Леон Мария Тереса

Химена. Верность и долг

Мария Тереса Леон

ХИМЕНА

Верность и долг

ПОВЕСТЬ

Авторизованный перевод с испанского

ИННЫ ТЫНЯНОВОЙ

Вступительная статья

ИННЫ ТЫНЯНОВОЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

О моя Химена, верная подруга,

Я люблю вас больше, чем сердце и душу.

Видно, нам при жизни суждена разлука,

Вам дано остаться, мне уйти отсюда.

Коли дней побольше мне господь дарует,

Женихов для дочек сам ещё найду я,

И вам, моя подруга, ещё послужу я[1].

Трудно поверить, что эти простые слова, заключающие простые чувства, взяты из героического эпоса испанского средневековья «Песнь о Сиде». С понятием древнего эпоса неизменно связаны гром битв и колорит фантастики, сложный кодекс чести и необычный строй понятий, уходящий корнями в далёкую, ставшую страницей ушедшего навсегда жизнь. По сравнению с другими памятниками героического эпоса, «Песнь о Сиде» поражает своим простонародным, мудрым и наивным реализмом, своей полнотой простых человеческих чувств — любви супружеской, отцовской, материнской, дружбы (именно дружбы, товарищества, а не только вассальной верности), своим понятием чести, таким не формальным, не по рыцарскому кодексу, а общечеловеческим, гуманным, когда честь приравнивается к достоинству, к верности идеалу.

В какой другой эпической поэме отведены тысячи строк наставлениям любимой жене перед разлукой, свадьбе дочерей? В какой другой эпической поэме так ярко вылеплен образ женщины — жены, верного друга, духовной соратницы в битвах? Как не похожа милая, мягкая и вместе непреклонная и несгибаемая Химена — верная спутница исторического и легендарного героя Сида Воителя, — например, на суровую воительницу Брунгильду из старогерманской «Песни о Нибелунгах», единственной, кроме «Песни о Сиде», европейской эпической поэмы, где играют роль женщины! Ведь даже в нашем «Слове о полку Игореве» знаменитый плач Ярославны несёт скорее всего эмоциональную, психологическую нагрузку, не являясь неотъемлемым элементом сюжета, да и сам образ Ярославны возникает лишь раз посреди поэмы, тогда кая Химена сопровождает главного героя на протяжении всей «Песни», являясь активным участником важных эпизодов действия и второй, после Сида, стержневой фигурой, направляющей это действие по определённому руслу, согласно ходу истории и мысли поэта. Присутствие Химены как бы ещё более «очеловечивает» общую тональность «Песни» и характер центрального её героя, поражающего своей доброй силой и простотой, общечеловеческой логикой, пронизывающей все его дела и помыслы и выходящей за рамки средневековой системы мышления, делая образ Сида удивительно реальным, принадлежащим любому времени, принадлежащим человечеству.

Недаром Сидовы воины, а вместе с ними и безвестный хугляр-сказитель, сложивший эту поэму где-то возле 1140 года, называют её героя «Мой Сид». Родриго Диас де Бивар, Сид Воитель, — это реальный герой, живший в XI веке, но Мой Сид не остался в той эпохе, когда жил и был воспет, он шагнул за её порог в каждодневную жизнь испанского народа, и после сражений с арабами и маврами, восемь веков попиравшими испанскую землю, ему пришлось ещё сражаться с наполеоновскими армиями и фашистскими ордами. Мой Сид стал участником битвы испанского народа за его свободу и судьбу, и на протяжении всех веков своего существования передовая испанская литература помнит о Сиде и воспевает его, вскрывая в этом бессмертном, бесконечном по своей эмоциональной ёмкости образе всё новое и новое, всё более нужное и близкое людям.

Для «Песни о Сиде» история Испании выбрала замечательную эпоху реконкисты — обратного отвоевания испанских земель, завоёванных арабами в 711 году. Восемь веков длилось арабско-мавританское владычество в Испании, и восемь веков длилась борьба с ним. Сложная была эта борьба. На протяжении восьми веков волны реконкисты то яростно ударяли о мавританские владения, то отступали, набирая силы для нового прилива. Раздробленная, разделённая на множество королевств и княжеств Испания далеко не сразу достигла решающих успехов в деле отвоевания своей земли. Отдельным королям и графам, отстаивавшим границы своих владений от натиска иноземных завоевателей, противостояло единое и сильное мавританское государство со столицей в Кордове. Однако начиная с XI века, когда кордовский халифат стали разъедать внутренние междоусобицы, приведшие его в конце концов к распаду на ряд мелких мавританских королевств, реконкиста обретает новую мощь, и отдельные области Испании объединяются, в общей борьбе с врагом начиная выковывать своё национальное единство. Усиление реконкисты идёт вместе с борьбой за объединение Испании в единое государство, с борьбой за то, чтоб у Испании было не только единое имя, но и единая территория. Не сразу приходит это объединение: испанские короли ещё долго будут вести братоубийственные войны друг с другом, и волны реконкисты долго ещё будут то набегать, то отступать, пока не падёт в 1492 году последняя крепость мусульман — Гранада.

В этой сложной борьбе внезапно возникали отдельные фигуры героев реконкисты, имена которых, подхваченные народной легендой, стали вечным достоянием Истории. Однако из всех, кто сражался за свободу и честь Испании в те далёкие времена, был один главный, один особенный, самый близкий душе народной, ибо подвиг его был самый высокий и слава самая громкая. Много королей и графов выходило в те времена со своими дружинами на дороги Испании, отправляясь в долгие и тягостные походы против мавров, долгими месяцами и годами стояло у стен мавританских твердынь, оставляя полчища убитых на поле брани. Имена их занесены в толстые книги по истории, а народ мало помнит о них. Но стоит лишь произнести слово «реконкиста», как каждый ребёнок произнесёт в ответ «Сид».

«Сид» — это арабское слово, означающее «господин, повелитель», ставшее прозвищем самому знаменитому человеку испанского средневековья Родриго Диасу де Бивар. Прозвище это дали ему побеждённые враги, и в памяти народной он так и остался с этим прозвищем, к которому добавилось ещё одно — «Воитель». Родился Сид в городе Бургосе или в местечке Бивар в первой трети XI века. Сражался в свите короля Санчо II Сильного и был рядом с ним, когда тот, недовольный завещанием отца, поделившего свои владения между детьми, шёл войной на брата своего Альфонсо, короля Леона, а позже на сестру свою донью Урраку, которой достался в наследство укреплённый город Самора. У стен Саморы мятежный король был убит, и кастильцы признали королём Альфонсо VI. Сид тоже признал короля, но тот не простил храброму рыцарю участие в битве на стороне покойного брата. И поэтому, когда Сид, посланный за данью к мавританскому королю, вернулся с богатой добычей, Альфонсо VI легко поверил наветам завистников и изгнал доблестного вассала своего из земли кастильской, где тот родился и провёл свою юность. И отправился Сид с верной своей дружиной по бесконечным дорогам Испании «зарабатывать хлеб свой» в битве с маврами, как это подчёркивается в поэме и народных романсах, сложенных о его подвигах. Много крепостей и городов завоевал опальный Сид, и слух о его победах всё рос, и всё больше людей стекалось отовсюду на призывный зов Сидовых труб и становилось под его знамёна. В 1094 году отвоевал он у мавров прекрасный город Валенсию и здесь, на благословенной земле, утопающей в садах и пересечённой оросительными каналами, которые проложили мавры, прожил остаток своей жизни вместе с любимой женой. Мудростью, хитростью, ловкостью и силой сумел он сдержать неистовые натиски могущественных альморавидов под командой знаменитого полководца Юсуфа, которых мавры, испуганные успехами реконкисты, призвали на помощь из Африки. Умер Сид в последний год XI века, и вдова его, донья Химена, верная спутница всей его жизни, не в силах более удерживать Валенсию под ударами врага, ушла из горящего города, увозя с собою тело мёртвого Сида…

В объёмистом исследовании «Испания Сида», принадлежащем перу нашего современника, недавно умершего знаменитого испанского учёного Менендеса Пидаля, помещены фотографии документов, исписанных величественным готическим почерком Химены — властительницы Валенсии, сдерживавшей яростные атаки альморавидов до последнего истощения своих сил и возможностей. В этой замечательной книге путь Химены прослеживается рядом с путём Сида, и весь двухтомный труд учёного, основанный на глубокой и тщательной работе всей его жизни, напоминает собою поэму, хотя в нём с крайней точностью и скрупулёзностью анализируются мельчайшие детали быта и малоизвестные исторические эпизоды того времени. И это происходит не только благодаря таланту учёного. Историческая биография Сида, полная порождённых эпохой сложностей и противоречий, развёртывавшаяся на фоне многоплановой действительности, характернейшим проявлением которой и был сам Сид и вся его деятельность (что и даёт основание учёному говорить об «Испании Сида» как об исторически сложившемся понятии), была впоследствии настолько расцвечена, с такой могучей силой вылеплена народной фантазией, воплотившей её в эпосе и романсах, что даже рассказывается по-разному в разных исторических книгах. Народное вдохновение здесь так усердно и основательно потрудилось, что заслонило исторически достоверные источники, отодвинуло их на второй план. Муза поэзии оказалась сильнее музы истории.

Через сорок лет после смерти Сида народные певцы-сказители запели по всем дорогам, по селеньям, городам и замкам о подвигах кастильского рыцаря. Народная муза дала событиям своё толкование и свою оценку. Она всячески обыграла принадлежность героя к самому бедному и близкому простонародью слою рыцарства, использовав его образ для остро социальной критики высшей знати. Решительно отказавшись принимать во внимание временные союзы исторического Сида с мавританскими королями, объяснявшиеся как необходимостью поисков добычи, так и сложно-противоречивым характером его деятельности, вытекавшим из сложностей и противоречий эпохи, народная муза воспела своего героя как неколебимого врага мавров и была права, так как временные союзы мавров и испанцев были лишь тактическими зигзагами, которые ничего не меняли в главном — борьба продолжалась. Народная поэтическая мысль не хотела останавливаться на тех эпизодах и отдельных фактах, когда исторический Сид бывал во власти расчёта или проявлял жестокость — она поступила с образом Сида, как само Время: отобрала важное, высокое, человечное. Народная мудрость действовала в данном случае как всегда — выделила главное, оторвала его от пут второстепенного и подняла ввысь как знамя: благодаря ей Сид был и остался навеки борцом за испанскую землю и свободу.

Таким и предстаёт он в «Поэме о Сиде», где на протяжении трёх тысяч семисот строк, дошедших до нас, рассказывается жизнь Сида, начиная с его изгнания из Кастилии, через годы и десятилетия — и вот мы уже видим его стариком с длинной седой бородой, которою он так гордился и к которой, по обычаю, никто не смел прикасаться, и вот уже выходят замуж его милые дочки… Древняя поэма проводит нас через многие горестные и счастливые минуты жизни своего героя и через много местностей его любимой Испании. И сквозь всю поэму проходит рядом с образом Сида образ Химены, рядом с темой битвы — тема любви.

Народные романсы, родившиеся позднее из отрывков больших поэм, на все лады воспели, разукрасили и дополнили историю этой любви. Пересказывая по-своему отдельные мотивы и эпизоды, перекраивая и переставляя события, переосмысливая чувства, придумывая новые происшествия и подробности, они согрели историю Сида и Химены чистотой и наивностью народной песни, со всей её вековой тоской и вековым трепетом радости — они создали свою, лирическую и романтическую, биографию Сида. И примечательно, что в этой биографии Мой Сид и его Химена представали людьми, которым близки простые и мирные идеалы каждодневной народной жизни, о чём свидетельствует, например (как один из многих примеров), отрывок из старого романса, содержащего жалобы Химены на свою судьбу:

О, как плохо быть знатной придворною дамой,

Что с избранником сердца своим обвенчалась,

Как была б я крестьянкою бедною самой,

Я б с любовью своей никогда не рассталась!

Если б утречком рано проснулась одна я,

То ждала ввечеру бы я милого друга,

Грохот битвы меня не будил бы, пугая,

Не дрожала б за жизнь дорогого супруга.

У груди бы я дочку тихонько качала,

И, на мирное глядя родное селенье,

Под соломенной крышею я б не скучала,

И от бедности было бы мне утешенье.

А в дворцах золотых я не вижу участья,

Ведь не купишь на золото счастья.

И поражает своей жгучей, своей вечной «современностью» скупой ответ Сида на жалобы Химены из того же старого романса:

Выслушал Сид, и слезами

Глаза его стали полны.

И сказал ей: «Утрите слёзы,

Пока не вернусь с войны».

Именно эту вечную, общечеловеческую «современность» и внесла народная поэзия в биографию исторического Сида. История и легенда слились в его образе неразрывно. Поэтому-то Мой Сид принадлежит каждому, кто верит в светлый идеал свободы, поэтому-то Мой Сид на протяжении всей истории Испании всегда оказывался рядом с теми, кто защищал достоинство его родины. Знаменитый поэт нашего века Антонио Мачадо видел его образ доблестной тенью, сражающейся в рядах борцов народной Испании против фашизма, и во время национально-революционной войны 1936–1939 годов защитники Мадрида пели знаменитый «Гимн Риего», где говорилось: «Шар земной видит в нас сынов Сида!»

История Сида, воспетая древней эпической музой, рассказанная в старинных хрониках, исследуемая учёными на протяжении долгих лет, перевоплощённая драматургически испанцем Гильеном де Кастро и знаменитым французом Корнелем, естественно должна была найти своё место в художественной прозе Испании, питаемой вдохновением народных традиций и народной борьбы. Наше время, быть может более чем какое-либо другое, требовало своего толкования и воплощения истории-легенды исконного героя испанского народа — Сида Воителя.

У каждого писателя есть главная тема, главная любовь его литературной жизни. Иной раз он сразу встречает эту любовь, иной раз ищет до конца дней своих. Но не он один ищет: тема тоже словно ищет тот мозг, то сердце и ту писательскую руку, что могут воплотить с наибольшей интенсивностью и полнотой всё то, что заложено в этой теме. Встреча писателя с его главной темой никогда не бывает случайной. Испанская писательница Мария Тереса Леон с детства жила и росла в атмосфере своей главной темы. Уроженка города Бургоса, землячка Сида, племянница учёного, посвятившего эпохе Сида свои труды — Рамона Менендеса Пидаля, Мария Тереса Леон все детские и юношеские годы как бы воочию видела перед собою «Сидово время», которое бережно и немо хранили древние камни города. Это «Сидово время», как эхо первой борьбы за свободу и честь Испании, несла она в себе и позже, когда, совсем ещё молодой женщиной, но уже писательницей и уже коммунисткой, рядом со своим мужем, известным поэтом-коммунистом Рафаэлем Альберти, ездила по фронтам национально-революционной войны 1936–1939 годов вместе с «театральными дружинами», организатором которых была и благородной миссией которых было нести людям, сражающимся за родину, радость встречи с неувядающим испанским искусством, с живым родником задорной, печальной и вечной народной песни. Они недаром назывались «театральные дружины», эти маленькие отряды энтузиастов прекрасного: они и впрямь напоминали партизанские отряды, и им тоже приходилось карабкаться по неприступным горам… с боевой песней на устах…

Глава Театра искусств и пропаганды в революционном Мадриде, разделившая с Антонио Мачадо вице-президентство Национального совета театра, писательница, чей творческий путь начался книгой рассказов «Злосчастная в любви», навеянной мотивами старинных народных песен, Мария Тереса Леон всегда несла в себе традицию испанского народа, его страданий, чаяний и борьбы, традицию, сгустком которой явилась тема Сида и его эпохи. Тема эта оказалась автобиографичной для Марии Тересы Леон. На протяжении всей своей жизни писательница шла к своей главной теме. Она сроднилась с ней ещё более чем прежде, когда, покинув свою Испанию после захвата власти фашизмом, добровольной изгнанницей скиталась по разным странам — Франция, Аргентина, Италия, — неся в себе ту же правду, какой жила её героиня Химена, — неудержимую любовь к родине и страстную тоску по её свободе. Так тема Сида и Химены, тема борьбы за родину, выходила из рамок средневековой истории Испании и сливалась с современностью, с темой борьбы против фашизма. Этим объясняется неувядающая злободневность книг Марии Тересы Леон, посвящённых Сиду и его эпохе, и особая лирическая теплота, проникающая эти книги, — теплота, вызванная не только любовью к тем, далёким, героям вековой битвы за испанскую свободу, но и глубокой внутренней связью судеб. Страданья, чувства и мысли Химены, боль разлуки с родными местами, муки неизвестности, страх за будущее — всё это обретает под пером Марии Тересы Леон жгучую современность, заставляя всё время помнить о многих простых людях нашего времени, которых враждебные человеку силы заставляют вот так же страдать в разлуке, так же отчаиваться и так же надеяться — в разных странах и на разных континентах…

Таким образом, вынашивая в течение многих лет свою главную тему, Мария Тереса Леон сумела перенести далёкие образы средневековья в наши дни живыми и полнокровными, тем самым внеся свой вклад в вековую традицию неувядающей «темы Сида». Вплотную к этой теме подходила Мария Тереса дважды и посвятила ей две ярких своих книги — повесть для юношества «Сид Воитель» и повесть для взрослых «Химена». Книги эти различны как по цели и замыслу, так и по исполнению.

В первой из них писательница ставит себе нелёгкую задачу: развернуть перед подрастающим поколением, с первых классов начальной школы получившим основные исторические сведения о Сиде и о реконкисте, всю глубину, поэтичность, народность этого образа, научить читать сердцем все сокровища старинной народной поэзии, связанные с этим образом, объединить в уме и памяти юных читателей Сида исторического с Сидом поэтическим и традиционным. Задача эта требовала от автора огромной работы, исторических и филологических изысканий, а главное — трудных поисков того пути, который помог бы найти и выразить основу образа Сида — его глубокую народность. Задача эта выполнена в повести «Сид Воитель» с глубиной, простотой, поэтичностью, жизненной правдой и художественной силой обобщения. Благодаря всем этим качествам повесть для юношества перешагнула возрастной барьер и стала «книгой о Сиде» для многих поколений читателей разных стран и народов.

В предисловии к русскому изданию «Сида Воителя» замечательный советский испанист, поэт, переводчик и историк литературы Фёдор Кельин отмечает основное качество книги — народность её центрального образа: «Для того чтобы правильно нарисовать фигуру народного вождя, защитника угнетённой феодалами и захваченной вторженцами Испании, Марии Тересе Леон необходимо было воссоздать атмосферу далёкого от нас XI века и прежде всего ответить на вопрос, кто был подлинным носителем идеи реконкисты, её основной ведущей силой. И писательница совершенно правильно отвечает на этот вопрос, делая главным героем своей книги испанский народ, представителем интересов которого и является в её изображении исторический и песенный Сид. Действительно, на всём протяжении своей повести Мария Тереса Леон не только описывает подвиги Сида, но и даёт им народную оценку, вкладывая её в уста простых людей Испании XI столетия — горожан, дружинников, бродячих певцов, ткачей, пилигримов, ремесленного люда. От этого образ Сида, народного вождя, национального героя, приобретает особую рельефность и силу, особую величавость». И далее: «Мария Тереса Леон наделяет Воителя в своей повести положительными чертами испанского национального характера: честностью, прямотой, горячей любовью к родине, глубоким пониманием нужд народных, бескорыстным служением идее — словом, всеми теми чертами, которые нашли себе такое яркое выражение в годы борьбы народной Испании против объединённого лагеря мировой реакции. Образ Сида Воителя в повести Марии Тересы Леон является по существу образом собирательным и перекликается с революционной действительностью Испании наших дней, служит делу прославления борющегося испанского народа».

Так из народности образа логически вытекает его «вечная современность», злободневность, непреходящесть, его огромная гуманистическая сила, его принадлежность Человечеству и Человечности. Так описание событий и битв старого времени проектируется на новое время.

Эта проекция на современность ещё сильнее, чем в первой, выражена во второй книге Марии Тересы Леон — повести «Химена». Книга эта сложнее и многограннее по своему замыслу, чем первая. Уже то обстоятельство, что повествование ведётся не «со стороны Сида», героя и участника главнейших событий эпохи, а «со стороны Химены», верной его спутницы по жизни, для которой основные коллизии Сидовой борьбы оборачиваются совсем по-другому и наполняются другим эмоциональным и психологическим содержанием, ставит перед автором очень тонкие и сложные задачи. Образ Химены проходит и через всю первую книгу о Сиде, проходит как символ чистоты, верности, стойкости, большой нравственной силы. Но если в первой книге Химена — свидетель и зачастую участник Сидовой борьбы, то во второй — она и летописец, верный и страстный. Хотя повествование ведётся от имени автора, но вся книга — это как бы внутренний монолог Химены, и действие в ней то и дело прерывается потоком мыслей, переживаний и чувств Химены, да и само действие, и все картины, какие развёртываются перед читателем, окрашены душевным строем Химены, её внутренним, неповторимым «я», её исторически сложившимся характером, несущим в себе и всю насыщенность народной традиции, и непреходящую ценность честной, простой и любящей души. Мы не оговорились — простой. Ибо образ Химены, несмотря на всю историческую точность, с которой обрисованы в повести события её жизни, максимально приближён к образу простой женщины из народа, что ещё раз доказывает, что не может существовать «чисто исторического» повествования о Сиде, ибо мощность народного вдохновения на веки веков украсила, оживила, поправила историю. Химена в повести Марии Тересы Леон выступает как бы в разных лицах, видится в разных гранях и преломлениях. И от этих граней тянется неразрывная нить к стилевым приёмам книги, к разным аспектам выполнения её социального, психологического и эмоционального замысла.

Одна Химена — это Химена истории Испании, и воплощение этой грани её образа взаимосвязано с тщательной реалистической разработкой самых мельчайших деталей эпохи, обычаев, нравов, быта. Каждодневный фон исторических событий показан в книге с необычайной полнотой и тщательностью, с поэтическим реализмом, благодаря которому «вещный мир», окружающий героев, предстаёт как нечто тесно с ними связанное, как одно целое, в котором каждая деталь занимает своё, строго необходимое место, создавая обстановку эпохи, в которой персонажи движутся, действуют и живут с необычайной естественностью. Служа достоверным указанием эпохи, этот «вещный мир» в то же время как бы приближает к нам героев, делая их живыми людьми, поддерживая атмосферу близости и словно доверия между героями книги и современным её читателем:

«Хорошо работается в тёплой кухне под уютное бульканье котлов. Надо всем веет тёплая сырость от кипящих бульонов и резкий запах свежей капусты. Ставни плотно притворены, и только, если какой-нибудь поварёнок откроет на мгновенье дверь, со двора врывается ослепительный блеск снега и порыв ледяного ветра… Отведя глаза от этой голубизны, Химена садится в сторонке одна, погружённая в свои мысли и заботы о детях и доме, словно ничего кругом не замечая. Но рабыни и служанки недаром так истово хлопочут — меткий взгляд хозяйки следует за ними повсюду. Время от времени из кипящих котлов падают жемчужные капли прямо на раскалённые уголья, от которых с шипеньем подымаются язычки пламени».

На этом бытовом фоне эпохи, показанном так свободно, безо всякой натяжки, естественно входят в общую панораму повести подробные описания Сидовых битв и походов, разукрашенные всем тяжеловесным боевым убранством того времени:

«Вот Родриго уже в броне, и сверкает его белая туника, а шлем его покуда откинут, чтоб все могли видеть его лицо и благородную бороду, какой нет ни у одного человека, рождённого женщиной на земле. Одевающие его не вручают ему щита, а один лишь меч. Химена горестно опускается пред ним на колени».

Так из самого быта эпохи рождается достоверность исторического пейзажа, окрашенного величественной приподнятостью древнего эпоса.

И здесь мы подходим ко второй грани, второму воплощению центрального образа. Вторая Химена — это Химена эпоса, и образ её, как бы уже заложенный в строках из «Песни о Сиде», предпосланных в качестве эпиграфа каждой главе, отвечает размеренному, торжественному слогу повествования, с риторическими фигурами и архаическими словами и выражениями, какой употребляет автор для описания Сидовых битв, для хроники исторических событий. Страницы, связанные с этой стилевой линией повести и с этой гранью образа Химены, кажутся порою поэмой в прозе, прозаическим воплощением эпического начала народной традиции испанской поэзии:

«— Господин мой, иди в добрый час на битву, а я буду стеречь эти стены от врага и сердца дочерей моих от горя.

— Химена, подымись с ними на башню поглядеть, как зарабатываем мы свой хлеб. Сердце во мне вырастает, коль вижу тебя пред собою».

Песенно-эпическая стихия описаний и диалогов, перемежаемых строками из народной поэзии, подводит нас вплотную к третьему воплощению образа Химены. Третья Химена — это Химена романсов, и эта грань образа потребовала от автора особенно тонкой шлифовки, ибо вбирает в себя всю пышность и богатство народной традиции, всю человечность народно-поэтического толкования, всю силу воспетой романсами трудной Химениной любви — и ревность к инфанте Урраке, и юность, рядом с Родриго, в садах любимой Кастилии, и разлуку с родными местами и с любимым, и многое, многое другое, чем наивное, чистое, неистощимое народное вдохновение на все лады разукрасило жизнь и страданье верной подруги Моего Сида. Поэтому книга о Химене зачастую переходит как бы в песню, как бы в народный романс в прозе, и сама проза в таких местах становится ритмической, напевной, приподнято-эмоциональной. Голос автора словно сливается с голосами безвестных певцов-хугляров, нараспев сказывающих средневековой толпе приключения и случаи, связанные с любимыми героями: «О горе, — думает она, — вспомнить только, какую боль причинила мне эта инфанта Уррака, с сердцем, полным злобы! Как смотрела она на моего Сида: „Ты помнишь, Родриго, как вместе в Саморе детьми мы играли с тобою?“ А ведь по завещанию её отца, короля Фернандо, владелица Саморы инфанта должна была проводить дни свои в обществе одних лишь монахов и прелатов… Какую ревность вызывала она во мне…»

Однако все особенности стиля книги, связанные с различными гранями центрального образа, — это не только стилизация. Автор как бы «глоссирует» легенду, уточняя, разъясняя, подчёркивая в ней наиболее важное, согласуя её с историей, приводя в равновесие обе эти силы — легенду и историю, — и поэтому стиль повести так органически связан с её замыслом: замысел и стиль взаимно проникают друг друга. Эту органичность отмечает и Рамон Менендес Пидаль в своём письме автору после прочтения книги: «Дорогая Мария Тереса, ты не представляешь себе, какие чудесные минуты пережил я, читая твою „Химену“, следуя за твоим повествованием, таким ярким, таким насыщенным историческими воспоминаниями, таким живым, взволнованным, поэтическим, таким истинно кастильским…»

Мы говорили выше о трёх гранях центрального образа книги и связанных с ними стилевых слоях. Но есть ещё одна грань, ещё одна Химена, быть может главная, с которой связана общая направленность всей повести. Это простая душа, ощущающая своё кровное родство с простыми женщинами из народа, жёнами Сидовых воинов, как и они, мужественно, стойко и кротко переносящая разлуку со всем, что ей дорого, не сетующая на своё одиночество, лишения и беды, чистотою, добром и силой духа одна поднимающая и воспитывающая детей, идущая со скромной и благородной готовностью на любые жертвы во имя любимого и святого дела, которому посвятил он свою жизнь, сама готовая отдать и труд свой, и жизнь свою за любимую родину, за то, чтоб была она свободна и покойна, чтоб жилось в ней широко и радостно таким вот простым людям, крепкими корнями связанным с родной землёй. Химена, такая, как многие, счастливая тем, что она — такая, как многие; Химена, чей удел терпеть, с достоинством, без слёз, без жалоб, и ждать любимого в своём гордом одиночестве, долгие годы ждать, ждать, ждать… Не так ли ждали своих мужей с поля битвы тысячи и тысячи женщин во время гражданской войны в Испании, не так ли ждали во время нашей Великой Отечественной войны? Образ Химены — женщины из народа, рождённый ещё безвестными певцами средневековья, распевающими по дорогам Испании романсы о Сиде, находит в книге современной испанской писательницы своё лирическое, поэтическое, тёплое воплощение. Мы видим Химену, неудержимо любящую жизнь, обожающую весёлую песню и задорную шутку, встречающую звонким смехом возвращение стад, радующуюся, как крестьянская девчонка; при виде милых своих овечек, с переполненным сердцем упивающуюся наивными и прекрасными обычаями народных празднеств:

«Здравствуйте, мои жесткошёрстые, милые вы мои! Вы пришли, не подав заранее весточки, как те, что возвращаются домой. Здравствуйте, мои курчавые, рыжие, коротконогие, круглоголовые… Да какие же вы пропылённые, перепачканные после долгих переходов по пустынным равнинам Кастилии в поисках пастбища… А уж в горле-то у вас пересохло, верно, по долгой дороге…»

Народные сцены, такие, как встреча стад, описание празднеств, беседы простых людей, — лучшие в книге, лучшие и самые современные, несмотря на архаичность описанных в них обычаев и целый ряд архаических выражений, встречающихся в них. Ибо они выражают характер испанского народа, те лучшие его качества, о которых говорил в предисловии к первой книге Марии Тересы Леон о Сиде Фёдор Кельин, — честность, прямоту, горячую любовь к родине…

«В Испании лучшее — это народ», — писал Антонио Мачадо. Книга Марии Тересы Леон «Химена» ещё раз подтверждает эту высокую мысль.

Инна Тынянова

ХИМЕНА

ГЛАВА I

Какую трапе́зу собрали

Для вас, наш Воитель Сид!

Над кровлями монастыря Сан-Педро де Карденья распускается цветок дыма, стелется по черепице и уплывает вверх в льдисто-холодную голубизну. Жаровни в монастырской кухне пышут жаром. Угас в воздухе пронзительный визг животных, принесённых в жертву на алтаре обильной трапезы, и большая, глубокая печь искрит и брызжет пряным запахом горящего дрока и можжевельника. Мальчики-служки, восторженно облизываясь, глядят, как ароматный жир каплет в бурно красные языки очага, стихающие, залиловев, по острым краям сучьев. Ах, если б в аду, конечно же расположенном под землёй города Бургоса, было так же тепло, как тут, в монастырской кухне, и создания холодной этой земли, продуваемой всеми ветрами, могли хоть там обогреться! Кто б отказался от такого наказанья за грехи свои? Во всяком случае, не мальчики-служки, которые, выходя из монастырских ворот на свет божий, чувствуют, как слова их превращаются в льдинки, а уши и носы краснеют, как томаты. Здесь все завидуют тем, которые служат на кухне, при больших котлах. Ну до чего ж повезло мальчишкам, что день-деньской проводят в душном тепле монастырской кухни под начальством отца Мундо, подавая ему разные там перцы и укропы для приправы!

Сегодня отец Мундо всё ворчит, повторяя как припев слова, вырвавшиеся у него утром, когда он впервые услышал новость: «Святой отец! Они у нас всё стадо поедят и свинарней закусят!» Но верный долгу, он покорно взял свой рог, звуку которого привыкли повиноваться пастухи на самых дальних пастбищах, и затрубил, тем повелев им ворочаться нынче раньше обычного из окрестных дубняков.

Необычное смятение царило нынче в монастырской кухне, ибо, для того чтоб накормить стольких воинов, приезжающих нынче, как о том сообщили повару-монаху, в монастырь, не хватало ни горшков, ни котлов, ни кастрюль, ни противней, ни вертелов, ни крюков. Монастырскому-то люду много ли нужно? А донья Химена, присланная на житьё в монастырь Сан-Педро де Карденья своим мужем, знаменитым рыцарем Сидом Воителем, впавшим в немилость короля Альфонсо VI и теперь, на своём пути в изгнание, собиравшимся посетить монастырь, довольствовалась малым — тетерева, дикие утки да зайцы. Детям же её и голубей хватало, тем более что малютку ещё не отняли от груди. Но нынче ждали самого отца — великого Сида. Он прибудет с великим голодом всех своих скитаний, голодом человека, отмеченного судьбою как в славе, так и в бедах, с великой жаждой правосудия и справедливости, умноженной на жажду всего долгого пути по пыльным дорогам, под чей-нибудь жаркий нашёпт о жестокости королей. А к этой жажде прибавится жажда шестидесяти воинов, составляющих дружину опального Сида, — шестидесяти храбрых рыцарей, с горлом, пересохшим от дорожной пыли и горячей скачки по золотым землям Кастилии. К тому же добрый монах никогда не выпускал из памяти и нищих, приносимых попутным ветром на запахи пира — незваных гостей, потчевать которых обязует милосердие божие.

Отец Мундо живёт как монарх в своей красавице кухне с внутренним двориком, задним двором и выходом в сад. В обоих дворах приносят в жертву трапезе несчастных коров и пекут большие хлебы в горячей золе. А в большой кухне — царство огня. Чтоб зажечь его, мальчики-служки тащат душистые сучья и поленья, а монах-повар указывает, какую когда разжигать жаровню. Через всю кухню протянута длинная жердь, где подвешены связками куры и крестом — козлята, а иногда и какая-нибудь дичь. На огне жарится на раскалённой решётке барашек — знаменитое яство здешних мест — и форели. Собаки бродят вкруг очага, привлечённые целым букетом вкусных запахов, и надо покрикивать: «Прочь, прочь!» — при каждой атаке их остреньких морд на лакомые струйки жира от жареного мяса. Но вот кто действительно наслаждается, так это монашек, приставленный пробовать, готово ли блюдо, ибо он всё ест да ест, всё пробует да пробует разные вкусности, — ну ровно в раю! Он ходит за отцом Мундо, став верной тенью главного монастырского повара, которому, из-за специальных обетов и постов, воспрещено — увы! — прикасаться ко всем этим чудесным изделиям собственного искусства. Впрочем, это печальное обстоятельство никак не отразилось на розовощёком лице повара-монаха. Крепкий, круглый и плотный, усердный повар и усердный монах, он жуёт молитвы вперемежку с крепкими словечками, правда, вовремя проглатываемыми. Каждое новое блюдо он посвящает матери божией, прося её соучастия, и меж двумя короткими и жаркими молитвами втыкает свой большой крестьянский нож в шипящую на огне тушу — готова ли? — выпускающую под остриём аппетитный сок. Вертятся с треском и хрустом железные вертела, носятся туда-сюда маленькие пажи, требуя крепких бульонов и соусов для астурийских дам — прислужниц Химены, резвые служки шалят и суют в котелки свой нос, а заодно и большую ложку — готов ли бульон-то? — успев, впрочем, раньше проглотить очередную «Матерь божию», чтоб жертва их воздержания от большей порции бульона была заблаговременно зачтена им на небе.

Вся кухня — словно кипящая кастрюля. Лёгкой рысью пересекают её посыльные, стараясь пролодырничать как можно дольше, потеют поварята, привязанные к галере бурлящих котлов, задыхаются служки, мехами поддувая огонь. И сквозь всю эту духоту и беготню врываются в огромную кухню обрывки новой, едва родившейся песни, сложенной про опального Сида:

Лучше б не было вассала,

Если б добрый был король!

Под эту песню вертятся гигантские вертела, золотятся телячьи туши, преет в можжевеловом аромате козлятина, бело поблёскивают жарящиеся форели и поварята сворачивают шеи последним курам. И весь монастырь Сан-Педро де Карденья, исполнясь благодарностью к семье знаменитого рыцаря Родриго Диаса де Бивар, которого побеждённые мавры прозвали «Сид» — господин, а христиане — «Воитель» за победы над маврами, полонившими испанскую землю, и теперь подвергнутого несправедливой опале, повторяет слова песни, сложенной неизвестно кем: «Лучше б не было вассала, если б добрый был король!» А доблестный рыцарь, которому суждено было не по своей воле покинуть владения свои, поспешает по длинным дорогам под гостеприимный кров монастыря — мирного убежища, где добрый аббат дон Санчо пригласит его к гостеприимному столу, посадив саму дружбу по правую его руку. И он утолит свой голод после долгого пути, в котором, по приказу короля, отказано ему было в хлебе и крове, как то случилось, когда проезжал он со своей дружиною город Бургос.

