взяла себя в руки, побежала под горку, почти врезалась в Эркена, но он удержал ее, поймал на руки, закружил, засмеялся. Она видела, что это спектакль для Гармаса, глаза у Эркена тревожные.

– Ну? – спросила она еле слышно.

– Все хорошо. Благослови Явь Уток, они остались прежними. Бабушка позаботится о ней.

– Почему же…

«Почему ты такой невеселый?» – хотела спросить она, но он понял по-своему.

– Чуть не утонули, не заметил полынью, поэтому так долго.

Он прижал ее к себе.

– Тревожилась?

Мон кивнула.

Гармас протопал мимо, буркнул:

– Совсем стыд потеряли, хоть бы невестиных гонок дождались, куда катится Край…

Мон и Эркен посмотрели друг на друга, еле сдерживая смех.

А потом застучал прямо в голове бубен Виры.

Он звал всех на сход. Мон терпеть не могла Виру, терпеть не могла сходы, но, как и все, не могла противиться ее бубну. Они с Эркеном встали рядом, дождались, когда из дома выйдут родители Мон с младшими детьми, подтянутся соседи, и стройной колонной двинулись на поляну.

Разговор о деревьях

Втроем на дереве было тесно, и Джалар повела Литу и Тайрин в ложбинку, где лежал поминальный камень Тхоки. Она не стала подводить их к могиле, даже не сказала про нее ни слова, но в ложбинке было уютно и тихо, молодые сосны скрывали ее от посторонних глаз, а еще казалось, что тут девочки под бабушкиной защитой. Они нашли и притащили два поваленных еще осенними ветра́ми деревца. Джалар села так, чтобы видеть камень, и сказала:

– Теперь нас четверо.

Лита кивнула. Она без смущения разглядывала Тайрин, и почему-то в этот момент напомнила Джалар принцессу из сказки, которую все слушаются и которая любит смущать подданных вот такими взглядами в упор. Тайрин тоже была непростой. Очень сильной. Очень дерзкой. И она умела менять мир так, как ей хотелось. Опасная сила. Джалар вдруг почувствовала облегчение. Не у нее одной темный дар, но она видела, что Тайрин научилась им управлять, она с ним справилась. Значит, сможет и Джалар.

– Как ты сюда попала? – спросила Джалар Тайрин.

– Мне надо спасти Мию.

– А с чего ты решила, что ее надо спасать?

– Я ведьма, Джалар. А Мия вытащила меня из тюрьмы. Ведьмы такое не забывают.

Ведьма – это тоже из сказок.

– Ты давно знаешь Мию? – спросила Лита. – Вы из одних мест с ней? Это ты научила ее местному языку или она тебя?

– Ммм…

Джалар вдруг стало очень весело. Тайрин впервые выглядела растерянной.

– Я даже не думала об этом, – призналась она. – А какой тут язык?

– Вот и меня мучает этот вопрос!

Джалар мучил другой: как они все сюда попали?

– Когда я поняла, что Мия в опасности, попросила Джангли отнести меня к Тшуле. Это пряха Атунского леса. Но когда мы пришли туда, оказалось, что Тшула…

– Умерла?

– Я не знаю, подходит ли это слово, – вздохнула Тайрин. – Тшула стала деревом. Она очень любила деревья, но вынуждена была прясть, потому что никто больше не мог, некому было. Она просила, чтобы я сменила ее, но я не могла остаться там… Тшула была хорошей пряхой, но невозможно долго заниматься не своим делом, вот она и ушла.

В голове Джалар что-то щелкнуло. «Я устала. Милая, я так устала. Нельзя мне больше прясть. Тайрин ушла в свою землю, Си отказалась, у Уны свой путь».

– Так вот как ее звали, – пробормотала она. – Тшула…

И она рассказала свои сны о высокой женщине с распущенными волосами, в зелено-коричневом платье. Тайрин шмыгнула носом.

– Невыносимо горько, что она ушла.

– Ну а потом? Как ты попала сюда? – не отставала Джалар.

– Ну… атуанцы показали мне дерево, в которое превратилась Тшула. Я подошла к нему, обняла, все ей рассказала, а потом просто шагнула внутрь. И вышла уже здесь. Через деревья ходить не так уж и трудно, если они готовы тебя слушаться.

Они помолчали.

– Мы должны поговорить с Анилу, – сказала Лита.

– Сначала я хочу убедиться, что с Мией все в порядке, – покачала головой Тайрин. По дороге сюда Джалар успела рассказать ей, как нашла Мию и как они с Литой отправили ее к Мон. – Я только из-за нее сюда пришла.

Джалар кивнула. Она вообще хотела как можно дальше отодвинуть встречу со старухой, но Лита рвалась в бой, удержать ее было сложно.

– Давайте я сбегаю в деревню! – вскочила Лита.