Над монастырской кровлей поднялись дружественные дымки, когда Родриго Диас, потомок первых управителей — судей, выбранных кастильцами, завоёвывавшими свою независимость, поднял дверное кольцо своей железной рыцарской перчаткой. И удар его руки в монастырские двери гулко отдался в душах всех, услышавших его, эхом прокатившись по всей истории Испании. А дон Родриго Диас де Бивар, доблестный Сид Воитель, не слезая с коня, замер у входа в монастырь. Он знает — за дверью его встретит благодарность, ибо он даже в суде отстаивал интересы монастыря с высшею справедливостью. Голова Сида защищена кожаным капюшоном, рамой находящим на лицо по самый рот, названным маврами «альмофар», и шлемом яйцевидной формы, от которого идёт обод и узкая пластина, пролегающая между глаз по орлиному носу для защиты лица. Сердце его всё ещё горестно бьётся при воспоминании о многих бедах. Всё ещё стоят у него перед глазами заклятые его враги Бени-Гомесы из Карриона, лукавые царедворцы, интриганы, знать, отличившаяся не на бранном поле, а в пышных салонах! Это они нашептали на него королю Альфонсо, вызвали слепой королевский гнев, который гонит теперь Сида и верную его дружину по дорогам Испании, не давая пристать нигде. Когда ехал он через город Бургос, угрюмо глядели на него запертые и словно насупившиеся дома, словно говоря ему: «Уходи, уходи!» Вороны во всё время пути летели от него по левую руку. И от родного селения Бивар до города Бургоса, и от Бургоса, вдоль песчаного берега реки Арлансон, где раскинул отверженный Сид свой лагерь, — всюду сопровождали его дурные предзнаменования. Повсюду уже прокричали глашатаи приказ короля, запрещающий оказывать помощь Сиду. В Бургосе вышла ему навстречу маленькая девочка и, с болью, просила не оставаться более получаса в этом городе, полном страха и холода: «Мы не осмелимся, Сид, подарить вам приют или отдых…»

И девочка, гордая своим подвигом, поспешила укрыться за дверью своего дома… Кое-где неплотно притворённое окошко, робкое мановенье безвестной женской руки — и особая тишина, что бывает только в местах, где множество людей погружено в безмолвие… Густая тишина, давящая плечи… Сид повелел трубить поход — и вместе с шестьюдесятью верными своими рыцарями двинулся из города и разбил лагерь в пустынном месте на песках Арлансона. И вдруг чья-то рука приподняла полог Сидовой палатки, и, упав к его ногам, предстал перед Воителем непокорный житель Бургоса Мартин Антолинес, принёсший хлеб Сидову войску. Этот хлеб он не купил, это был его хлеб, из его дома… И, зная, что за этот благородный поступок и его ждёт королевская немилость, Мартин Антолинес решил соединить дотоле мирную судьбу свою с немирной долей уходящего в изгнание лучшего вассала недоброго короля. И тут, на берегу реки Арлансон, столь скудной летом, сколь обильной весною, расцвела в курчавой бороде Сида улыбка, когда он сказал с весёлым смехом:

— Добрый мой Мартин Антолинес, окажи мне услугу: добудь два сундука, обитых красною кожей с золотыми гвоздями, — богатых, как в королевском замке. Песком их наполни, да ещё камнями. И отнеси их в заклад двум добрым евреям. И запрети открывать двенадцать месяцев целых. Будь осторожен, чтоб обман наш остался неведом. Видит бог, у меня иного исхода нету, чтоб излечить мою бедность. Ты скажи им, Ракелю и Видасу, чтоб не робели. А в сундуках, мол, Сидово слово лежит — не придётся жалеть ни о чём им, — дайте лишь время.

Ночь миновалась, и взошло солнце. Из токов и риг выходили, стряхивая приставшие к платью соломинки, молодые парни, решившиеся присоединиться к дружине Сида. Поднялись в воздух шестьдесят копий со стягами, и Сидово войско двинулось, оставляя за собой по обочинам дорог глашатаев и высылая вперёд гонцов, чтоб всюду вещали: кто жаждет славы и ратных подвигов, пусть становится под знамёна Сида. А Воитель тем временем, обернувшись на простой и строгий собор Санта-Марии в городе Бургосе, начавший уже рядиться в краски рассвета, простился со святой своей покровительницей, широко перекрестив скрытое забралом лицо. Всем тягостно стало на душе при звуке походных труб, всё дальше и дальше удалявших их от родной Кастилии. Вороны полетели вслед за войском, и рыцарь Альвар Фаньес пустил своего коня рядом с конём своего двоюродного брата и сеньора.

— Они летят в сторону Тьерра де Кампос, — сказал он Сиду, — взгляни!

Сид взглянул вверх, где махали чёрными крыльями живые предзнаменованья бед. Затем, пожав плечами, словно отмахнувшись от чего-то, утешил друга:

— Не робей, Альвар Фаньес, не робей! Нас изгоняют с родной земли нашей, но мы вернёмся вместе со своею славой.

Он умолк, вспомнив, что дом его остаётся теперь без владельца. И подумал, что нужно обстоятельно побеседовать с женою и добрым аббатом, чтоб научить их править хозяйством в отсутствии хозяина… И стал погонять коня…

И вот уже он — у дверей монастыря Сан-Педро де Карденья, и от гулкого удара железного дверного кольца под железной перчаткой Сида гудит и содрогается всё вокруг.

Огромные монастырские двери со скрипом раскрываются. Радостно бегут монахи-звонари звонить во все колокола. Аисты, напуганные лесом высоких копий, взмывают в воздух. Доблестный Сид, в добрый час рождённый, чувствует, как радостно забилось в груди его сердце. Конь под ним — чёрный, плащ — алый, на кожаном щите — дракон.

Со светильниками в руках выходят ему навстречу монахи. Поют. И песнь их — словно вызов суровому королю… Словно отголосок народного припева: «Лучше б не было вассала, если б добрый был король!» Поют старики свежими чистыми голосами юношей, поют юные послушники и ученики, вознося свои голоса ко всевышнему. Огоньки в руках монахов мягко стелются по ветру, растворяясь в сумеречном рассвете. Сбегаются собаки. Это охотничьи своры славного Сида, Родриго Диаса де Бивар. Какие они откормленные, великолепные! Сразу видна рука Химены. С какой любовью она, славная из славных, трёт, бывало, до блеска его меч, ласково кормит собак и ухаживает за его конём. И как его охотничьи псы бросились к нему — сразу узнали, залились радостным лаем, сливающимся в единый гулкий звук с молитвенно дрожащим пением монахов и учеников. Заключают процессию пажи, оруженосцы и дамы. Тёмные рясы монахов и яркие туники женщин. Сид любит яркие и ясные тона, какие нравятся простым людям, — он ведь и сам не из высшей знати и глаза его навсегда останутся глазами крестьянина. Как хотелось бы ему жить средь кустов ежевики, меж камней Кастилии… У ветряных мельниц родного селенья Бивар на берегу реки Убьерна… Не ветер ли от крыльев этих мельниц принёс ему имя девушки — Химена… Донья Химена…

Вот она, ветвь от могучего ствола гордых красавцев — графов из Астурии, — спешит к нему, такая прямая в своей расшитой золотом тунике. За подол её держится мальчик шести лет и совсем маленькая девочка. Мальчик держит в руках клетку с жаворонком, с которой не желает расстаться даже во имя этикета. Пять пышногрудых дам стражами следуют за ними, и Химена, тоже затянутая в корсет придворных правил, из которого трудно высвободиться, всячески старается обуздать своё сердце, чтоб не пуститься бегом навстречу мужу. Глаза ей бы полагалось согласно этикету опустить долу, но тому препятствует маленькая дочка на руках у кормилицы, пытающейся успокоить девочку, дабы плач её не печалил сердце отца. Химена, увидев, что величественная сцена приезда Воителя рискует быть омрачена упрямой малюткой, мягко отстраняет доброго аббата дона Санчо, пытающегося её удержать:

— Разрешите, добрый аббат, ведь руки матери лучше, чем руки святой.

И, взяв на руки дочку, Химена вместе со своей ношей становится у стремени Сида:

— Спуститесь на землю, любовь моя! Дети ещё не столь выросли, чтоб достичь до вашего сердца, пока вы — на коне.

Послушный зову родного голоса, Сид сошёл с коня. Руки его, освобождённые от драконова щита, тянутся сразу ко всем сокровищам его жизни, но донья Химена выставляет вперёд детей, ибо издавна известно, что супруга должна пребывать в тени. Диегито повис на шее у отца, а Эльвира трогает его золотые шпоры. И пока Воитель целует одного за другим милые его сердцу лица, Химена шепчет печально:

— Чувствую я, Воитель, что скоро опять разлука.

Сид прерывает своё сладкое занятье, отстраняет сына, гладящего его бороду, светлую и длинную, как кастильские водопады, и долго смотрит на Химену. Девочка, пользуясь паузой, отстегнула золотые шпоры. Маленький паж взял их у неё из рук. Химена берёт на руки донью Соль, а поскольку донья Эльвира плачет, что никто не берёт на руки её, то Сид подымает вверх обеих, заключив в свои широкие объятья.

— О, какая жестокая судьба — быть в разлуке ещё при жизни!

Снова смотрит Родриго в глаза Химене. Маленькая донья Эльвира тянет его за бороду, преступая правила рыцарского ритуала, а маленькая донья Соль прижимается к его плечу. И вдруг раздаётся крик Диегито: он хотел подержать меч отца, а птица из клетки взяла и улетела! Сид смотрит, как она тает в небе по правую руку от него:

— Доброе предзнаменованье!

Но мальчик, забыв о преподанном ему кодексе рыцарской чести, громко плачет. Донья Химена вытирает ему слёзы платком, что вышила ей к свадьбе её сестра Ауровита. Светильники монахов обеднели светом в спускающихся сумерках. Сквозь шелест Сидовых знамён Сид шепчет на ухо прославленной своей супруге, протянувшей ему руку, чтобы вместе вступить в стены монастыря:

— Вы правы, моя Химена! Судьба жестока! Но ещё жду я удачи и хоть нескольких лет покоя, чтоб служить вам.

Торжественное шествие тронулось. И даже птицы несут к тихим кельям народный припев: «Лучше б не было вассала, если б добрый был король!» Над кровлями монастыря Сан-Педро де Карденья поднимаются ароматные дымки́, обещающие изобильную трапезу. Добрый аббат едва поспевает за Сидом и Хименой:

— Взгляните, какая красивая пара и как они уже обо мне забыли!

Какую трапе́зу собрали для вас, наш Воитель Сид! Сосуды с красным вином уже пусты и прозрачны. Алеют огоньки света, поддерживаемые сонными пажами. Все ветры словно уснули на кровлях монастыря Сан-Педро де Карденья, и так как земля эта сурова и тянется душою к холоду, весенняя ночь словно погрузила в оцепенение всё вокруг. Обитатели монастыря и гости выбирают себе место для отдыха. Спать будут все вповалку, где кого свалит сон. Некоторые уже храпят, но самые упорные не сдаются, и музыка, хоть и притушенная, но орошённая крепким вином, помогает бороться с усталостью. Хугляр[2] поёт, но слушают его плохо. Хугляр, будь он мавр или христианин, всегда получает за песни своей виуэлы маслянистую луну круглого хлеба, падающую ему на руки как снаряд. Эти хлебы едят, поливая оливковым маслом и густо натирая чесноком и пореем. Куски мяса, отрезаемые охотничьим ножом или неловко подхваченные пятернёй, целиком засовываются в рот. Собаки пользуются теми же правами на объедки, что и многочисленная дворня, топчущаяся на месте недавнего пиршества. Иногда в делёжку вмешиваются куры и даже свиньи, не говоря уже о нищих, имеющих особые права, ибо каждый из них вполне может оказаться господом нашим собственной персоной. Всё кипит, все руки тянутся ко вкусному куску на этих пиршествах, и рты не устают жевать и произносить слова всё время, за исключением тех минут, когда виночерпий приходит «сдобрить» вино, опуская в чаши брусок раскалённого золота.

Добрый аббат дон Санчо, хоть и сам ещё не стар, завидует могучему молодому аппетиту Сида, которому Химена, с нежной заботой, предлагает всё новые и новые яства. Её супруг уже договорился с аббатом о цене за приют для его семьи и дал вперёд пятьдесят марок, обещая вскорости ещё, положил по сто марок в год за содержание в монастыре Химены и детей с их слугами и, под честное слово Сида, что стоит больше золота, обещал покрыть четырьмя монетами каждую, истраченную монастырём на его семью. И аббат верит этому золотому слову, ибо не может изгнанный, лишённый своего достояния Сид дать ему никакого другого залога. Ветер развеял как пух одуванчиков королевское слово, дарящее Сида великими привилегиями. Где они, эти привилегии? Или уже забыт тот июльский день 1075 года, когда, полный энтузиазма, король Альфонсо даровал «вернейшему вассалу нашему Родриго Диасу» освобождение от уплаты всех податей — ему, его детям и его внукам? Владения Сидовы свободны стали от сего дня от обложения данью… Но теперь король Альфонсо наложил свою железную руку на имущественные права того, кто был ранее знаменосцем его брата Санчо, думая так обуздать рыцаря с густою бородой, к которой по кодексу чести никто не смел прикоснуться. Ничего, ничего не осталось от обещаний и привилегий той весны, и Воитель печально улыбается, сравнивая летучую любовь самодержцев с честной нежностью, излучаемой взглядом Химены. Верная супруга шепчет ему свои чувства. И Сид смеётся грудным смехом великана, следуя за ней в покои, где они наконец-то могут остаться наедине, в то время как Сидова дружина вопит и пирует, а родственники и друзья ищут местечко, где б устроиться на ночлег. Лошади, сбившись вместе, гулко стучат копытами о землю. И в темноте, наполненной лунными тенями, лошади и всадники ложатся рядом на землю, чтоб окунуться в тепло и отдых. Монастырь Сан-Педро де Карденья разрывает ночь колокольным звоном.

— Пойдёмте, Родриго.

Добрый аббат отвёл Сиду для ночлега залу, где монахи хранят шерсть. Теперь она вся устлана мавританскими коврами, извлечёнными Хименой из потомственных сундуков и хранящими память о Сидовых походах в мавританское королевство Севилью. Запах пыли и прели не помешает любви. Химена заботливо прибрала высокую постель из крепкого дерева на резных львиных лапах вместо ножек. Выколотила ореховой палкой матрасы и приказала окурить их ароматными смолами. А на утро уж заготовлен кувшин, который маленькие рабыни наполнят тёплой водою, чтоб освежить пробуждение Родриго.

— Пойдёмте, Родриго!

О, какой чудесный голос у Химены — мягкий, гибкий и вместе полный силы и достоинства. Как радостно повиноваться зову этого голоса… И как отличен он от резких, визгливых голосов, которых наслушался Сид в земле мавров! Даже красавица Ромаикия — безумная страсть короля Альмотамида — говорила хуже любой прачки с берегов Гвадалквивира. Там женщины были скандальные, жадные на подарки, захваленные за пресловутую свою красоту, а ведь красота не представляет собою никакой добродетели. Зато Химена — это прекрасная ветвь астурийского орешника…

Химена снимает красные стёганые башмачки, сбрасывает плащ и стыдливо просит Сида помочь ей расстегнуть тунику, мягко падающую к её ногам. Большая рука Сида скользит по тёплой её груди, и Химена гасит огонёк светильника и прижимается к своему Родриго с плачем:

— О моя радость, богатство моё! Какое горе, что грозит нам разлука!

И в душе её годы любви летят всё мимо, всё мимо птичьими стаями.

О, горе, думает она, вспомнить только, какую боль причинила мне эта инфанта Уррака, с сердцем, полным злобы! Как смотрела она на моего Сида: «Ты помнишь, Родриго, как вместе в Саморе детьми мы играли с тобою?» А ведь по завещанию её отца, короля Фернандо, владелица Саморы инфанта должна была проводить дни свои в обществе одних лишь монахов и прелатов… Какую ревность вызывала она во мне… «Ты помнишь, Родриго, как в море рыбак утонул и как ты в этот день подарил мне голубку?..» И коварная инфанта вздыхала… «Ты помнишь, Родриго, как сокол тебя поклевал и как я твои раны лечила, а ты мне платил поцелуем?» А Родриго слушал и глядел на Химену, мучимую ревностью и такую ещё неискушённую в придворных интригах! Глядел и улыбался… Почему инфанта не хотела отстать от Родриго? Ведь при дворе смеялись над ним за его мельницы[3] и говорили, что у него в бороде солома застряла. И разве не она подняла брата своего Альфонсо на другого брата своего — короля Санчо? Ровно ей что в голову ударило после смерти отца, короля Фернандо, как увидела она королевство, поделённое между братьями, как увидела поверженным любезного брата своего Альфонсо. С королём Санчо шёл мой Родриго в поход на укреплённый город Самору. Задумала тогда инфанта убаюкать моего Родриго льстивыми словами, баснями да небылицами. А сама-то в это время задумала предать своего брата — короля. «Я женщина и в битву не вступаю; но прикажу его убить потайно, будь то во тьме ночной или при свете солнца ярком».

Так пал брат-король в лагере осаждавших Самору, пронзённый копьём Вельидо Дольфоса, которому инфанта заплатила поцелуями за предательство. О, в какой печали возвращались тогда с поля битвы верные вассалы дона Санчо! Долгими горькими днями шли они к монастырю Онья, горестно оплакивая смерть своего короля. В сдвинутых шлемах, в разорванных кольчугах сопровождали они повозку, на которой лежало тело убитого изменой короля. Верные вассальной своей чести, пробирались они медвежьими оврагами к монастырю, и ветер с дождём и снегом слепил их и стекал по щекам вместе со слезами. Там оставили они своего короля на вечный сон под камнями, в монастыре, построенном графом Санчо Гарсия, тем самым, что ответил матери своей, протянувшей ему отравленный кубок: «Сеньора, испейте сначала вы, ведь матери надо во всём уступать дорогу», — и, увидев, что её предательство раскрыто, жестокая донья Аба выпила свою смерть… Как подумаешь, что за страшные женщины идут порою рядом с тобой по страницам Истории!

И Химена, объятая ужасом от одного лишь воспоминания, крепче прижалась к Сиду:

— О моя радость, богатство моё, поцелуй же меня!

Господи, сколько раздоров при дворе! Вернувшись с похорон своего короля, Родриго должен был склониться в вассальном поклоне перед братом его Альфонсо. И с какой нехорошей усмешкой взглянул новый король на нового своего вассала! Я-то, разумеется, не видала, была занята, как обычно — с детьми, но донья Года обо всём мне рассказывала, а потом ещё Веласкита принесла на язычке все пересуды, так чтоб у меня уж и сомнения не осталось. «Пусть этот Родриго возвращается в своё селенье Бивар к своим мельницам и в свой дворец, что скорее похож на свинарник!» — говорили насмешники. О, жестокая Уррака! О, спесивые графы Каррион! Набросились на Родриго, как бодливые бараны, подгоняемые мстительной инфантой! Злые сплетники — нашёптывают на нас дяде моему королю Альфонсо… Но тщетно, тщетно — мой Родриго и в изгнании останется верным вассалом. Разве не смелостью было со стороны моего Родриго потребовать у короля в церкви Санта-Гадеа клятвы в том, что неповинен он в убийстве брата? А раз решился Родриго на такую смелость, то теперь добродетелью будет покинуть земли свои, чтоб изгнанным идти по землям неверных, зарабатывая в боях хлеб свой. Иди, любовь моя, к неведомой судьбе, на какую обрекла тебя королевская немилость — иди и оставь ложе моё холодным, а глаза мои бдящими. Я сумею исполнить все долги свои, покуда ты сражаешься, ибо если тебя зовут Воителем, справедливо будет, чтоб и я всякий час сражалась в тех битвах, где терпение побеждает надежду. Иди и не отступай. Ведь только этого и ждёт когтистая сова Уррака — твоего отступления! Оставим её, любовь моя, с её возлюбленным братом Альфонсо, за которого готова она отдать свою душу. А ты, как будешь от меня далёко-далёко, возвращайся ко мне в памяти своей всякий раз, как придётся тебе тяжело, — ко мне, управительнице имения твоего, воспитательнице детей твоих, хранительнице правды твоей. И если силы твои ослабнут — а ведь то может случиться, ибо и солнце красное заходит за тёмные горы, — обратись в мечтах к пристанищу любви нашей и укройся в объятьях моих, охраняющих тебя от всякого зла…

Ничего подобного не сказала Химена своему Сиду, ибо последняя ночь перед разлукой всегда коротка. Только лишь вытянула она вперёд белые свои руки и крепко обняла ими того, кто в добрый час родился и в добрый час привесил к поясу меч свой. А Сид поцеловал эти белые руки и засмеялся густым радостным смехом в ответ на печальные слова Химены:

— Ах, любовь моя, сколько бед принесла нам клятва короля Альфонсо на деревянном арбалете[4] в церкви Санта-Гадеа.

Могучий смех Сида наполняет темноту спального покоя:

— А ведь, сдаётся мне, Урраке всё ещё тягостно, что я люблю тебя так горячо. Усни, святая женщина, усни. А то можно подумать, что к моим словам питаешь ты меньше веры, чем к выдумкам и легендам, коими увеселяют бродячие певцы и хугляры простолюдинов по дорогам и знатных дам в рыцарских замках.

Колокола монастыря Сан-Педро де Карденья гудят по всей округе. Дон Родриго, ещё тепло укрытый своими покрывалами и своими снами, открыл было глаза, но сразу же вновь зажмурил их в сладкой дрёме. Но супруга его, как всегда, на ногах уже с первыми петухами и сейчас приветливо встречает воинов, спешащих на призыв Сида под его знамёна. Они идут со всех сторон, подымаясь по горным кручам. Кто они, эти люди, готовые идти в битву вслед за Сидом? Это простые парни из Арлансона. Это — недовольные, те, кто подавлен бедностью, ограблен данниками королевскими, оскорблён спесивыми своими сеньорами; это — дети рабов, предпочитающие опасные походы против мавров подневольному труду на скудных землях Кастилии: это — народ. Народ, из которого складываются шумные, резко трубящие в походный рог, раздетые и разутые Сидовы дружины, уверенные, однако, что под его знаменем найдут они самую пышную одежду — славу. Они пойдут за Сидом, как за своей судьбой… И сейчас они столпились у стен монастыря, ожидая выхода того, кто для них — вера их сердец и надежда их жизни — и кого они — как веру и надежду — никогда не видели. Они дивуются красоте Химены, помогающей слугам чистить скребницей Сидова коня, и восхищаются узорным седлом, с украшениями из серебра и золота — работы севильских мастеров, в то время как боевой конь Сида ловит ноздрями холодный утренний воздух и брызжет жемчужинками пены.

Вот приближается верный Сиду житель Бургоса — Мартин Антолинес. Дошлый горожанин раздобыл уже где-то целую вереницу мулов, чтоб было на кого погрузить всё добро, что хранится в огромных кожаных баулах. Скоро у них будет скот, чтоб можно было кормиться мясом в долгую дорогу до первой добычи в первой битве. Мартин Антолинес спешит, рассекая грудью воздух, весь дрожа от радости, довольный, что так ловко удалось ему провести бургосских ростовщиков, всучив им сундуки с песком заместо золота. Сундуки с песком? Да нет же — всё это серебро получено под самый верный на свете заклад — слово Сида! А Сид зовёт жену и со смехом рассказывает ей, приходящей в ужас, про шутку с сундуками из алой кожи.

— Господи, Мартин Антолинес! А ты уверен, что добрые евреи не отперли сундуки?

— Уверен, сеньора. Они поверили и в ноги мне поклонились.

Когда Сид услыхал добрую новость, то сразу же поспешил оставить чашу, сладко пахнущую тимьяном, и долго смеялся вместе с рыцарями своими ловкой шутке, не зная, однако, того, что и ростовщики вдоволь посмеялись, сидя возле сундуков с песком, крепко уверенные в счастливой звезде Воителя, которая с лихвой вернёт им их деньги. И колокола монастыря Сан-Педро де Карденья звонко вторили смеху Сидовой дружины. А тем временем отец Мундо, окружённый своими служками и поварятами, носился по двору, ловя кур, которые, испугавшись натиска голодной Сидовой дружины, чувствуя, что монастырская мирная тишина нарушена, пытались укрыться в каком-нибудь укромном уголке. Но поскольку слово монаха никогда ещё не приводило в повиновенье солдат, добрый повар в конце концов решил прибегнуть к защите Нуньо Густиоса, выразив рыцарю своё недоумение по поводу столь малой бережливости, проявленной воинами в отношении монастырской домашней птицы…

Слушая сию справедливую жалобу, Нуньо Густиос не может сдержать смеха. Он воспитался в поместье Сида, а когда тот женился на Химене, то и он, в свою очередь, женился на Ауровите, её сестре. Он-то хорошо знает вкусы и обычаи Сидовой дружины, а также и здоровый её аппетит. Какой-нибудь десяток монастырских кур ему вовсе не кажется такой уж высокой платой за честь оказать гостеприимство столь доблестному воинству.

А покуда ведутся все эти беседы, Альвар Фаньес отдаёт приказ развернуть знамёна, белым блеском взметнувшиеся средь зелени. Перо Вермудес кричит: «Дорогу!» — ибо несёт флаг самого Сида; Мартин Муньос помогает донье Химене унять проказника Диегито, гоняющегося с дротиком за собакой. Альвар Сальвадорес и Альвар Альварес принимают из рук астурийских дам чистую рубаху для Сида, на которой супруга вышила нитью любви своё имя: «Химена». Фелес Муньос вместе с Галиндо Гарсия равняет ряды воинов, а утреннее солнце играет на холодных остриях пик.

Сердце сжимается в груди у Химены, когда смотрит она на все эти приготовленья. Как не похож этот поход на прежние! Раньше родная дружина радостно распускала свои флаги и отправлялась на битву с пением. Но ведь тогда она уходила, чтоб вернуться. Как не похож этот уход в изгнание на прежние боевые марши Сидовых воинов! Раньше Химена провожала их молча, без слёз, — ибо не пристали слёзы супруге героя, но сегодня… сегодня… Вот Родриго уже в броне, и сверкает его белая туника, а шлем его покуда откинут, чтоб все могли видеть его лицо и благородную бороду, какой нет ни у одного человека, рождённого женщиной на земле. Одевающие его не вручают ему щита, а один лишь меч. Химена горестно опускается пред ним на колени. А Сид нежно подымает верную супругу, владычицу его свободы, шепча:

— Смотри, как много людей верит в меня!

Видит бог, не поздоровится маврам, когда он вступит с ними в схватку!.. Так, сияя радостью, является Сид перед толпою своих воинов.

Как великолепна военная краса Сида! Победный клич в его честь летит с маленького монастырского двора в широкое небо в знамёнах разметавшихся туч. Затаив дыхание ждут люди своей череды, чтоб поклясться ему в вассальной верности. Монахи во главе с добрым аббатом толпятся кругом, стараясь разглядеть всё получше. Выносят точёное, похожее на трон кресло… Сид протягивает вперёд правую руку…

О, какая мощная рука у Сида! Ты разве никогда не замечала, Химена? Она словно высечена из скалы. Но она может быть и доброй землёю, и свежим хлебом. Рука Сида меняется во времени и обращена к каждому по-иному. Для мавров она — из железа, для тебя, Химена, из нежности. Кастильцы знают, что линии на этой ладони ведут к холму счастья, а пальцы раскрываются в благородной щедрости даяния, но глубокие шрамы напоминают о боевых трудах и тяжких испытаниях. А линия гордыни? По ней Родриго жадно движет свою мысль вслед за добычей, завоёванной во многих битвах, чтоб сказать потом, следуя знаку отцовской любви в центре ладони: «Дети, здесь — то, что я заработал для вас». Линия судьбы вся перечерчена завистниками, и лёгкая крутизна линии разума поможет в самые тяжкие моменты, когда сознание вот-вот готово помутиться! О, какие крепкие руки у Сида!

Химена, прильнув к ним в поцелуе, видит их короткие крестьянские пальцы, не белые, как у вельможи, а тёмные, как у простолюдина, покрытые пушком волос, и белеющий шрам на левой. Воины, тоже целующие эти руки и склоняющие головы, проходя, похожи на своего повелителя своею верою и коренастой силой. Всё что имели, покинули они, уйдя следом за Воителем, и Воитель знает это и ещё знает твёрдо: широкой и свободной ляжет любимая Испания под копытами его коней…

— Молю я господа нашего, чтоб тем, кто оставил ради меня дом свой и владения, успел я до смерти моей сторицею воздать за их верность.

Благодарственные крики воинов сливаются со звоном колоколов. Альвар Фаньес объявляет, что, как только угаснет день и тёплые струи утренней зари начнут заливать небо, дружина должна изготовиться к походу. Всё, что положено было совершить сегодня, — совершено. Родриго доверчиво кладёт руку на одетое голубым шёлком плечо Химены, и они удаляются в сад напутствовать друг друга перед разлукой. Одно у них богатство — невзгоды и лишения, и внучке королей приходится выслушивать разумные наставления супруга, чтоб жила в его отсутствие бережливо… Тяжко, когда муж отправляется зарабатывать хлеб свой в чужие земли, населённые врагами, а жена должна ждать день и ночь, бодрствуя даже в те часы, когда и совы предусмотрительно ищут отдыха в сумрачной тиши.

Утренние молитвы ещё не разбудили солнце, дремлющее в своём терему, но зато разбудили Химену. Тихонько скользнула она из постели, покинув тепло своего Родриго, и, стараясь, чтоб свет свечи не разбудил дам и её прислужниц, опускается на колени пред алтарём. И со стоном возносит Химена молитву богу.

Подымая к небу глаза, затуманенные первым неверным светом утра, молит Химена бога охранить в битвах Сида Воителя. И не супругом зовёт она любимого в тихой и кроткой своей молитве, а Сидом Воителем — именем, завоёванным в боях, тем поверяя богу веру свою в его божественную волю, коей её Сид был ведом в своих боевых подвигах и славе. А в глубине сердца Химены звучит другая простая молитва: «Господь, коль сегодня мы расстаёмся живыми, приведи живыми и свидеться!» Что ж ещё добавить?.. Аминь, аминь… Вернувшись в свои покои, Химена в ужасе слышит, что уже поют утреннюю мессу… А она-то ещё не одета!

Наскоро укутавшись в плащ, спрятав на ходу под капюшоном выбившиеся пряди, Химена летит в церковь, уже полную народу. «Аминь» отвечают аббату солдаты Сида; «аминь» вторит им эхо под сводами; «аминь» стонут столпившиеся у входа простенькие женщины… И Химена, упав пред алтарём у ног своего Родриго, чувствует, как мощные руки подымают её с плит пола и прижимают к широкой крепкой груди, а голос шепчет: «Химена, Химена». Это рождённый в час добрый прощается с единственной своей любовью — героиней его жизни и его легенды.

Поют петухи, встречая утро. Добрый аббат со всей своей тихой мудростью принимает исповеди Сидовых воинов и отпускает им грехи взамен будущих побед над маврами. Ржут боевые рыцарские кони. Мулы беспокойной рысью мечутся взад-вперёд, напугав крошечное монастырское стадо, белым пятнышком дрожащее на холме. С лаем носятся собаки, сопровождаемые окриками стремянных. Те, что на привязи, глухо ворчат… Строится Сидова дружина. Перо Вермудес подымает флаг рождённого в час добрый. Маленькие дочки, ещё дремлющие в гнёздышке пышных грудей кормилиц и нянек, не видят блеска отцовского похода. Только Диегито плачет — просится с отцом, в сражение… Не хочет оставаться здесь: монахи, женщины — одни юбки. Нуньо Густиос утешает племянника, обещая привезти из похода настоящую мавританскую саблю. Но Диегито всё плачет… Проходят мимо родные, воины. Склоняют колена перед матерью Диегито. Она желает всем добра, много добра. Проходят, проходят… Химена смотрит всем в лица долгим ласковым взглядом. Последних лиц она уж не видит — слёзы мешают. Химена плачет. Зачем подавлять слёзы, когда случай требует слёз? Слёзы омывают душу, веру и жизнь. Только мёртвые глаза никогда не плачут, а у Химены живые глаза, и сейчас она плачет о том, кто уходит от неё так далёко и так надолго, плачет о себе самой, о трудах и заботах, что ждут не дождутся её по всем углам. Химена плачет, ибо знает большие чувства. Химена плачет, и слёзы скользят по её лицу, как зёрна из созревших колосьев, и глаза её проливаются дождём, осыпаются осенними листьями на землю. Грудь её дышит тяжко, и в сердце тепло, нежно и тоскливо бьются надежды её отымаемой судьбою юности. О, Родриго, сколько ночей любви гаснет на этой заре, наполненной нетерпеливым конским топотом!

Все замерли, подавленные и умилённые простотой прощания Родриго с Хименой. Обветренные лица воинов и тихие лица монахов обращены к Сиду, с благодарностью отвечающему на приветные взгляды тех, кто стал невольным свидетелем этой сцены из его семейной хроники. Сид целует дочек, берёт на руки своего дона Диегито, подымает Химену, снова бросившуюся было к его ногам, прижимается губами к её лицу и тоже плачет. А старый дуб склоняет ветви над Сидом и Хименой…

Плачет Сид о своей Кастилии, которую вынужден покинуть, о своём замке Бивар, за чьей незапертой дверью обитают теперь лишь тень его тоски, да дикий ветер, да совы. Плачет Сид о пустых нашестях, на которых нет больше его охотничьих соколов, о полках в стене, скучающих без стройных кувшинов со свежей водою. Горе, горе изгнанникам, что не могут вернуться домой ни за одной забытою вещью! Плачет Сид о незаметном счастье каждого дня, о привычном ходе жизни, именуемом родиной… Прощай, мелководная речка Убьерна, прощай, звонкий источник посередь двора, прощайте, пашни, засеянные ещё отцом, земли, вспаханные ещё дедом, пепел далёких предков, создателей Кастилии!.. Прощайте, друзья, живые и мёртвые, ваш Сид покидает вас!

Каким прекрасным кажется Химене её Родриго так вот, с залитым слезами лицом! В каждой его слезе солнце отражается маленькой радугой — чего, впрочем, не замечает, видно, Альвар Фаньес, надвигающий на лицо Воителя забрало в знак того, что пора двигаться в путь.

— Ещё мгновение, друг! Химена, захочет ли судьба, чтоб мы снова свиделись и я снова целовал твои глаза?

— Дай-то бог, чтоб случилось это здесь, на родной земле! Ещё мгновение, Альвар Фаньес, дай мне взглянуть на него в последний раз!

Альвар Фаньес удерживает на короткое мгновение надо лбом Сида тяжкий шлем и, прочтя что-то небывалое в глазах Воителя, говорит ему:

— Сид, рождённый в час добрый! Где мужество ваше?

И вдруг вся толпа вздрагивает разом, как один человек. Это Сид воскликнул голосом, громовые раскаты которого прокатились по всей Кастилии, долетев до пышных палат Леона, где их услышал, должно быть, сам король Альфонсо:

— Вперёд!

Аббат благословляет воинов. Знамёна взвились в воздух, изгнанник торопит шпорами коня и отрывается с болью — как ноготь от мяса — от всего ему дорогого, что останется здесь, в монастыре Сан-Педро де Карденья, в то время как боевые трубы его дружины трубят, распугивая в страхе разлетающихся голубок.

«Лучше б не было вассала, если б добрый был король!» Но недаром потрудились клеветники и доносчики… И вот лучший вассал осуждён на изгнание… Недвижно стоит Химена, вся устремлённая вдаль, ловя взором последнюю струйку пыли в воздухе и слухом — последний стук копыт по дороге. И когда всё, что только сейчас было её жизнью, становится всего лишь воспоминанием, она резко оборачивается к изумлённым монахам и сурово приказывает слугам:

— Зовите пастухов, солнце уж встало, и наше хозяйство ждёт забот и трудов наших…

ГЛАВА II

Поедете вы, Минайя,

В Кастилию, милый край…

И вот уже Химена одна. Стежок, другой, третий… Губы беззвучно считают, считают — только б не сбиться… Только б не думать… Маленькая донья Соль и её брат дон Диегито бегают взапуски меж розовыми кустами сада, колокола кропят молитвенным звоном поля, украшенные изумрудами и рубинами цветов. О, лучше бы уж замолкло это звонкое дрожание воздуха! Лучше бы уж горький плод одиночества, питающий сердце Химены, высох и увял в тишине! Но нет ни тишины, ни покоя: Химене приходится теперь глядеть в оба и слушать во все уши — за себя и за того, кто уехал, неусыпно бдеть над каждой мелочью — над расходами на обед, над бельём и платьем всей семьи, зачастую нуждающимся в починке.

Утро… Поют цикады где-то в дубняке; вон по дороге ведут быка для монастырской коровы; охотники с гиканьем гонят пугливых зайцев, которые иногда, стрелой перебежав открытое место, скрываются в галереях монастыря; гордый сокол взвился в поднебесье… Проходят чередою однообразные дни, подгоняя однообразные месяцы, от времени до времени заглянет в монастырь какой-нибудь нищий либо просто прохожий, но никто, никто не расскажет Химене про то, о чём так горячо жаждет она услышать… Стежок, другой, третий… Солнце помаленьку гаснет — и прислужницы Химены садятся в круг и поют, поют, чтоб её развеселить, а она, растроганная их верностью, плачет. Прислужницы Химены знают, что госпоже теперь не до них, и потому разленились и всё больше шепчутся по углам о своих делах и делишках… А она закусит задумчиво нить, воткнёт рассеянно иглу в полотно, да и унесётся душою за вольной птицей воспоминаний и дум своих:

«Боже правый, где-то теперь мой Сид? По какой земле бродит он? По каким далям блуждает взор его? Может, пока я крест-накрест протыкаю полотно, вражий меч вот так же протыкает его грудь? Нет, нет, молчи, трусливое сердце! Молчи и верь… И зачем надел он эту кольчугу из мелких колец? Мы её купили для церемонии в церкви Санта-Гадеа, когда мой Сид потребовал от короля Альфонсо клятвы в том, что он непричастен к убийству брата своего короля дона Санчо. Для королевской клятвы, а не для битвы вовсе. Тогда это было нужно, ибо не подобало явиться в той кольчуге, что была на нём во время осады Саморы, когда был убит прежний король, дон Санчо… Люди Альфонсо не любят Сида. А меня разве любят все эти знатные леонцы? Чего только не говорят они про меня: и что дурна собою, и что слишком уж румяна лицом, что волосы мои без блеска, что и поступь-то неловка, не хожу павою, покачиваясь, как корабль в чистом море, а легонько, сторонкой, а как взглянет кто — опущу очи долу и зальюсь краской по самый лоб. Да господь с ними, пусть смеются, верно, Родриго? Пускай я для них проста. Всё равно я внучка королей. И дядя мой Альфонсо — король, а ты верный ему вассал, и я — верная твоя Химена… Вернись скорее, любовь моя, чтоб могла я коснуться тебя своими руками, огрубевшими на холодном ветру, ибо супруга твоя не носит уж теперь надушенных перчаток… Привези мне такие перчатки, чтоб пахли душистым ветром юга. И красивую мантилью привези. Привезёшь?.. А эти леонские дамы пускай болтают, что я, мол, нищенка теперь, нет у меня опоры, что как цветок увяла. Расцвету, дайте срок. Разве не расцветают на диких скалах жёлтые цветы дрока затем лишь, чтоб, волею божьей, предупредить нас о весне?.. А в монастырском саду цветут розы. Зачем, господи, зачем на свете розы, если…»

Ходит, ходит игла вверх и вниз, протыкая тонкое полотно… Тянется, тянется нить… Диковинные цветы, львы с поднятой, как на рыцарском гербе, лапой, светила, птицы возникают на полотне из-под тонких пальцев Химены… Голова её печально клонится над работой, сладкие воспоминания овевают её чистый лоб… Тянется, тянется нить, один стежок, другой, третий…

О, сколько б она навышивала, нашила и наткала, коли б можно было помочь такой работой воинам, в дальнем краю добывающим в битвах хлеб свой! А как добывают хлеб в битвах? Химена не знает. День её прост: она ходит к обедне, как приказывает добрый аббат, спускается к ручью, где рабыни-мавританки стирают бельё, ударяя им о большие камни, чего лучше избегать, ибо так простыни секутся, из одеял выдираются нитки, а шёлковые рубашки рвутся по швам. Надо присмотреть и за тем, чтоб бельё, раскиданное сушиться на розмариновых кустах, не зацепилось за сучок и не порвалось. И проследить за тем, чтоб верно сочли стадо, как будут платить дань местной управе. Монастырь-то не обложен данью, но у Сида нет уж тех привилегий, как прежде, когда милостью короля был он свободен от всех поборов. Сид теперь уже не тот видный инфансон[5], владеющий мельницами и стадами в Убьерне, Биваре и Сотопаласиос. И теперь Химене приходится тратить долгие часы на то, чтоб бороться с бедностью и защищать от неё детей, особенно младшенькую, что растёт такой хилой и бледной. Чтоб хоть немного развлечься, Химена подолгу стоит у окна, глядя на монаха-пасечника и слушая, как ладно свистит он своим пчёлкам, — а они слетаются к нему в золотом свете дня, садятся на лицо, на грудь в милой своей суетне… А то так просто глядит в небо.

Рабыни-мавританки зажгли свечи в спальном покое. Голые, без ковров, строгие стены монастырских покоев кажутся ещё суровее в тусклом дрожащем свете, выхватывающем из темноты куски камня с венами тёмно-медового цвета. Причудливые тени скользят по стенам, похожие на странных животных с рыцарских гербов, пугая детей, а солнце всё ещё никак не хочет умирать, ломая свою последнюю тоненькую шпагу о свод стрельчатого окна. Ещё мгновенье — и широкая тишина монастырской ночи опускается над Сан-Педро де Карденья.

Ещё одна ночь! Дети уже уснули в своих покоях. Химена осталась одна… Только добрый аббат, тайно жалея её, велит время от времени кому-нибудь развлечь госпожу пением. Да захожий монах расскажет иной раз что-нибудь из жития святых или другую какую жалостную историю. Особенно любит Химена рассказ про мучеников Эулохия и Флору, которым отрубили головы за их великую любовь. Иногда ей читают вслух. Как-то раз, когда монах читал из хроники: «Не всё ли равно, коли привелось тебе покинуть родину? Твоя родина — это земля, где нашёл ты благоденствие, а корень благоденствия — не в земле, а в сердце человеческом», — Химена сказала громко и горделиво: «Ложь вы читаете, иль неверно написано в книге!» И хотя добрый аббат пытался её успокоить, в то время как смущённый чтец закрывал книгу в богатом кожаном переплёте, — «Ложь читаете!» — гневно повторила Химена. «Кто ж способен предать лоно матери, родившей его?» — и махнула рукою, словно отодвигая слова, запечатлённые в готском пергаменте.

Но то лишь минуты волнения, после которых всё снова погружается в тишину. Химена снова возвращается к своему вышиванию, к бесконечной своей нити. Снова журит своих служанок. Один стежок, другой, третий… Где ты сейчас, Родриго? Давненько уж нет от тебя никаких вестей. Может, забыл? Может, залюбовался какой-нибудь тоненькой мавританочкой с живыми глазами? В свете свечей можно разглядеть два роскошных, похожих на трон, кресла… В одном из них, склонив голову, сидит Химена. Один стежок, другой, третий… Крестик за крестиком… Крест… У каждого — свой…

А другое кресло пустое. Пустое и немое. Если б умело оно говорить, а главное — слушать, рассказала бы ему Химена всё-всё, что делает она за день, о чём думает, с кем говорит, рассыпала бы перед ним длинные чётки слухов, жалоб, сомнений! Но бесполезно пытаться заговорить с тенями тех, кто далеко от нас. Кто неизвестно когда вернётся. И вернётся ли? А вдруг не вернётся? А если её Родриго останется лежать на поле боя, как другие? Как другие… Довольно, довольно, Химена! Нужно верить!

«Верю, господи, верю… Отче наш, иже еси на небесех…» Тянется, тянется нить к небу, в неведомые выси, вместе с её молитвой, вместе с её страхом, вместе с её надеждой. Где-то глухо слышны голоса, свист. Правда, что это за свист, такой долгий, такой настойчивый? Ветер, что ли? Да это и не свист вовсе, а голубка задела крылом окно, или розовый листок упал в воду, или просто что-то неведомое звенит, поражая воображение. Откуда звук-то? Чей голос? С земли? С небес? Всё вдруг озарилось, словно сам царь небесный пожаловал в тихие монастырские покои. Нет более тени, всё — свет. Ах нет, не закрывай лица, Химена! Входи, входи, архангел Гавриил, переступи своей лёгкой сандалией порог этой тихой кельи… Подойди к этой женщине с простою душой. Не пугай её блеском твоей воинской славы! Скажи ей тихо те вести, с какими явился ты, чудесный вестник, чтоб сердце её не увяло и не высохло, как гроздь винограда, которую забыли вовремя отнять от лозы. Войди, чудесный вестник! Сложи свои пышнопёрые крылья, чтоб не смутить самую бесхитростную из бесхитростных, самую простую из простых, хоть и одета она в знатные одежды. Не испугай её, чудесный вестник! Ведь она знает тебя только по картинке, нарисованной на обложке её молитвенника. Входи, не медли. Она узнает твоё овальное лицо нежно-розового цвета. Расскажи ей, как явился ты Воителю, когда раскинул он ночью свой лагерь на границе кастильских земель. Скажи ей: я пришёл к изгнаннику во время сна, когда усталость смежила ему очи, и я коснулся крылом врат его страдания, и услыхал стон души его. Стонала в нём душа по оставшимся растворенными дверям его замка, по опустевшим его залам, по разбитым черепкам кувшинов, наполненных некогда свежей водою, по пустым нашестям, где сидели некогда его охотничьи сокола, по незасеянным полям его владений, по онемевшим жерновам его мельниц, по пустым загонам и разбредшимся без пастырей стадам, по королю, лишившемуся верного вассала, по жене, тоскующей о любимом муже, по детям, не знающим отцовой ласки… Всё, всё обрушилось внезапно и слепо, всё сломилось, всё угасло! Я видел его задумчиво лежащим на спине на походном своём ложе, обратив взор к своду военного своего шатра, и тяжкие стоны раздирали его широкую грудь, на которой покоилась длинная пушистая его борода. Тяжкой болью билась у него в сердце Испания, жаркой кровью кипела Кастилия в его венах. Так было и будет всегда с теми, кто с болью в сердце вынужден покинуть свою родину — изгнанный из неё и из себя самого. О чудесный вестник, видевший в тоске героя наших легенд, приблизься к этой печальной женщине, поглощённой многими заботами своими, связанной по рукам и ногам многими своими обязанностями и до́лгами, и за всё это, за святую простоту бесконечной нити, которой вышивает она на полотне бесконечный узор разлуки, расскажи, как Сидова дружина перешла широкую водную гладь Дуэро, как раскинула лагерь и как чудный лик твой явился во сне утомлённому Родриго, чтоб воодушевить его на грядущие подвиги: «Вперёд, Воитель, вперёд, мой Сид! И счастье да будет с тобою в пути!»… Приснись Химене, как приснился ты Родриго, а потом и лети в бескрайный простор, лети, несомый силою создавшей тебя легенды, да старайся, чтоб орлята, что учатся летать, не натолкнулись на пышные твои крыла, привлечённые небывалою их белизною…

Химена подымает глаза и улыбается. Ласково смотрит вслед ветру, принёсшему и унёсшему чудесный сон. Один стежок, другой, третий… Снова и снова возникают на полотне под тонкими пальцами Химены сказочные цветы и растения, геральдические львы и драконы, светила и птицы… Голова её клонится под тяжестью воспоминаний, в то время как плуг её судьбы вспахивает пядь за пядью незнакомое поле её будущего.

Монастырский сад расцвёл яркими мотками только что окрашенной и развешанной по ветвям шерстяной пряжи. Добрый монах-бенедиктинец, дон Сенен, великий знаток трав, помог раздобыть чудесные стебли для окраски. Всем этим, правда, занимались прислужницы Химены, но она и сама не выдержала и вышла помогать — и вот из её рук, становящихся то голубыми, то оранжевыми, тонкие шерстяные нити ползут по веткам мирта, с мирта на розовый куст, с розового куста — на жасминовый, с жасмина — на лиственницу, с лиственницы — на орешник. Что за праздник! Из чанов подымаются такие яркие нити, что Химена даже смеётся: «Словно плащ моего Сида!» Но надо бросать пряжу и идти купать Диегито в водоёме, который монахи предназначили для поливки огорода, где так обильно разрослись лук и чеснок. В воде отражаются облака — бегущие мимо, трудно ловимые взглядом. Химена смотрит на эти отражения — словно всё бегущее мимо может принести ей вести, которых она ждёт, — даже эти лёгкие тучи. В глубине двора — пруд, где живут мирные лягушки под шелковистым пологом тины, иногда лишь рвущимся под камешками, брошенными рукой Диегито. Впрочем, Диегито преследует не одних только лягушек. Он стреляет из маленькой пращи в летящих птиц… Нет, уже не стреляет, это раньше стрелял. Теперь добрый аббат подарил ему соколёнка, и с тех пор мальчик заботливо его растит, по целым часам терпеливо глядя в острые глазки птенца, которого надеется воспитать в искусного охотничьего сокола.

Всем здесь в монастыре необходимо запастись терпением. Медленно движется солнце, медленно всходит луна, медленно мчатся вестники с вестями по своему назначению, медленно подступает весна. Сколько времени прошло? Пришла зима, суровая, как всегда в этих местах. Много выпало снега, дарящего добрый урожай хлеба и длинные серые дни. Пришёл март со своими ветрами, и, пользуясь мягким теплом наступающего времени цветения природы, братья доньи Химены прислали ей письма, чтоб ехала в Овьедо, там надо разрешить кое-какие спорные дела. Химена ответила, что не поедет. Нет, не поедет. Дорожные хлопоты помешают её думам… Лучше уж ей оставаться там, где оставил её Воитель. Разве не обещала она дожидаться его спокойно? Не подобает честной женщине, чтоб муж, вернувшись, узнал, что она где-то в пути. Не поедет она, нет. Хватит с неё того путешествия, которого ей не забыть никогда…

Февраль 1075 года. Месяц льда, инея, снегопадов и метелей в землях Леона. Только что вошла Химена хозяйкою в дом Сида. Ну и пышную же сыграли свадьбу! Ну и попировали же тогда! Ну и поездили же по землям Кастилии и Леона! Лучше и не вспоминать. Теперь это воспоминание вызывает одни слёзы. Химена, тогда почти ещё девочка, ехала на своей красавице лошади с мягкой поступью и ровным шагом, а кругом-то — целая толпа придворных короля Альфонсо, сопровождающих его на пути в Овьедо. Ну и холод был! В королевском кортеже ехали инфанты Эльвира и Уррака, так они даже лица прикрыли полотном — до того им румянцем расписал щёки мороз. Королевский кортеж подымался по кручам, вверх и вверх, над полями Леона, в сторону Астурии, той, что смотрит на море. Как сейчас помнит Химена: лошади упираются, испуганные горным ветром, стремянные дёргают их за узду, тоже отворачивая лицо. Король советует священнослужителям сесть в телегу, запряжённую волами. Они садятся, а погонщики испуганно крестятся, думая со страхом, что теперь, когда нельзя понукать волов бранью, они, пожалуй, и совсем не пойдут. Вьючные мулы движутся, подгоняемые ветром и дальним волчьим воем, и надо следить, чтоб ни один мул не отстал, а то уж не найдёшь. А горы вокруг словно растут на глазах. Кортеж мог бы пройти через Лейтерьегос или Пьедрафита, но он идёт через Пахарес, главную вершину. И как взбирались по самому крутому перевалу, белая кобыла Химены не нашла ничего лучшего, как подогнуть колени, мотнуть головой, словно кланяясь, и упасть. «Она склонилась пред будущей колыбелью», — тихонько шутит Родриго, крепкой рукой подымая Химену, — и все радостно смеются, когда великан берёт на руки жену, словно маленькую девочку, хотя один только он знает счастливую новость, которую она только что шепнула ему под свист ветра.

Чудесное было путешествие! Спуск напугал всю королевскую свиту, привыкшую к жизни среди равнин, к яркому празднеству цветов и с замершим сердцем глядевшую сейчас на глубокие чёрно-зелёные астурийские долины, густо поросшие дубняком, сосною, буком, лаврами. Господи, сколько высоких деревьев ты создал! И как здесь тихо, пустынно как! Пустынная тишина укрыта туманом, в котором всё смешалось — не поймёшь, что близко, что далёко, что правда, что сказка. Оруженосцы наконец-то перестали рассказывать страшные истории про медведей. Медведи-гиганты, логова у них в самых глубоких расселинах. Химену только смешат эти рассказы. Когда она была маленькая, в замке Овьедо, дети астурийских графов держали медвежат, это была их любимая игрушка — мягкие, круглые, ласковые, похожие на мохнатые лесные каштаны. Химена в детстве знала много сказок. Она клялась, что видела своими глазами крохотных фей, расчёсывающих волосы в сыром дыхании ручья. Ей, правда, сказали, что этих существ могут видеть только святые, но Химена отшутилась: «Да я сама фея». И когда Родриго поднял её, чтоб вновь усадить в седло, она унеслась мыслью к детству, и ей мечталось, что она — фея, которую сжимает в объятиях сказочный рыцарь, а в лицо им льётся неведомый аромат, а может быть, как сейчас — мелкий дождь…

А потом… Потом по глубокому рву навстречу им вышли те, что живут за горами. Это граф Вела Овиекес и аббат Сиснадо де Коимбра и дон Фруэла… Из рода Химены пришли Родриго и Фернандо, её братья. Прибыли инфансоны из Лангрео и Лабианы, священнослужители из Сальвадора и Кастрополя и все аббаты, у которых нашлись выносливые мулы. Альфонсо не собирался задерживаться здесь надолго, ему хотелось поспеть в Овьедо к началу поста…

Всё уже в ожидании предстоящего таинства. Город постится, король посыпает главу пеплом, инфанты молятся денно и нощно, придворные набожно готовятся к литургии, и шесть епископов сливают воедино свои молитвы, прося господа бога отпустить королю Альфонсо все прегрешения его.

Одни только Сид с Хименой не замечают ничего кругом… О, как хорошо бродить вдвоём по старому саду, в тени старого замка! Инфанта Уррака уже множество раз допытывалась в бешенстве: где Родриго? — но никто не мог ответить на её вопрос. А ведь так нетрудно догадаться! Вон они, взявшись за руку, огибают углы прошлых лет — детства Химены. И ничего более не существует для них, ибо ими овладело гордое чувство счастья… А что было потом? Потом звонили во все колокола, созывая людей на богослужение… Потом они с Родриго набожно простёрлись пред распятым Христом… А позже?..

Холодные сады монастыря Сан-Педро де Карденья, приютившего её в трудный час, проливаются с веток цветным дождём мокрой, только что окрашенной шерстяной ткани. Хозяйка брошенного замка Бивар, пока мысли её блуждали средь далёких воспоминаний, кончила купать маленького сына, и мальчик, громко смеясь, выскальзывает из её рук. Младшая дочурка бегает тут же, наперегонки с братом. Химена побежала было за ними, но зацепилась шёлковым рукавом за какой-то сучок, да так и осталась стоять, расстроенная тем, что порвала свою тунику, а главное тем, что дети убежали. На жалобный стон Химены дети примчались мигом — лечить раненую мать, но оказалось, что рана была лишь ловушкой — две ласковые руки сразу же сжали их, заключив в тёплый круг, и ласковый голос произнёс:

— Ах, дети, как я не люблю, когда вы от меня убегаете!

Да нет, нет, они совсем не хотят убегать. Они виснут у неё на шее — такой белой, обрызганной оранжевыми, синими, зелёными брызгами краски, в которой красили шерсть… А как весело было красить — настоящий праздник. И как хорошо он окончился для детей — в объятьях матери… А вот и добрый аббат…

Дети, едва поздоровавшись с ним, сразу же завязывают ему глаза и так ведут в глубину сада. Когда аббат увидел цветник из шерстяной пряжи, то просто диву дался!

— Какие весёлые тона! А у нас тут окрестные вилланы одеваются в бурый цвет.

— Они одеты в цвет печали этих дней без солнца, — отозвалась Химена, всегда во власти своей собственной печали.

Но мало остаётся места для печали среди всех этих восторженных возгласов. Дети, дамы, рабыни — все наперебой хвалят искусство отца Сенена, знатока трав. А он скромно опускает свои кроткие, словно испуганные, глаза, прося бога простить ему его искусство… Голоса мало-помалу затухают, теряясь за монастырскими дверями. А потом и двери затворяются в умирающих сумерках, прикрывая ещё один прожитый день Химены.

И снова ночь и снова день, и снова ночь и снова день… Гаснут светильники и свечи, зажигаются светильники и свечи… Скользнёт Химена в холодные простыни постели и задумается… Зачем родилась она в знатной семье? Зачем не в бедной колыбели, подвешенной к низкому потолку среди связок чеснока и лука? Может, тогда б теплее была её жизнь. И что сказала бы её мать, прекрасная внучка короля леонского Альфонсо V, про пустынные её дни, про бесплодные её ночи? «Спи, моя девочка, спи…» — убаюкивает Химена свою младшенькую, которая никак не может уснуть. «Спи, моя девочка, спи…» — убаюкивала мать маленькую Химену, прижимаясь щекой к её лицу… Как хотелось бы ещё раз услышать старую колыбельную! Как хотелось бы уснуть!.. Но Химене не спится. К тому же ночь за окном полнится сегодня неумолчным блеянием овец и звоном бубенчиков. Снаружи, за воротами монастыря, слышится, словно бы тихий снегопад, беготня сторожевых псов и тот особый тонкий свист, каким подгоняют отары. Чудится Химене, пока она всё крепче прижимается к сонной щёчке маленькой дочери, что дружины Сида возвращаются в Сан-Педро де Карденья. Сердце словно повернулось в её груди, и, ещё не совсем раскрыв дремотные глаза, она ринулась к стрельчатому окну и, высунувшись, увидала, как в тугом воздухе рассвета расстелилась у ворот, словно мягкое тёплое одеяло, её отара, возвращающаяся с дальних пастбищ.

Здравствуйте, мои жесткошёрстые, милые вы мои! Вы пришли, не подав заранее весточки, как те, что возвращаются домой. Здравствуйте, мои курчавые, рыжие, коротконогие, круглоголовые… Да какие же вы пропылённые, перепачканные после долгих переходов по пустынным равнинам Кастилии в поисках пастбища… Как начнут вас стричь, то, верно, из каждого завитка вашей шерсти пыль столбом подымется… А уж в горле-то у вас пересохло, верно, по долгой дороге. Далёко ходили вы, до самой границы христианских земель, хорошо, хоть буйная мавританская конница не стоптала вас, а вот теперь возвращаетесь, благодаренье господу, в целости и сохранности, ни одного ягнёночка не пропало…

Простая душа Химены радуется при виде отар. Движутся овцы под окрики пастухов в рыжих тёплых куртках, мехом внутрь, в плотных бурых жилетах, в заплатанных штанах, туго перетянутых поясами, с бурдюком и кожаной сумкой за спиной, в хорьковых шапках, надвинутых на самые глаза. Имущества у них — лишь плошка для еды, да лютня, да пастушья свирель. При каждой отаре — старшой, несколько пастухов и множество подпасков. Во главе отар идут овцы ягнятные, напитавшиеся самыми сочными травами, и рослые, сердитые, круторогие, словно высеченные из камня — бараны. А пастухи уж разожгли костёр как раз напротив монастырских ворот, ставят треножники, подвешивают котелки, бросают туда чеснок, крошат круглые хлебы, поливая оливковым маслом и густо посыпая солью. Первые лучи колют, вместе с холодным ветром, их шершавые бронзовые щёки. Но им всё нипочём — они привычны и к ветру, и к туману, и к жару, и к холоду.

Добро пожаловать, весёлые пастухи, пасущие стада моего Сида… Взгляд Химены радостно бродит по широко расплывающемуся, живому рыже-бурому пятну, с особой лаской останавливаясь на крохотных, нежных ягнятках, родившихся в дороге, так весело поспешающих за матерью-овцой, что-то внушающей им глубоким и чинным блеянием, различимым средь тысячи других овечьих голосов. На всех — особое тавро Сидовых стад. Хорошо поработали пастухи: ни одна овечка не заблудилась! Пращами и камнями защищали они отары от волков, а также от мальчишек-поселян, которые в шутку несколько раз пытались распугать овец, чтоб пастухам пришлось бегать взад-вперёд, сгоняя стадо, в сопровождении бешено мчащихся и отчаянно лающих собак.

Привет вам, верные сторожевые псы, охраняющие добро моего Сида! Привет вам, свирепые мои, лохматые! Как доверчиво смотрите вы на свою хозяйку… Каким звонким лаем заливаетесь, оповещая окрестность о верной своей службе. Неутомимые, с подрезанными ушами, а клыки — ни один волчище не уйдёт живым… Пастухи относятся к вам с уважением — делят с вами свою трапезу. Да и то сказать, каждый из вас пятерых овец стоит…

А сейчас пастухи задорной пляской приветствуют свою хозяйку. Старый пастух играет на свирели, а молодые пляшут — долгий шаг — короткий шаг — поворот — лёгкий прыжок на скрещённых ногах… плавное скольжение… опять прыжок… Наступают, отступают… И до чего красиво поют… Овцы хорошо знают эту мелодию и без всякого понуждения бегут к дому, теснясь у ворот и загораживая их живой, движущейся лавиной. Суета, толкотня. Пастухи размахивают посохами, заставляя овец отступить. И бедняги разбегаются, шуршащими, как снегопад, шажками, очищая пространство перед входом.

Здравствуй, весёлый и свежий сельский день! Вот уже проснулся Диегито и стоит, прижавшись к матери. Весь монастырь сбегается на праздник возвращения стад. Движутся к воротам, кланяясь, подпаски, за ними пастухи, сняв шапки, а позади, как лесное божество из старой сказки — старший пастух. Заключает процессию царь-перепел, весь покрытый дубовыми листьями, увешанный хвостами волков и лисиц, убитых в долгие переходы по холодным горам, идёт, неся полную шапку нежного шиповника и сине-голубых цветков тимьяна, идёт, подпрыгивая по-птичьи, так что при каждом шаге осыпается его одеянье из листьев. Это красавец парень с полными губами, выводящими сейчас на тростниковой дудке тоненькую, словно звучащую из глубины веков мелодию, на какую сбегаются овцы со всего света. Но царь-перепел не сознаёт силы и вечности своего искусства и бездумно подпрыгивает, давая весёлые затрещины товарищам и заговорщицки толкая головой, как бодливый барашек, смеющихся служанок, невзначай близко подошедших к «вожаку птичьей стаи», да успевая при этом недвусмысленно ущипнуть самых молоденьких и церемонно раскланяться с дамами.

Весёлый галдёж будит тишину пустынных окрестных холмов, а когда и пляска, и приветственный обряд, и игра приходят к концу, царь-перепел взваливает себе на плечи ярочку и, не обращая никакого внимания на её почти человечью жалобу, становится на колени перед Хименой, прося хозяйку подарить пастухам овечку в награду за их труд. Химена радостно соглашается, и, в мелькании бросаемых в воздух посохов и шапок, все становятся на колени перед хозяйкой, давая тем знать, что обрядовая игра закончена.

Добрый день тебе, царь-перепел, возвестивший зарю! Не встретил ли ты в своём перелёте боевых дружин моего Сида? Не подашь ли мне весточки о нём?

Донья Химена отдаёт пастухам просимую овечку, прибавив к ней ещё четырёх. Виночерпии льют в чаши терпкое, ещё не устоявшееся вино. Это — первое вино, что пьют пастухи с тех пор, как вышли из поместья Бивар, ибо старшой запрещает туманить голову в походе: пастуший глаз всегда должен быть зорок. Диегито ласково гладит овец, дрожа толпящихся вокруг и каждую минуту готовых дать тягу, а маленькая донья Соль укачивает ягнёночка, которого кто-то дал ей подержать… Никому сегодня не хочется работать, и даже поварята отца Мундо покинули свою вкусно пахнущую крепость, чтоб послушать пастухов, умеющих так ладно рассказывать всякие были и небылицы, услышанные в дороге. И пока суд да дело, старый пастух неторопливо беседует с монахами, усевшимися в кружок под гигантским вязом, как цветами усеянном птицами. Подходят и другие пастухи — обсудить, когда начинать стрижку, ибо в суровом этом краю стрижка овец — дело нешуточное, не ровен час и последние холода убьют не одну овечку, лишённую не вовремя своей тёплой шубы. Химена тоже принимает участие в беседе, время от времени подтверждая лёгким кивком головы правоту доводов, приводимых тем или иным из пастухов, — Химена знает толк в деле и привыкла к трудностям. Да, лучше переждать эти сырые ночи, ледяные рассветы и нежданные снегопады, губящие всё вокруг. Так надобно и поступить, как советуют эти простые люди, говорящие медлительно и мудро, ибо опыт пастуха ценнее, чем латинская мудрость богослова. «Молчи, святой, говори, человек простой», — останавливает добрый аббат поговоркою одного из монахов, чтоб послушать доводы пожилого пастуха, крепкого и прямого, как ясень. После того как все сказали своё слово, добрый аббат подымает правую руку в знак того, что совет окончен. Пастухи крестятся. Химена, вставая с места, желает им счастливого возвращения и сразу же торопливо принимается искать детей, спасаясь, видно, от себя самой и от волнующего зрелища своих стад, уходящих по дороге в Бивар. И только когда они уже теряются в открытом поле, Химена тихонько открывает калитку сада, садится на ствол поваленного грозой дуба и, крепко обняв детей, задумывается. «Ах, зачем не спросила я моих пастухов, не слыхали ли они в пути какой-нибудь вести про своего господина? Ах, да что же это стала я так слаба духом! Ведь, верно, давно уж говорят по большим дорогам про подвиги моего Сида… А спросить-то страшно…»

— Деточки мои, деточки, — шепчет Химена, — утешьте меня в моей тоске. Пастухи уж уходят, пожелаем им доброго пути. Дай мне руку, Диегито. Какая маленькая рука! Слишком маленькая для тех подвигов, какие ей предстоит свершить. И ты дай мне руку, дочка моя донья Соль. Давайте взойдём на этот холм и посмотрим оттуда на Кастилию.

И вот они уже стоят все трое на холме и смотрят вниз, на обнажённые поля, такие недвижные под пламенным солнцем.

— Посмотрите, дети, вот она — Кастилия, золотая, как мёд… Птицам с неба видна она лучше, верно, чем нам. Оттуда, из голубизны, заметны им извилистые русла рек и кружево пашен. Вон там, по правую руку, стекает в море с гор, по полям Старой Кастилии, полноводная река с густо-зелёными берегами, вон там течёт она, там, где это королевство переходит в Наварру, а Наварра — в мавританское королевство Мостаина из Сарагосы, знаменитой династии Бени Гуд. Имя той реке — Эбро. И хоть велик Эбро по богатству своих вод и питает пышные сады на своих берегах, но до чего же широк и прекрасен милый Дуэро, обнимающий королевство Кастилию и от снежных вершин Урбьона описывающий дугу, притворившись, что скудеет у зубчатых крепостных башен меж замком Гормас и глядящей в волну Саморой, принёсшей столько горя нашему роду. Птицы летают и могут многое видеть с высоты небесной. Видели они, как вступали друг с другом в противоборство наши земли и как от июня до сентября скакала мавританская конница всё дальше и дальше — с юга, оттуда, где мавританский род Бени-Аббад правит Севильей, а Бени-Сири — Гранадой. Обо всех этих и о других королевствах знаю я по рассказам отца вашего, который видел их собственными глазами. Мусульмане движутся с юга, сжигая хлеба, уводя в полон девушек, рубя христианские головы… Всё это, видно, нам за грехи, но богом определено пребывать нам на суровой этой земле, дабы вернуть ей милость божию. И так мы и поступим, если мой Сид выйдет целым и невредимым из всех сражений, ибо, если один Родриго[6] потерял Испанию, другой Родриго вернёт её. О, если б могли мы увидеть всё то, что видят ширококрылые орлы в мощном своём полёте, мы бы последовали за вашим отцом в сражение, но — увы! — я всего лишь женщина, а вы — ещё малые дети… О, как это тягостно, милые мои!

Надобно знать вам, родные, что некогда Кастилия была маленьким клочком земли и лишь силою храбрых и доблестных графов достигла всего, что принадлежит нам ныне, от скал Панкорбо до пустынных земель, разрезаемых лентой реки Писуэрга, текущей по землям Карриона до леонских полей, богатых хлебом и освежаемых водами Арлансона и Арлансы. Я-то мало знаю про старые времена, ибо мы, женщины, умеем только молиться по-латыни да кое-как знаем романскую речь, но ваш отец научил меня тому, чему должна я научить вас, дабы знали вы все про наш благородный род.

Когда люди Кастилии и Леона поспорили из-за своих прав, то мятежные кастильцы избрали для себя двух судей, чтоб судили по закону и обычаю. Один был Лаин Кальво — корень нашего рода. Был он низенький, плотный, а нравом упрям и крепок, как гранит. Да к тому ж сквернослов, и его частенько раздражали надменные кастильцы, жители тех земель, что от широкой глади Эбро тянулись, угрюмые, к пустынным высоким землям с коротенькой травой, одетым лишь белыми цветами, распустившимися на ветках кустов хара. Рассказывают, что вместе со вторым судьёй, которого звали Нуньо Расура, выносил он приговоры не по закону могущественного Леонского королевства, а по старому и вечному закону справедливости.

Поклялись леонские короли сломить мятежных кастильских графов, поклялись графы защитить и отстоять свои графства, разыгралась битва, и железные кастильские воины разбили изнеженных леонцев, уступивших тем, в ком больше оказалось храбрости и отваги. И вот уж Диего Родригес завоевал земли Убьерны с красавицей рекою, по чьим берегам густо разрослись стройные вязы; вот уже достиг земель Бургоса, где играет река Арлансон; граф Нуньо Нуньес дошёл со своей дружиною до берегов Дуэро, где сегодня зеленеет виноград, а Гонсало Фернандес укрепился в крепости Гормас, ощетинившейся всеми своими зубцами против мавров. И было на тех землях, завоёванных храбрецами, много добра и богатых владений.

И там у Гонсало Гонсалеса, что был ветвью от ствола Нуньо Расуры, родился сын Фернандо, знаменитый граф Фернан Гонсалес, герой Кастилии. Народные сказители и певцы-хугляры сравнивают его с прекрасным замком, чьи зубчатые башни разбила жестокая судьба и снова воздвигло мужество. Какие трудные сражения вёл он против Альмансора, грозного арабского полководца с чёрным лицом и зловещим взглядом! Но в битвах не всегда бог помогает правым, ибо есть дни, когда и он, царь небесный, отдыхает от великих своих трудов и бдения над миром. И так случилось, что бог отдыхал и, видно, даже забылся глубоким сном, ибо не видел, как христиане отступают перед неверными, рубящими им головы направо и налево. Видя, что бог покинул его, граф склонил голову и, глядя на залитое христианской кровью поле сражения, горестно вскричал: «Господь, за что караешь ты нас так жестоко? Прости нам грехи наши и не губи из-за них Испанию!» И так горячо он взывал к небу, что крики его разбудили дремлющего бога. И, подняв в печали глаза к облакам, совершающим свой вечный путь там, наверху, граф увидел, как средь алых полос зари на белом, как облако, коне скачет по небу апостол Сантьяго…

— Дальше, родная, рассказывай дальше!

— А дальше, сынок, было так, что сражались в тех битвах Фернан Лаинес и Бермудо Лаинес, рыцари из твоего рода — жаль вот, что умерли, они-то бы рассказали тебе обо всём лучше меня. Время шло, и дети Нуньо Лаинеса наблюдали, как рос и креп рядом с ними, вот как ты рядом со мною, Лаин Нуньес, отец вашего деда, о котором всегда очень хорошо отзывались при дворе короля Фернандо, умершего в покаянии, преклонив колена пред ликом всевышнего. Святой король перед смертью разделил своё королевство на две части: Кастилию и Леон, чтоб передать их в наследство своим детям. При дворе познакомилась я со свёкром — Диего Лаинесом, пережившим много сражений и всегда жаловавшимся на всякие недуги, пока не умер. Рассказывают, что он брал твоего отца с собою в поход на равнины Атапуэрка (в тех местах, говорят, есть грот, в котором скрыты прозрачные камни, составляющие редкостное сокровище). Вот после этой битвы мы и получили во владение наследный замок Убьерну, отвоёванную у наваррцев, а ведь ты знаешь, сын, что для рыцаря нет милее земли, чем та, что завоёвана тяжким трудом сражений. Так зарабатывает хлеб твой отец. Мой Сид очень любит эти земли, к которым присоединились те, что вам, дети, оставил Нуньо Альварес, Сидов дядя по материнской линии. Мать-то умерла, бедная, ещё не зная о подвигах сына своего Родриго, которого тогда ещё не прозвали Сидом. А была она из знаменитого рода Родриго Альвареса. Они все — идальго, и твоя прабабка звалась Тереса, тоже из старинного рода. Ах, сынок, когда приехала я в Кастилию от моих-то зелёных полей, от моих-то гор прекрасных, от моего-то моря бурного, где так много разной рыбы водится, уж как грустно было мне глядеть на пустынные, суровые эти равнины! А сегодня мне кажется, что нет ничего в мире краше их! Кастилия красива своим мужеством, и не нужны ей никакие украшения. Глядите, как широка её равнина для конского скока! И хоть она не так плодородна, как голубые земли юга, чьей пышностью наслаждаются сейчас иноземцы, но с великим терпением будет она завоёвывать один замок за другим, возрождая древнюю империю готов.

— Так и будет, родная!

Маленькая дочка, ещё равнодушная к величию истории и не знающая ничего, кроме игр, уснула на груди у матери. Диегито, завидуя перелётным птицам, которые могут видеть столь многое, бросается навстречу доброму аббату монастыря Сан-Педро де Карденья:

— Смотрите, вот она, Кастилия!

От полей подымается страстный жар солнца и грозное дыхание боёв — закваска нации, и Диегито, взяв руку аббата, тонкую от постов и холода, восклицает:

— Я из рода первых справедливых судей!

Добрый аббат, послушный детскому зову, идёт за Диегито и бормочет, поминая святого Исидро:

— Pulcherrima es, o sacra semper felix, principium gentium que mater spanis…[7]

Глаза Химены устали глядеть на поля. Она поехала было в Овьедо, куда её снова позвали братья, но вскоре вернулась опять в Карденью, своё глубокое убежище, единственное теперь родное место. Тучи пыли на дорогах уносились, гонимые стремительным ветром, не принеся ей никакой весточки, и как-то раз, когда она подошла к пруду, обручальное кольцо соскользнуло с её пальца и упало в воду. На коленях меж кустиков мяты, всегда так бурно разрастающихся у воды, Химена вдруг ощутила, что стареет. Не нашла кольца и огорчилась. Рядом шумно пил воду монастырский пёс, и она подумала, что, может быть, он проглотил кольцо. Повесила голову и рассердилась на себя за свою слабость. …Что это со мною? Разве такой я была раньше? Может, и лицо моё уже не то? — Химена погляделась в пруд: тот же высокий лоб, туго затянутые назад пряди волос, те же резко очерченные надбровные дуги и широкие скулы, делающие немного квадратной верхнюю половину лица при нежной овальной линии подбородка… — О господи! Да красива ли я? Эти румяные девичьи щёки, этот не очень-то правильной формы нос… А рот с крепкими белыми зубами, не слишком ли он прост, да ещё с этими лукавыми ямочками, теперь уже не так ясно обозначающимися в углах губ, начинающих терять свою яркость? Или уже ушла весёлая прелесть юности?.. — Химена закрыла лицо тонким платком, чтоб скрыть все эти постыдные мысли… — О, если мой Родриго ещё долго не приедет, он, пожалуй, и не узнает меня!

Какое оно, это поле битвы, которого я никогда не видала? А правда ли, что в Андалузии девушки так красиво поют, что завораживают своим пением самых суровых воинов?.. Но ни дикие пчёлы, роями слетающиеся на деревья, ни золотистые в свете солнца мухи не могли ответить на эти вопросы, и Химена затосковала и так и осталась сидеть, скрыв под тоненьким платочком своё лицо и свои слёзы. А какое огромное одиночество пряталось под этим платочком, закрывавшим глаза Химены, обращённые только на её тоску и не видящие света сегодняшнего утра сквозь тьму своего вчера!..