– Тебя сразу поймают, даже до дома Мон не успеешь добраться. И как ты объяснишь, кто ты и откуда? – сказала Джалар.

И посмотрела на Тайрин.

Та кивнула.

Поднялась, потянулась. В этот раз Джалар не стала закрывать глаза, но все равно не успела увидеть тот миг, когда высокая рыжая девушка превратилась в юркую белку и села перед ней, чуть склонив голову. Лита охнула. Джалар сказала:

– Дом Мон самый крайний от леса, с зеленой калиткой и большой баней в огороде. Мон тоже…большая. Ну, высокая такая. Ты поймешь.

Белка совсем не по-беличьи кивнула, прыгнула на ствол ближайшего дерева и скоро исчезла среди ветвей.

– Что… что это было?

– Ну, – улыбнулась Джалар, – она сказала, что ведьма и умеет превращаться.

– У нас так умели только боги. Мой покровитель бог Тимирер превращался в рыжего пса с аметистовыми глазами, – закончила Лита грустно.

Джалар думала о другом.

– В лесу с каждым днем теплее и почти растаял снег. Все больше людей скоро будет ходить здесь, особенно когда вылезет первая черемша. Нам надо где-то спрятаться. Я знаю тайную пещеру на одном из островов, но мы все там не поместимся… Можно попробовать подняться вверх по течению Олонги как можно дальше, но я боюсь уходить от родителей и…

– Джалар, – остановила ее Лита. – Ну невозможно всю жизнь прятаться.

Джалар опустила голову. «Невозможно всю жизнь прятаться…» Но если жизнь больше не жизнь? И все равно очень-очень хочется жить, даже вот так – в страхе, одиночестве, впадая в отчаяние, ощущая бессилие, в лесу, без людей, без надежд. Джалар молчала. Может быть, Лита и правда знает что-то такое про старуху, что лишает ее страха? А может, просто старуха не поставила жизнь Литы с ног на голову, не загнала в ловушку? Вдруг Лита просто не знает, что старуху надо бояться?

Лита пододвинулась ближе, попыталась заглянуть в глаза. Сказала:

– Послушай. Мое полное имя Тимирилис Литари Артемис Флон Аскера, и я дочь альтийского царя. Но до четырнадцати лет я не знала об этом. Жила с мамой и сестрой в лесном доме, растила ралинов… это такие собаки, очень красивые. Отец навещал нас редко, но притворялся обычным травником. Я была счастлива и не задавала никаких вопросов. Боги, я даже не знала, что у меня есть старший брат! Законы нашей страны не позволяют царю иметь двоих детей. Мое рождение, вся моя жизнь – вне закона моей родины. Меня просто не должно быть, понимаешь? Меня прятали в том лесу. Но невозможно прятаться вечно. Однажды к тебе приходит бог в виде рыжего пса с аметистовыми глазами и уводит тебя в город. Жизнь моя пошла под откос, Джалар. Моя счастливая, беззаботная, радостная жизнь. Из-за меня гибли люди. Я многим причинила горе. Я жалею об этом каждую минуту. Об их оборвавшихся жизнях, но не о том, что перестала прятаться.

Лита не успела договорить: небо будто покачнулось, вздрогнули деревья вокруг, раздался звук разбитого стекла и кто-то крикнул на незнакомом языке, но почему-то Джалар абсолютно точно поняла что:

– Тимиреровы стопы, что ж так холодно?

А вот кто такой Тимирер и при чем тут его стопы – не поняла.

Лита вскочила, глянула на Джалар, метнулась в одну сторону, в другую, потом взобралась по склону лощины и крикнула на весь лес, будто Джалар не говорила ей, что надо сидеть очень тихо:

– Харза?!

Еще одна пряха

Их было двое: высокий жилистый парень с желтыми глазами дикого зверя и та самая девочка с черными волосами, с которой во сне Джалар разговаривал Хранитель холмов. Она выглядела ошеломленной и не переставая крутила в руках бусы из серых и разноцветных камешков, которые она носила почему-то не на шее, а на руке. «Ну, эти хоть одеты тепло, – подумала Джалар, спускаясь с дерева следом за Литой. – Но как они все сюда попадают, а главное – почему? И зачем? Неужели из-за Мии?»

Лита кинулась к парню, обняла его так крепко, что он охнул, потом шагнула к девочке, тоже обняла, но тут же вернулась к парню, начала расспрашивать его. И Джалар снова, с каким-то первобытным ужасом осознала, что понимает все, что они говорят, хотя слышала этот язык впервые.

– Кого ты опять бросилась спасать, а? – сказал желтоглазый парень, которого Лита назвала звериным именем Харза. – Не могла мимо пройти, своими делами заняться? Ведь даже не рожал никто!

– Наверное, я не умею, – задумчиво сказала Лита.

– Проходить мимо?

– Угу.

– Да уж. А мы тебя спасай!

– Никто вас не просил, – фыркнула Лита. – Как вы вообще здесь оказались? Как ты Уну нашел?

– Вообще-то я искал маму, – насупился Харза. – Эрисорус сказал, что ее спасли из рабства и увезли на далекие северные острова. И что проще всего туда добраться морем.

– Добрался?

– Да. Она жива, здорова и даже счастлива. Помнишь Ралуса? Ну, того, что с Уной.

– Да.

– Ну вот.

– Она заслужила.

– Конечно.

Они помолчали. Лита положила руку ему на плечо, чуть-чуть сжала.

– Ну вот, – усмехнулся Харза. – Приплыл, значит, а там Уна. Вся в тревоге. Я ни слова не понимаю, мне все Ралус переводил. Беда, говорит, с Мией, а через нее – со всеми нами. Надо, говорит, мчаться в Край, спасать. А я ей: одна уже умчалась, уже спасает. Это мне Тесса про тебя рассказала.

Лита засмеялась, спросила:

– А Уна что?

– Тогда, говорит, тем более.

– И как вы нас нашли? Край этот? Тоже по морю?

– Не, сюда по морю нет пути. Он вообще какой-то непростой, этот Край, будто спрятанный. Мы до озера Тун добрались, нырнули в него, а вынырнули уже здесь.

Харза почесал свежий белый шрам на запястье. Он был тонкий и ровный, будто нарисовали карандашом черту.

– Харза… – Лита заглянула ему в глаза. – Как там… все?

Харза вздохнул, отбарабанил, как по писаному:

– Лангур ждет тебя в храме Всех богов и помогает расчищать земли урфов.

– Расчищать?

– Мы победили их, но там… там ведь дети, старики, женщины. Они все, конечно, ужасно страшные и ненавидят нас, но все-таки люди.

– И?

– Твой отец приказал построить им дома. Ну, нормальные дома, а не эти их норы. И расчистить дорогу к ним – помнишь, Тордьен и Лангур говорили, что там упавшие ралуты все перегородили? Ну и землю тоже надо расчистить. Они своих мертвецов не сжигают и не закапывают, а оставляют в поле, огромном таком. Ждут, когда их птицы и звери обглодают.

– Харза!

– Клянусь! Я не вру. Поле – ни конца ни края и все покрыто костями… разной степени обглоданности.

Лита передернула плечами. Повернулась к Джалар и сказала:

– Это Харза, а это моя подруга Уна. Она тоже пряха. Где же нам всем поселиться, Джар?

– Что? Да, да… Лита, твой друг тоже знает язык Края? – спросила Джалар.

– Он мой брат. Что? Нет, конечно, нет, мы говорили на альтийском. – Она беспомощно оглянулась на девочку с бусами. – Уна, ведь на альтийском же?

Уна стояла, чуть раскинув руки, глаза ее были прикрыты, и она немного покачивалась, будто в трансе, а потом медленно сказала:

– Какая древняя земля, какая глубокая… Она еле вмещается в меня, такая бесконечная, узелок всех миров, всех историй, как Веретено, как… – Она открыла глаза, светлые-светлые, почти прозрачные, как вода Олонги, если взять ее в горсть, чуть-чуть улыбнулась Джалар. – Я Уна. Не беспокойтесь, просто здесь такая земля, где живет праязык, язык для всех, кто его чувствует. Поэтому мы будем понимать друг друга, на каком бы языке ни говорили.

Казалось, Лита забыла и о походе в деревню, и о Мии, об их непростом разговоре. Она не сводила сияющих глаз со своего брата, и Джалар тоже залюбовалась им. Все его движения были точны и грациозны, как у молодой рыси. Чувствовалось, что он настоящий охотник и воин, но сердце у него доброе, не зря же он примчался на помощь сестре. «Он бы понравился отцу, – улыбнулась она и тут же себя одернула: – О чем ты думаешь, забери тебя Навь!»

* * *

Мон ставила в печь кашу, когда что-то легонько стукнуло в окно. Мон резко обернулась, чуть не выронив горшок. Показалось, что мелькнул за окном рыжий беличий хвост. Рыжий? Мон сунула горшок в печь и вышла во двор. За углом дома стояла незнакомая девушка. Не про нее ли Эркен говорил, что в лесу прячется «еще одна»? Она была огненно-рыжая, стройная, в красивой шубке.

– Ты Мон? – спросила она тихо.

– Я-то Мон, а ты кто такая?

– Я ищу Мию. Джалар сказала, что она у тебя.

Мон не знала, можно ли говорить этой рыжухе правду. Вдруг чужаки подослали ее? Но ведь она знает имя найдёнки и знает Джалар. Да мало ли кто знает Джалар! И Мон уперла руки в бока, сказала сердито:

– Кто ты такая, откуда взялась?