Словно где-то вдалеке гудел на разные голоса монастырь Сан-Педро де Карденья — знакомая раковина, в которую она ушла, как улитка. До слуха Химены доносились поющие голоса рабынь, радостный визг её маленьких дочек, с которыми возились прислужницы (балуют, как всегда…), жаркий шёпот леса, где шуршание листьев смешивалось с любовным шелестом жуков и бабочек. Химене казалось, что слёзы стоят в её глазах, как озёра, не стекая, она чувствовала себя тоже изгнанной, тоже опальной… Как и он, её Сид… Одна, без друзей, без надежды впереди, вот здесь, у воды, такой спокойной, такой чужой… О, какой жестокой оказалась месть ревнивой инфанты!.. И когда всё это кончится?.. Химене словно наяву видится вновь эта кривая улыбка инфанты Урраки в тот день, когда вместе со своей сестрой Эльвирой и другими придворными инфанта скрепила своею подписью бумагу, навек соединяющую судьбы Родриго и Химены. Сколько благородных рук прикоснулось к этой бумаге! Был там Альфонсо — новый король, и Педро Ансурес, и графы Лара… Но Химене из всего виденного в тот день запомнилась только эта кривая улыбка инфанты — улыбка, осудившая их на изгнание…

Из-под завесы своего платочка слышит Химена воркование диких голубей, быстрый полёт воронов, их глухие удары о дубовые стволы, их резкое падение на землю… Какие-то пронзительные птичьи голоса и странное ощущение, что у всех звуков вдруг выросли пальцы, которые могут дотронуться до неё, Химены… Что-то откуда-то издалёка приближалось, вырастая с каждой минутой, что-то сверкало перед её закрытыми глазами, гибко выводя стройную мелодию, словно серебряная мавританская труба… Серебряная труба! Серебряная труба! Какой знакомый звук!.. Химена резко поднялась. Звук трубы, переходящий в гул радостных криков и звон колоколов, словно окутал её всю внезапной надеждой и тревогой. Она стояла, так и не сдёрнув с лица тонкого платочка, неподвижная, слепая, как сама надежда. Родриго, Родриго!.. Потом услышала, как её зовут: «Донья Химена, донья Химена!..» Чьи-то быстрые шаги ранили её слух… Медленно, словно в нерешимости, сдёрнула она платок с лица… Перед нею стоял Альвар Фаньес.

Тридцать коней в полной верховой сбруе, осёдланные и взнузданные, с мечами, прикреплёнными к седельной луке, блеснули перед взором Химены своими лоснящимися чёрными крупами. Тридцать чёрных звёзд, завоёванных в сражении против мавров, которые верный Сид посылает своему королю. Душа Химены возликовала при виде коней… Альвар Фаньес просит аббата, дона Санчо, благословить его и показывает бурдюк, наполненный доверху серебром и золотом, который он везёт для собора города Бургоса в уплату за сто молебствий. А то, что останется, пусть монастырь Сан-Педро де Карденья возьмёт себе. Монахи дивуются, а женщины окружают привезённые сокровища, от которых словно искры летят.

Дон Диегито всем остальным богатствам предпочитает дамасский кинжал. Воздух полнится нетерпеливыми вопросами, и каждый из собравшихся не знает, что и спрашивать, так долго все эти вопросы таились на самом дне души. И вот уже дороги запестрели спешащей к монастырю толпой женщин из окрестных селений, взбирающейся по холмам, муравейником мельтешащей по тропкам… Они почти не могут поверить новости. Да полно, уж не возвращаются ли совсем?..

Они спешат навстречу посланнику Сида, и раньше, чем Альвар Фаньес успевает опрокинуть кувшин на стол, чтоб разделить дар между всеми, раньше, чем звонкое вино из серебряных и золотых монеток полилось в плошки, жёны Сидовых воинов уже толпятся вокруг него, умоляя:

— Сеньор, сеньор, скажите нам…

И из каждой пары глаз смотрит на Альвара Фаньеса измученное женское сердце.

Они сгрудились тесной толпою, чтоб горе одной могло опереться на тревогу другой, и в морщинах старух в тёмных монашеских платьях и на свежих тугих щеках молодиц лежит всё та же печать одиночества, словно дыхание ледяных ночей, населённых по всем четырём углам тенями воспоминаний… Приходит день, и мужчина, встав поутру, отправляется в далёкий и неведомый поход на коне и при оружии. И женщине остаётся во владение лишь холод, леденящий черепицы крыш и простыни постели. Некоторые, более счастливые, обнимают ночью детей, согревая их своим дыханием, а порою им приходится так же отогревать и ягнёнка, оставшегося без матери, и умирающую козу… Как сиротливо глядят их глаза сквозь окна одиноких воспоминаний! Гарсес, Эрнан, Мартин, Сальвадор… Ты знаешь их, рыцарь Альвар Фаньес Минайя? Да нет, ты обязательно должен знать их всех. Как же иначе? Гарсес белобрысый, у Эрнана шрам на лице, Мартин заикается, совсем как граф Перо Вермудес, а Сальвадор, сын покойного портупейщика из Сотопаласиос… Не может быть, чтоб никто из них не прислал ни одного мавританского динара, ни одной монетки, чтоб жена не помирала с голоду! Удастся ли купить этой осенью куртку моему старшенькому? И ведь, наверно, ещё останется немножко — заказать обедню, чтоб кормилец поскорее вернулся домой… Уж пусть возвращаются поскорее, ведь нет вернее опоры и защиты от всех бурь, чем рука Гарсеса, чем рука Эрнана, Мартина, Сальвадора…

Женщины сели в кружок, погрузившись в свою тревогу, тихо, как на поминках. Граф Альвар Фаньес Минайя глядит на них со смущённой душою. Он словно вновь слышит голос Сида: «Поедете вы, Минайя, в Кастилию, милый край…» Женщины, сидящие поближе, встречают словами «тише! тише!» тех, что пришли с опозданием, и все наконец замолкают, как стихающий дождь, повисший на последних обрывках тучи.

Это жёны Сидовых воинов. В одно время с Хименой замешивали они хлеб, чинили бельё, шили, хозяйничали, благословляли детей… Руки их — такие же огрубевшие, как у Химены, да и разница между ними и знатной сеньорой только лишь в покрое платья. Все они жадно слушают рассказ Альвара Фаньеса о бранных походах Сидова войска, и в уши их ударяют незнакомые названия, за которыми не встаёт никакого образа: Сьерра Мьедес, Гвадалахара, Ита, Алькала, Кастехон… И при каждом звуке голоса Альвара Фаньеса глаза их то затуманиваются грустью, то загораются радостью.

— Я ушёл из дому как воин, а вернулся как пастух… Вот взгляните, сколько овец и коз подцепили мы на свои копья!

Женщины смеются, глядя на огромные, пригнанные Альваром Фаньесом стада, и Химена в первый раз в жизни замечает, как высок и статен Альвар Фаньес, какие ясные и светлые у него глаза, как горделив его взгляд, словно зажигающий всё, на что ни обратится. Ей вдруг кажется, что этой гордой осанкой он похож на её Родриго, и она горестно задумывается.

Каждой из женщин кажется, что перед нею — её Гарсес, её Эрнан, её Мартин, её Сальвадор… Напряжённо слушают они трудные имена мест, где проходит эпический путь Сидова войска; от Энареса до Алькаррии, где так густо растёт орешник, по полям Таранса, в Фарису и Сетину, в кленовые рощи, меж зарослей дрока и можжевельника, через горные перевалы Аламы, подымая вихри ужаса среди мавров — поселян Бубьерки, Атеки и Алькосера. Одна лишь весть о приближении кастильцев вызывает панику в рядах неверных. «О, этот грозный Воитель, что, изгнанный из королевства Альфонсо, поклялся зарабатывать хлеб свой в битвах и теперь идёт на нас войною!.. О, горе нам!..» — стонут они. Движется Сидова рать, всё сокрушая и полоня на своём пути. Стонут мавры Каталайуда, а мавританский король Валенсии предаётся размышлениям. И по размышлении отправляет в бой двух своих эмиров. Их зовут Фарис и Гальве…

Слушают жёны воинов рассказ Альвара Фаньеса и повторяют незнакомые имена — «Фарис, Гальве…» — и незнакомые названия — «Алькосер…» Алькосер?.. В этом названии, которому нет для них видимых контуров и границ, заключены их Гарсес, Эрнан, Мартин, Сальвадор… Чёрные мавританские воины в белых плащах, развевающихся над крупами чёрных коней, сжимают кольцо вокруг замка Алькосер, занятого войсками Сида. А с зубчатых стен замка разносится, хороводом опоясывая Сидову твердыню, протяжный, тоскливый оклик стражников: «Эй, стереги-и-и! Эй стереги-и-и!..» Мавританская конница хвастливо гарцует у крепостных стен, в то время как Сидовы кони умирают от жажды. Как трудно выдержать взгляд умирающего коня!.. Так проходит три недели, и мавры заранее упиваются зрелищем того, как голодное Сидово войско — кожа да кости — сдастся без боя… Вот тут-то и собрал Сид своих людей и, верный делу своему и своей надежде, обратился к ним: «Изгнаны мы из Кастилии милой, с маврами будем сражаться, свой хлеб добывая в битвах…»

И этой самой ночью сызнова посчитал Сид свои полки. Шестьсот Гарсесов, Эрнанов, Мартинов, Сальвадоров… Шестьсот верных людей, что последовали за Сидом в тяжкую годину отлива судьбы, шестьсот воинов, готовых постоять за правое дело… И отдал Сид приказ идти в бой, да так, чтоб биться с врагами лицом к лицу. И вот уже Перо Вермудес целует Воителю руку, а Сид вручает ему своё боевое знамя. Дружины готовятся к выходу из крепости. На вышках останутся двое сторожей. Кто… Гарсес? Эрнан? Мартин? Сальвадор?.. Воины выходят в чистое поле стройною ратью, ступают по незащищённой земле. Оглушительно трубят трубы. Осаждающие замок мавры дрожат от страха. Как противостоять натиску стольких копий? Кастильские воины, продев левую руку под щит, защищают от врагов свои храбрые сердца, и кони под ними ступают ровно и сильно, уже не чувствуя голода. Натиск, крики, звонкая пыль, взметнувшаяся в зове труб… «Бейте их, мои воины, во имя бога и добра! С вами я, Сид, Руй Диас де Бивар!» …Лавина движется. Вздымаются в руках всадников и падают на мавров триста копий, рвут, колют, ранят, режут, окрашивая красным белые мавританские плащи; выбитые из седла ищут своих коней; кони бегут от жестокой схватки, оглашая воздух ржаньем, жалобным, как плач осиротевшего ребёнка; головы падают с плеч под ударами острых пик, и тела храбрецов, на секунду оставшись в седле, с грохотом падают на землю. «Сантьяго, Сантьяго!» — кричат кастильцы, призывая на помощь святого апостола. А верные помощники Сида? Под Альваром Фаньесом пал конь, но как только Сид это увидал, то сразу же примчался и своим двуручным мечом разрубил мавра, спе́шившего его верного друга, пополам, словно тонкий сноп, и подвёл Альвару Фаньесу мавританского коня, оставшегося без хозяина: «Скачите, Альвар Фаньес, вы — моя правая рука!..» А наши Гарсес, Эрнан, Мартин, Сальвадор?.. Тремя ударами своего меча Сид обращает в бегство эмира Фариса, и за развевающимся на ветру белым плащом несутся тюрбаны мавританских воинов, и лавина мчится всё дальше и дальше, оставляя на поле битвы своих мертвецов. Мертвецы — единственные, кто взирает бесстрастно на всё происходящее, и дабы к дремлющим вечным сном добавить ещё одного, Мартин Антолинес — меткое копьё, верная шпага, — разрубает надвое рубиновый шлем эмира Гальве, так и не успев узнать, что брызнуло под его ударом — кровь или дождь мелких рубинов. Объятая ужасом мавританская конница рассыпается в бешеном галопе по арагонской степи. Христиане гонят мусульман до самых крепостных стен Каталайуда, увенчанных огнями пожаров. А потом… Когда битва окончилась, Сид вернулся в свой спокойный Алькосер, поглаживая гриву своего горячего коня, столь верного товарища, что иной раз как взглянешь на обоих, то кажется, что это не конь и всадник, а легендарный кентавр мчится по полю битвы…

Рассказывает далее Альвар Фаньес, что приветное слово Сида наполнило его такой радостью на пути в замок, будто солнце заглянуло ему в лицо. Этот обратный путь рядом с Воителем больше порадовал его, чем все тридцать ударов его меча, от которых головы мавров отскакивали от тел, а вражья кровь катилась по лезвию и рукаву до самого пояса, украшая его красными гвозди́ками… И поскольку, рассказывая, Альвар Фаньес поднял руку, все женщины взглянули, не течёт ли ещё по рыцарской, закованной в латы, руке вражья кровь. Но он поднял руку совсем не за этим, а чтоб показать, как они считали добычу. О, сколько быстрых, статных коней добыли они в том бою! И дорогие шелка, и серебро, блеском соперничающее с зарёю, и богатая персидская одежда…

Глаза Химены невольно скользнули по жиденькому, потёртому шёлку туники, которую носила она, не снимая, с самого отъезда мужа, забыв о нарядах в трудных буднях, где главным казалось — выждать и выжить. И точно так же, как простые женщины — жёны Сидовых воинов, она сложила руки на животе и замерла, обратив восторженный взгляд на рассказчика… И чем больше блеска в словах графа, тем более невзрачными, костлявыми, похожими на бурые комья сухой земли кажутся эти кастильские женщины… во главе с Хименой! Долгие годы страданий выступают на их лицах капельками пота. О, так, значит, их Гарсес, Эрнан, Мартин, Сальвадор?! А мавританки? Мавританок тоже поделили? А какая досталась Гарсесу, Эрнану, Мартину, Сальвадору?! И в груди каждой из сидящих кружком женщин бьются её одинокие ночи рядом с голодом, неуклонно сидящим у изголовья. Так что в палатках воинов побывали красавицы мавританки?! А они, жёны? Для них — честь. Честь… О, как смеются над ними все потерянные для счастья минуты!.. И каждая из женщин, предавшись своей тоске и своей ревности, задумывается о своём и так и не слышит рассказа о дележе добычи… А ведь на долю одного только Сида пришлось тридцать коней, и вот они — перед Хименой, тридцать чёрных звёзд в блестящей сбруе с тридцатью привешенными к седельной луке мечами… Сид посылает их в дар королю Альфонсо, на память о верном его вассале. Но женщины, углубившись в свои мысли, и не смотрят на борзых коней. Мавританки-то, мавританки каковы? Красивы небось?.. Но Альвар Фаньес, устав от долгой своей речи и ревнивых вопросов, спешит закончить рассказ:

— Вот всё, Химена, что наш доблестный Сид повелел мне передать тебе. Возблагодарим же господа за помощь в трудах наших.

И тут вдруг произошло неожиданное. Из круга сидящих женщин поднялась одна, самая древняя, самая сморщенная, самая похожая на ком сухой земли, и сказала:

— А мёртвые?

Альвар Фаньес Минайя смотрит на старуху. А мёртвые? Знает ли он мёртвых? Вот всех этих Эрнанов, Гарсесов, Мартинов, Сальвадоров… — мёртвых? Молча смотрит рыцарь в лицо старухи. А он сам? Он ведь и сам мог быть сейчас одним из мёртвых? Сколько павших на поле битвы кастильцев несётся в причудливом строю дикой конницы, скачущей по небу в грозовые ночи, когда гремит гром и пурпуровые облака разрезают чёрную тьму?.. Минайя задумывается на мгновенье, но, так и не найдя ответа на заданный вопрос, круто поворачивается и идёт распорядиться, чтоб задали корм коням.

ГЛАВА III

Бейте их, мои рыцари, во имя любви и добра,

С вами я, Сид Воитель, Руй Диас де Бивар!

Утро выдалось ветреное и дождливое — раз уж в ту зиму 1089 года снегопады следовали один за другим, то и нынче снег валил так густо, что в этой мутной мгле монастырь Сан-Педро де Карденья казался даже как-то меньше ростом. Снег на монастырском дворе лежал сплошным покровом, а в дубовых рощах шёлковые листья, вначале сердито стряхивавшие снежинки, в конце концов покорились и укрылись белыми платками. Маленькая Эльвира спросила: «А птицы куда улетели?» — и отец Мундо, ставивший в эту минуту в печь противень с недопёкшимся хлебом, отвечал девочке: «Эти месяцы птицы проводят в саду у ангелов». Птицы спешат в рай — учиться пению, а дети — в кухню, тоже похожую на рай, особенно суровой зимою. Донья Химена тоже приказала поставить ей прялку в тёплый угол, потому что кашляет, и настой на меду, приготовленный для неё отцом Сененом, что-то на сей раз не помогает. Так что Хименино кресло стоит теперь в кухне, а вокруг — скамеечки её астурийских дам, которые прядут и мотают тонкий лён и цветную шерсть на некотором расстоянии от Химены, чтоб не утомляли своей болтовнёй. Кому-то вдруг вспомнилось, что пряхи обычно собираются на кухне, и тут же нашлась масса охотников позаботиться о том, чтоб не затухали потрескивающие можжевеловые светильники, а с ними и весёлая болтовня. У всех прях, и молодых и старых, веретено у пояса, и любо глядеть, как бегает челнок, пока пальцы тихо и старательно крутят нить. Невольно взгляд обращается на снопы длинных льняных волокон, которые сильные руки кастильских женщин долго трясли и трепали, безжалостно уничтожая даже саму память о голубом весеннем цветении. Лён мяли, мочили в холодной речной воде, сушили на солнце, а потом садились в круг и растирали в ладонях этот просушенный солнцем лён до тех пор, покуда он не терял всю свою непокорную шероховатость и не становился чистым и мягким, как шёлк. При этом женщины пели и перекидывались острыми шутками, нередко вызывающими слёзы на глаза. Потом мужчины и женщины посильнее били снопы колотушками, убеждая лён в безнадёжности сопротивления. Потом его чесали жёсткой щёткою, отделяя волокна одно от другого осторожно, чтоб не порвать, до той минуты, покуда чистой куделью не ляжет он на веретено, из которого будет сучиться нить, и не вступит с ним в игру резвое мотовило. А потом уже прялка завладеет пушистыми клубками, и тонкие нити струнами протянутся по арфе основы, и лёгкий челнок ударит по этим струнам и побежит, подскакивая, туда-сюда, в то время как мысли прях унесутся далёко, далёко…

Хорошо работается в тёплой кухне под уютное бульканье котлов. Надо всем веет тёплый пар от кипящих бульонов и резкий запах свежей капусты. Ставни плотно притворены, и только, если какой-нибудь поварёнок откроет на мгновенье дверь, со двора врывается ослепительный блеск снега и порыв ледяного ветра. Снаружи всё заковано в льдистую искрящуюся сказку, ибо не успел стихнуть снегопад, как солнце вышло на чистейшее голубое небо, кажущееся Химене слишком уж прекрасным, словно эта красота неба чем-то оскорбляет глубокую печаль её сердца. Отведя глаза от этой голубизны, Химена садится в сторонке одна, погружённая в свои мысли и в заботы о детях и доме, словно ничего кругом не замечая. Но рабыни и служанки недаром так истово хлопочут — меткий взгляд хозяйки следует за ними повсюду. Время от времени из кипящих котлов падают жемчужные капли прямо на раскалённые уголья, от которых с шипением подымаются язычки пламени. Сразу же приспевают поварята, быстро наводят порядок, и всё кругом снова затихает… Но почему внезапно смолкла песня рабынь? Нежданные, незнакомые голоса за дверью нарушают привычный, покойный ход трудового дня… Что случилось?.. Почему всеми вдруг овладело какое-то тревожное чувство? Может быть, монастырь Сан-Педро де Карденья слишком уж дружно радовался добрым вестям? Ведь, говорят, король Альфонсо всё-таки не смог удержаться от улыбки при виде прекрасных чёрных коней, хотя, видимо, пока что не намеревается менять своё решение насчёт судьбы Сида… Так почему же сейчас лязг оружия вдруг нарушил мерную латынь монахов? Разве между верным вассалом, сражающимся в дальних краях, и его королём не было перемирия, которое слава Сидовых ратных подвигов делала, казалось, с каждым днём крепче?.. Астурийские дамы Химены в панике подбегают к своей госпоже. Одна из них, по имени Адосинда, произносит, задыхаясь:

— Сеньора, судья города Бургоса велел взять вас под стражу!

Химена не шевельнулась в своём кресле. Что это — приказ её дяди короля Альфонсо? Но разве она и так не пленница? Или королю понадобилось ещё урезать крохотное пространство её свободы?.. Судья Бургоса, тоже приходящийся ей родственником, вошёл в кухню. Аббат загородил ему путь… Химена останавливает старика:

— Не надо, добрый мой аббат. Если им есть что́ сказать мне, пусть скажут.

Но смущённому посланнику короля Альфонсо даже не пришлось разомкнуть губ — за его спиной выросла фигура палача. Он держит в руках цепь и кандалы. Для неё, Химены… Все, застыв в ужасе, смотрят на руки палача…

— Это против закона. Мой Родриго не сражался с королём, он сражается с неверными. А тому, кто за короля, «не надлежит причинять никакого зла. Ни жене, ни детям его, ни в ратном деле, ни по имуществу…»

Голос Химены, повторяющий закон, теряется средь пара котлов, резкого запаха капусты и смятенного молчания окружающих.

— Приказ против изменника… — печально бормочет судья города Бургоса.

— Лжёт, кто произнёс это слово. Те, что оклеветали супруга моего Родриго Диаса перед дядей моим королём Альфонсо, — лгут!

Но приказы существуют для того, чтобы исполнять их молча и опустив голову. И Химена, бледная от праведного гнева, должна повиноваться. Палач позвякивает цепью… Как? Уже?.. Разве нельзя, чтоб ещё несколько минут холодное железо не прикасалось к ней?.. Как быстро превратилась она из хозяйки замка Бивар в пленницу замка Бургоса!.. Донья Химена Диас встаёт со своего кресла. Дочь графов Овьедо, внучка Альфонсо V, племянница короля Альфонсо, инфант Эльвиры и Урраки и дона Гарсия, того, что столь короткое время был королём галисийцев, закусывает губы, подавляя свою гордость. Ведь и дядя дон Гарсия в темнице, и закован в те же самые королевские кандалы, которые холодным кольцом схватят сейчас её щиколотки… Это всё та же инфанта Уррака нашептала королю, что надо бросить в темницу дона Гарсия, чтобы все королевства, составляющие некогда единое владение их отца, снова вернулись в одни руки!.. Химене остаётся молчать и покориться. И если во имя чести Родриго она должна надеть на себя цепи — что ж… пусть тогда вся округа сбежится, чтоб заковать её, она не дрогнет… Нет, не дрогнет… Пусть заковывают, а потом пусть ответят перед богом. А она, Химена, молча исполнит долг любви… И в цепях. И в кандалах. И в темнице. Во имя Родриго…

— Поступайте со мною, как вам велено. Но что будет с детьми?

— Мы увезём их. Они тоже отвечают за отца.

Дон Диегито бьётся и вырывается. Чтоб успокоить сына, Химена соглашается, чтоб он ехал до самого замка верхом на своей любимой белой лошадке, а судья Бургоса разрешает взять с собой соколёнка, уже подросшего и нетерпеливо поклёвывающего нашесть.

Громко заплакали служки-поварята, видя, как накаляется железо и смыкаются кандалы… Ворчит, раздуваясь, пламя, а все чувствуют дрожь, словно на морозе. И в очаг, раздутый теми же поддувалами, что оживляли весёлый огонь, готовивший вкусные кушанья для Сидовой трапезы, падают теперь горькие слёзы поварят. «Какой ужасный мир. Какой жестокий мир!» — бормочет повар-монах, поднося к губам крестик палисандрового дерева, с которым никогда не расстаётся. Какой ужасный мир! Уже сомкнулись тесные кандалы королевской угрозы, уже Химена тщетно пытается приподняться — цепи мешают ей. Судья бессилен — его долг увезти её, даже если б она лежала на смертном одре! Один только Родриго мог бы снять с неё эту тяжесть… Но она не склонится, не взмолится, не попросит…

— Собирайтесь в дорогу, дети, отец нуждается в нас. Спасибо господу, что даёт нам силы перенести всё, что нам на роду написано. А вы, женщины, утихните!.. Адосинда, собери побольше тюфяков и одеял, чтоб каменный пол темницы стал мягче и тело не сдалось раньше, чем душа. Диегито, сынок, покажи всем, чего стоит рыцарь из рода справедливых судей, а я покажу, что астурийские женщины не страшатся ничего!

Химена встала с кресла. Добрый аббат дон Санчо, который доныне лишь пред одним господом богом преклонял колена, сейчас склонился перед Хименой и поцеловал край её туники цвета виноградной лозы.

— Встаньте, добрый мой дон Санчо, и благословите нас. Прощайте, дорогие мои друзья! Шлите без меня вести моему повелителю Сиду. Прощайте, милые мои женщины, скрасившие мне жизнь своею верностью! Прощайте, кроткие братья мои монахи! Отец Мундо, откройте для меня в последний раз калитку в ваш сад! Как блестит новый иней на старом льдистом покрове! Но ещё красивее было, когда тут висела пряжа, окрашенная травами дона Сенена… Прощайте, родные мои, я всем сердцем вас любила! Прощайте, до моего возвращения… Сохраните для меня первых весенних щеглов и последние цветки тимьяна…

Присутствующие боялись, что голос Химены дрогнет и сорвётся, но этого не случилось. Она приподняла руками свои цепи и двинулась в путь. На пороге она упала, и тотчас множество рук потянулось к ней с великим состраданием. Однако судья Бургоса сам поднял её своими старческими, но ещё сильными руками, что-то извинительно бормоча, и с уважением и лаской посадил её на свою смирную лошадку. Девочек с мамками поместили в запряжённую волами, скрипучую и звенящую бубенчиками телегу, а за телегой пустили мулов с поклажей, к которой добрый аббат прибавил целый тюк священных реликвий и свечей, ибо всё ему казалось мало для благородной сеньоры, покидающей его монастырь под монотонно падающим снегом, в котором расплывались очертания уходящего вдаль маленького каравана…

— Вверх… Вниз… Вернулась? Не вернулась… Уж три раза взлетала, а сейчас не возвращается! Слышишь, родная? Если она не вернётся, я умру, я эту голубку люблю больше жизни!

— Диего, сынок, дай я поцелую твои глаза, чтоб отогнать мрачные мысли.

И Химена поцеловала мальчика в прикрывшиеся было веки, а он поцеловал цепь, опутавшую ноги матери.

Угрюмый, заснеженный город Бургос… Холодный гнев короля. Упрямо тянущийся целый год, от одного солнцестояния до другого, несправедливый плен… Упорное молчание Сида — ни одной весточки. Долгие дни пути утомили сверх всяких сил, дорога до крепостных стен Бургоса оказалась какой-то бесконечной, ни одно сердце не могло уже побороть своего нетерпения. А зима всё дула и задувала северным ветром. Когда ж наступает в Бургосе утро весны? Небо видится такой холодно-голубой эмалью, а по выступу башни гуляет каждое утро серенькая голубка. Если правда, что близко весна, голубка перестанет прилетать за хлебными крошками и займётся воспитанием своих птенцов, а если она — благодарная птица, то прилетит вместе с ними, подросшими, поклевать угощение из ладони мальчика, которого держат здесь заложником… Девочки тоже живут здесь взаперти, и это на них очень вредно отражается, так как обе стали кашлять. А маленькая Эльвира к тому же плохо растёт… Где все прежние друзья? Дон Сенен, отец Мундо, аббат дон Санчо, лакомки-поварята? Никто не перейдёт подъёмный мост этого замка… Монастырь Сан-Педро де Карденья словно растворился в холодной дали.

— Сынок, перестань горевать о твоей голубке, она вернётся… Помоги мне разматывать пряжу.

Химена думает, что никто, верно, не сообщил Родриго, что его Химена — пленница мрачного бургосского замка, и он, занятый бранным делом, ничего не знает о несчастье, постигшем семью. И что может дать она, Химена, королю Альфонсо в обмен на свою свободу? Королевств, какие можно было бы потерять, у неё нет… А у короля их даже слишком много… Может, её постигнет судьба дона Гарсия?

Рассказывают, что когда брат был уже при смерти, король Альфонсо послал в замок, затерявшийся средь леонских нагорий, гонцов с повелением снять с него кандалы, но благородный пленник ответил посланцам короля: «Коль столько лет жил я в обществе сих цепей, то как могу оказать им ныне такое пренебрежение?» Когда он умер, тело снесли к кузнецу, но кандалы, видно, и правда слишком уж сдружились с пленным королём — все усилия снять их оказались бесплодны. И похоронили короля Гарсия закованным в цепи, как и жил он последние семнадцать лет…

— Родная! Голубка возвращается! Вон она!

— Видишь, сынок, я ж говорила…

— Родная, это конский топот напугал голубку…

Конский топот? Разве есть ещё конский топот? Разве есть ещё равнины, по которым скачут всадники на вольных, быстрых конях?.. Химене кажется, что на свете не существует ничего, кроме этих четырёх голых стен, кроме тягостных мыслей, тревоги и страха за будущее…

— Родная, я тоже хочу ездить верхом. Попроси, чтоб привели коня… Хоть бы тут, по бастиону… А правда, родная, что есть крылатые кони? Мне б такого!..

И маленький дон Диего восторженно виснет на шее у матери.

— Родная, мне кажется, что в ущелье, вон там, взгляни, глубоко, глубоко, живут люди… Я вижу их и слышу их голоса. Адосинда говорит, что это камни. Да нет же, родная, нет — там правда люди. Я слышу, как по утрам выкликают свой товар торговцы, как поют странники, как сзывают народ глашатаи, как бранятся бродяги и стонут нищие… Я различаю пьяные голоса пирующих и вижу, как дети резвятся вон там, на склоне горы, где, мне сказали, живёт палач. Ты знаешь, родная, мне кажется, что я слышал, как трубы герольдов славили прибытие короля в его новый дворец. Хотя короля, верно, здесь нет, а то б он зашёл к нам, ведь он твой дядя. Посмотри, родная, какие пёстрые крылышки у голубки! А лапки красные. Она хочет сюда, к нам… Не надо, глупенькая, оставайся за окошком, ведь это королевская тюрьма!.. Родная, мне ещё рассказывали, что вчера здесь видали прокажённого, да чуть камнями не забили, но мимо проезжал святой отшельник Лесмес на своём ослике и защитил…

— Сколько тебе всякой всячины порассказали!

— Родная, говорят, отшельник по-французски кричал обидчикам, чтоб камни на землю бросили, и махал на них вервием. Родная, а почему святой странникам помогает? А правда, что небесная дорога, по которой скачет апостол Сантьяго, выложена звёздами вместо камней?

…Звёздами… А каковы дороги на земле, по которым скачет Родриго? О, любовь несбыточная!.. Маленькая дочка больна с тех самых пор, как выехала из монастыря, день и ночь в лихорадке. Где кастильские рыцари? Перо Ансурес, астурийцы — братья Химены, воины из её рода? И какое преступление против короля мог свершить её повелитель Родриго? Написать разве письмо донье Урраке? Нет, это — нет. Никогда! Где взять силы? На кого опереться? Химене не на кого опереться, кроме Химены…

— Диего, сынок, вернулась голубка?

— Нет, родная, я не вижу её…

«И послал Сид к королю одного из верных рыцарей своих…»

«Я, Родриго, вызываю на поединок тебя, рыцарь, обвинивший меня в измене, и клянусь тебе в том, что не пришёл на помощь моему королю в битве с сарацинами за замок Аледо потому лишь, что ничего не знал о прибытии короля в сей замок и ничего не мог узнать никаким путём. Ежели было бы мне о сём известно, то только лишь не примкнул бы я к королю ранее и не пошёл вместе с ним на замок Аледо, будучи весьма тяжко болен, захвачен в плен или убит в сражении. Ни один из графов, рыцарей и воинов, составляющих войско моё, не жаждал так истово помочь королю в его битве с маврами, как сего жаждал я, Руй Диас де Бивар. И ни в мыслях, ни в словах, ни в делах не допускал я ничего, за что возможно было бы обвинить меня в измене и подвергнуть честь мою столь тяжкому испытанию, какому подверг её мой король. Ежели клятва моя ложна, то пусть богу будет угодно отдать меня или того рыцаря, что за меня вступит в поединок, чтоб доказать оружием правоту мою, в твои руки, рыцарь, оклеветавший меня, дабы поступил ты со мною по своей воле. А ежели говорю я правду, то пусть бог, который есть самый праведный судья в мире сём, снимет с меня обвинение в измене».

— О, добрый мой Родриго! — шепчет Химена, прерывая чтение послания Сида к королю.

«Я клянусь тебе, рыцарь, что с того дня, как в Толедо дал я клятву вассальной верности моему королю, до того дня, когда безо всякой причины и с такой несправедливой жестокостию король бросил в темницу мою жену и отнял у меня почести и земли, коими владел я в королевстве, не сказал я о нём ничего дурного, и ничего дурного не помыслил про него, и ничего дурного не совершил против него ни за то, что он унизил меня, ни за то, что он бросил в темницу мою жену, ни за то, что так тяжко оскорбил он мою честь».

— О, Родриго! Какой верный и добрый вассал! А я вот думала дурно о нашем короле, я ненавидела его — за тебя и за нас всех!..

Но кто ж это сейчас читает вслух для Химены послание Сида своему королю? Ей почти не верится, что здесь, рядом с нею, в тусклом свете узкого оконца её темницы, стоит белокурый Сидов рыцарь — Альвар Сальвадорес… Химена слушает его, опустившись на колени, как простые женщины, слушавшие — ещё, кажется, так недавно! — рассказ Альвара Фаньеса в монастыре Сан-Педро де Карденья. А когда Альвар Сальвадорес поднял её с колен, Химена взглянула в обожжённое морским ветром лицо рыцаря и удивилась радостному его выражению. Но вот он громко кликнул кого-то, смуглый плотный человек в зелёной куртке опустился на пол у ног Химены — и раздалось несколько коротких ударов, означавших свободу.

С лязгом упали кандалы — и ноги Химены, посиневшие, с распухшими щиколотками, отвыкшие ходить, медленно распрямились на полу. Альвар Сальвадорес гневно обрушился на коварных клеветников, находящих себе прибежище во дворцах королей. Химена мягким взмахом руки остановила его. Альвару Сальвадоресу не нравятся придворные нравы, ему больше по душе сражения и вольготная жизнь среди мавров, которые, будучи побеждены, становятся ласковыми и велеречивыми, кланяются почтительно, изысканно изгибая стан. Да, лучше дышать морским воздухом Эльче, сражаться возле самого синего моря, мчаться, повинуясь голосу Сида, всё дальше и дальше — в Герику, Онду, Альменару, Бурриану, Мурвьедро. Да, лучше зарабатывать хлеб свой копьём и мечом, каждое мгновенье рискуя пасть мёртвым на поле битвы, чем слушать сплетни и наветы при дворе короля. Лучше мчаться по полю вслед за Сидом, чем чувствовать всё время на себе холодный взгляд короля Альфонсо, и в сражении действующего хитростью и обманом, как это случилось при взятии города Толедо…

Когда нынче утром Альвар Сальвадорес преклонил колено перед королём Альфонсо, придворные стали было злобно перешёптываться. Некоторые даже попытались повторить свои обвинения, уверяя, что Сид нарочно не прибыл в Аледо на помощь королю. И Альфонсо, хоть и приказал отпустить на волю Химену с детьми, но Альвара Сальвадореса принял сурово и запретил всем своим приближённым отвечать на поклон рыцаря. Потому, выйдя из королевских покоев, рыцарь обернулся и пробормотал слова проклятья…

…Вот Химена уже свободна! Астурийские дамы плачут, глядя на красные кольца, опоясавшие маленькие ноги их сеньоры, — следы кандалов. Рабыни-мавританки готовят для омовения воду с отрубями и сандалом. Химена с наслаждением погружает в неё свои измученные ноги.

— О, как хорошо! Да за это наслаждение, какое Христу уготовил отец небесный, чтоб залечить язвы его божественных ног, готова была бы я три года носить мои цепи!

И вот уже Химена словно и забыла о своих недавних муках и обычным решительным голосом отдаёт краткие и чёткие приказы. Пора снова пускаться в тот путь, что привёл её сюда, пора возвращаться в монастырь Сан-Педро де Карденья. Побегут вестники впереди маленького каравана, чтоб сообщить доброму аббату, что семья Сида возвращается, и, окружённая стражниками, которых судья Бургоса послал на сей раз для защиты, семья Сида медленно проедет через город Бургос… Химена резко поднялась с места, но её ноги, ещё онемевшие, словно чужие, не повинуются, и ей приходится опереться на чью-то руку, прежде чем сесть на свою смирную лошадку.

…Как высок замок Бургос! Лошади ступают осторожно по ледяной кромке, ещё покрывающей снег. Химена понукает их:

— Идите, милые, идите! Как приедем, выпущу вас в чистое поле и дам вам со своей ладони полизать соль, которую вы так любите.

…Город Бургос словно оцепенел от холода, но двери открываются одна за другой. Первой, кто попался навстречу Химене и улыбнулся ей, была гулящая женщина в рваных лохмотьях, обращённая святым отшельником Лесмесом в праведницу и, судя по её печальному виду, горько сожалеющая о весёлом времени, когда предавалась греху. Проходивший мимо монашек церкви Сан-Николас хотел было отстранить её как нечистую, но Химена мягким движением руки остановила монашка, ласково глянув на женщину… Дети сбегаются отовсюду, словно вырастая из стен, ставни распахиваются, в дверях собираются кучки любопытных… Маленький караван проезжает по улице содержанок, и епископские вышивальщицы останавливают иглу над золотым ухом агнца… Всё дальше и дальше — через соляной рынок, мимо дубилен, по улице серебряных дел мастеров, по улице седельников, кузнецов… Потоки грязной, зеленоватой воды стекают в реку Арлансон, а зловещие чёрные вороны клюют объедки, выброшенные прямо на снег… Глинобитные домики в соломенных шапках сегодня пустуют — всем хочется хоть одним глазком взглянуть на освобождённую хозяйку замка Бивар. Это — те же вилланы Бургоса, чьи глаза смотрели из-за притворённых ставен вслед опальному Сиду, когда проезжал он по этим улицам на пути в изгнание. Но теперь они открыто выходят навстречу Химене и радостно дарят ей птичек в зелёных камышовых клетках и большие круглые хлебы. И, в противоположность той немоте, в какую был погружён город, когда здесь проходила дружина Сида, сегодня он полнится шумом и криками.

— Пропустите меня! — отчаянно прокладывая себе путь, вопит какая-то перезрелая девица.

Но никто и не думает давать ей дорогу, каждому любопытно взглянуть… А она-то так бежала! Как только прослышала, кто въезжает в город, так и швырнула разом весь корм в кормушку свинье и поросятам, вытерла руки прямо о ветхое платьишко, потёршееся на её крутых боках, и кинулась на улицу. Но — увы! — последний мул, вздымая целое облако грязного снега, уже исчезал за чертой города. Тогда девушка ринулась вперёд, в отчаянии, обиженно крича задержавшей её толпе горожан:

— Безобразники! Меня пропустите, меня!

Её жёсткие волосы, растрепавшись, болтались на спине конским хвостом, дрожа на ветру и словно преследуя её. А она всё бежала, бежала, всех расталкивая, умоляя, требуя, осыпая проклятьями этих грубиянов, что упёрлись как ослы и не хотят её пропустить:

— Пустите, скоты! Пустите, слышите?!

Но никто не хотел признать её законное право взглянуть на Химену, потому что в сутолоке и суматохе никто попросту не обращал на неё внимания. До неё ли было! Все взгляды были устремлены на знаменитую сеньору Химену Диас де Бивар, ставшую жертвой королевского произвола. О, ведь каждый из них мог стать жертвой этого произвола, этой королевской власти, у которой нет границ. Словно эта власть, тёмная эта сила подстерегала их каждою ночью, впиваясь тысячью всегда открытых глаз в мирные стены их мирных домов!

— Глядите, такая знатная сеньора и как пострадала из-за приказа короля!

На потрескавшихся, ещё пахнущих чесноком и луком губах всех этих вилланов проступает насмешливая улыбка, которую они и не пытаются скрыть…

— Пустите меня, пустите! Свиньи!

Но ликующая толпа никак не хочет пропустить толстую девицу. Как хорошо посмеяться над страданиями знатной сеньоры! Не им, значит, одним страдать от постоянных невзгод, от нищеты и обиды. За что били их дубинками по спинам, зачем угнали их крохотные, словно игрушечные, стада, прихватив поросёнка, откормленного ценой таких трудов! За что увели со двора ещё не расцветших дочек, чтоб лишить их чести на широких барских постелях? Но сегодня вилланы могут быть довольны — благодаренье богу, знати тоже приходится, видно, дрожать от страха в своих богатых покоях… Благодаренье богу, недреманное око королевской власти проникает и в укромные спальни знатных дам… Ну что ж, пусть себе дрожат от страха, а мы пока порадуемся…

Но толстая девица, видно, не разделяет мнение остальных — она всё протискивается вперёд, уже колотя по стене из спин:

— Да пустите же, будьте неладны!

Но никто не шелохнулся, все смеются. Вот эти, что едут по городу, верно, тоже боятся короля, как и простые люди. Ясно, боятся. А священники? Тоже боятся небось… И толпа гогочет, словно сбросив с плеч недуги и усталость. А рыцари? И те, что ли, боятся? Значит, в горе-то все равны, нет богатых и бедных. Так-то… А дамы? Ну, этим-то сам бог велел.

Бронзовые колокола церкви Санта-Мария огласили окрестность мерным звоном. Химена перекрестилась. Весь Бургос прислушивается к топоту коней, увозящих в убежище Сан-Педро де Карденья знатную сеньору и её близких. Знатную сеньору, битую той же дубинкой, меряную той же мерой, что и они, простые люди Бургоса… Вдали слышатся крики погонщиков, ищущих брода, и песчаный берег раскрывается перед караваном, как некогда перед дружиной Сида. Только теперь вместо маленькой девочки, вышедшей когда-то навстречу Сиду, громко кричит толстая девица, продираясь сквозь толпу:

— Пустите, дайте мне взглянуть на неё! Я хочу сказать ей, кто я… Отойдите… Меня зовут…

Но никто не хочет посторониться, чтобы пропустить бедную девушку, прожившую в печальном одиночестве столько лет, но всё помнящую тот день, когда маленькой девочкой вышла она навстречу опальному Сиду в немом, объятом страхом городе Бургосе: «Добрый Сид, идите своей дорогой. Мы не смеем дать вам ни хлеба, ни крова…» Теперь все смеются, а тогда все дрожали от страха за закрытыми ставнями. А ведь это — те же вилланы, что украдкой провожали сочувственным взглядом Сидову дружину, уходящую в изгнание. А теперь только что не пляшут от радости, что его жену постигла такая неудача… Толстая девушка вздохнула, села на большой камень при дороге, весь залитый солнцем, и, обратив к солнцу своё, начавшее уже вянуть лицо, вся словно засветилась от старого воспоминания… Только лишь они двое — солнце и девочка — и помнили ещё о том дне. Солнце помнило, что день был жаркий, сухой и что оно очень старалось, чтоб Сидовы воины побольше пропотели под тяжестью своих горестей и доспехов. И что горести стекали по пушистой бороде Родриго каплями то ли пота, то ли слёз, в то время как девочка бесстрашно, как воин, говорила: «Ступайте, добрый Сид, ведь от нашей беды вам добра не прибудет…» Воитель, которому никогда не приходилось сражаться с такими крохотными воинами, смирил свою гордыню и продолжал свой путь в изгнание, печальный и нищий, унося свой голод и жажду и уводя свою дружину… А девочка побежала к большому камню при дороге, тому самому, на котором сидит сейчас, взобралась на него и оттуда смотрела, как Сид с дружиною переходит вброд реку и раскидывает свой лагерь на песчаном берегу Арлансона. Из-за этого воспоминания и не вышла она до сих пор замуж, никто и не ухаживает за ней, и с каждым годом всё меньше и меньше на неё смотрят… Странная какая-то девушка! Задумчивая… Потому и бросила она своих поросят и ринулась как безумная на улицу, потому и бежала, толкалась, умоляла, угрожала. Ей во что бы то ни стало нужно было увидеть сеньору Химену. Какая она? Ах, да какая же она? Мать, ты её видала, а? Мать, скажи: красивая она? Красивей меня? Грудь толстой девушки тяжко волновалась. О, если б могла она дотронуться хоть до подола Химены, прокричать ей своё имя! Моё имя, только моё имя! Что ж тут худого, верно, мать?! Не удалось… Не добежала, не догнала, не сказала ничего… Никто не обратил на неё внимания, все были заняты мыслью о королевской жестокости, уравнявшей их, простых людей, с этой знатной сеньорой… Поэтому толстая девушка была в тот день для Химены только одной из толпы, одной из всех этих забитых, обложенных податями, радующихся сейчас, что она, Химена, обрела свободу, и довольных тем, что они с ней равны, биты одной дубинкой, молоты одним жёрновом — подданные одного и того же жестокого короля…

Девушка осталась сидеть на своём камне, так и не выкрикнув для потомков своё имя, и только всё всхлипывала, вытирая глаза и нос своими жёсткими волосами, которые ласково и медленно расчёсывало солнце.

Всё тесно, только небо широко. Химена смотрит на синий свод над своей головой, в то время как её смирная лошадка тихо трусит по дороге к монастырю. Химене кажется, что она никогда здесь не была. Всё ново для неё, словно и не было страшного оскорбления, какому она подверглась, словно прошёл гнев и самая память о короле Альфонсо отодвинулась куда-то далеко-далеко… Как чист воздух, как мирно и покойно кругом… Химена вдруг пугается, что так легко всё забыла. Женская слабость, наверно. Нельзя, наверно, так сразу расставаться с воспоминанием о горьких днях и так бездумно предаваться надежде. Бурые комья кастильской земли под копытами Химениной лошади потрескались и раскрывают рты навстречу весне. Деревья смотрят вслед Химене своими строгими глазами… Химене хочется, чтобы её лошадка ступала по старым следам Сидовых коней. Химена ждёт вестей от Сида, как бурая земля — весны. Скоро она увидит доброго аббата, но не вернутся уже те счастливые дни, когда она ходила в монастырь за благословением… По небу летит коршун, и пёстрые сороки что-то чертят в воздухе задорными хвостами… И словно бы и не было тех дней, когда ехали рядом по этим дорогам Химена и Родриго… Ничто здесь не напоминает о той, далёкой, Химене, о тогдашнем Родриго… Только тополя дрожат двуцветным листом, и в шелесте их звенит далёкий голос воспоминания. Но разве таков голос Сида — мощный голос, при звуке которого кони пускаются галопом по равнине? На каких равнинах, в каких дубняках затерялся этот голос? И правда ли, что голоса застывают в ветре и он носит их из края в край? Если правда, то почему он не принесёт эхо любимого голоса ей, Химене?.. «Химена-а! Хи-ме-на-а-а…» Или он больше не зовёт её? Всё ушло, только она осталась, Химена. Ничего уже не помнит эта суровая бурая земля… Смирная лошадка тихо несёт своей мерной рысью её, Химену, по неблагодарным, забывчивым этим местам… Вот уже начинаются монастырские поля. Скоро покажется и сам монастырь. Добрый дон Санчо, наверно, постарел за это время. Святой человек… Может, уже ударили в колокола? Ведь когда Сид ехал в изгнание, то звонили, так, верно, и ей, Химене, за верность её подобает такая встреча. Ведь и она стойко несёт крест свой… Наконец-то девочки будут в тепле и в покое. До чего же они там в замке простыли — кашляют, носы красные — горе! Но ничего, поправятся, только бы пришла весна и засеяла тоненькой травой сухие рёбра кастильской земли!.. Химена думает, что яблони нынче обязательно зацветут. Потом смотрит на детей — худенькие дети, выросшие в суровом климате кастильского плоскогорья…

Дон Диегито, тоненький, как ивовая веточка, приблизился к матери:

— Смотри, родная, солнце уже припекает.

— Да, сынок, и скоро у тебя будет свой собственный конь, как тебе обещано, — Жаворонок… Жаворонок — значит, с крыльями. Помнишь, ты спрашивал, бывают ли кони с крыльями?

Но мальчик хмурит брови и задумывается. Да, конечно, он хотел коня… Но…

— Сынок, ты не рад свободе?

Конь, на котором едет сейчас дон Диегито, брыкается, поцарапавшись о куст. Мальчик натягивает поводья, и конь послушно ступает дальше.

— Я рад, родная, но я всё думаю: где голубка?

Химена смеётся:

— Сынок, голубям хорошо в широком небе. В любом другом месте им тесно.

— Но как там она без меня, родная? Кто ей слово скажет — про её красные лапки, про пёстрые крылышки? Она вернётся, увидит, что меня уже нет в темнице, подумает, что я умер или забыл её.

— Сыночек, так ты потому не хотел уходить из тюрьмы? А я-то думала: ну что он упирается…

— Но, родная, как же она там, без меня…

— А ты послушай, я расскажу тебе, что случилось с одним пленником, сидевшим в темнице в Леоне. Вот ему и вправду солоно пришлось. У него не было такого отца, как у тебя, Диегито, и некому было вызволить его. Так слушай, и пускай вся правда моего рассказа будет от бога, а вся ложь — от дьявола… В темнице города Леона томился пленник, который узнавал, что наступил рассвет только по воркованию голубки, каждое утро прилетавшей под крохотное окошко его тюрьмы. И только и было счастья для измученного сердца пленника, что это свидание с маленькой крылатой подругой. Как часто говорил он с ней, рассказывая о своей горькой участи! Но в один прекрасный день королевская стража узнала про голубку, своим воркованьем облегчающую муки страдальца. И один из лучников пронзил её насквозь меткой стрелой.

— О, родная, какая низость!

— Так пусть же твоя голубка летит по небесному пути, где так удобно и просторно её крыльям. Пожелай ей, чтоб весна была тёплой и солнечной.

Мать смолкла. Сын тоже молчал, взволнованный. Ему казалось, что на сердце его упала свежая роса. Он взглянул на мать и подумал, что и она, словно та голубка, что прилетела к пленнику в тюрьму города Бургоса, — верная, утешная, незабвенная.

Когда почти уж подъезжали к монастырю, им повстречался свинарь в красной овчине и лисьей шапке. Он так изумился при виде Химены, что даже пал на колени как перед видением. Он знал, как и все в округе, о тяжкой её судьбе и, вздохнув, перекрестился. Свиньи стояли тихо, разморённые зноем, как большие, недвижные камни. Химена окинула животных опытным хозяйским взглядом, в то время как Диегито врезался на своей лошадке в самую гущу рюхи, которая с визгом разбежалась, спасаясь от этого грозного святого Георгия, очертя голову бросающегося в битву. Четвероногое воинство бежало с поля боя, оглашая воздух отчаянным хрюканьем и оставив в одиночестве свинаря, который продолжал стоять на коленях во власти какого-то магического страха…

Дон Диего вернулся победителем…

— Сынок, разве можно…

— Я пошутил, родная!

— Наши ли, монастырские ли — это божьи твари, нельзя их трогать.

— Так я чтоб испугать свинаря…

— Смертных нельзя пугать, и над имением нужен глаз…

— Родная, но ведь ты сказала, что сегодня всё — свобода!..

Свобода! Белая лошадка Химены свободно бежит по дороге к монастырю Сан-Педро де Карденья, дон Диегито скачет взад-вперёд, как с цепи сорвавшийся, девочки поют. Свободны!.. Вот уж слышен колокол, сзывающий монахов на какой-то молебен, вот Химена уже въезжает в надёжный приют, где оставил её Сид. Снова вблизи от мирной жизни… Мирной жизни или другой тюрьмы? Разве не тюремные те стены, где суждено ей проводить свои дни, если с нею нет Родриго? Сколько уж лет прошло, как она его не видела? Проходят и проходят печальной чередою пасхи, страстные недели, рождества… Проходят зимы, вёсны… Проходят дни пригона и счёта стад, стрижки овец, ягнения… Зерно складывается в амбары, вынимаются веретёна, прядутся льны и шелка… А она, Химена, — одна… Всегда одна… Вот и теперь меняет одну тюрьму на другую. Монахи, верно, ждут её у ворот, и снова вернётся всё то, что уже было — просторная монастырская кухня в холодные дни и сладкие сиропы вперемежку с молитвой. А Родриго где-то далеко сражается с маврами, а она, Химена, сражается со своей тоской.

Вон громада монастыря уже виднеется в ярком свете солнца. Усталые лошади бегут бойчее по знакомым тропам. Воздух словно мягче и ласковей. Но где процессия монахов, встречающая вернувшуюся сеньору? Где певчие? Монастырь Сан-Педро де Карденья словно онемел. Химена чувствует, как в груди её закипает гордый гнев, и приказывает:

— Пойдите и скажите монахам, что прибыла Химена Диас, супруга Родриго Диаса де Бивар и внучка королей.

Но слуга, посланный Хименой, ещё не успел достичь ворот, как они раскрылись, пропустив самого аббата, маленького и сухонького в своей святости. Химена дёргает за узду свою лошадку и круто останавливается:

— Вы боитесь меня, дон Санчо? Я разве заболела проказой? Или вы опасаетесь, что милость короля Альфонсо к супруге и детям опального вассала продлится не более дня?

Дон Санчо, ещё более сжавшись, медлит с ответом. Из-за его спины один за другим появляются монахи, печальные и молчаливые. Что случилось? Почему все молчат? Неужто дурные вести от Родриго?

— Отец Мундо… — бормочет печально добрый аббат, — отец Мундо ослеп.

Химена слезает с лошади. Прямо на неё, опираясь на необычно молчаливых поварят, идёт монах-повар монастыря Сан-Педро де Карденья… Красивая голова в шапке седых волос, белая пена бороды, высокая спина, согнутая почти вдвое годами… Он бормочет молитвы…

— Аллилуйя, Химена! Аллилуйя, дон Диегито! Аллилуйя, дети мои! Аллилуйя, господин мой, рождённый в час добрый!

И дребезжащим старческим голосом запевает песню о добром вассале, которую пел в тот день, когда Сид уходил в изгнание… И мягко отстраняет поварят, пытаясь один подойти к Химене, и ищет её руки для поцелуя.

— Я здесь, отец Мундо, — произносит Химена с глазами, полными слёз.

Бедный повар-монах падает к её ногам и старается поймать край её туники своими натруженными, потрескавшимися пальцами. Он уж не увидит её больше! О, если б лишь на мгновение ожили его глаза, чтоб мог он увидеть сквозь тень это дорогое лицо! Но нет, туман застилает их, а слабая старческая память никак не даёт ему вспомнить, какой у Химены лоб, нос, губы… Если б потрогать руками, то, может, вспомнил бы… Но никак нельзя… До лица женщины может дотронуться лишь тот, кому вверена её судьба — её супруг, а не то она впадёт в страшный грех… И что за мир?! Всюду одни запреты! У бедного старика затекают колени. Ему удаётся наконец нащупать край Химениной туники, и он целует её с детским плачем, подымая к Химене своё изглоданное старостью лицо с загноившимися глазами, слишком голубыми, чтоб быть зрячими. Химена замечает дрожащий, словно умоляющий взмах старческой руки, и, во власти внезапного душевного движения, склоняется, и, взяв в свои руки шершавые, морщинистые руки старого повара, проводит ими по своему бледному лицу лишённой солнца пленницы, оставляя на коже запах чеснока, сельдерея, мяты, лука, тмина и свежей капусты…

— Ты будешь помнить меня, отец Мундо?

«О! О!» — проходит волной по изумлённому сборищу монахов. Отец Сенен тоже становится на колени, а за ним медленно опускаются на колени и все остальные… И все устремляют свой взгляд на Химену, словно ожидая от неё чуда исцеления, как в старых легендах.

— Ты видел меня, отец Мундо, — нежно и печально произносит Химена, — а теперь посмотри на детей. Правда ведь, они очень выросли?

Дон Диегито и девочки тоже гладят мохнатую голову старика, и ему кажется, что он видит их. Ну конечно же, видит!

Монахи поют славу господу, вера в которого облегчает страданья страждущих, а дон Санчо говорит задумчиво:

— Возблагодарим всевышнего за то, что, лишая света плотские наши глаза, делает он ясновидящими глаза души нашей.

— Слава всевышнему за то, что являет он нам, грешным, милость свою…

— Будем же просить его сделать так, чтоб глаза моего Родриго смогли снова увидеть меня…

ГЛАВА IV

Уже рассвет наступает и ясно заря просияла.

Вот и солнце встаёт, как прекрасно, о боже, над миром оно воспылало!

И снова — монастырские тихие утра, и снова — сумерки… И снова Химена одна… И снова — месяцы и месяцы, и снова — годы и годы средь монастырских стен… Одна со всеми своими желаньями и стремленьями, такая усталая, что скоро, кажется, ничего уж не будет желать и ни к чему уж не станет стремиться… Так и сегодня… Надвигается вечер… Зажигается огонёк в одиноком покое Химены… И снова Химена выходит на балкон, прикрывая рукой дрожащий свет. О, если б она могла раствориться в воздухе, чтоб вместе с ветром лететь вослед Сиду! Но нет такого светильника, которого ветер не погасил бы, и её дрожащий маленький огонёк вянет в монастырской ночи… Ей слышен чистый и покойный шум фонтана Мучеников, и поскольку числа календаря движутся к дню их поминовения, кровь снова проступит на священных плитах монастыря, рисуя таинственные знаки в память монахов, обезглавленных сарацинами. Это чудо многим внушает страх. Монахи, охраняющие по ночам монастырь, уверяют, что в ночь поминовения мученики приходят за своими отрубленными головами, наклоняются, подымают их и с головами в руках идут к колодцу пить воду. На краю колодца складывают головы в кружок, и слышно, как ожившие горла глотают волшебную воду. А потом мученики исчезают под хор песен и проклятий: песни ангельские, а проклятья — мавританские… Химена тоже немножко верит во все эти чудеса, но не боится. И даже удивляется: ведь небо такое широкое, неужели монахов-мучеников ещё тянет на эту землю, где столько страданий. И поэтому, когда Адосинда пугает детей ночными шорохами — «Слышите, это монахи-мученики идут!..» — Химена сердится: «Молчи, Адосинда, мёртвым и там, у себя, достаточно дела…» Химена немножко верит в чудеса, но не очень. Потому что того чуда, что ждёт она денно и нощно, всё не происходит…

Стоя на балконе, Химена смотрит в тёмную глубину, и маленький светильник в её руке дрожит, словно робея перед встающей на небе полной луной, похожей на душистый круглый хлеб, облитый мёдом. Химена дует на маленький робкий огонёк и погружается в мёд лунного сияния… С далёких токов доносится запах будущих хлебов… Химене слышно, как хлопочут монахи, разгружая телеги со снопами. И весь монастырь словно сразу всколыхнулся. Скорей, скорей! Надвигается гроза, надо выиграть бой с наплывающей чёрной тучей. Скорей! Скорей! Бить — молотить, потеть — пить, размахнуться — согнуться до земли! Потекли по лицам грязные ручейки, руки ходят ходуном от одного снопа к другому, надо успеть сложить зерно в амбар, прежде чем небо разворчится. Среди всей этой суетни, покрикиванья на послушников, бормотанья молитв прохаживается отец Сенен, задумчиво покачивая головой и словно сомневаясь в том, что ловкость людей чего-либо стоит рядом с предопределением неба. Но он ошибся: небо сжалилось над людьми, гроза прошла стороной, и все в эту ночь спали спокойно.

Все, кроме Химены… Она стояла одна и слушала, как на башне кричит сова и где-то жалобно, насмешливо и глухо поёт козодой. С неба падают семена лунного света, потрескалась накалённая за день земля, теперь шершавая, бурая, а недавно, по весне, мягко укрытая лепестками с цветущих кустов хара; мелкие цветки тимьяна покрылись пылью, и дрок роняет свои скромные жёлтые лепестки, дрожа чахлыми ветками, неспособными удержать даже щегла. Уже не видно больше сборщиц колосьев, с волосами, повязанными яркой тряпицей, пропитавшейся на лбу горячим потом трудового дня; уже не движутся они плавно вслед за жнецами, время от времени останавливающими свой серп, чтоб, словно невзначай, схватить девушку за подол, а потом отшутиться. Жаркое, па́рное лето, набухающее спелым колосом, стоит вокруг монастыря. Пашни и угодья требуют всечасного внимания, и ни одному монаху не удаётся спокойно прочитать утреннюю молитву…

А маленький дон Диего болен. Химене несколько раз уже приходилось придерживать его голову: у него кровь шла носом. Мальчик откидывался на подушку, а отец Сенен принимался готовить для него свои таинственные настои из трав. «Родная, это смерть?» — спросил вдруг Диегито у матери, и Химена, растерявшись от этого вопроса, с ужасом взглянула на широкую полосу крови, протянувшуюся по его белой рубашке, собранной у ворота на лиловый шнурок. «Родная, это смерть?» Химена молчала, сжав хрупкую руку сына. Как объяснить ему, что такое смерть? Нет здесь Родриго, чтоб обучить их птенцов уму-разуму, нет здесь главного голоса, есть только шёпот её, Химены. Что может рассказать она, женщина, о крови, льющейся на поле битвы? Чтоб утешить сына, Химена рассказывает ему об отцовских ранах и отцовском мужестве. А вдруг Диегито, сын Воителя, вырастет трусом? Кровь из носа и та его пугает… Нет, сынок, родной мой, это не смерть, нет, это весна твоей жизни. Ах, если б Родриго видел, как вырос его сын! Так что не бойся смерти. Все мы смертны, но мы должны жить так, словно бог сотворил нас вечными. Ведь ты хочешь стать рыцарем, правда? Так можно ли бояться пятнышка крови на рубашке? Много ещё разного сказала Химена своему сыну, и мальчик задремал, откинувшись на подушки, дыша душистыми травами, засунутыми ему в ноздри отцом Сененом… Химена поцеловала его, словно затем, чтоб увериться окончательно, что сын — живой, потрогала его грудь и, взмахом руки отпустив отца Сенена, взяла свой светильник и медленно вышла из комнаты, держа светильник высоко над головой, чтоб снова предаться думам под готическим сводом своего окна.

Луна бледнела. Химена вгляделась в темнеющий свод неба. Протёрла глаза… Что они, остекленели, что ли? Или окаменели от постоянных слёз? От всех этих дней, проведённых в темнице, где солнцем для неё был один только Диегито. И снова, как это часто случалось с ней, Химена стала искать опоры в прошедшем. Её глаза… Раньше это были самые красивые глаза в Леоне, бархатные, лавандовые… Так говорили знатные юноши с тонким станом, проезжая верхом под её окошком и снимая перчатку, чтоб Химена видела их тонкие, нежные пальцы… Химена даже рассмеялась, вспомнив широкую шершавую ладонь Сида, которую он раскрыл перед ней, чтоб убедилась, как нелегко ему зарабатывать хлеб свой. Воителю тоже приглянулись в своё время её глаза, а Химена заглянула в его глаза и увидела, что они глубоки, как лесные озёра… А сейчас… Да что ж у неё с глазами?! Химена подымает глаза к луне. Что за тени? Химена пугается, зажимает глаза ладонями, открывает снова. Лунное небо мутнеет, её собственные руки вдруг стали чёрными, как у мавританки. В воздухе уже не стоит аромат свежих колосьев, не слышно больше далёкое мычание стад. Что за чудо? И почему звонит монастырский колокол? Господи, бедные мои глаза!..

Дети Сида, спешите взглянуть на чудо! Покиньте ваши тёплые постели, чтоб присутствовать при агонии умирающего светила! Из монастыря выходят монахи со светильниками в руках, распевая гимны в честь святой троицы. Знамение! Чудесное знамение! Что-то предскажет нам небо?! Химена подалась вперёд, прикрывая рукой глаза.

— Дон Санчо, я ничего не вижу!

Добрый аббат подымает свечу, омывая светом лицо Химены, которая, сквозь слёзы, мигает.

— Разве ты не видишь, дочь моя, что видишь? Отними ладонь от лица.

Химена повинуется, обратив взгляд на небо как раз в то мгновение, когда луна, освободившись от заслонившей её лик тени, открывает тонюсенькую полоску света. Процессия движется дальше. Сонные монахи поют гимны, растягивая каждый слог. Они просят защиты у бога, всесильного, бессмертного бога, но ни один взгляд не отрывается от внезапно затмившейся луны. Что сулит им затмение? Войну? Голод? Смерть? А тем временем робкие звёзды бледнеют, и луна, после своего внезапного приключения вновь встаёт на небе, надменная и холодная.

Химена садится в своё кресло. Дон Диегито опускается на колени у её ног:

— Родная, дон Сабино говорит, что это было просто затмение.

Химена, сжимая лоб рукой, думает о бедах, которые могут ещё поразить её семью. Кровавое пятно на груди сына не выходит у неё из памяти…

— Это затмение, родная!

Дон Сабино, монах, всегда ходящий с опущенными глазами и знающий все науки Востока, сказал, что это — затмение. Если верить послушникам, этот монах находится в таинственных сношениях с самим… с тем, чьё имя нельзя назвать, а монахи, так те уверяют, что он вместе с науками завёз к ним ереси. Но углубляться в такие дебри никто не решается, так как на попечении дона Сабино находятся монастырские пашни и угодья и он всегда предсказывает град и засуху и знает, когда спариваются овцы…

— Смотри, родная, луна уж опять круглая.

— Молчи, сынок. Когда бог родится, в небе зажигается новая звезда, а когда грядёт какое-нибудь бедствие, темнеет лик солнца и покрывается тенью луна. Предсказание бедствия это было, а вовсе не затменье. Мои глаза ослепли и чудодейственной силою того, кто дал мне их для земной жизни, прозрели снова. Вот что случилось, Диего, и не давай соблазнить себя языческим наукам, что только мутят разум…

И Химена, исполнившись веры, встаёт со своего кресла, и эхо её молитвы вливается в хвалы всевышнему, громко выкрикиваемые монахами, возвращающимися в свои кельи.

Какой радостью полнится сердце Химены! Она не может сдержать бешеного биения своего сердца… Значит, скоро встреча? С ним, непобедимым… Химена только на секунду отдала себя во власть удивления, взмахом руки отпустила гонца, принёсшего радостную весть, и стала просить Сидовых воинов, прибывших увезти её из монастыря, чтоб торопили коней… И, взглянув на аббата, улыбнулась молодой улыбкой:

— Неужто кончились наши беды?

Не дожидаясь ответа, Химена бежит распорядиться отъездом. Каждая минута промедления кажется ей предательством. Как долог был путь до этого счастья! Она так рада вестникам, но… Когда же увидит она его, знаменитого рыцаря, её великана-мужа, с бородой, верно уже начинающей седеть?!

Но тот, кто мчится сейчас на коне сквозь колючий белый кустарник, будя спящих на жарком солнце ящериц, совсем не Сид… В знойной тишине окрестных полей раздаётся топот копыт коня Альвара Фаньеса… У него на плечах — тоже груз славы и побед, а за плечами — столько битв и поверженных королей, столько голов мавританских воинов, слетевших с плеч под ударами его меча, столько вражьих полков, рассеявшихся при одном его появлении… Даже сам король Альфонсо изумился в тот день, когда доблестный Минайя, коленопреклонённый, поднёс ему золото, присланное в дар Сидом, отвоевавшим от мавров город Валенсию. Пятьсот золотых марок — как пятьсот маленьких солнц. Глаза короля прищурились, а в глазах графа Гарсия Ордоньеса сверкнули злые искры: «Разве в землях мавров не осталось настоящих мужчин?» — пробормотал он. Но королева мягко возразила ему: «Есть, граф, есть один настоящий мужчина — его называют Сид». Король Альфонсо поднял руку, чтоб прекратить спор, и придворные уселись слушать легенду храбрости.

Одна за другой прошли тогда перед глазами короля Альфонсо победы, которых так мало было на его собственном счету. Минайя рассказал о верности Сида своему королю, хранимой и в грохоте самых отчаянных битв, в которых спутниками Сидова войска бывали зачастую бедность и голод. Присутствующие услышали, как великий поход на юг, на Левант, поднимался по горам и устремлялся на поля, возделанные под виноградом и коноплёю, простирался от дружеского мавританского королевства Сарагосы до земель, сплошь покрытых шафраном, и рек, выстроивших по своим берегам ряды деревьев. Весь Альбаррасин развернулся перед глазами слушателей: «Мы его из края в край пересекли», — так сказал Альвар Фаньес, а по вечерам усталые рыцари видели, как солнце уходило за горизонт в той стороне, где остался бледный, туманный лик милой Кастилии. В этот час Сид всегда крестился, а вдали (что нам была не видна, — пояснил Альвар Фаньес) Химена тоже, наверно, крестилась, повернувшись спиной к солнцу и вглядываясь в нежную синеву надвигающейся ночи…

Альвар Фаньес сплетает слова, как ловкий ткач — нити. Все слушают его с раскрытым ртом. Он рассказывает далее, как подошли они к морю, обложив данью мавританского короля Алькадира и обогатив дружину… Присутствующие слушают, не помня себя от изумления: «О! О-о!..» Перед глазами изумлённых дам льются рекой звонкие мавританские динары, считаемые уже на тысячи, и сердца их восторженно замирают. И только король Альфонсо вдруг прерывает рассказчика: «А Юсуф?» Юсуф… Эмир мусульман упал огромной, мрачной тенью на землю маленьких мавританских королевств, тенью, протянувшейся до христианских владений, как огромное, вязкое пятно оливкового масла, затопившее всё вокруг. И зачем только Мотамид, мавританский король Севильи, позвал из Африки на испанскую землю грозного главу могущественного племени альморавидов?! Это мавританские факиры опутали короля своими религиозными хитросплетениями, испугавшись завоеваний христиан и победного шествия Сидовой дружины. Это они именем аллаха убедили его позвать на помощь главу правоверных с его грозными воинами, закутанными по самые глаза то ли шёлком, то ли туманом. О, разве искрящаяся весельем Севилья могла постичь среди своих поющих фонтанов и цветов миндаля, с тихим шелестом падающих на землю, каменную твёрдость этих сердец, вскормленных пустынными песками Африки!.. Юсуф — «Эмир правоверных» получил послание с просьбой о помощи и медленно двинулся к своей цели, выйдя из самого сердца африканских пустынь, чтоб напоить своих коней в Танжере, Сеуте, Мелилье…

…В этом месте рассказа король Альфонсо прервал рыцаря: «Это я отвоевал у мавров город Толедо в 1084 году. Помнишь?» Толедо… Сам-то Альфонсо хорошо помнил Толедо… Его дворцы, его сады, раскинувшиеся по берегам Тахо и смягчающие своей нежной зеленью строгую крутизну города… Толедо — и утренняя заря жизни Альфонсо… Там он, юным изгнанником, изучал тайны неприступных скал… Порою ему кажется, что, пойдя в поход на Толедо, он предал свою юность, но чаще он вспоминает с восторгом, как занимало его войско один за другим переулки Толедо, длинные и узкие, как шпаги. Когда христиане шли по гористой местности Сагра, угрожая мавританскому югу, Мотамид, король Севильи, славящийся тем, что умеет слагать стихи, и Мотавалькиль, король Бадахоса, сами сунули свои владетельные головы под перепачканную песком Африки сандалию Юсуфа, Эмира правоверных. Альморавиды вступили на испанскую землю, строгие и неприступные, как скалы. Вольная, весёлая жизнь и пышное цветение андалузских королевств представлялись их фанатическому взору бесстыдством и развратом, забвеньем заветов аллаха. Когда испуганные мавры испанского юга попытались устроить празднество в честь их прибытия, воины-аскеты из Африки бросили на пыльную землю предложенные им яства и напились парного молока верблюдицы. Под свирепым взглядом пришельцев и аскетической святостью воды из Магреба гасли весёлые огни пиршеств. Андалузские мавры из Альхесирас задрожали, и эта дрожь прошла по всем зелёным маленьким королевствам юга, как осенний ветер по листьям айвовых деревьев. Весёлые празднества, блистательные турниры, огневые пляски, утончённая любовь, густое, душистое вино… От всего этого остались одни воспоминанья! Попутный ветер пригонял к берегам Испании всё новые корабли, гружённые загадочными обитателями пустынь, горящими пламенем неистовой веры, железными «крестоносцами» Корана… Альморавиды… Они пришли не на помощь испуганным мавританским королям, нет. Они несли в себе миссию искупления истинной веры и во имя её скакали по землям Испании, дабы вернуть её в лоно великого аллаха, и пугали андалузских мавров своей добродетелью, вскормленной ячменным хлебом и верблюжьим мясом. Ни один мавританский король не устоял перед альморавидами, все пали на колени перед Юсуфом — Мотамид из Севильи, короли Гранады и Малаги, Альмерии и Бадахоса… О, этот аскет Юсуф, прославившийся своими постами, не страдал отсутствием аппетита, когда дело шло о захвате чужих земель!

…Двор короля Альфонсо, притихнув, слушает рассказ Альвара Фаньеса. Улыбки погасли на побледневших лицах. Они ещё не забыли поражения в битве при Саграхас… При воспоминании об этом кровью обливаются их сердца. В первый раз тогда ударила им в уши дикая дробь африканских барабанов, в первый раз увидали они в центре стройных альморавидских рядов сухого, поджарого семидесятилетнего старика, носящего грозное имя Юсуф, вождь правоверных… Впервые обрушились на них, словно выходцы из самого ада, страшные турецкие стрелки. Щиты из гиппопотамовой кожи, тонкие индийские мечи, дамасские кинжалы, точные в ударе, как маленькие молнии, — таковы были драгоценности, какими украсили себя четыре тысячи чёрных воинов Юсуфа… Король Альфонсо бежал. Бежали его доблестные воины. Ни один смертный не мог выдержать этого натиска сынов пустыни, сметающих всё на своём пути во имя аллаха, великого, всепрощающего, милосердного аллаха…

Альвар Фаньес нарочно промолчал про битву при Саграхас, в которой было разбито войско короля Альфонсо. Но и он при воспоминании об этой битве опустил голову. Битва при Саграхас… Обезглавленные тела испанских рыцарей, оставшиеся на поле боя добычей коршунов… Горы христианских голов, брошенных на телеги и увезённых к берегам Африки, чтоб без слов рассказать бедуинам, как успешно началась святая война за веру аллаха и какие плоды сулит она в будущем…

Минайя задумчиво смотрит на придворных короля Альфонсо, окруживших его, чтоб задать вопрос: как удалось Сиду остановить продвижение грозных альморавидов, сынов пустыни? Что ответить им? Сев на подставленную ему скамью и пригубив чашу с вином, Минайя, словно бы и не помня о вражде короля к Сиду и о несправедливом пленении его семьи, рассказал королю и его двору о доблести Сида и верности Химены.

— Так ты говорил обо мне при дворе короля? — удивилась Химена, перед которой Альвар Фаньес стоял сейчас.