Рыжуха улыбнулась:

– Меня зовут Тайрин. Я из леса пришла. Твоя подруга Джалар попросила сходить узнать, как Мия.

– Как это ты смогла сюда пробраться? И никто тебя не остановил? Ты ведь не наша, не из Края.

– Не ваша. Я умею незамеченной много где пройти. Не бойся, Мон.

– Никто тебя и не боится, – фыркнула та. – Только знать я тебя не знаю, не верю и говорить ничего не буду.

– Ладно, – вздохнула Тайрин. – Пойду спрошу у Эркена.

– Стой! – Мон крикнула и схватила рыжуху за руку быстрее, чем успела понять, что выдала себя с головой.

Стало неловко, стыдно, она закусила губу. Та смотрела с пониманием.

– Как, говоришь, тебя зовут? – сделала вид, что не запомнила, Мон.

– Тайрин. Я пришла спасти Мию, потому что она спасла меня, потому что я дружу с ее братом, потому что… В общем, поверь, мне нет дела до вашего Края. До всего, что тут творится. Мне просто надо вернуть Мию домой.

– А ты знаешь как? – недоверчиво спросила Мон. – С Саол-гона никто не может отсюда уйти.

– Я что-нибудь придумаю.

«Вот бы и нам с Эркеном уйти тоже», – подумала Мон и вздохнула.

– Передай Джалар, что Мия в Доме Утки, в безопасности. Больше я тебе ничего не скажу, и не проси.

* * *

Тайрин решила не возвращаться к Джалар, а самой отыскать и Дом Утки, и Мию. Эта земля тревожила ее. В ней чувствовалось что-то недоброе, будто флигсы затаились за каждым деревом. Хотелось поскорее забрать отсюда Мию и унести ноги. Тайрин обернулась белкой, потянула носом. Выбрала направление и поскакала с дерева на дерево. Скоро стало легче дышать, будто из воздуха ушла невидимая взвесь. По-летнему рыжая белка поскакала быстрее и остановилась, когда почувствовала знакомый запах. Тогда она спрыгнула на землю, обернулась девушкой, огляделась.

Мия стояла у воды и разговаривала с темноволосой короткостриженой девушкой. Девушка показалась Тайрин знакомой, как-то связанной с Санди и Хотталаром, но как именно – вспомнить не получалось. А потом Мия увидела ее и воскликнула:

– Тайрин! Ты приплыла вместе с Кьярой? Ты уже поняла, что тут происходит? Ты можешь всех спасти?

Сердце Нави

Джалар стояла на вершине Яви-горы, смотрела в утреннее небо. Харза отправился на охоту, и Джалар проводила его до тайной отцовой тропинки, которая вела к лежбищу кабанов, а сама забралась на гору, ударила в бубен и поплыла Щукой в сторону озера Далеко, пока не наткнулась на ледяную преграду. Щука крутилась вдоль нее, а Джалар, стоя на Яви-горе с бубном, слышала, как по ту сторону невидимой стены из озера Далеко идет в Край что-то огромное, сильное. Она зажмурилась, перебрала в уме всех, кто сумел пробиться к ним, несмотря на границы: Мия, Лита, Тайрин, Уна… Харза. Юноша с насмешливыми рысьими глазами. Она била в бубен, повторяя их имена, и – плыла Щукой, вела за собой особое существо, такое могучее, что смогло пробить стену, даже не дрогнув. Джалар задержала дыхание. На спине водный исполин вез девушку. У нее были короткие темные волосы, глаза цвета воды в озере Далеко, а на шее сверкала прозрачная капля в серебряной оправе. И Джалар уже понимала, что эта девушка тоже ищет Мию, что она – одна из них. Что она пришла на помощь.

Джалар ударила в бубен. Великан остановился, взрыхлив вокруг своего тела темную весеннюю воду, девушка спрыгнула на берег и огляделась. Джалар улыбнулась, отпуская Щуку, которая была ее глазами и помогла увидеть: из озера Далеко в озеро Самал приплыла на огромной рыбе девушка. И их теперь – шестеро.

Когда Джалар вернулась, Харза жарил на камнях тонкие кусочки зайчатины. Запах плыл над лесом, и Джалар удивлялась, что он еще не привел сюда непрошеных гостей. Уна заплетала в косы перезимовавшую желтую траву. Она бросила на Джалар внимательный взгляд и кивнула, будто знала о ее видениях, но ничего не сказала. Лита снова начала уговаривать Джалар отпустить ее в деревню.

– Я просто посмотрю на нее, издалека. Я не буду подходить, не буду разговаривать. Просто хочу убедиться, что это она.

– Я пойду с тобой, – сказала Уна, распуская травяные косы.

Джалар вздохнула и сдалась. Пусть. Она все равно не знает, где им всем спрятаться. И она устала. Она очень устала жить в лесу. Она хочет домой.