Монахи опустились на колени вокруг рыцаря и слушали его ещё внимательнее, чем, судя по его рассказу, слушал двор короля Альфонсо… В рассказе появились новые названия, похожие на пенье птиц — Лирия, Альменара, Хатива, Бурриана и… Валенсия. Валенсия?.. Последнее название заставляет всех ещё неотрывнее следить за рассказом. Предгорья Беникаделль, долина Альбаида, мерные обороты мельничного колеса над уснувшей гладью воды, далёкий рокот горького, синего, бескрайнего моря. Ветер с пальмовых листьев Эльче словно остался на лице Альвара Фаньеса, а с ним вместе — рой волшебных воспоминаний, тех же, что хранит огненный взгляд Родриго — воспоминаний, которых нет у Химены… Альвару Фаньесу как-то по-новому видится после тех краёв рыжая земля Кастилии, земля цвета жёсткой бараньей шерсти, так непохожая на зелёные берега рек Юга, в которых резвятся блестящие рыбы. Да, там далеко есть другая, новая земля, тоже очень любимая, над которой иноземцы надругались, как над непокорной женщиной, чтоб потом почувствовать к ней мирную приязнь, вдыхая аромат её плодов, отдыхая под кривым фиговым деревом и полированной листвой лавров. Звуками неведомой музыки, далёкими отзвуками жизни и труда дышали валенсийские долины. Осторожно, Минайя. Чтоб копыта твоего коня не затоптали невзначай зелёные стебли бобов или нежные овсы, чтоб не нарушили гибкой архитектуры диких артишоков… Минайя, ловкий наездник, почувствовал раньше, чем Родриго, горячую призывность всего этого покоя. Конь под ним вдруг стал и глянул на хозяина умными глазами, словно прося снисхождения и отдыха. Пусть пасётся… Конь Минайи глянул и на коня Родриго по-братски, словно советуясь о чём-то. Как хотелось бы обоим нестись по полям без узды и стремени, вздёрнув головы, раздувая ноздри, туда, вдаль, к душистым горизонтам! Сбросить это железо, рассёкшее губу, смыть жаркий пот сражений, улечься в душистую травяную постель… О, если б поля развернулись перед ними, чтоб принять их свободный бег, без этих всадников в тяжкой броне, ранящих шпорами их бока, гоня к славе… Зачем им, коням, эта слава?.. Родриго де Бивар ласково похлопал своего боевого скакуна по потному боку: «Устал, друг… Да, Минайя, всем нам нужен отдых и мир… Но белый город ещё не взят, Минайя…»

…Белый город месяц за месяцем отбивал атаки Сидова войска. И сейчас, рассказывая о тех днях Химене, Альвар Фаньес Минайя крестится и просит разрешить ему опустить описания победоносных битв с маврами и святого звона первого колокола в Валенсии, принадлежащей теперь Сиду: об этом поведает сам Воитель, — его честь, его и рассказ.

— И ни одно копьё не задело моего супруга?

Чтоб избежать ответа, Альвар Фаньес оборачивается к Диегито, слушавшему его затаив дыханье, струной вытянувшись во весь свой юношеский рост, и доверительно сообщает:

— Конь твоего отца — это боевой скакун, отвоёванный у севильского короля. Имя ему — Бабиека.

Как приятен путь из монастыря Карденья в Бургос! Дубовые рощи спускаются к берегу Арлансона, вопросительным знаком извившегося у самых ворот города. Сторожевые башни рано поутру подымают скрипучие решётки входов, опуская подъёмные мосты, по которым окрестные вилланы проходят, нагруженные дарами земли. Повозки всех форм и размеров, статные мулы и легконогие ослики, кони всех мастей устремляются в Бургос во дни больших базаров. Дочери Родриго покачиваются в своих лёгких сёдлах рядом с Минайей, их родичем. Лошади, вдыхая манящую утреннюю свежесть, оглашают воздух весёлым ржанием. Сидовы дочки с живостью оборачиваются по сторонам, не зная, в какую сторону глядеть. Погонщики понукают запряжённых цугом осликов, ласково похлопывая ладонью по мягкой их шерсти. Погонщики лучше понимают язык мавров, чем романский говор, и останавливаются в почтительном молчании, пропуская какого-нибудь кабальеро на статной лошади, какая ценится в этих местах больше золота:

— Эх, мне б такую!

— Помалкивай, свинарь, такая лошадь враз тебя сбросит, со всеми потрохами.

— Да я б её сразу продал, дурень, и купил клочок земли, пускай хоть ногтями пахать — а свой!

— Да ногти ты уж все погрыз, видать, с голодухи.

Перекликаются голоса и раскручиваются тугой пружиной окрики в тишине утра. Пахнет травами и по́том. Дни уже отсчитываются расцветающими головками ромашек, и что-то весеннее, страстное, весёлое, бьётся в воздухе. Женщины останавливаются отдохнуть, осторожно поставив рядом с собою корзины со свежими яйцами, другие садятся прямо на землю, расстелив на коленях таинственные сухие травы, собранные в глухих местах в ночь новолуния и якобы помогающие от родовых мук.

— Ты только взгляни на этих баб. Умней бога быть хотят! — ворчит старый монах в потёртой рясе, обращаясь к мальчишке, несущему за ним котомку.

— Ведьмы, видать.

— Видать. На лбу написано. Зато и покрывают холстиной свой товар, а то как налетят мухи, пойдёт дух ядовитый, они сами-то первые и помрут, и все увидят след от чёртова хвоста на этих травах.

— Так чего нечисто-то, след аль травы?

— Молчи, тебе не понять, и негоже мне беседовать с невеждою.

Есть средь дней человеческих такие, когда счастье словно горит голубым светом, никому не видимым, кроме тех, для кого зажжён. Такой день переживали сейчас дочери Сида… Жадно смотрели они вокруг. Вон какой-то монах отпускает грехи двум девушкам, высоко подняв образок над их головами; вон, толкаясь и обгоняя друг друга, заполняют базарную площадь покупатели, а торговцы подымают на них умоляющие взгляды над лотками с розово-пятнистой форелью, связками петрушки, мяты, кишнеца, розмарина для приправы к любому блюду. У тех, кто останавливается возле женщины, бросающей в кипящий котелок куски поросятины, даже слюнки текут, и целая толпа зевак неотрывно следит за тем, как повариха одной рукой бросит кусок в котёл, растолчёт в звонкой ступке пару головок чеснока, засыплет чеснок в варево, а другой прижимает к обнажённой груди сыночка, который пока что лакомится пищей, посланной ему самой природой. И люди стоят и смотрят, привлечённые то ли уютным видом дымящегося котла, то ли простой крестьянской красотой женщины. Торговки предлагают янтарные смоквы, и мускатный виноград, и медовые груши, и каштаны, и орешки. Всё — в маленьких корзинках, собранное бережливо, как сокровище, оберегаемое сейчас неотступным взглядом всей семьи, прибывшей на телеге и очень боящейся управителей королевских имений, вечно требующих доли королю. Луку для короля! Чесноку для короля! Каштанов для короля! И всего, что земля родит — пшеницы, маслин, винограду, — тоже для короля! Есть над вами король — значит, выворачивайте наизнанку ваши карманы и ваши сердца…

Сидовы дочки смотрят, смотрят и в себя не могут прийти от изумления… Вон служанки из знатных домов проходят между лотками, выбирая, что получше. Пробуют на вес живых гусей и призывают всех святых в свидетели, что таких хилых и свет не видывал. А торговки орут, что ведь это — чистый жир и белое мясо, в то время как сами гуси, удивлённые происходящим, вертят длинными шеями.

Минайя ведёт девочек к лоткам торговцев шелками. Откуда эти широкие яркие полотнища? Какой караван шёл за ними через пески, по берегам сказочных рек, дни и ночи, и снова дни и ночи под палящим солнцем, чтоб бросить их мягкими складками на лотки базара в Бургосе?

— Дядя, это этамин?

— Нет, дитя моё, это тканый шёлк, самый лучший, ни сама королева, ни кузина королевы не носили таких шелков, какие будешь носить ты, — отвечает добрый Минайя, которому всё кажется слишком бедным для Сидовых дочек. Племянница краснеет…

Чистая девочка, воспитанная в монастыре Сан-Педро де Карденья, ничего ещё не знает о придворных интригах, и ей неизвестно, кто это — кузина королевы Констансы. Никакие хитросплетения ещё не коснулись её души, а в монастыре говорили о случившемся лишь вскользь и недолго… Королева Констанса, вдова графа Шанлон сюр Саон, была из бургонского рода. В 1079 году она въехала в Испанию, чтоб обвенчаться с королём Альфонсо. Она привезла с собою другую смуглую и манящую плоть, другое бродящее вино, заключённое в драгоценный сосуд, другой лёгкий корабль в праздничном убранстве, готовый немедля пуститься в опасное плавание по полной приключений придворной жизни — свою кузину, более прекрасную, чем день и чем ночь… Увидев прелестный облик, Альфонсо бросился к ней с протянутыми руками — «Констанса!», а настоящая Констанса стала белее мраморной плиты, в то время как красавица, польщённая ошибкой короля, мягко опустилась пред ним на колени. С тех пор кузина разгуливает по дворцу, задорно постукивая расшитыми золотом туфельками, гордо задирая голову и глядя на всех свысока. С тех пор верховодит она целою партией неутомимых честолюбцев, партией этих знаменитых графов, врагов Сида. Как-то раз, за вечерней трапезой, когда беседа вертелась вокруг соколиной охоты, Сид стал восхвалять жаворонка и его верность одному лишь свету солнца. Кузина усмотрела здесь намёк на добродетель Химены и почувствовала себя задетой за живое. Она выпустила из клетки своего скворца, побежала на дворцовый двор, где Альфонсо забавлялся боевой игрой со своими рыцарями, повисла у него на руке и зашептала ему на ухо, но так, чтоб быть всеми услышанной: «Я твой жаворонок, а ты — моё солнце».

…Сидовы дочки ещё не знают таких историй. Весёлыми глазами смотрят они окрест, на рыночную площадь, слушая незнакомые голоса:

— Ах, если бы мой Гальван был храбрецом и последовал бы за доблестным Воителем! Те, что так поступили, теперь богаты!

— Или мертвы, — вмешался жестянщик, хмуро постукивая молотком по какой-то железке. Несколько человек переглянулись, молча поздравив себя с тем, что живы, в то время как востроносый старик ходил между рядами, расспрашивая:

— Кто они, на конях-то? Кто они?

Все смотрели на Сидовых дочек, не обращая особого внимания на старика, с трудом прокладывающего себе путь к знатным всадникам.

— Кто они? Кто они?

Как мог он получить ответ на свой вопрос? Альвар Фаньес был слишком знаменит, чтоб говорить с неизвестным стариком. Девочки с распущенными по плечам волосами робели перед рослым, гордым рыцарем, приходящимся им дядей, и боялись слово произнести. Торговец шелками счастливо грыз луковицу, и отрыжка мешала ему говорить. К тому же он был взволнован. Какой счастливый день! Какие знатные покупатели! Пальцы у торговца дрожали, разворачивая всё новые сокровища перед неопытными взглядами девочек… Старик, повторявший свой вопрос, коснулся наконец рукава Альвара Фаньеса:

— Сеньор, сеньор, вы знали Мартина Антолинеса? Сеньор, сеньор, вы знали того, кто прозван Сидом?

Слова его были встречены взрывом хохота окружающих.

— Сид, слышите, сеньор? Сид, Родриго де Бивар?

Все помирали со смеху от нелепых вопросов старика.

— Да ты что ж, не знаешь, кто я, старик?

— Что? Что? — Старик прикладывал руку к уху, чтоб лучше расслышать.

— Правда, не знаешь?

— Я говорю, Мартин Антолинес, верный житель Бургоса… Помните?

— Да, старик. Чего ж ты ему желаешь, добра или зла?

— Сеньор, — вымолвил старик и заплакал, — помните сундуки, сеньор?

— Кто ты?

— Видас, ростовщик.

Альвар Фаньес почувствовал, что его сияющая молодость словно омрачилась чем-то. Он опёрся о лоток торговца шелками.

— Ростовщик! Чего ж ты хочешь от меня?

Но старик еврей уже стоял на коленях, неловко опираясь одной рукой о землю, а другой жадно ловя руку Альвара Фаньеса, чтоб поцеловать.

Всю жизнь хранил Видас сундуки, обитые красной кожей! Друг его Ракель давно уж умер и, умирая, протянул руку Видасу, дотронулся до его лба и сказал: «Храни сундуки. В них — слово Сида. Оно дороже золота». Видас затаив дыхание смотрел на умирающего. Ракель продолжал: «Слушай…» Видас никогда никому не сказал того, что узнал от друга в последние минуты его жизни. Кровь выступила на губах умирающего, виски его побледнели… После отпевания Видас вернулся в своё одинокое жилище. Красные сундуки стояли в углу, как два светила. Он поднял крышку одного: на дне его лежала лишь груда камней. Но старику виделась вся Сидова конница, скачущая по этим камням, и перед взором его красный сундук таинственно полнился золотыми монетами…

Повинуясь неожиданно сильному и повелительному жесту старого Видаса, торговец отдал Сидовым дочкам свёрток восточного шёлка, не взяв с них платы. И все — Альвар Фаньес и девочки, слуги и народ — пошли за стариком к его жилищу. Видас отворил большим ключом низенькую, обитую гвоздями дверь и, не обращая внимания на привязанного в сенцах ослика, приветствовавшего хозяина довольным криком, поднялся вместе с гостями по шаткой лесенке в каморку, где в углу стояли, как два светила, красные сундуки Сида. Альвар Фаньес вдруг почувствовал, что оказался в смешном положении. Он не знал, накричать ли на старика или распорядиться дать ему палок… Сидова шутка не устарела с годами, и начищенные затворы сияли, как зеркало. Это было ясным свидетельством верности и любви, на какую оказались способны сердца двух смиренных стариков. Альвару Фаньесу казалось, что вся его храбрость не стоит чистоты этой веры в слово героя.

— Откройте их, сеньор, откройте!

Но Альвар Фаньес ведь знал, что там только камни… Старик настаивал, потом сам поднял крышку. Блеск золота ослепил присутствующих.

— Видите? Золото! Наполните свои карманы словом Сида, а ещё передайте от меня Мартину Антолинесу эти несколько динаров, чтоб сшил себе новые штаны.

Минайя пробормотал что-то (он никогда потом не мог припомнить что), девочки, смутившись, поспешили к выходу. Они-то не могли помнить то далёкое утро, когда Мартин Антолинес так ловко провёл двух евреев-ростовщиков, обманув их своим тонким лукавством. Родриго де Бивар разбил тогда свой лагерь на песчаном берегу реки, изгнанный своим королём, осуждённый на скитанья. Ракель и Видас, когда к ним пришли за помощью, обменялись лишь быстрым взглядом. Что ж, представлялся хороший случай для того, чтоб певцы-хугляры помянули их в своих сказах-песнях по большим дорогам. Да разве можно было их действительно обмануть, этих мудрых и проницательных хозяев своей нищеты? Эти красные сундуки, такие тяжёлые, были ещё самой невинной шуткой из тех, что сыграла с ними жизнь… Но сделка была выгодной: благодаря ей Ракель и Видас входили в эпическую историю Испании. Они согласились… Время шло. Долгие годы ждали ростовщики хоть весточки, хоть доброго слова от Сида. Прошли ещё годы, да нелёгкие, ибо, хотя Альфонсо велел величать себя «императором трёх религий», нелегко жилось в еврейских кварталах, когда святые христианские проповедники вопили на улицах и площадях свои пророчества… Созревали и падали на землю плоды, но Воитель забыл о слове, данном двум старикам и запертом в двух сундуках, обитых алой кожей… Вот пришло время Ракелю помирать. Он позвал Видаса: «Это я втянул тебя в это дело — пережить жизнь рядом со славой Воителя. Плохое дело, друг. Теперь я покидаю тебя, но раньше хочу сказать тебе, что ещё не всё потеряно. Заплати хугляру, сыну вдовы из Мединасели, и пусть он составит песню. Достаточно прислушаться — по ночам камни на дне сундуков поют боевые марши. Да, слава о Воителе будет слышна века и века. Так чтоб про нас не забыли. Понял: Ракель и Видас… И оставайся с миром, как я с миром ухожу».. В ту же самую ночь Видас вынул из сундуков камни и наполнил их золотом. Позвал хугляра, заставил приложить ухо к мягкому красному сафьяну, но парень ничего не услышал. Там, снаружи, город Бургос спал, утомлённый дневными трудами. Хугляр стал угрожать старику, что донесёт на него и расскажет, что он колдун, но стих, когда старик наполнил его кошель золотом: «Уши твои не слышат, но руки мои говорят. Расскажи нашу историю твоим детям…»

Так и добрый Минайя стоял сейчас, не зная, что и подумать, не в состоянии отвести глаз от сухонького старичка-еврея, который казался сном, что сейчас рассеется, как воспоминание, как дым, как время… как слово Сида.

Когда Альвар Фаньес вышел на улицу, девочки плакали. Чтоб успокоить их, он повёл их в лавку серебряных дел мастера и купил им ожерелья с золотой филигранью. Пока они выбирали, к ним приблизился молоденький хугляр.

— Сеньор, правдива ли та старая история, что когда-то рассказали моему отцу в доме у двух ростовщиков-евреев, забыл, как их звали…

Минайя помедлил с ответом. Подобрал свой плащ и вскочил на своего статного скакуна со светлой звездой во лбу. Дочери Химены сели на своих белых лошадок, поднятые в седло слугами.

— Сеньор, — настаивал парень, — а если я стану петь эту сказку про сундуки, тут ошибки не будет?

Наконец Минайя поднял глаза на ветхий домик, где жил, теперь одиноко, старый Видас, и отозвался:

— Пойди спроси у самого ростовщика.

— Куда, сеньор? Этот дом уж давно заколочен, и покойники не отвечают на вопросы…

В глубоком молчании вонзает Альвар Фаньес шпоры в бока своего коня и мчится быстрее ветра прочь. Скорее, девочки, скорее в надёжное укрытие монастыря Сан-Педро де Карденья! Не надо больше покупок! Валенсия, охраняемая Сидом, ждёт. Ни свирепые альморавиды, ни грозные битвы — ничто не может быть страшнее тех минут, когда реальная жизнь отступает перед видением. Пусть хугляры поют что хотят в своих песнях! Скорее в монастырь Карденья! Храбрость рыцарей гаснет в состязании с виденьем мёртвых. Девочки, не рассказывайте Химене о том, что видели ваши глаза! Виденья потустороннего мира — не для ваших юных душ. Мчитесь, Сидовы кони! Достаточно опустить поводья, и звонкие копыта сами найдут дорогу… Альвар Фаньес торопится слезть с коня и упасть пред алтарём домашней молельни, взывая: «Всевышний! Возможно ли, что ты явил мощь свою и суд свой в образе старого ростовщика?» Слёзы застилают его глаза. Чья-то рука ложится на его плечо, и рыцарь, не дрогнувший ни в одном бою, вздрагивает. Но нет, это лишь рука Химены, и её сочная земная красота возвращает Минайе потерянное ощущение реальности.

— Вы забыли о трапезе, брат…

И, вырвавшись из своего тайного страха, рыцарь пьёт и пьёт и пьёт, как надежду, светлое вино, и ему кажется, словно чистый источник забил у него в горле.

Трудно оставлять позади куски своей жизни, даже если ты идёшь к тому, что было твоим желанием. Химена обводит взглядом монастырские стены, столь долго бывшие её тюрьмой, и разражается плачем. Она выходит из пещеры своего одиночества, и ей жаль покинуть свою боль, представляющуюся ей теперь единственным её достоянием. Альфонсо согласился наконец помиловать Сида и его семью, признал победы Сида и его право на поцелуи Химены. Он даже прислал придворного кавалера в помощь Минайе, чтоб сопровождать маленький кортеж по дорогам Кастилии, ибо кто ж ведает, какое зло может приключиться в пути. И честь нести все расходы и оказывать почёт семье Сида король Альфонсо взял исключительно на себя. Его жажда мести утолена. Только вот дона Диегито он требует ко двору. Там, в королевском дворце, юная душа сына Сида будет вылеплена по всем правилам искусства. Нужны юноши знатных родов для турниров и ристалищ, где будет испытываться их храбрость для грядущих битв… Быть может, из-за этой-то печали Химена не в состоянии спокойно проститься с добрыми монахами, что стали ей за эти годы как родные. С болью отрывается она от них, толпою стоящих у ворот, возносящих ей хвалы и благословляющих её в дорогу… С болью отрывается она от видения собственного лика в створчатом окне, глядящего вдаль, и всё ей кажется, что она и сейчас — там и машет белым платочком, прощаясь с самой собою…

Когда въехали на холм, дон Диегито пришпорил коня и поехал рядом с сидящей на белой лошадке Хименой, чтоб выслушать последние её наставления. Они не плачут, но солнце жжёт их зрачки; они не плачут, но два сердца — таких закалённых! — никак не могут расстаться. Однако больше нельзя уж дону Диегито держаться за юбки матери — время летит так быстро! «Иди, сын мой, и выполни что надлежит как рыцарь!» Руки юноши, нежные, ещё без боевых шрамов, касаются рук матери. Они смотрят друг на друга. О, как трудно перестать быть сыном Химены, чтоб стать сыном Родриго!.. Диего останавливает коня. Химена благословляет его. «Ты взял с собою твоего сокола?» Сокольничий едет следом, везя сокола в охотничьем колпачке… Сын печально смотрит на мать. Мать, не желая огорчить сына, улыбается.

— Когда будет трудно, сынок, обратись душою ко мне… А теперь оставайся, не провожай меня дальше. Дай побыть одной… Так мне легче будет доехать до королевств, что завоевал твой отец. Когда я отъеду, поверни коня и поезжай в Леон — служить королю. Но не раньше, чем я скроюсь из виду. Проводи меня сердцем твоим, чтоб моё бедное женское сердце не разорвалось. Диего, сынок…

Мальчик остался один и стоял недвижный, очень прямой во всей стойкости своих девятнадцати лет, как мачта, не гнущаяся даже под суровым ветром Кастилии, ломающим человеческие судьбы… А Химена, со своими дочерьми, дамами, прислужницами, со всей своей свитой, двинулась в путь к новым королевствам в поисках неведомого.

В путь, в путь… Химена уже не закована в цепи, и кругом весна уже растекается по полям, согревая их первым теплом. Там, далеко уже, в Сан-Педро де Карденья, монахи перенесли на алтарь фигурку архангела Сан Рафаэля, покровителя тех, кто в пути. Сид прислал пятьсот марок на молебны, чтоб Химена с детьми доехала благополучно. «Лучше б не было вассала…» Девочки изумляются, что земля такая, оказывается, большая, а астурийские дамы опасливо глядят на дорогу, боясь, что лошадь поскользнётся. Птицы пролетают, принося вести, которых Химена не может понять. Девочки устали. Альвар Фаньес старается скрасить путь шутками.

Время от времени кортеж останавливается. Насколько приятнее дорога на Сантьяго-де-Компостела, с её гостеприимными вентами… Эта, на Мединасели — сурова и пустынна. Там, вдалеке, в Галисии, епископ Диего Пелаес сражается за то, чтоб, камень за камнем, воздвигнуть свой идеал в Компостеле, где гробница апостола Сантьяго должна стать местом паломничества. Компостела! Гробница апостола Сантьяго выполнит важную миссию — привлечёт богатства христианского мира к мысу Финистерре, границе известных дотоле земель, туда, где последние берега омываются сумраком предзакатного моря.

— Минайя, как жаль, что нет здесь пристанищ для путников, ибо этот костёр боле холодит, чем греет.

На высоком пустынном плоскогорье ночь приводит с собой холод. Альвар Фаньес велит подложить в костёр ещё можжевельнику.

Девочки клюют носами, задрёмывая. Им ещё не о чем задумываться, у них ещё мало воспоминаний, и дорога им ещё коротка, им ещё вперёд и вперёд из тихого детства на руках у нянек, из отрочества, слушающего сказки, уронив милую голову на колени какой-нибудь доброй дуэньи, из несмелых мечтаний — в будущее.

Понемногу маленький лагерь погружается в сон. Только Химена и Альвар Фаньес ещё перекидываются отдельными тихими словами у потухающего костра. К юношескому лицу воина забавно не подходит пышная борода, к которой прижималась не одна свежая щека под нежный шёпот какой-нибудь из девушек… всех трёх религий. Он ещё по-мальчишески тонок, но взгляд его следит превратности битв с тем же точным прицелом, как взгляд Родриго. Мгновение… и вот он уж даёт шпоры коню и врезается как плуг в самую толщу битвы, уже мчится в металлическом лязге храбрости, уже летит с поля битвы, залитый кровью по пояс. Альвар Фаньес, отважное копьё…

Химена чувствует вдруг, как сердце её начинает биться словно пламя свечи в этом холодном, бесстрастном воздухе ночи. Мысли как птицы пролетают в её голове, занятой до сих пор лишь тоской и заботой. Она уже не слышит голоса Минайи, рассказывающего об опасностях горных дорог. Костёр теперь как огромный огненный глаз, и в ответ ему мигают в отдалении крошечные глазки костров Химениной свиты. Химена боится сделать хоть одно движение — пусть эта минута ещё продлится… Сколько уже лет не чувствовала она того, что чувствует сейчас? Почему телу её было суждено высохнуть, как зерну на солнцепёке?.. Мало-помалу стихают голоса вокруг. Даже дозорные задремали. Один попытался было затянуть песню, да умолк и, растянувшись на земле, предаётся мечтам о своей грядущей удаче, когда вступит он в боевую дружину Сида… Минайя достал кувшин с вином и греет его у потухающего костра… Как любит Минайя рассказывать о битвах! Когда о них говоришь, то снова всё переживаешь ещё жарче. Если ничего не рассказывать никому, зачем тогда вся жизнь-то… Потерянное время…

— Расскажите что-нибудь, Химена…

— Я могу рассказать только беды, — тихо отозвалась она.

После этих печальных слов рыцарю остаётся только молчать о том, о чём мечтал только что… Оба смолкли. Верная Адосинда принесла Химене беличью накидку, чтоб госпожа не простудилась от ночной росы. Химена зябко укуталась. В полудрёме видела она, как прошла куда-то крадучись одна из её рабынь лёгкими шагами, как козочка… Кажется, на тропинке вдалеке показались охотники… Химена не рассердилась. Ей самой вдруг захотелось стать одной из своих прислужниц, чтоб, взяв кувшин, идти за водою в лунную ночь, чтоб встретить… Она до боли сжала руки, так что ногти вонзились в ладонь… Воин Сида сидел теперь в полосе лунного света. Химена вспомнила сердцем то время, когда познала любовь. О, как были они тогда ослеплены, она и Родриго! Она чувствовала, что у неё дрожат руки… Зачем эта обманщица-луна светит ярко, как в дни её юности?.. Альвар Фаньес попытался возобновить прерванный разговор.

— Не надо! — вдруг почти закричала Химена. — Не надо!

Не поняв этого внезапного порыва, Альвар Фаньес смолк, обиженный. Химена захотела поправить положение:

— Не надо ничего рассказывать, потому что вы, мужчины, живёте, а мы, женщины, только существуем, одинокие…

Минайя в задумчивости грыз последнюю анисовую лепёшку и пил своё подогретое вино. Больше ничего они не сказали друг другу. Благодарение богу, искушения приходят и подавляются… Когда Химена улеглась на ночлег, сердце её под лёгкой туникой билось спокойно, и только дрожь её пальцев ещё выдавала её мимолётные, обманчивые плотские сны…

Если терпение в дороге вознаграждается, то приезд в ощетинившийся башнями город Мединасели был хорошим вознаграждением…

После пяти дней утомительного переезда Химену и её свиту ждёт отдых в уютных резных креслах. Там, в пограничной крепости Мединасели, кончаются владения Кастилии. Дальше тянутся земли Сории, из-за которых столько споров. Зимние месяцы здесь погружены в сонную спячку, словно барсуки, а летом христиане и мавры заполняют долину реки Халон, мирно мурлычущей, спускаясь с Сьерра Министра.

Химена смотрит вокруг на пределы земли Кастилии и вдруг пугается… Что там впереди? Её страшит неведомое, и ей боязно подумать, что тот, любимый, единственный, там, вдали, в неведомом, увидит её теперешнее лицо. Боязно, потому что волосы на её висках поредели и губы уже не похожи на два рубина. Трудно расставаться с собственной красотой. Лживое зеркало уже не обманет — красноречиво рассказывает правду, которую трудно перенести. Химена не любит проливать слёзы, скорее напротив — уходит в себя всё глубже, но когда до покоев замка долетают звуки далёкой музыки, она, вопреки своему желанию, становится добычей печали, имя которой — старость.

Да, Химена только что почувствовала приближение старости — в тот момент, когда началось это её путешествие. Раньше, пока она жила в Карденье, всё словно оставалось на своём месте. Но теперь, хоть певчие и поют по-прежнему славу доброму вассалу, сцена, где развёртывается действие, уже не та. Химена чувствует меру времени, которое не возвращается, и страдает от потери самой себя. Но надо, однако, выказать благодарность королю Альфонсо, приказавшему проводить её до самого Мединасели, — и, подъехав к городу, Химена сходит с коня — к народу, чтоб он взглянул поближе на семью Сида. Простые женщины удивляются, видя, что супруга знаменитого Воителя так похожа на них самих и что девочек, если б не их шёлковые туники, вполне можно было бы принять за любую хорошенькую смуглянку здешних мест. Благословенна природа, уравнивающая всех между собою!.. Зато девчонки, в противоположность их матерям, не обращают никакого внимания на лица Сидовых дочек, жадно рассматривая их платья и кружевную пену накидок. Землепашцы с берегов Халона недовольны, что понаехало так много народу и им придётся, по приказу короля, платить дань несколько дней подряд вином и хлебом. Но Сидовы дочки так милы, что протест землепашцев переходит в улыбку. Кортеж наконец строится. Химену с её рыцарями, прислужницами и слугами встречает духовенство, вооружённое свечами и распятьями. У ворот города Химена раздаёт горсть серебряных монет, и все направляются просить создателя уберечь их во время переезда через угрюмые, дикие горы…

Однако ещё не успела отзвучать молитва, как тревога забила в колокола сторожевых башен. Звуки рога… Кто может спокойно слушать его стонущий призыв? Тревога! Тревога! Вдали, в долине Арбулего, кто-то скачет, подымая огромную тучу пыли… А вдруг это мавры пытаются захватить лакомую добычу, чтоб поквитаться с Сидом за все его победы? Альвар Фаньес видит издали стада, бегущие впереди пыльной тучи… Всё расступается, всё разлетается в стороны… Земля дрожит всей своей кожей под копытами коней… Кто скачет? Кто скачет?.. Скорее готовьте кольчуги, шлемы, мечи, копья!.. Пусть ударят в большой колокол! Готовьте поле для битвы! Туча растёт, огромная, чудовищная. Ощетиненная башнями крепость Мединасели со скрипом затворяет свои ворота.

Но судьба не всегда слепа. Это — рыцари Сида. Здесь и Нуньо Густиос, деверь Химены, и Перо Вермудес, и добрый житель Бургоса Мартин Антолинес… Что за чудо-кони под ними! Звенят серебряные бубенчики, сёдла — узорные, золотом разукрашены гривы. Караван мулов тащит поклажу. Слава создателю, велика милость его! Виданное ли зрелище все эти статные кони, все эти полощущие на ветру стяги, все эти плащи и дорогие меха? Тот, что в добрый час привесил к поясу меч свой, посылает весть своей любви, и весь народ выходит на широкие городские стены, чтоб взглянуть, а потом спускается вниз, на землю, чтоб потрогать руками тех, что прибыли, ибо они — легендарная плоть храбрости. Что за чудно́й день у Химены! Она смотрит на рыцарей, один за другим целующих ей руку, как на видение какого-то другого, далёкого мира. Как всё изменились! Высокий лоб Нуньо Густиоса омрачён скорбью по его жене Ауровите; Мартин Антолинес похож на мавра, столько на нём золотых украшений; Перо Вермудес… постарел. Трубы Сида призывно поют, перекликаясь со свирелями Абен Гальбона, пронзительными, как маленькие цикады. Абен Гальбон — гигантского роста. При виде Альвара Фаньеса мавританский рыцарь кланяется и целует его в плечо в знак мира. Его огромное тело окутано плащом безупречной белизны, из которого голова, в высокой и столь же ослепительно-белой чалме, выступает как капитель колонны. Немного позже река Халон напоит коней. А сейчас пусть рыцари войдут вслед за Хименой в ворота крепости, пусть посмотрят на Сидовых дочек, пусть все порадуются встрече! Залы для пира уже ждут гостей. Это последняя трапеза в землях Кастилии, и оплатит её король. Дамы, прислужницы и рабыни теснятся вокруг, чтоб взглянуть на подарки, присланные Сидом семье.

Химена, присев на скамью из слоновой кости с узорной спинкой, требует новостей. Родриго не смог покинуть свою, таким трудом завоёванную, Валенсию, чтоб обнять Химену. Как жаль! Но он ждёт её и посылает ей двести рыцарей из своей дружины и друга-мавра Абен Гальбона, правителя Молины. Голоса вновь найденных друзей крепнут в доброй беседе. Они уже начинают разматывать нить воспоминаний, в то время как ночь удлиняет в свежем ветре пламя свечей и треплет на ветру дымные светильники факелов. Когда зазвучала музыка, Химене показалось, что она воскресла из мёртвых, и золотое шитьё её туники заблестело ярче.

На столы подаётся одно яство за другим. Люди Мединасели поют. Абен Гальбон привёз с собою мавританского музыканта, играющего на лютне, юного, как первый цвет вишни. Широкая улыбка господина придаёт юноше смелости, и тот начинает играть и петь, в то время как вокруг замолкают христианские волынки, ротты и виеллы. Музыка вызывает из глубины теней душистую ночь. Льётся вино, терпкое, пахнущее смолой и бурдюками; вот несут дичь, пироги, виноград. Мясистый лук смачивает своим соком корку ароматного тёплого хлеба, оливковое масло пропитывает мякоть, ножи быстро расправляются с жарки́м из кролика и из голубей. Без устали снуют кувшины с вином и водою и, попадая на глаза Химене, напоминают ей о том счастливом времени, когда Родриго утолял свою титаническую жажду в тиши родного дома.

О, уснувшие обрывки старого времени, какую боль причиняете вы! Химене хотелось бы спрятать куда-нибудь душу, полную воспоминаний, и она плотнее сжимает губы, чтоб не высказать вслух такого странного желания. Ей хотелось бы спросить у каждого из присутствующих: «Как ты меня находишь? Потушило ли время румянец моих щёк? А глаза мои уже не похожи на две маленькие звёзды? А стан мой всё так же ли тонок? Я уже не смогу быть для Родриго воплощением красоты? И делил ли кто-нибудь его походную постель в тёмные ночи? Рыцари, если такое случилось, отвезите меня назад в мой монастырь Карденья — умирать. Говорят, там, за незыблемыми стенами мавританских городов, властвует обычай брать в жёны сразу многих женщин; говорят, женщины там покрывают лица полотном, так что только глаза красноречиво выказывают их красоту; говорят, что там женщин с лёгкостью покупают, продают и даже меняют на осликов с поклажей или на кувшин свежей воды. Бедные мавританки! Как дёшево их ценят! А нас, христианок, разве дороже?»

Мокрые носы охотничьих собак тычутся в колени Химены… Да, годы прошли, словно испарились, но она ещё как-то не осознала, что несёт ей это путешествие в будущее.

Ночь сгущалась. Трапеза тянулась что-то уж слишком долго. Абен Гальбон требовал всё новых песен, и мавританский мальчик всё пел, а гигант мавр колол кулаком орехи, уверяя, что так же поступит со всеми врагами Сида, коль они ему попадутся. Потом велел принести сушёные фиги из котомок, висящих по бокам каждого мула, а ещё какие-то сласти, похожие на волосы в меду. Рыцари наперебой рассказывали свои подвиги. Никто не хотел отстать от товарища. Бранные победы, изукрашенные разгоревшейся от вина фантазией, представали перед слушателями во всём своём блеске.

Химена спросила:

— А Сид? А что делал мой Сид, пока вы все так вот завоёвывали свою славу? Разве он не сражался вместе со своей дружиной?

Быть может, это от вина вдруг так покраснели щёки всех этих отважных рыцарей, которые так больше ни слова и не проронили, а молча приналегли на еду, запивая её огромными кружками воды со льдом и вдруг проявив какой-то особый интерес к соколу, которого алькайд крепости Мединасели посылал в дар королю Альфонсо в доказательство своих верноподданных чувств. Потом ввели фокусников. Мужчина, мальчик, девочка… Девочка тащила за руку толстую, противную карлицу; за ними выступала коза, учёный кролик, дрозд и крыса. Вошли ещё две девчонки, видно сёстры. Сначала все жонглировали факелами. Потом мужчина стоял на одной ноге на раскрытой ладони мальчика; девочка вывела на середину козу и велела ей прыгать. Коза не только прыгала, но даже грациозно танцевала, в то время как мерзкая карлица оглушительно била в большой бубен. Шум стоял такой, что казалось, сам воздух веером распахивается по зале, огни свеч вздрагивали и слуги вставили их в кольца на стенах, так что теперь и пьяное веселье рыцарей, и радостное мельтешенье фокусников освещались мягким светом, замешанным на тенях.

Химена приказала прислужницам увести дочек. Девочки стали умолять позволить им остаться, ведь они никогда не видели ничего подобного и не имели никакого представления о бурном нраве мужчин, освобождённых на время от власти долга и войны. Пальцы рыцарей были всё время в движении, как водоросли во время прибоя, а когда взгляд их останавливался на какой-нибудь из прислужниц Химены, то пальцы тянулись вслед за взглядом. Нет, дочери мои, нельзя! Химена непреклонна, хотя и вправду мавританский хугляр замечательно играет на лютне и выводит высокие ноты лучше жаворонка по весне. Девочки, когда он только начал петь, затаили дыхание и даже побледнели, так был красив этот юноша… Настолько красив, что взгляды всех присутствующих просто вонзились в его юное лицо. Даже Химена не могла удержаться от восхищения. Последний высокий крик поднялся в высоту как какое-то чувственное таинство, от которого рыцари плотно сжали губы, словно сдерживая проклятье. Казалось, над пиршественными столами пролетел злой ангел, воплощающий красоту и грех… Скорее уведите девочек, им спать пора! Тайная сила мавританской песни искрой пробежала по телам тех, кто знал наслаждение жизни, — и, постепенно потухая, будто побеждённая, смолкла песнь мавританского певца. Очарованье исчезло, сомкнутые пальцы разжались, и рыцари бурно вздохнули, улыбнувшись слабостям плоти человеческой. Не все, впрочем: гигант мавр был всё ещё мрачно взволнован и, чтоб отвести душу, с силой ударил пса, подбиравшего под столом крошки вместе с маленьким рабом, а потом ещё размахнулся и со всей силой своей мускулистой руки бросил в певца большой хлеб, забрызгавший всех салом… Мавр так орал, что и карлица, и коза, и фокусники, и слуги — все убежали… Астурийские дамы Химены подхватили Сидовых дочек и потащили в приготовленные для них покои… А в зале грохались об пол кувшины и кубки, и нищие спешили воспользоваться случаем, чтоб наполнить суму, сражаясь с голодными и более ловкими, чем они, собаками. Только рыцари хранили вид невозмутимый, очень прямо сидя на своих скамьях с узорными спинками и с видимым удовольствием взирая на ярость своего мавританского собрата. Впрочем, некоторые, будучи в состоянии сладкого опьянения, не совсем поняли, в чём дело, и схватились было за шпаги. Маленький певец дрожал, как зайчонок, попавший в западню для волков. Гигант мавр поднял наконец с места своё тяжёлое тело, опрокинул стол, загораживающий ему путь, отстранил испуганного виночерпия, попытавшегося было его остановить, ринулся на мальчика с таким видом, будто собирается задушить его, — и впрямь чуть не задушил в своих мощных объятиях, целуя его в лоб и нежно бормоча: «Цветок ты мой, жасмин душистый!»

Видя, что нападение великана на младенца окончилось столь благополучно, Химена вздохнула с облегчением и поднялась со своего кресла. Почти не взглянув на разгром, царящий в зале, она протянула руку Альвару Фаньесу, протянувшему ей в ответ свою, влажную и тёплую от недавнего омовения. Они вышли. Химене казалось, что драгоценная тока, украшенная блестящими камнями, сейчас раздавит ей голову. «Господи, куда я еду? Где мой тихий, строгий монастырь Карденья?..» Химена уже забыла, верно, повадки мужчин, привыкших к шуму, грому и битвам… Когда она об руку с Альваром Фаньесом подошла к своим покоям, в ушах всё ещё стоял весь этот адовый галдёж за пиршественным столом. Она остановилась, прислонившись к двери. Альвар Фаньес прошептал:

— Химена!

Услышав звук собственного имени, произнесённого так трепетно, Химена вдруг столько поняла! Но она отклонила удар. Осталась стоять вот так, прислонившись к двери, с окаменевшим сердцем. Окаменевшим и немым… Но, быть может, он просто хотел высказать ей своё сострадание за столькие годы одиночества?.. Она слышала шаги Альвара Фаньеса, когда он отошёл, и, сжав лоб руками, раздавила опасные мысли… И, не скинув туники, бросилась на постель, мечтая лишь о том, чтоб пришёл скорее благодатный сон, отгоняющий все заботы.

Лица и руки девочек загорели в трудных переходах, непривычные к этим суровым горам и отвесным скалам с редкой зеленью по склону. Щёки у них обветрились, и рабыни всё готовили какие-то омовенья и притиранья — то от порезов, то от трещин на губах… У Химены на душе было столько сомнений и неразрешимых вопросов, что ей было не до себя. Что-то билось в её крови, что-то мешало её покою. Девочкам нравились их новые спутники — безусые юноши, но при этом они охотно болтали с Нуньо Густиосом, ловким проводником по трудным дорогам. Когда приехали в Молину, Абен Гальбон, владелец обширных полей, приказал мавританским рыцарям устроить в честь гостей игры и ристалища, в которых гости-рыцари были оставлены далеко позади изящной ловкостью хозяев. Потом Абен Гальбон вручил Химене ключи от города, любезно заметив, что с этой минуты она — госпожа этой земли, этого замка и его собственной чести, ибо нет для него большей чести, как служить другу своему Сиду Воителю, и поскольку она, Химена, владеет Сидом, то, следовательно, она владеет и городом Молина по договору дружбы. Химена поблагодарила велеречивого мавра и заторопилась послать гонцов к Сиду. Нуньо Густиос поскакал в Валенсию.

— Ах, Абен Гальбон, друг, сколько бы вы ни сделали для Химены и дочерей Воителя, за всё вы будете вознаграждены сторицей!

Широкая улыбка Альвара Фаньеса была приятна мавру. Всё, что будет истрачено в Молине, — он оплатит… Да, мавр истинно доказал свою щедрость, даже лошадей обрядил в новые подковы. Хороший стол, богатый дом, уютный мир понемногу успокоили Химену, и она почувствовала себя почти счастливой. И хотя милая Кастилия осталась далеко, словно уехав назад с простившимся с ними в Мединасели придворным короля Альфонсо, и хотя приветный шум родных мест погас для неё, Химена всё же уверовала в милость божию, одевшую камни мавританских гор тем же тимьяном, розмарином и дроком, что растут в родном краю, и наславшую на них те же неистовые солнца и безудержные вихри. Да здесь — всё как у нас… Ветер разносит крохотные семена трав, радостно принимаемых землёй, и красные зори цветов одинаково горят в пальцах у людей, будь эти люди христиане или неверные. Когда она уезжала из монастыря, то думала, что всё будет совсем по-другому — так и сказала Химена доброму христианину дону Иеронимо, епископу Валенсии, выехавшему в Молину навстречу ей по приказу Родриго. Епископ, удивившись, отозвался: «Бог сотворил их равными, они сами разделились».

Вот и город Молина остался позади. Наш караван на пути к Валенсии… В дороге мавры и христиане перемешали звон бубенчиков своих коней и хлопанье на ветру полотнищ своих стягов. Пятьсот коней со своими благородными всадниками встряхивали в воздухе гривой звуков, означающих мир, а не войну. Поэтому мавры, жители земель, по которым проезжали путешественники, удивлялись: христиане — а ничего не завоёвывают, воины — а не несут смерть… Альвар Фаньес шутил с девочками, уверяя их, что король Альфонсо растит у себя при дворе двух инфантов специально для доньи Эльвиры и доньи Соль. Химена, хмурясь, прервала эти свадебные разговоры:

— Пусть мой Сид своими руками свяжет сердце каждой из моих дочерей с другим сердцем…

…Родриго Диас де Бивар, Сид Воитель, счастлив в своём новом владении — Валенсии. Никогда ещё не чувствовал он подобной радости. Всё кажется ему бедно для приёма любимой семьи. Вот он высылает ей навстречу ещё двести рыцарей. Вся Валенсия высыпала на городские стены и башни — посмотреть…

Химена, мерно покачиваясь на своей лошадке, совсем не думает о почестях, какие ей, наверно, окажут. Только вот воздух как-то мягче стал — видно, солью морскою пропитан, а земля всё сурова, но не так уж, как там, в горах, где и хищные звери, говорят, водятся… Девочки так боялись… И она сама… Немножко… Ну, наконец-то миновали этот перевал… Скоро уже… Мысли Химены мчатся быстрей неё — навстречу Родриго. Ввечеру по́ небу поплыли облака — белые такие, совсем круглые. «Куда они плывут?» — И Альвар Фаньес отозвался: «В Валенсию». Химена почему-то вздрогнула: «Да что они так быстро бегут, облака-то?» Рыцарь взглянул на неё, удивляясь печали в её лице…

А Родриго тем временем приказывал украсить ворота! Принести меч, в добрый час к поясу привешенный! Расчесать густую, длинную бороду! Одеть себя алым плащом! Подвести коня Бабиеку в лучшем седле и попоне! Все даже ахнули, залюбовавшись верным Сидовым конём. «Далеко ли ещё сердце моё и душа моя?» — спросил, горя нетерпением, Сид у своих приближённых…

А Химена, покачиваясь на своей лошадке, вспоминала в те минуты, как в городе Молина, туманном и белом, кузнец ковал подковы для её коней, и как жалобно пел его молот, ударяясь о железо, — о! о! о! — и как ей даже взгрустнулось под эти звуки. Покидая такой гостеприимный кров, Химена почувствовала себя, как моряк, покидающий берег и уплывающий на корабле в неведомое, далёкое море. «Альвар Фаньес, далёко ещё?» …Тени ложатся на камни, складывая из них какие-то тёмные, таинственные пещеры. Родриго там, у себя, верно, сердится: что так долго?.. Да путь-то нелёгок: за каждым деревом, за каждым камнем таится неведомое — таится и подстерегает. Химена едет сейчас по последнему кусочку планеты, отделяющему её от Родриго. Всё вокруг тоже спешит, летит, бежит: бабочки, куропатки, зайцы, кролики, куницы… Надежда едет вместе с Хименой на крупе её белой лошадки. Надежда и сомнение… Да полно, существует ли на самом деле эта Валенсия, которую Воитель завоевал для неё и для детей? Господи, до чего ж долгие все эти переезды! Кто там теперь с ним, с Родриго? И её воображению представлялся Родриго старых времён в родном Биваре, в мирные часы, когда они оба были так полны любовью…

А меж тем весь город ждал, уже устав ждать, как и сам Родриго… Химена тоже устала — от долгого пути и от жажды встречи… Родриго не мог покинуть стены бранным трудом завоёванной Валенсии и выслал вестников. Химена совсем почти задремала под мерный ход своей лошадки — да нет, то и не дрёма вовсе, а мечтание, сладкое такое мечтание, от него голова Химены всё клонилась на грудь…

— Слишком долги были годы мои одинокие! — в полусне промолвила она Адосинде, любимой своей прислужнице.

— Годы одинокие — женская доля.

— И тебе тяжко?

— И мне.

— А другим?

— Другие молчат.

— Скажи, Адосинда, мужчины всегда на войну уходят?

— Всегда.

— Я б хотела пастушкой быть.

— И пастухи уходят в горы.

— Адосинда, а ты что ищешь взглядом?

— Могилу.

— Чью?

— Сына.

А у рыцарей Сида есть могилы? А в соборе есть для них гробница?.. Под мерный бег своей лошадки Химена опускает руку на руку Адосинды… Сказать бы ей… Путами стянуто сердце… Вдруг Химена оборачивается и видит, на краю ямы, красные олеандры. Святое небо! Ну до чего ж нарядны яркие лепесточки, дети ветра! Какой богатый урожай дают христианам поля, раньше бывшие во власти аллаха!.. Но разве Родриго не вышлет ей навстречу ещё рыцарей — сопровождать её на последнем отрезке пути? Девочки загляделись на юных всадников со знамёнами на пиках. Самые юные, безбородые ещё, прибыли, чтоб стать спутниками дона Диегито. Но Диего, сын Сида, не едет по этой дороге вместе с матерью и сёстрами. Он сейчас уже, верно, при дворе, и леонцы принимают его, оказывая ему кое-какие почести — как-никак, сам король теперь покровитель юноши. Ну а дальше его поведут к королеве и заодно познакомят с мавританкой Заидой, вдовой сына короля Севильи, сколь прекрасной, столь и бесстыдной, увешанной драгоценными жемчугами из Ормуса…

Юноша так и оцепенел при одном взгляде на красавицу, подумал, уж не сон ли она, даже вздохнул поглубже, чтоб убедиться, что не спит. Ему вдруг подумалось, что ничего-то он в жизни ещё не знает, и захотелось бежать отсюда, вернуться в спокойную обитель, которую недавно покинул. Неужели это странное страданье и означает — быть мужчиной? Девятнадцать лет!.. Диегито резко повернулся и, покинув парадную залу, чуть не бегом пересёк внутренний двор, сопровождаемый своими собаками, с ласковым лаем тычущимися ему в колени. Он углубился в городские улицы и, бросившись к первой девушке, встреченной на пути, повлёк её к какому-то сараю… Потом, лёжа на соломе рядом с незнакомым юношей, девчонка, немного грустная и немного радостная, стала было его упрекать, но Диегито уже знал жёсткие права кастильского рыцарства. Он осторожно вытер слезу, скатившуюся по круглому и невинному девичьему личику, и условился о новых встречах, не таких торопливых, как эта первая, там, где-то в квартале содержанок, укрытом от взоров огромной уважительной тенью, падающей от собора…

Само собой разумеется, Химена никогда не узнает ни о чём подобном. Для неё Диегито навсегда останется мальчиком, горюющим об улетевшей голубке на крепостной стене мрачного, ледяного бургосского замка…

На холме, уже незадолго до конца пути, маленький караван останавливается. Рыцари развлекаются, выпуская своих охотничьих соколов на голубей. Девочкам жаль голубей. Суровые соколы, едва сдёрнешь им с головы кожаный шлемик, грозно косятся окрест, а как разомкнёшь кольцо, приковывающее их к запястью рыцаря, ещё сожмут на мгновенье кожаную перчатку — и взмывают, стрелой пуская своё гордое, одетое бурыми перьями тело вверх, к солнцу. Стайки голубей, смешавшись, пытаются улететь, но надменный охотник резко пресекает им путь, отстраняя одну какую-нибудь голубку, самую неопытную и наивную, кружит над ней, оглушает шумом своих сильных крыльев, преследует её и внезапно падает на жертву, увлекая её своей тяжестью на землю. И перепуганным девочкам, как недавно их брату Диегито, приходит в голову, что они ещё так мало знают в жизни. Так вот каковы эти прославленные рыцари? С каким радостным гиком кидаются они взглянуть на предсмертные муки невинной маленькой птички!.. Так вот они, права инфансонов — топтать невинных… Свирепый огонёк зажигается в глазах каждого рыцаря при каждой удаче его питомца — тот же огонёк, что сверкает в круглом угрюмом глазу гордой птицы. Девочки отводят взгляд: не хочется больше смотреть, как падают бедные голуби, теряя перья, словно вянущий цветок лепестки. Убежать бы отсюда… «Родная, скажи им, что довольно! Скажи, что довольно!» Но так их, пожалуй, примут за провинциалок, не знающих новых обычаев и манер… Лучше смолчать.

И вдруг замолчали все разом. Громкий зов труб Сида прорезал воздух.

Дорогу! Дорогу! Расступись, свита… Рыцари, пропустите Химену… Оставив на городских стенах Валенсии усиленную стражу, Сид едет по равнине на своём коне Бабиеке. Конь весь в мыле от быстрого бега, а на всаднике — нарядная туника без рукавов, надетая поверх кольчуги, дорогой плащ цвета утренней зари, у пояса привешен верный меч по прозванию Колада, что никогда не вынимался из ножен для неправого дела. Перевязанная золотым шнуром длинная борода, в которой уже виднеются там и сям белые нити, свисает на грудь Сиду. Смотрит Сид на Химену, безмолвно прося у неё прощения и за белые нити, и за суровые морщины, прорезавшие лоб… Смотрит Химена на Сида, безмолвно прося у него прощения и за бледность щёк, и за потускневший блеск глаз… И, опускаясь пред ним на колени, с внезапной теплотой в сердце замечает за притворёнными веками Воителя две непрошеные слезы.

— Родриго!.. Это я, Химена!.. — повторяет она, словно боится, что время стёрло из его памяти её черты.

Сид подымает её, и она, заплакав, прячет свою голову у него на груди. Оба словно и не слышат приветственных криков, раздающихся вокруг. А Химена всё плачет и плачет, словно наслаждаясь возможностью внезапно почувствовать себя маленькой и слабой, ищущей опоры в этом большом, тяжёлом, горячем человеке. «О, Родриго, что сделали с нами наветы коварных царедворцев!..» А Сид? Прижимаясь губами к щеке Химены, не вспомнил ли он случаем тёмную персиковую щёчку маленькой мавританки, которую прячет в предместье Алькудии? Придётся, видно, подарить её графу Барселоны или отдать в гарем короля Мостаина, чтоб там, далеко, освещала она всё вокруг своей красотою…

— Благородная и любимая жена моя, сердце моё и душа! Дети мои, двинемтесь вместе в город Валенсию, что завоевал я для вас, дабы оставить вам в наследство!

Но прежде чем двинуться в путь, надо обнять дочек. Которая это? Так похожа на молодую Химену… Право, совсем как Химена, когда бегала она милой девочкой меж душистыми кустами дворцового сада… И позже, когда оба они скрепили своей подписью грамоту, соединяющую в одну их две жизни, а вслед за ними расписались короли, графы, рыцари…

— Химена!

— Я — донья Соль, отец. — И обе девочки падают на колени, с волнением ожидая, пока Воитель нагнётся к их юности и подымет их, как две маленькие цветущие ветки.

— Отправимтесь взглянуть, что я завоевал для вас!

Вон она, Валенсия! До чего ж сияет! А сзади — море. Река бежит по равнине, рассечённая сотней оросительных каналов, окрестность вся кругом распахана. Высокие мощные стены опоясали город, но улицы и кварталы тянутся далеко, удлиняя город садами. Из главных ворот выходит духовенство, и навстречу вновь прибывшим движется процессия, несущая кресты и светильники, во главе с епископом доном Иеронимо в полном облачении — и столько тут серебра и золота, что, кажется, и блеск солнца затмился. Лёгкий, влажный ветер веет с Гвадалавьяра, овевая теплом встречу Химены и Родриго. Химена и Родриго, счастливые, входят в ворота города Валенсии, и в радостном всплеске приветствий один только голос звучит заунывно и одиноко, не впитав царящего вокруг восторга, — голос муэдзина, служителя при мечети, возглашающий час молитвы, глухо, как дым, уносящейся к далёкому аллаху и тающей как вздох в крепком весёлом вечере реконкисты.

ГЛАВА V

Сердце во мне вырастает,

Коль вижу тебя пред собою…

Широко раскрылась жизнь пред Хименой. Перешагнув об руку с нею границу города Валенсии, Родриго сказал: «Любимая моя, честная и простая, сердце моё и душа. Этот город — твой. Пройдём вместе в его ворота, пройдём медленно, чтоб дольше насладиться этим мгновением, ибо каждый грядущий день уносит с собою частицу счастья дня предшествующего».

Когда они остались вдвоём, Сид промолвил с кротостью:

— Дай мне отдохнуть хоть мгновение у ног твоих, Химена. Скажи: что знаешь ты о том, что происходит в Кастилии? Правда ли, что король обратил наконец благосклонный взор свой на верного вассала? А добрый аббат получил свои пятьсот монет? А под окном твоим всё так же ли растёт колючий куст, весною покрывающийся розами? Бродят ли мои стада по тучным землям пастбищ вслед за усердными пастухами? А как дон Диегито?

Ах, сын ищет свой собственный путь в жизни. Так уж ведётся. Он высок, как молодая сосенка, и ясен, как звёздочка в небе. Девушки уже заглядываются на него. Химена думает, что, несмотря на строгий надзор монахов, он не раз уже слышал шёпот любви. А в Кастилии всё по-прежнему — долгие льдистые зимы, холодные лета.

— Кастилия в гневе полна боли, но когда успокоится, она как смирный бык, мягким языком облизывающий губы. Так она обласкала нас, когда мы выезжали из замка Бургоса, окружённые почётом. Все горожане, мужчины и женщины, высыпали на улицы, а иные глядели в окна, когда мы проезжали. Как непохоже на тот день, когда Бургос закрывал пред тобою слепые двери и никто, никто…

— Почему никто? — перебил Сид: — Помнится, девочка вышла мне навстречу.

— Никто! — сердито даже оборвала Химена. — Диегито упрям, в отца, он обязательно хотел проехать через город молча, с гордо поднятой головой, без улыбки. А я, напротив, сострадала всем этим бедным женщинам, наперебой дарящим мне голубок. Только вот не стала слушать то, что кричала мне какая-то толстая девушка, не очень уж молодая: что-то, чтоб передать тебе. Какой женщине, кроме меня, надлежит говорить с тобою?.. Я отвернулась от неё. Кто б это мог быть? Волосы у неё были растрёпаны, да, видно, и чувства тоже.

Химена смолкла, немножко ревниво вглядываясь в лицо Сида. А Родриго давно уже внимательно слушал её, и перед глазами его стояла маленькая, худенькая, большеглазая девчонка, вышедшая когда-то навстречу его дружине в слепом, замкнутом, враждебном городе Бургосе: «Добрый Сид, идите своей дорогой, мы не смеем дать вам ни хлеба, ни крова»… Худенькая девочка, толстая девушка, живущая в какой-нибудь тёмной хижине с глинобитными стенами… Она ли?.. Сид подумал, что, верно, она. «Почему никто? Помнится, девочка вышла мне навстречу…» А Химена, глядя в задумчивое его лицо, подумала, что у рыцарей тоже есть такие уголки души, в которые не может проникнуть даже самая верная и преданная супруга. А годы идут… Молчание, молчание…

Родриго взял её за руку. Годы? Но у его Химены всё тот же милый голос, всё те же любящие глаза.

— Пойдём взглянем на море! Давай поднимемся на самую высокую башню замка. Позови девочек. Всё здесь — наше достояние, наше величье, наше богатство. И море — моё: оно не ворчит, а стонет. Для тебя оно нежно-зелёное, для меня — полное бурь.

Они поднялись на высокую башню.

— Гляньте, дочери мои, вон там — море…

Недвижная, равнодушная к смерти прежних своих хозяев высокая башня Алькасара — замка Валенсии, бесстрастно повторяла эхом звук лёгких шагов дочерей Сида. Ей было всё равно — белые ли мавританские плащи, дорогие ли меха кастильцев. Чего только не привелось ей видеть за всю свою долгую, немую жизнь!

Город с окрестными полями лежал далеко вокруг в тихом покое, и только какое-нибудь судёнышко нарушало эту картину, торопясь в надёжное укрытие. Вода спала торжественно, не кружевясь ни одной лёгкой волною, словно затем, чтобы дочери Сида ясней могли различить чаек, замедляющих полёт, разворачивающихся, замирающих на мгновение и падающих прямо в горькое море… Будто крохотные корабли. Какой тонкий аромат пронизал всё кругом, господи!.. Химена оперлась на руку Родриго.

— Слышишь, прачки поют. Что они поют?

— Наверно, обычную свою песню: «Чем глаза мои умою?»

— А у них красивые глаза, у мавританок?

— Красивые.

— А ты в них смотрел?

— Что?..

— А куда мы теперь пойдём, Родриго? — Химена торопится исправить невольную оплошность, сказать ему… О, господи, ну да, сказать ему: ведь это ничего, что её красота увяла, правда? Когда целуешь любимые губы, то забываешь о красоте…

Оба, Сид и Химена, внезапно смолкнув, слушают тихий рокот моря и глядят, как солнечный луч падает в высокие травы замкового рва. Да, чудесные земли, широкие поля, богатый край, но… Химена заслонила рукой лицо и тихо попросила сойти вниз, а то солнце уж больно печёт…

Спальная Химены — просторная и светлая. По стенам — богатые мавританские вышивки, и даже пол весь устлан коврами. Кровать под навесом кажется каким-то троном, со своей лесенкой, окрашенной в алое и голубое. Как всё красиво разубрано! Ковры вытканы серебряной нитью; скамьи инкрустированы слоновой костью, мягкие подушки делают их удобными и уютными, такими же, как два высокие кресла у алтаря, на котором с утра зажигаются светильники. Богатство… Химене отчего-то становится вдруг холодно и немного страшно. Её пугает цветной иней резных стен и благовонный дым, исходящий из курильниц.

Оборотясь к мавританским рабыням, протягивающим ей влажные полотенца для обтирания, Химена отослала их:

— Идите, мне ничего не нужно.

Мавританочки удалились, недоумевая, задетые сухим тоном новой госпожи, и Химена впервые осталась в одиночестве, к которому, видно, придётся привыкать. Как могла она, родившаяся так далеко отсюда, привыкшая к лишениям, к штопаной одежде и скупому счёту нищих своих денег, чувствовать себя вольготно в огромных залах этого дворца? Вошла Адосинда — помочь ей переодеться.

— Кому принадлежало всё это серебро?

— Кто ведает? Вещи переходят из рук в руки с каждым поворотом колеса фортуны.

— А этот дворец раньше принадлежал…

— Алькадиру, королю Валенсии, тому, что бежал от войска Альфонсо, когда тот взял Толедо.

— Алькадир… А эти мавританские ткани?

— Из сундуков короля Валенсии, а может, ещё из ларей короля Мамуна, а некоторые, верно, с другого конца света привезены, с Востока.

— А когда побеждают, то разве всё берут себе? Это — их вещи, ничего не хочу я от неверных.

Химена поджала губы и подняла с подушки большое зеркало. В нём отразилось только её лицо — никакой печати прошлого. То, что овальное стекло видело когда-то, ушло в забвение, в глубь времён. По его гладкой поверхности прошла целая вереница жизней, не оставив следа. Так ветер пустыни гонит песчинки, сметая и стирая всё. Стёрлись прекрасные лица мавританских красавиц с ровными арками бровей. Стёрся дикий нрав Бен-Гехафа, мусульманского судьи, поднявшего мятеж против своего короля. Стёрлись чёрные тени евнухов Алькадира, стерегущих королевские сокровища. Стёрся перепуганный лик самого старого короля, в женском платье пытавшегося укрыться от мятежников… Весь свирепый валенсийский мятеж против короля Алькадира стёрся и растаял в неведомой глуби овального зеркала, и в комнате царит только покой да голос Адосинды, рассказывающей об осаде Алькасара Валенсии, звучит протяжно и певуче, как голос бродячего хугляра. Как возможно, что ничего-ничего из прошлого не отразилось в овальном мавританском зеркале, которое Химена сейчас задумчиво вертит в руках? Ведь это в него смотрелся в последний миг перепуганный старый король, закрывая омертвелое лицо женским покрывалом, чтоб бежать из-под власти своего бога. Ещё вдали Валенсии альморавиды, бешено мчащиеся по равнинам, дико выкрикивая имя всемилостивейшего аллаха, не называли Алькадира иначе как псом. И Алькадир бежал как пёс, увлекая за собою стайку своих жён, похожих на перепуганных кобылиц… Ничего не отразилось в зеркале… И Химена прижимается щекой к стеклу. Оно ледяное, это стекло. Ледяное, как мрамор бассейнов, усеянных лепестками роз из пышных садов королевских… Король Алькадир спрятался от заговора в своё богатство. Но каким тяжёлым показался ему бриллиантовый пояс, как твёрдо золото, как остры драгоценные каменья! Лучше было бы взять сюда, в эту мраморную пустыню королевских бань, простой кувшин с прозрачной водою, чем этот драгоценный пояс, подарок короля Мамуна из Толедо снохе — прекрасной мавританке, матери Алькадира, принадлежавший некогда султанше Зобеиде, супруге легендарного Гарун аль-Рашида. Лучше было бы взять с собою последний глоток вина на ладони или даже корку хлеба, какую бросают нищим… Лучше бы…

Химена медленно опустила зеркало на блестящий пол залы. Дом неверных, дом тёмных страстей, нищета духа среди богатства и пышности…

— Замолчи, Адосинда! Как скоро ты узнала здесь обо всём!

— Вы ещё не слышали, чем всё кончилось…

— И не хочу слышать. Замок принадлежит моему Сиду, святая вода очистила от скверны эти стены, и теперь они — мой дом.

— Дом-то твой, да ещё не преданы земле все те, кто уже мёртв.

— Уходи.

Дуэнья удалилась, по́ходя толкнув ногою зеркало. Химена бросилась подымать: ей вдруг показалось, что нога Адосинды задела чью-то отрубленную голову. Она уронила зеркало, но оно не разбилось, а словно окрасилось кровью. Химена вдруг решила, что надо надеть саван на это зеркало и спрятать в сундук. Никто ей ничего не рассказывал, но ей вдруг почудилось, что само зеркало рассказало, как голова убитого короля Алькадира плавала в канале и как в ночь его смерти ни один мавр и ни одна мавританка не плакали по нем. И христианка Химена одела вещее зеркало шёлковым платком и смиренно укрыла от глаз людей магический след жизни и смерти мавританского короля.

Тревога! Тревога! Тревога! Зелёные склоны полей волнуются, как море, стонут и дрожат от грохота тысяч барабанов. Глубокое эхо повторяет эту бешеную дробь до самого сердца земли; сады пустеют, люди бегут. Недвижность утра, одетого лёгкой дымкой, резко порвалась в лавровых ветках, колеблемых ветром страха. Скорее, скорее! Скрывайтесь в надёжных стенах Валенсии, взывают мосарабы. Спасайтесь! Близятся полчища чёрных воинов с берегов Африки — альморавидов, с глазами, горящими мистическим огнём, с закутанными лицами. Сколько их? Стражи на городских стенах Валенсии уже сочли пятьдесят раз по тысяче. Эй, стереги-и-и! Эй, стереги-и-и!.. Юсуф аль-Мумедин, вождь правоверных, выполняет свою клятву — отвоевать Валенсию у Сида. Врукопашную. Грудь с грудью.

— Что за великий день ожидает нас, жена! — кричит Сид перепуганной Химене. — Гляди, сколько кораблей, гружённых богатствами, которые так нам нужны. Гляди, как шатры изукрашены золотом! Да ты не слушаешь меня, Химена?!

Химена приближается и подымает вверх голову — чтоб лучше слышать голос мужа откуда-то с высоты его исполинского роста.

— Иди, господин мой, сражаться за наследные владения детей твоих, и да будет с тобою сам бог!

— Ты не боишься, Химена? Тебе не страшно видеть меня в сражении на этой чудесной земле, которую глаза мои вдруг могут перестать видеть?

— Нет, Родриго. Столько лет ждала я тебя в одинокой келье монастыря Карденья, столько лет мчалась я с тобою в мечтах на борзом скакуне навстречу вражьему войску, что теперь мне уж не страшно. Я пережила свой страх.

— Химена, но женщина должна бояться боя. Неужто даже барабаны альморавидов не пугают тебя?

— С тех пор, как я прибыла сюда, все звуки здесь для меня новы.

— Химена, но если хугляры сложат когда-нибудь песни про нас, они расскажут, что ты удерживала меня, боясь потерять.

— Господин мой, иди в добрый час на битву, а я буду стеречь эти стены от врага и сердца дочерей моих от горя.

— Химена, подымись вместе с ними на башню поглядеть, как зарабатываем мы свой хлеб. Сердце во мне вырастает, коль вижу тебя пред собою…

— Иди, господин мой, мавры не понимают христианскую душу.

— Химена, Валенсия — это наше владение, я завоевал её в рукопашном бою…

— Иди, господин мой, мавры Марокко не понимают наших прав.

Родриго обнял за плечи свою Химену, пришли девочки, поднялись вместе с матерью на высокие городские стены. Со стороны пышных садов и густой сети оросительных каналов бежали крестьяне, стремясь укрыться от нашествия. Но из ворот Валенсии уже вышли люди Сида. В глубокой напряжённой тишине шли Сидовы дружины навстречу адской барабанной дроби неверных. И только лишь маленький колокол недавно воздвигнутого собора посылал в воздух свой дрожащий звон. Кого призывал юный колоколец юного храма? Он призывал храбрецов с верным сердцем, указуя им путь туда, к вражьему стану, где ослепительно-белыми ядовитыми цветами раскинулись шёлковые шатры альморавидов…

Трубы Сида ещё молчат, а в домах валенсийских мавров царит растерянность. К какому берегу пристать? Разве Сид не отпустил их с миром жить по их обычью и вере? Разве не отмстил за предательское убийство их короля Алькадира?.. Но по полям Валенсии скачут сейчас альморавиды — чёрные братья с берегов Африки. К какому берегу пристать?..

С высокой башни Алькасара Химена, даже заткнув уши, слышит оглушительное дыхание альморавидских полчищ. «Это барабаны, моя Химена. Я положу их к твоим ногам, а хочешь, подарим их епископу дону Иеронимо для его церкви»… Но вот другой, мощный, призывный, чистый звук перекрывает дикую дробь барабанов — это трубы Сида посылают в небо свои голоса, как кречетов, выпущенных на свободу. Развевается знамя Сида, четыре тысячи рыцарей берегут его, и непобедимый дракон, сеятель страха, сияет на его полотнище. Спокойны, серьёзны и чисты лица Сидовых воинов, прямо и горделиво сидят они на своих борзых скакунах, и шлемы их сияют, как солнце на макушках гор… Растоптаны сады Валенсии дикой конницей Мохаммеда, племянника Юсуфа, которому приказано привести Сида в кандалах. Внутри Валенсии уже вспыхивают очаги мятежа среди мавров. Юсуф молится за победу своего воинства в пустынной мечети Могреба. Мохаммед гонит вперёд свои пылающие местью полчища: он должен снова отвоевать Валенсию, да так, чтоб и следа не осталось от дерзкого инфансона из Кастилии! Но дерзкий инфансон уже сильнее всех королей на свете… С далёкой черты горизонта, словно прочерченного белыми шатрами, доносится вместе с ветром глухой ропот, как доносятся по вечерам обрывки разговора с одного балкона на другой. Ропот ненависти. Чёрные барабанщики простёрли широкую ладонь над чёрными барабанами, словно стараясь ухватить добычу… Но в это мгновение Сид подошёл со своим войском к розовой волне Гвадалавьяра, и христианские кони закусили удила…

Всё смешалось перед глазами Химены. Равнина Валенсии стала кипящим пёстрым морем. Раскрывшаяся пред Хименой панорама битвы заставляет её задуматься о жизни и смерти. Горький вкус печали у неё на губах, а мысль всё время невольно обращается к мирному одиночеству монастыря Сан-Педро де Карденья. Химена смотрит на людей внизу, таких маленьких и беззащитных в этой близкой дали, растворяющихся в дрожащем и сияющем воздухе утра. Она смотрит на воинов, падающих на колени у стремени всадника-епископа, моля отпустить им их прегрешения и направить на путь праведный их души, ибо небо открывается перед теми, кто умирает в бою. Она видит, как епископ отрывается от притихших воинов, направляясь к Родриго, чтобы благословить и его. Священник-воин о чём-то просит Сида, и, получив согласие, подымает правую руку, благословляя дружину, бормоча какую-то латынь, и идёт в бой против аллаха, сжимая в руке благословенный меч, с сердцем, бьющимся под кольчугой в благородном порыве. Взрывается тревожный бой барабанов. На окровавленных губах рыцарей чертит битва их печальный жребий. Ломаются копья, как стебли соломы. Когда всадник падает у ног друга-коня, друг, полный печального удивления перед стойкостью рода человеческого, останавливается посреди поля битвы и тихонько тычет мордой в упавшего, словно хочет сказать ему последнее слово. Облако пыли, пахнущее навозом, подымается над полем сражения. Вода в лужах окрашивается красным. Сколько крови вытекает из раненых конских тел! Бешеные пики воинов встречают трепещущую, податливую плоть, со стоном уступающую им. Живые кони несутся дальше, объятые пламенем. Убитые рыцари падают словно затем, чтоб отдохнуть, на мелкую травяную поросль, на тихую гладь воды. Птицы, потеряв направление, носятся над полем брани…

Химене, девочкам, служанкам, кастильским прислужницам и мавританским рабыням мало что видно с городской стены.

— Родная, неужто рыцари и впрямь убивают друг друга? — спрашивает младшая дочка, более других впитавшая мирный монастырский климат Карденьи.

А в дальнем море корабли спокойны. С добрым попутным ветром подняли они свои паруса, коснувшись географии мысов и побережий, ещё сияющих отсветом тех дней, когда здесь высаживались греки, карфагеняне, римляне… Химена пьёт взглядом всю эту голубизну, исходящую от неба и моря и словно льющуюся ей в ладони. Химена протягивает руки к свету. Господи, долго ли ещё протягивать ей руки к свету? Химену тянет в дом, в мир своих покоев, хоть эти покои и кажутся ей слишком пышны — утомительно пышны. Столько богатств надо теперь беречь! Умирать некогда. Какой душистый здесь воздух! И небо высокое, высокое… Умереть… Теперь, когда она вновь обрела своего Родриго?!

Долгое ржание прорезало воздух. Химена узнаёт голос боевого друга Сида — коня Бабиеки.

— Случилось что-нибудь?

Там, на поле битвы, конь споткнулся, коснувшись подпругой земли. Белая пена его чепрака скрыла от глаз Родриго, выбитого сильным толчком из седла. О, как трудно зарабатывают рыцари хлеб свой! Какой тяжкий и горький труд — жизнь, дарованная нам на столь короткое время! Там, вдали, эта крохотная фигурка, подымающая коня, — это и есть могучий Воитель. Бабиека мучается — одна нога его застряла в западне, которую мальчишки расставили здесь для зайцев, грызущих нежные бобовые побеги: битвы развязываются на почве мирной, на жизни домашней, хозяйственной, на голоде простых людей. Бабиека мучается и, верно, досадует на себя за свою неловкость. Альвар Фаньес спешит на выручку к Сиду, по рукаву его стекает струя вражьей крови. Кастильцы атакуют, направляя свой заранее рассчитанный удар на белый альморавидский лагерь, распугав мирных мавров Валенсии, старательно жарящих над кострами распятых барашков и помешивающих кипящее варево в котелках. Мартин Антолинес взял в плен какого-то важного мавра и тащит его за узду коня, чтоб запросить потом богатый выкуп; дон Иеронимо, прелат, чьи руки закалены ветром многих битв, только что послал целую партию неверных прямёхонько в ад. Только Бабиека всё мучается из-за своей неловкости на виду у всей дружины — это он-то, такой видный конь, знаменитый на всю Испанию… Бабиека громко ржёт, чтобы скрыть своё смущение, и очень старательно гарцует, несётся вскачь, оставляя всех позади и бросаясь в сражение, как ветер.