Старуха стояла на поляне, где обычно проводили сход, и будто ждала их. А за ее спиной – десятка два чужаков с ружьями. Джалар, Лита и Уна шли по деревне, но никто их не останавливал. Джалар кинула взгляд на родной дом, но ничего не сумела разглядеть сквозь маленькие тусклые окна. Она заставила себя не смотреть. Она прогонит старуху и вернется. Джалар сжала бубен и вышла на поляну. Лита сделала еще два шага вперед, и Джалар с удивлением увидела, что лицо старухи дрогнуло: старуха Литу узнала.

– Зачем ты пришла сюда, глупая девчонка? – прокаркала старуха.

– А зачем ты пришла сюда, Анилу? – спросила Лита, и от ее крика с ближайших деревьев поднялась в небо стая грачей.

И тогда старуха отступила, зашипела:

– Никто не знает моего имени.

– Я знаю! – насмешливо сказала Лита. Джалар поразил ее голос: она совсем не боялась. – Хочешь спросить откуда? Черные жрицы молятся тебе в подземном храме, я жила с ними…

– Горстка никчемных фанатичек!

– А жители пределов поют о тебе песни.

– И что? – ядовито спросила старуха. – В них все правда, да, вторая царская дочь? Все как и было?

– Я не знаю, как было, Анилу. Но я догадалась, кто такие урфы. Не сразу, но догадалась. Это потомки тех, кто бился за тебя. Тех, кто пошел за тобой в той давней войне и кого ты бросила в пустынной каменистой земле, сбежав в Суэк. Ты предала их.

– А мой народ предал меня! – взревела старуха. – Моя семья предала меня! Мой отец, мать, мои братья! Ты знаешь, что это такое, царевна, скажи-ка, как с этим жить?

Лита молчала, смотрела исподлобья. Джалар сжала бубен. У нее был только он. Но он поднимет реку. У Литы был только лук, но много ли в колчане стрел?

– Я не знаю, – просто и спокойно сказала Лита, и Джалар поняла, что сейчас – сила только в словах. – Я не знаю, Анилу. Ты могла бы стать пряхой Альтиды, держать ее своей силой, любить ее…

– Я прокляла ее. Я никогда не вернусь. И ты не вернешься тоже. Альтида не заслужила пряхи.

Она подняла руку, и чужаки вскинули ружья. Джалар прикрыла глаза, она звала свою внутреннюю реку, тягучую и глубокую. Но река молчала. Она спряталась, ушла глубоко под землю, она не хотела воевать. И вдруг Уна сжала руку Джалар. Так иногда сжимала ее Сату. Не сильно, но этого хватило. Река пробудилась, готовая выплеснуться и снести все на своем пути. Джалар почувствовала какое-то движение и увидела, что к ним идет Тайрин, а вместе с ней – Мия и та самая девушка, которую принес на спине водный гигант. Они втроем встали рядом с ней, и хотя Джалар чувствовала, что Мия еще слаба, но она здесь, она замкнула их круг.

«Нас шестеро. У каждой из нас своя сила», – пыталась успокоить себя Джалар, не замечая, что вцепилась в руку Мии.

– Зачем ты пришла сюда? – закричала вдруг остриженная девушка, повелительница огромной рыбы. – Ищешь, кого бы еще отдать на съеденье своему Семипряху?

И тогда старуха засмеялась. Она смеялась и смеялась, весело и беззаботно, как маленькая девочка, которой сделали прекрасный подарок. А потом сказала:

– Вот мы и вместе, все семеро. Какая удача!

Эпилог

А какие тебе нужны ответы? Что ты не за доблесть избран? Нет, не за доблесть. Ни силы нет в тебе, ни мудрости. Однако же ты избран, а значит, придется тебе стать сильным, мудрым и доблестным.

Джон Р. Р. Толкин. Властелин колец

Алехин шел сквозь холмы. Серая пыль, серые заросли полыни, серое небо. Серый цвет прекрасен. Благородство и сдержанность. Достаточность и вместе с тем – полное принятие любого, кто окажется рядом. «Какая чушь лезет в голову! – подумал он. – Похоже, я очень боюсь». Алехин сцепил зубы, мотнул головой. Нельзя всю жизнь бояться. Хотеть и бояться сделать этот шаг – побывать в холмах. Он вспомнил, как Саша Сидорова спросила у него на одном из семинаров, бывал ли он в холмах. И ему стало неловко, что нет, не бывал. Хотя чего тут стыдиться? И так ли нужны ему эти холмы, если он носит в своем сердце Край?

– Значит, ты все-таки решился?

Алехин резко обернулся на голос. Арс стоял перед ним. Хотелось сказать себе: он совсем не изменился. Но это была неправда, это не могло быть правдой, даже если внешне друг остался абсолютно прежним. Хоть бы поседел, что ли… Алехин провел ладонью по своим волосам, вздохнул. Арс улыбнулся и протянул ему руку.

* * *

Они развели костер, и Арс заварил травяной чай. Алехин смотрел на него сквозь жар огня и думал, что у него не было друга ближе, а теперь он так далеко и между ними не просто дым, а то неведомое знание, что хранит Арс и не может передать никому, кроме того, кто придет ему на смену через много-много-много бесконечных лет. Алехин хотел о многом спросить, но помимо воли у него вырвалось:

– Как ты?

Арс усмехнулся. Долго молчал, вороша сухие полынные ветки в костре. Удивительно, что они горели долго и жарко, будто были сосновыми дровами из Края.

– Странно, что ты спросил, – ответил наконец Арс. – Ты ведь не за этим пришел, Сережа.

– Не за этим, – эхом откликнулся Алехин.

А зачем? Он и сам не знал. Когда дверь в Край не открылась снова, снова, снова и снова, он вдруг почувствовал такую тоску и такой страх, что даже не мог говорить, хотя Яна спрашивала о чем-то, а Маат нежно покусывала за щиколотку. И тогда он подумал: «Я хочу увидеть Арса. Я так хочу увидеть Арса!» Он собирался с духом несколько дней. Он знал, что холмы могут выбрать его новым Хранителем. И он не хотел им быть. Никогда не хотел. Но, как и у всех, какая-то крохотная частичка его сознания заранее обижалась, что холмы не выберут, эта частичка не боялась, а ждала и хотела стать Хранителем. И он опасался, что холмы услышат именно ее. Но вот он здесь, сидит у костра с Арсом, будто им снова семнадцать и они в экспедиции. Холмы молчали, холмам он был не нужен. Хвала семи пряхам!

– Так что там с пряхами?

– Еще одна появилась на Альтиде. Настина дочь.

Арса наконец пробрало, он потерял самообладание. Пусть на крошечный миг, но все-таки дрогнул. Ведь они все были чуть-чуть влюблены в Настю. И Арс, и сам Алехин, и даже, кажется, Мурашкин. А потом она ушла через озеро Тун на Альтиду и встретила там любовь всей своей жизни. И вот их дочь – пряха. Легко согласилась спасти Мию и – канула, исчезла, пропала в Краю. Ни весточки, ни связи, и кто-то могущественный запечатал Край так, что ни одна дверь Алехина туда не пускает. Думать о том, как он будет говорить об этом Насте, было невыносимо.

Пока он все это рассказывал Арсу, тот мешал и мешал угли в костре. Потом поднял глаза, спросил странное:

– У Настиной дочери есть артефакт?

– Что?

– Ну, что-то есть у нее? У Мии вот была такая половинка ракушки на шнурке, ей бабушка перед дорогой дала. У Настиной дочери есть что-то такое?

– Я не знаю. Но должен быть. Обязательно должен! У Мии – ракушка, у Тайрин – хофоларский бубенчик, говорят, она им стены Рилы пробила, представляешь? У Кьяры – слеза туатлина, мощная штуковина, и…

– Мы собираем по всем мирам артефакты, – перебил Арс и бросил в костер еще охапку полынных стеблей, они ярко вспыхнули. – Уповаем на их силу и исключительность и забываем, что все дело по-прежнему, как и много веков назад, как и всегда, в человеке. Любой артефакт наполняет силой человек. Каждый человек есть артефакт. Я так долго был рядом с Мией и – не видел, не понимал. Я думал, она обычная девочка, которая выросла, разглядывая картинки в книге истин, и поэтому может так легко путешествовать между мирами. Я уповал на артефакт, на книгу. А когда попал сюда, понял, что она новая пряха. Ты знаешь… я ведь боялся, ужасно боялся сказать старому хранителю, что появилась новая пряха. Я боялся, что он не выдержит этой новости. Я боялся его смерти. Боялся остаться один. Врал ему в глаза, делал вид, что Мия – обычный ребенок, даже когда она отыскала меня здесь. Он, конечно, все понял, и впервые я прочел отвращение к себе в его глазах… Он умер сразу же, как только Мия села в свою лодку. Он ушел неуспокоенным, ему было страшно оставлять на меня холмы.

– Ну… – Алехин посмотрел в глаза другу. – Ты вроде бы справляешься.

– Сережа… это был Мурашкин.

– Что?!

Арс ответил не сразу. Сунул Алехину в руку кусок хлеба, кивнул: ешь, мол. Но ничего не лезло в рот. Мурашкин? Как? Как такое может быть? Ведь Гаррэт говорил, что старый хранитель холмов – Дьенто Суэра Току, ему чертова туча лет, он прадед Мии, он не может быть их Мурашкиным!

– И все-таки это был он.

– Ты мне расскажешь?

– Однажды – да. Но не сегодня. Ешь.

– Да какое!.. Хоть намекни!

Хранитель вздохнул:

– Когда он попал сюда, его отбросило на много лет назад… Не то чтобы к началу времен, но далеко, в Четвертую имперскую. Он, конечно, недолго приходил в себя, не ныл и не страдал, ты же помнишь, какой он. Пройдя почти всю Империю и насмотревшись ужасов войны, добрался до твоего Края. Ну, того Края, который в Пятиземелье, сам понимаешь. Но вернуться не смог. Он одолжил лодку у местных и плыл в указанном направлении – должен был выбраться в поселок, куда прилетает с большой земли вертолет, но любая река выносила его в Дальнее море, к берегам Яниной империи. Хотя какого черта она Янина, да? В общем, ему пришлось остаться.

– И холмы выбрали его Хранителем?

– Да. Но сначала он создал здесь братство.

– Что?! Погоди, но ведь это мы его создали… там, у себя. Братство, ШДиМ…

– Мы там, а он – здесь. Мы пытались вытащить его и помогали вернуться тем, кто попал к нам. А он помогал тем, кто жил здесь. Не боролся, нет, просто помогал. Спасал детей, кормил голодных, подбирал бежавших от войны подростков… Он очень близко принял к сердцу мысль Вараксина о том, что в основе мира лежит договор, а не борьба. Он взял новое имя, исходил Империю и свое королевство вдоль и поперек. А потом встретил здесь любовь всей своей жизни, у них родилась дочь.

– Бабушка Элоис?

– Да.

– Но как такое возможно?

– Такой скачок во времени? Да кто ж его знает, время-то…

Алехин допил чай, доел горьковатый, пахнущий полынью хлеб. Несмотря на непростой разговор, несмотря на ошеломительную новость и события последних дней, ему вдруг стало спокойно. И он спросил напрямик:

– Ты поможешь? Мне не попасть в Край, а Мия застряла где-то… И я волнуюсь за Тхоку.

– Тхока… Мне жаль, Сережа. Поэтому Мия и провалилась в междумирье.

Глаза защипало. От дыма, конечно. Он взрослый, он очень взрослый. И откуда Арсу знать вообще, Край за тысячу миль и границ от холмов, и Алехин бы почувствовал, он всегда, он с бабушкой, они же всегда…

– Плакать можно всем. Тебе тоже можно, рысий ты котенок.

* * *

Хранитель холмов проснулся среди ночи и долго лежал неподвижно, не открывая глаз. Еще плыли перед ним отголоски сновидений: миры, эпохи, бесконечность времени и его пугающая сиюминутность.

Приход старого друга взбудоражил его, хотя – о боги, распивающие чай в своих чертогах! – разве могло его еще что-то взбудоражить? Но вот он проснулся среди ночи и лежит без сна, смотрит закрытыми глазами в звездное небо, ощущает запах полыни, чувствует себя живым, таким живым! А ведь на самом деле он больше не человек, он просто функция. Хранитель.

Раньше, еще до создания ШДиМ, они с Алехиным и остальными любили порассуждать, что такое эти холмы. Сережа всегда был уверен, что холмы – источник всех историй, эдакое хранилище, где они дремлют в ожидании того, кто сможет поймать за хвост и рассказать всем. Потому и нужен им Хранитель.

«Чтобы не растащили, что ли?» – усмехалась ехидная Яна.

Сама Яна была уверена, что холмы – точка отсчета всех времен. Мол, отсюда пошла жизнь во всем ее многообразии, здесь хранится мировая энергия, первоматерия, то, что и делает жизнь жизнью, и именно поэтому ее нужно оберегать, охранять – мало ли кто придет, домов понастроит, и тогда всему конец. Почему конец, объяснить не могла, но, видимо, в ее представлении важно было сохранить это место нетронутым.

Что ж, тут она, пожалуй, была права. Лучше и правда не трогать.

Мурашкин соглашался с Яной, но считал, что здесь исходная точка не времени, а всех миров, некий узелок, в который завязаны многие пространства. Отсюда они расходятся, разбегаются, как реки из одного озера, – у каждой свой путь, но все они имеют один исток, одно начало.

Пылкая Настя говорила, что они ничегошеньки не понимают. Ясно же, что холмы – это ось мироздания, Иггдрасиль, Меру, Куньлунь, что они также соединяют верхний, срединный и нижний миры, а Хранитель – страж у ворот. «Ах, если бы это было так, ясноглазая моя девочка! Если бы хоть один из вас был прав, дорогие мои…»

Небо чуть посветлело, но до утра еще далеко. Где-то рядом в зарослях шебуршали полевки, одну из них скоро поймает сова.

Холмы – это память. Это долгая, бесконечно долгая нота самого скорбного реквиема. Реквиема по надежде, что однажды люди смогут обойтись без войн, что научатся жить в мире. Хранитель пробыл в холмах уже достаточно, чтобы понять, что надежды нет. «Но пряхи… пряхи снова пришли. И Сережа верит в них». Он нашел в темноте руку друга и тихонько сжал ее.

* * *

Огромное небо было похоже на черный платок со множеством крохотных дырочек, через которые лился свет. Будто окна домов среди бескрайней тайги. Севруджи искал среди них то одно, в котором живет душа его бабушки. Теперь она там. Она присмотрит за ним, как когда-то в детстве.

Когда он еще не знал, что Край – это особенное место, не принадлежащее ни одному миру, только себе.

Когда он еще не понимал, что мир уже сломан, убит, что он лежит в развалинах. Что сначала бросились переписывать историю, играть фактами, заврались и сами поверили в свое вранье, потеряли себя, потеряли память, и мир покатился по замкнутому кругу без возможности вырваться из бесконечных повторений войн, лжи и ненависти.

Севруджи же учился, жадно впитывал в себя новые знания, еще и еще, больше, глубже, погружаясь в такие материи, о которых его родные и соседи даже и не слышали. Он гордился собой. Он так гордился собой! И он не думал про Край. Иногда только, уже став директором ШДиМ, когда ему становилось невмоготу, он приходил в молодой лес, который сам посадил. Семена ему привезли из Края, и Алехин, прикасаясь к стволам сосен, думал о том, что эти деревья, хоть и выросли здесь, под этим небом, где-то глубоко в генах хранят код его земли, всех ее вод, лесов и гор. И ее силу тоже.

Край был не единственным таким местом, конечно, нет. Остров Веретено, Круговая дорога, ШДиМ или вот – холмы. Вдруг Арс сжал его руку, будто проверяя, спит ли он, и спросил:

– А ты когда-нибудь думал, почему именно они? Почему Мия, а не Саша, например? Кьяра, а не… ну, не кто-нибудь другой.

– Я постоянно об этом думаю.

– И?

– Я не знаю.

Арс засмеялся.

– Профессор! Ты же лекции читаешь, целый курс у тебя по пряхам!

– Когда все знаешь, читать неинтересно, – улыбнулся Алехин. И спросил, будто в пропасть шагнул: – Ну а ты?

– И я не знаю.

– Ты Хранитель, Арс, ты знаешь все.

– И тем не менее. – Он смешливо фыркнул. – Когда все знаешь, жить неинтересно.

– А сейчас тебе интересно? Твоя жизнь здесь… какая она?

– Ну… это не жизнь, Серёж. Это служение. – И, не дав ему ответить: – Давай спать.

Звезд стало больше, будто кто-то высыпал в небо еще одно лукошко звездных ягод. Алехин смотрел на них, голова была пустая. «Так странно, ведь сейчас апрель, а звезд – будто в августе, – удивился Алехин и спохватился: – А, ну да, мы же в холмах».

И, слушая дыхание Арса, Алехин понял: он не шел так долго сюда не только потому, что боялся, что холмы заберут его жизнь; он боялся еще и того, что самый близкий его друг стал мудрее, сильнее и значительнее его, познал все тайны мироздания, а сам Алехин… да в общем, все тот же мальчик из Края, замерший перед распахнутой во Вселенную дверью. Он боялся, что про́пасть между ним и Арсом будет слишком велика. Наверное, так и есть. Наверное, Арс тратит много сил, чтобы притворяться прежним. Но правда ли он не знает про прях самого главного? «Почему именно Мия? Почему Тайрин, Кьяра, Уна, Лита… почему они?» Алехину казалось, что еще немного – и он поймет, догадается, отыщет ответ. Но звезд становилось все больше, и он уже не различал созвездий, а видел только о́кна домов в огромной деревне посреди небесной тайги. И одно из них – Тхокино.

Content

Тамара Михеева
Джалар. Семь прях. Книга шестая

Джалар

Часть первая Дом Рыси

Анык

Олонга

Обида Такун

Зажечь солнце

Брешь в полотне

Весенняя дева

Шепот в толпе

Невестины гонки

Шона, Вира, Тхока

Провожая Сату

Тайная чуда

Саол-гон

Обратная сторона

Слышать разное

Ночной гость

Бежать

Часть вторая Дом Щуки

Бубен лойманки

Сломанный тавур

Безмолвие

Олений след

Допрос

Рысьи повадки

Один в поле воин

Часть третья Дом Лося

Островок

Дом под землей

Быть озером и лесом

Рубашка в камышах

Призвать реку

Часть четвертая Дом Утки

Книга и ее сны

Долгая осень, близкая зима

Медленное время

Вийху

Погребальный костер

Книга под пеплом

Йолрун

Тревожные сны

Старуха в черном плаще

Босиком по снегу

Вернуть чуду

Мон топит баню

Другой Жарминах

Утке крякать

Разговор о деревьях

Еще одна пряха

Сердце Нави

Эпилог