— Сантьяго! Сантьяго!

Вражий лагерь не может выдержать бешеного галопа победителей. Барабанщики падают на колени, взывая о милосердии. Они-то люди маленькие, безоружные, второсортные пленные. Пощади нас, повелитель! Вот наши барабаны, возьми, повесь куда хочешь, играй на них, можно потише, для детских игр, можно привесить к ним бубенчики, чтоб на рождество были они заместо бубен. Нам-то, бедным, что до ваших господских распрей?.. И вот уже барабанщиков окружили, как зайцев, уже берут барабаны, складывают в кучу, а дон Иеронимо выкупает их у аллаха, ставя под благословение и право церкви… И вот битва уже почти затухает, и мавританские всадники покидают свои знамёна, усеяв ими Землю, как вдруг самый младший из рыцарей, почти мальчик, что всегда шёл впереди по дорогам славы, упал, пронзённый стрелой, застрявшей в его груди. Откуда прилетела эта стрела, господи? Она летела, тёмная, отыскивая свою цель, и столкнулась с мальчиком, успевшим лишь выпустить повод, схватиться за грудь и упасть под копыта своего коня на сырую землю.

Альморавиды оставили свой грязный, увядший лагерь. Угнали воющих женщин и перепуганных детей. Богатства, сокрытые прежде в сундуках, бросили они на кучи нечистот, и, чтоб добыть его, надобно теперь пройти по этим кучам. Епископ дон Иеронимо в задумчивости остановился над убитым мальчиком, унося его немногие грехи в знаке креста, осенившем юное мёртвое лицо; Альвар Фаньес опустил над ним непобедимое своё копьё; Перо Вермудес расстегнул на груди его кольчугу, словно чтоб легче дышалось; Мартин Антолинес, спешившись, закрыл ему детские, удивлённые глаза… Эти трое не пошли за добычей в шатры альморавидов, они выполняли закон и обычай рыцарей, подняв на щите маленький цветок храбрости. Всё заключилось для мальчика: битвы, жизнь, честь и слава, возвращение в Кастилию… Голова без шлема, шлем на руке, рука без шпаги, шпага, дремлющая по правую сторону, и позади — конь. Земля Валенсии уже не дышит для мальчика всеми своими ароматами, барабаны уже не гремят, ибо всё заключилось. Победа — это огромная тишина…

Там, наверху, на высокой башне, Химена, услышав крики разбежавшихся мавров, крепко сжала руки.

— Скажите, мои дуэньи, Родриго возвращается?

Родриго вернулся, весь пылающий храбростью, и все спешат к нему.

— Я победил в битве! — кричит он ещё издали жене и подымает руку, обагрённую вражьей кровью.

Кровь… Девочки упали на колени, взволнованные. Но боже, как радостен отец во всём богатстве своего подвига!

— Многие будут целовать тебе руки как вассалы, моя Химена. Смотри, мой меч ещё кровоточит, а Бабиека весь в пене. Позаботься о нём.

Химена ласково треплет Бабиеку по горячему загривку, а девочки испуганно вопрошают:

— Отец, отец, это и есть битва?

Потом все прошли в прохладные покои замка, присев отдохнуть на узорные скамьи.

— Отец, живите сто лет!

— Я буду жить, чтоб справить ваши свадьбы.

И Сид щедро раздаёт серебро дуэньям и прислужницам — по двести марок каждой. Химена останавливает его вопросом:

— Кто этот убитый рыцарь, которого несут на щите?

Кто этот мальчик, едва начавший жизнь и встретивший смерть? Боже, не её ли Диегито? Нет, нет, ведь он далеко, при дворе короля, и для врачевания его ран, наверно, хватает нежных женских рук… Но всё же Химена выходит навстречу траурному кортежу:

— Я буду тебе матерью хотя бы в смерти, мальчик…

Дни и ночи считали воины добычу. А Химена покуда молилась. Пышный шатёр Мохаммеда Родриго велел послать в дар королю Альфонсо, прибавив ещё двести лошадей и двести шпаг на седельной луке. Затем позаботился, чтоб каждому рыцарю досталось побольше золота и побольше славы. Затем предали земле убитых и уплатили церкви за её заступничество перед всевышним. Светильники собора горели ярко, питаемые превосходным маслом андалузских оливковых рощ. Химена, в дрожащем мигании факелов, уж и не знала как-то: а может, этот недвижимо лежащий юный рыцарь, угасшая плоть Кастилии, и в самом деле её Диегито, приручивший голубку в замке Бургоса? Её Диегито, что никогда больше не склонится поцеловать материнскую руку…

— Сердце во мне вырастает, коль вижу тебя пред собою, моя Химена. И если дочери смотрят на меня, я готов преследовать мавров до самой проклятой Тарифы. Никогда не сражался я лучше, чем под взглядом твоим, верная моя жена, часть души моей, душа моей руки, поражающей врага.

Теперь в замковом покое лишь два кресла и лишь две человеческих фигуры. Спускается вечер, весь в алости заката. Муэдзины запевают свою песнь сумеркам, но Химена всё ещё никак не может привыкнуть к этому голосу, напоминающему ей о неверных, проводящих часы жизни под бдительным оком аллаха. Каждый вечер, слыша этот голос, она чувствует, как гаснет в ней радость от Сидовой победы. Колокол собора робко звонит к вечерне. Химена вопрошает:

— А почему добрый епископ не обращает неверных?

Воитель смеётся широким и сочным смехом. И что только в голову приходит этим глупеньким женщинам?

— А правда, что один неверный тебе помогал и ты принёс ему благодарность? В Сарагосе… Что там было?

Химене хочется проникнуть в глубь прошлых лет, узнать и наверстать часы, потерянные в разлуке. Сид молчит. Химена настаивает. Сид протягивает ногу, свободную от доспехов, и стучит в пол, в задумчивости, не зная, как объясниться.

— Так ведь я был изгнанник… Все двери закрывались передо мною. А мне нужно было содержать дружину. Король Моктадир Бен Гуд был мне другом. Я нёс с собой Кастилию в топоте копыт моего коня, и повсюду, где ступали они, была моя родина.

— Друг неверного!

Химена засмеялась серебристым ранящим смехом. Родриго умолк, и так как тишина над ними сгустилась, Химена решила развеять её:

— Не важно. Бог наградил тебя. Намерения твои были, верно, добрые.

Снова смолкли оба. Родриго думает, что надо бы рассказать ей подробнее всё происходившее при дворе короля Сарагосы, но сон неодолимо клонит его.

Разве Химена знает, какими нищими и оборванными шли в изгнание босые воины Сида? Проклятые и бездомные, скитались они между тремя упрямыми королевствами: Сарагосой, Арагоном и Кастилией. Граф барселонский издевался над ними, граф наваррский не хотел о них и слышать. Только династия Бени Гуд предугадала будущее. О, Химена, сколько мог бы порассказать тебе твой супруг Родриго Диас! Мы шли босые — босые оборвыши, правы были эти графы. Каталонцы остановили мою судьбу у белой Сарагосы, где Моктадир Бен Гуд нашёл применение мечам и копьям моей дружины. Многое произошло с твоим Родриго, Химена, молчаливая моя спутница… Одни считали его пустым хвастуном, другие — гордецом, а третьи — баловнем фортуны. Мутамин, сын Моктадира, просил у него совета и наставления, называя своим покровителем, и кастильские копья защитили сарагосских мавров от других князей — христиан, как и твой Родриго. Смутные времена. Ты знаешь, Химена, за кем была сила? За знатными вельможами или за простыми воинами, защищавшими сады и земли? Ни Ле́рида, ни Тортоса, ни Наварра, ни Арагон, ни графы барселонские не могли прорвать границу, запертую изгнанниками-кастильцами. О, если б ты послушала, тихая моя Химена, я б рассказал тебе, как граф Беренгер из Барселоны был взят в плен в Тамарите и как я молил его хоть немного поесть, ибо, хотя и пленный и побеждённый, он был мне ровня! Мутамин предпочёл меня всем рыцарям своего королевства. И, однако, моя Химена, твой Родриго ни разу не предал короля Альфонсо и никогда не бросал в бой против родной Кастилии тяжесть славы своего имени и силу своей храбрости. Но когда в Руэде я, как добрый вассал, склонил колена пред королём Альфонсо, всё оказалось бесполезным. Бесполезным — моё отчаяние при известии о плене графа Гарсия из Наварры и Гонсало Сальвадореса, графа старой Кастилии, которого за храбрость в бою прозвали «Четыре руки». Если б хотела ты послушать, кроткая моя Химена, про горести твоего Родриго, ты узнала б, как тяжело мне было изгнанником бродить по испанской земле! О, если б Кастилия призвала меня в тот час, когда Юсуф высадился на наш берег! Такова моя жизнь, Химена. Такова печальная верность изгнанника!

Сид открыл глаза и посмотрел на молчавшую Химену.

— Что ты молчишь, Химена? Да знаешь ли ты, как тяжко добывать хлеб свой? Я подымался на столько гор, я пересёк столько бродов! Мне нужен мир. Мир на груди твоей. Только там хочу я быть пленником.

Химена не уступала:

— Но как же ты, христианин, водишься с маврами?

— Я защищал короля Моктадира из Валенсии, посаженного королём Альфонсо, и не отдал этих земель Мостаину из Сарагосы, посягнувшему на них. Разве я только что не рассказал тебе об этом?

— Но ты и рта не раскрыл!

Родриго задумался: значит, это себе самому рассказал он во сне свою жизнь. Он увидел себя одиноко скачущим по огромному полю своих завоеваний, сопровождаемым своими рыцарями, один за другим погибавшими в бою. И промолвил скорее самому себе, чем Химене:

— Неужто я устал и стар уже?

Химена настаивала:

— А почему меня заточили в темницу?

— Говорят, что я не прибыл вовремя на встречу, назначенную мне королём Альфонсо, чтоб защищать замок Аледо.

— Ты забыл о нас.

— Эмир Юсуф соединился с Мотамидом из Севильи, Абдаллой из Гранады, Мотасимом из Альмерии и Бен Рашиком из Мурсии.

— Не много ли для осады одного замка?

— Да нет, Химена, ещё даже мало для Гарсии Хименеса и тех, что в осаде с ним вместе ещё смеялись над роскошью атакующих их полчищ, в то время как сами сражались полуголыми и в лохмотьях.

— А почему ты не пришёл на помощь?

— Мне сообщили не вовремя. Начинался ноябрь, и пока я разбивал лагерь, размещая мою дружину в Вильене, Альфонсо дошёл до Аледо.

Химена приподняла край туники:

— Взгляни.

И показала лодыжки, окружённые красным кольцом — след от кандалов. Ноги у Химены были белые, ровные, нежные, как у девушки. Родриго опустился на колени, коснувшись лбом этих священных красных колец.

— О, короли, короли, как вы строги и суровы! Сурова власть, Химена, но Альфонсо поразил лишь мою душу — сила моей руки осталась прежней.

И Сид, сжав кулак, с такой силой опустил его на резную скамью, что она разлетелась в щепы.

— Родриго, так бережёшь ты богатство, тобой завоёванное?

И Химена улыбнулась ему, как улыбалась, когда оба были молодые. И она обняла Родриго, теперь уже стоящего на коленях, целуя его нахмуренный лоб и снова становясь той Хименой в пышном цвету, пред которой склонился самый сильный и храбрый юноша на свете.

Слуга, принёсший свет, замер в дверях и рассказывал потом, что видел, только никто ему не поверил.

ГЛАВА VI

Тебе благодарность, создатель, и тебе, Сид пышнобородый!

Всё, что ты в жизни сделал, было на благо и пользу.

Каждый раз, когда Эльвира подымала глаза от цветущих кустов сада, она видела незнакомого рыцаря, пристально глядящего на неё.

Ждать! На все вопросы — один ответ. И следующий за ним вздох. Вздыхают старые астурийские дуэньи, вздыхают кастильские сеньоры, вздыхают мавританские рабыни — новые служанки. Эльвира чувствует как рану эти вздохи — рану, от которой страдают одни лишь женщины, и смотрит на розовые кусты, угадывая единую беду, роднящую всех этих, таких разных, женщин. Однако задумываться некогда: младшая сестра подбежала к ней, тормошит её, смеётся, прячется в орешнике, щекочет её лавровой ветвью. А правда, что при дворе уже два рыцаря ждут свадьбы?

Донья Соль смеётся:

— Поверим или не поверим?

— Поверим, сестра.

Они остановились на мгновение, задумавшись: сколько ещё продлится их свобода? Потом пошли по аккуратному Химениному саду на поиски гадалки-мавританки. Весь замок был занят какой-либо работой, и в глубине, там, где кончалась тропинка фруктового сада, кряхтели прессы, превращая оливки в прозрачное масло, пели давильни, преображая виноград в вино, неистово стучали цепы, бьющие лён, топали люди, сносящие зерно в амбары. Пот струился по лбам мужчин и по щекам женщин. Сновали взад-вперёд служанки с корзинами, где горкой возвышались овощи, а другие, быстрые и босоногие, бежали в кухню, торопясь отнести всякую снедь, которую надо варить сразу же. Огромный замок Сида со всеми замковыми службами полнился гулом самых различных работ, и заботливый глаз Химены следил за ними с тем же спокойным вниманием, как за маленьким хозяйством монастыря Сан-Педро де Карденья…

Только девочки нарушают весь этот ровный распорядок, бегая по садам во власти своих весёлых мечтаний и время от времени бросая себе в рот спелую вишню и утирая красный сок с уголков губ. Их так душит смех, что они и слова вымолвить не могут. Так душит, что им приходится частенько прислоняться к толстым стволам шелковиц, сбрасывающих им на голову живых червячков — чёрных и зелёных. Обе знают, что где-то уже наготове стрела, что поразит их весёлое сердце, и сейчас бегут к гадалке спросить: скоро ли? Как? Когда? Где? И где искать эту мавританку, что всё знает и предсказывает будущее? Хозяйничает дома? Ощипывает только что битых уток? Готовит жаркое из диких кроликов, у которых такое белое, пахнущее лесом мясо? С детства любили Сидовы дочки тереться среди служанок, говорить с ними о том о сём, слушать их простые и умные суждения о жизни. Среди знатных девиц не находили они подруг. Но теперь ведь они уж взрослые. Их пышущая здоровьем красота уже привлекает взоры всей Валенсии. Глаза у обеих — голубые и чистые, поступь лёгкая, руки гибкие, а тонкие пальцы так изящно приподымают край шёлковой туники, когда надо перешагнуть через какую-нибудь канавку…

Пробегая по саду, младшая сестра сорвала ниточку плюща и воткнула в волосы несколько жасминных веток.

— Дурочка, оставь! Пойдём скорее. Надо узнать сегодня же.

Узнать что? Разве не родители решают судьбу своих детей? Зачем тогда узнавать? В одно прекрасное утро явится суженый и станет тешить их взор метанием копья на турнире, или, закованный в железо, доказывать свою ловкость и храбрость в поединке, или благородной латынью внесёт свою лепту в какую-нибудь церковную церемонию. Им скажут: «Какой доблестный юноша! Смотри, какая на нём кольчуга, в каком он вооружении и сколько, верно, связано с его именем покорённых городов и полученных в дань добрых коней!» Потом бедная девичья любовь будет упрятана среди подписей свадебного контракта, и никто не спросит донью Эльвиру или донью Соль, к кому на самом деле стремится её сердце. Свадьба дочерей Сида! Важное дело, которым интересуется даже сам король Альфонсо… Но сначала девочки тайно спросят о своей судьбе у толстой мавританки, предсказательницы будущего.

— Нет, нет, ещё не сегодня.

Младшая сестра откинула со лба светлую прядь волос:

— Сегодня, сегодня. А то завтра явится вестник.

Мавританка отложила в сторону валик, которым толкла зерно, и повторила со стоном:

— Нет, милые, сегодня — нет!

— Сегодня, обязательно сегодня. Из Кастилии уже движется наша судьба, которую привезёт завтра вестник.

— Милые, что сделано — сделано. Я не могу преградить ему путь, оно мчится галопом.

— Скажи, скажи, нам так не терпится узнать!

Младшая сестра сорвала клейкую смокву с фигового дерева, простирающего над тремя женщинами свою широкую тень, и, поджав ноги, уселась на землю.

— Говори и не вздыхай, пожалуйста. А то уж от всех наших христианских дам только и слышишь, что «Ох-ох-ох».

Толстая мавританка склонилась над валиком, над рассыпанным зерном, которое только что толкла. Она бормотала что-то на своём языке, подымая пригоршнями зерно и просыпая его сквозь пальцы. Зерно падало с сухим шумом, и девочки склонились над ним, озабоченные своей судьбой, которая мчится галопом. Округлые тёмные руки гадалки то сеяли по сторонам, то сбирали холмиками маленькие глазочки подсолнуха. Дочери Сида ждали ответа:

— Ну что там? Говори же! Поскорее!

Так вот и узнали они о существовании двух надменных инфантов, жителей и владетелей Карриона. Так узнали о глухой злобе, какую питал весь этот род против героя-изгнанника, так услыхали о тайных замыслах мести, вынашиваемых завистниками.

— Дальше, дальше!

Мавританка закрыла глаза ладонями.

— Вижу вас нагими, нагими!

— Нас — нагими? Кто посмеет сорвать тунику с дочерей Сида?

— Спокойнее, сестра. Так кто посмеет?

— Они! Они!

— Инфанты? Но они ж будут наши мужья. То их право. Если это инфанты нас разденут, то да будет благословенна наша нагота.

Мавританка смолкла и простёрлась на земле, словно желая слиться с ней.

— Ну, что ты ещё выдумаешь? Почему молчишь?

Но мавританка молчала, как ручей, из которого выпили последнюю каплю воды.

— Ты боишься за нас? — испуганно спросила Эльвира.

Они ждали ответа долго и напрасно. Бедная рабыня дрожала всей огромной грудой своего рыхлого тела под искрами взглядов и стрелами вопросов, какими засыпали её девочки.

— Может, лучше и вовсе замуж не идти?

Мавританка вся так и дёрнулась, но продолжала молчать.

— Что ещё скрываешь ты от нас под плащом твоего страха?

Гадалка открыла было рот, но лишь провела языком по сухим губам.

— Говори же!

Полузакрыв глаза, поведала служанка всю трагедию в дубовой роще Корпес, о которой будут петь по дорогам певцы-хугляры, и всё рассказывала, рассказывала под ласковым солнцем, согревавшим фруктовые деревья сада, изображая дочерей Сида покинутыми своими мужьями, жестоко избитыми ремнём, привязанными в надругательство к сухим стволам.

— Господь милосердный! И так подло обойдутся с нами наши мужья?!

Сёстры обменялись беглой недоверчивой улыбкой.

— Нас разденут, изобьют, привяжут к дубам? Да быть того не может! Оставят одних в тёмном лесу, обольстив раньше сладкими речами? Какая глупость! Сестра, взгляни на небеса: там голубизна, высокая и чистая, там птицы раскинули крылья, там на святом троне — мученики и апостолы, которые не оставят нас своей защитой. Обратимся душою к ним, сестра, и попросим, чтоб судьба наша, что мчится галопом, задержала свой бег и пустила коней своих пастись в сочных травах, так и не доехав до Валенсии. Бежим от судьбы, сестра. Ложь всё то, что сказала гадалка. Пойдём поищем мать, поговорим с нею.

И девочки пошли прочь, оставив старую мавританку с её зловещим гаданьем горестно качать головой и бормотать что-то на своём языке уже в одиночестве.

— Не говори матери ничего.

— Да нет, скажем всё, так мы предотвратим зло.

— А ты разве веришь тому, что сказала гадалка?

— Да ведь отец верит, что если птицы летят по правую руку, так быть беде. А вдруг нас обвенчают и всё сбудется?

Девочки, внезапно став серьёзными, остановились. Им представилось, как холодно и страшно одним, нагим и покинутым, в дубовой роще, где они никогда не были… Как муравьи ползают по их голым ногам… Как они кричат, кричат в тёмном лесу, и никто их не слышит. Кто ответит им? Здесь только коршуны в небе кружат да мошкара шуршит в листве. Здесь одиночество со всеми его страхами ждёт прибытия дочерей Сида…

…По фруктовым садам Валенсии плывут душистые запахи полудня. Золотые слепни и лёгкие пёстрые бабочки весело летают с цветка на цветок. Химена повернула голову и взглянула на подошедших дочек.

— Ну вот, всё платье изодрали о кусты!

Девочки робко остановились:

— Родная…

— Не жаль платья-то?

— Родная… Скажи, ты помнишь свою молодость?

Химена удивлена вопросом.

— Скажи, тебе предсказывали что-нибудь перед свадьбой?

— Девочки, кто ж может уберечься от легенд? Говорили мне, да и сейчас ещё ходят слухи, что Родриго Диас убил моего отца, графа Лосано, которого за красоту прозвали «Прекрасным». Это всё выдумки служанок на кухнях да хугляров на больших дорогах. Рассказывают, что мой свёкор, Диего Лаинес, оскорблённый моим отцом, захотел испытать храбрость своих сыновей и укусил каждого за палец, на котором обычно носят кольцо. Старший и средний застонали и испугались, но младший — Родриго — гневно воскликнул: «Лучше добром пустите, отец, а не то я убью вас!» Услышав такие речи, старик похвалил сына за мужество и поручил ему защиту своей чести. И Родриго схватился в поединке с графом, который встретил его презрением, назвав мальчишкой. Тогда Родриго вонзил своё короткое копьё в горло графа и принёс его голову в дар Диего Лаинесу.

— Родная, и это правда?

— Я уж сказала вам, что выдумки. Хугляр сложил такое сказание, и в нём ещё описывалось, как я, растрёпанная, обезумевшая от горя и жаждущая мести, пошла к королю и сама потребовала свадьбы с рыцарем, убившим моего отца и тем оставившим меня одинокой и без защиты.

— А это было?

— Да говорю вам — сказки бродячих певцов-хугляров.

— Так мы выйдем замуж?

— Конечно, девочки. Король Альфонсо уже выбрал вам в мужья инфантов Каррионских Фернандо и Диего.

— Ах нет, родная, нет! Не надо нам инфантов! Они нас бросят в роще Корпес!

— Что вы говорите, безумные?

— Мы говорим…

Но они ничего не сказали. Химена решила, что это какие-нибудь детские бредни.

— Родная, а что там за рёв страшный, во дворе?

— Львов привезли. Из пустыни. А они привыкли к свободе и рычат в клетках.

Химена всей душой прислушивается к шумам и звукам Валенсии. Настоящим и прошлым. Дворец Вильянуэва полон забытых эхо, когда-то кем-то обронённых фраз и слов. Они звучат в тишине и пугают. Нет, Валенсия это ещё не её город.

Трудно привыкнуть к новым пространствам. Иногда Химена застаёт своих служанок чинящими бельё, чтоб дольше прослужило, как когда-то, и смеётся вместе с ними над тем, как трудно привыкнуть к богатству. Перемена была такой резкой, словно реку повернули вспять. И жизнь Химены течёт теперь по новому, незнакомому руслу, которому ей пока ещё трудно довериться. Отзвуки чьих-то голосов слышатся ей в гулком воздухе залов Алькасара, по которым она проходит словно с опаской. А вдруг опять загремят боевые трубы Сида? А вдруг все эти мавры, такие торжественные в своих ослепительно-белых плащах и высоких как башни тюрбанах, захотят отобрать у Сида завоёванный им город? Неспокойно на сердце у Химены. Сколько богатств скрывают все эти сундуки… А вдруг как-нибудь утром она проснётся в тюрьме, дрожащая от холода, нищая и гонимая, как и прежде? По вечерам Химена опасливо прячет дрожащие руки в тонкие покрывала постели, в золотое шитьё, в узорную парчу. Всё, к чему ни прикоснётся, кажется ей призрачным, даже маленькие изящные бутыли и кропильницы мосарабской работы. Кто б мог сказать, что ей, изгнаннице селенья Бивар, будут подавать богатые яства на роскошных блюдах, что хлебы для неё будут замешаны из тонкой муки, что кувшины для умывания рук будут для неё выписывать из Багдада, а шелка — из Китая, что накидки из тяжёлой парчи станут застёгивать на ней драгоценными пряжками, что ожерелья её будут из лучших жемчугов, а на запястье у неё загорятся рубины, что плащи её будут подбиты мягким беличьим и куньим мехом?! Химене как-то холодно от всего этого. Ей кажется, что у Сидовой победы — змеиное жало… Ей ещё не ясно как-то — гостья или хозяйка она в Валенсии. Родриго тоже хмурится зачем-то. Правда, когда солнце скрывается и Родриго приходит к ней, Химене, он словно сбрасывает с себя заботы целого дня. В сущности, все эти завоевания и победы — мужское дело. Ей, женщине, незачем и думать про это. Однако уже долгие месяцы как она здесь, а всё не может разобрать — доволен ли Родриго. «Родриго, разве не пришло время наверстать то, чего лишены мы были в молодости?»

Но Родриго — человек дела. Он скуп на слова. А с женщинами так и вовсе говорить разучился. И на все разговоры о чувствах, какие заводит Химена, бормочет своё: «Надо было мне размозжить голову этому предателю Бен Гехафу в тот самый день, как вступил я в ворота Валенсии. Правильный был бы поступок. Разве не убил он своего короля Алькадира, не обокрал его, не травил собаками, не оставил без погребения? Голова султана плавала в водоёме, и лягушки квакали на его чалме… Мне стоило лишь знак подать моим людям — и мерзкого кади[8] следа бы не осталось. А куда он дел сокровища покойного короля? Китайский жемчуг, рубины, красные и тёплые как кровь, изумруды, похожие на кошачий глаз, все эти ожерелья, броши, браслеты, золотые бокалы — где они? Где драгоценный пояс султанши Зобеиды, блистательной красы Востока? Но погоди, Бен Гехаф, я тебя нагоню, недаром тебя прозвали „Криволапый“, не уйдёшь от меня! Родриго Диас де Бивар не бросает слов на ветер!»

Химена краешком глаза наблюдает за Сидом, сидящим в своём кресле. Иногда, желая обратить его мысли к их жизни, их семье, она спрашивает: «Нету новостей от Диегито?» или что-нибудь о свадьбе девочек. Но Сид смотрит на неё, не понимая, душа его совсем не здесь, и ответствует: «Бен Гехаф убил своего короля, да к тому ж ещё меня обманул, спрятав сокровища, принадлежащие мне по праву завоевания. Я размозжу его волчью голову. Обязательно размозжу».

С тех пор как впервые услышала такие слова, поняла Химена, что победы — это не только битвы, но и долгие мучительные раздумья. Она и сама заразилась этими раздумьями. Всё в ней замерло — и молодость, и мирная память о монастыре Карденья, и радостное ожидание утра, и радужные сны с открытыми глазами… С тех пор как приехала в Валенсию, всё переменилось для Химены. Ожидание кончилось — приехала. Начались новые заботы, новые какие-то интересы, которых она ещё не поняла до конца… Поняла лишь, что не видеть уж ей поутру своих бродячих стад, пригнанных ещё затемно, тихо блеющих овец, похожих на белые комья снега… Не слышать добрых и грубоватых шуток кастильских пастухов под огромным раскидистым дубом — патриархом дубов Кастилии… Какое всё там мягкое, солнечное, тёплое, лёгкое, сочное, ласковое! А здесь? Какая перемена! Нет, не один лишь хлеб заработал Родриго в своих сраженьях. Стоит открыть любой из сундуков в её спальной — и даже озноб пробирает при виде всех этих драгоценных камней, холодящих пальцы.

Химена смотрит в окошко на сверкающие, тоже словно из драгоценных камней, деревья завоёванных садов и крестится украдкой. Чего-чего только нет теперь у неё: целое ожерелье из замков, вассалы, пальмовые рощи. Три религии уживаются между собой в новом королевстве Сида. Мосарабы — блестящие мастера всяких ремёсел; мавры — искусные садовники; евреи — ловкие менялы и торговцы. Все живут вольготно, одарённые доверием Сида. Рассказывают, он получает от всех них какую-то дань, запрещает бесстыдства с женщинами, а мавританский судья по-прежнему судит мусульман. Не слишком ли большую волю дал Воитель всему этому пёстрому населению?

Химена не так легко меняет свои вкусы. Ей больше по сердцу строгие арки монастыря Карденья, чем вся эта безупречная мозаика, все эти сияющие изразцы. И когда она проходит мимо изящных и тоненьких мавританских рабынь, нежно воркующих в уютных внутренних двориках замка, ей кажется, что они шепчутся о ней у неё за спиной. С каким удовольствием перенеслась бы она сейчас из этого зала, увешанного по стенам богатыми коврами, в уютную монастырскую кухню и встала бы у окошка: взглянуть, как расцветают на кустах диковинные цветы — мотки шерсти, окрашенные травами отца Сенена! Там тело отдыхало среди простой жизни, а душа — среди мирной и монотонной латыни монахов. Там и смерть казалась не страшна, и думалось о ней спокойно среди одиночества и широких полей Кастилии. Они раскрывались перед Хименой во все стороны, и можно было всё идти, идти по ним, и мрачные мысли рассеивались, и душа затихала, а кругом — всё тимьяны, тимьяны, в своём, словно неохотном, позднем цветении… До чего ж хорошо иногда побыть одной, наедине с самой собою! Здесь, в Валенсии, Химене никогда не удаётся побыть одной. Но — странное дело! — именно здесь, среди всех этих людей и всех этих удовольствий, она чувствует себя особенно одинокой… Её утомляют пиры, скрипучие голоса мавританских свирелей и бубен, хитростные мелодии мавританских песен. Слишком уж всё здесь легко досягаемо, хочешь — бери, а Химена привыкла к трудной и трудовой жизни, в какой закаляется мужество. Вся Валенсия — это золото, богатство, волшебный сон. Да, сон, который надо стеречь бессонными ночами.

Химена смотрит на Родриго, сидящего в своём высоком кресле, и не понимает, отчего он сегодня так хмур.

— Родриго, ты ещё не обрёл покоя?

— Нет, покуда предатель дышит.

…Как-то раз валенсийские знатные мавры явились во дворец Вильянуэва.

— Вы привели мне того, кто предал своего короля?

Маленький мир Валенсии, требующий такого пристального внимания и изучения, склонился перед Сидовой шпагой.

— Какое наказание назначили бы вы сами убийце короля?

Беспокойные глазки мусульман спрятались за приспущенные бледные веки:

— Мы бы закопали его в землю по пояс и сожгли.

И зрачки знатных мавров сверкнули обидой за прошлое поражение.

— Вы мне отдадите его, чтоб исполнить закон?

Слова Сида звучали просто и грубо, без всякого лоска, для ушей знатного Аль-Уакаши, или Бен Таира, величественного старика, бывшего ранее королём Мурсии. Никакого красноречия, никаких цветистых формул, никаких пышных сравнений — режет то, что думает, и всё тут.

— Говорите: да или нет.

Знатным маврам, привыкшим к шёлку изысканной речи, показалось, что они говорят просто со свинарём каким-то или с овечьим пастухом… Они сказали, что да.

Эти горящие косые взгляды всколыхнули душу Химены. Когда мавры ушли, она спросила Воителя:

— Что ж, мы и всегда будем жить среди врагов?

…Приказ об аресте мятежного визиря был встречен бурей протестов. Двери домов со стуком захлопывались, песни смолкли. Кастильские рыцари на всякий случай облачились в кольчуги. Сид сел на своего Бабиеку и объехал всю окрестность. Мусульмане наводнили мечети, и в течение всего дня только и слышно было что шелест их босых ног по гладким полам.

Химена с этого дня жила, как в дремучем лесу. В глубине садов Вильянуэвы воздвигли тюрьму для преступника. Не особенно думая о побеждённых, победившая партия заняла все посты и выбрала судьёй почтенного Аль-Уакаши. В маврах пробудились их уснувшие было чувства, и вся мавританская Валенсия горько оплакивала предателя.

Когда Сид вошёл в покои Химены, та только что достала из сундука своё мавританское зеркало и пристально глядела в него, словно ища последний очерк лица убитого короля Алькадира.

— Ты слышишь, что происходит?

Химена поняла, что это не шум сада стоит в её ушах, а гул сотен голосов.

— Бен Гехаф? — только и спросила она.

— Я не виноват, это они. «Таков закон Корана. Он будет сожжён заживо».

— И теперь?

— Они сжигают его.

Химена закрыла глаза руками. Образ Криволапого так явственно встал перед нею… И почему-то подумала о сыне, Диего. А если его возьмут в плен?..

— А если пленный — христианин? — вырвалось у неё.

Родриго оправдывался:

— Я — солдат…

— Тяжкая доля, — отозвалась Химена.

— Раньше тебя так не пугала смерть.

— Раньше я не слышала её так явственно…

Плач и сетования сливались с шумом ветра. Родриго хочется объяснить Химене, чтоб поняла… Но Химена не слушает. Если дон Диегито будет взят в плен, какими пытками будут его пытать в соответствии с мусульманским законом? Не раз слышала она рассказы о свирепых набегах мавританской конницы, появляющейся всегда как раз в тот момент, когда хлеба особенно пышны. Тысячу раз рассказывали ей, как мавританский король Севильи разводил на своих балконах и галереях цветы, посаженные в черепа убитых врагов вместо корзин. Господи, сколько жестокостей… Химене казалось, что ей уже известны все… А если ещё не все?..

— А не лучше бы было тебе жить в мире среди мельниц Убьерны? Ни овёс, ни пшеница, ни ячмень никого не ранят и не убивают. Только человек убивает.

Воитель, задумавшись, молчит. Да, переменилась его Химена. Жалеет предателя, как странно… Убийцу короля, разбойника, вора… Стара, что ли, стала, всех жалко… Ну же, Химена, вспомни, что ты жена Сида Воителя!..

Но все ароматы валенсийских садов не могут заглушить страшного запаха тлеющей человеческой плоти. Никакие драгоценные курильницы из Персии тут не помогут. Даже Сид почувствовал приступ тошноты. О, если б Химена знала всю правду! Мавританского кади зарыли в землю по пояс, обнажённого, и окружили кольцом огня. Так дети убивают скорпионов. Сначала язычки пламени были крошечные и дрожащие, они только светили, но не жгли. Потом их стали разжигать смолами и сухими травами. Несчастный начал кричать, слёзы брызнули из его глаз, мгновенно высыхая на опалённом лице. Вначале крики его напоминали жалобный стон, но вдруг дикий вой вырвался из его горла: это вспыхнула борода, и только в тот момент, когда его острый лисий нос вдохнул последнюю каплю воздуха, он понял, что никто не придёт ему на помощь и так и суждено ему погибнуть в огне… Всё кругом словно вымерло. Музыка смолкла. Никто не подошёл дать умирающему воды… Ни одного друга… Лишь на миг блеснула осуждённому обманчивая надежда, когда пришли вывести его из тюрьмы на свет дня. Он увидел небо, солнце, море с рыбачьими лодками. Он поверил, что аллах защитит его. Ему показалось невозможным, что вот сейчас он потеряет свой голос, свои движения, свои мысли — всё… И как раз в ту пору, когда Гвадалавьяр покрывается светящейся чешуёй и растекается по оросительным каналам средь розовых олеандров!.. Как можно умереть, когда птицы летают над зелёными деревьями и ещё не вернулись голуби, посланные им с вестью за границы Сидовых владений? Какой прекрасной показалась Бен Гехафу земля! Прекрасной, как никогда. Неужели среди всего этого горячего трепета только его сердце должно остановиться?.. Спотыкаясь, побрёл Бен Гехаф к месту казни.

Химена заткнула уши, чтоб не слышать воя человека, гибнущего в огне. Родриго молчит. Слышны шаги за дверью — это принесли богатства, которые скрывал изменник. Сид был прав — это невиданные сокровища. Сейчас они — у его ног, и все толпятся вокруг, стараясь разглядеть получше. Господи, сколько золота льётся из глиняных кувшинов! Химене слепит глаза. Разбейте кувшины, пусть богатство короля Алькадира расскажет нам свою историю!

— Господи, сколько сокровищ! Я так и знал, что старый мошенник ничего мне не отдал из украденного клада. Лжец! Как нагло клялся, что ничего не утаил для себя.

Родриго, довольный, взглянул на знатных валенсийцев, принёсших клад. Они тоже не казались слишком расстроенными. Родриго широко улыбнулся в свою пышную бороду.

— Глядите-ка, пёс ухватил недурной кусок!

Мавры, кланяясь, удалились. Им-то из всего этого богатства не досталось ничего, ибо всё разделили между собою христиане, как добычу победителей.

Когда Химена уходила на покой, Родриго, широко улыбаясь, протянул ей драгоценный пояс султанши Зобеиды, из кожи скорпиона, украшенный драгоценными камнями.

— Возьми, честная моя жена.

Дуэнья Адосинда вскрикнула и подалась вперёд, словно затем, чтоб удержать руку Сида, протягивающую Химене дивный подарок… Что увидела она? Красоту или судьбу? Золотая лента извивалась в воздухе как змея, горя разноцветными отсветами своих каменьев, и никто, глядящий на неё, не осудил бы в эту минуту Бен Гехафа, не пожелавшего потерять подобное сокровище.

— Возьми, Химена. Этот пояс твой.

— А раньше чей? — спросила Химена.

Все посмотрели на неё как на сумасшедшую, но ей в эту минуту привиделась отрубленная голова короля Алькадира, плавающая в водоёме… или в мавританском зеркале, которое теперь тоже, как говорят, принадлежит ей. Рука, протянувшаяся было за поясом, бессильно повисла… Химена хотела сказать что-то, но лишь проглотила слюну… И вдруг опрометью бросилась прочь…

А тем временем арабские поэты уже складывали стихи про все эти события, и слёзы валенсийских мавров омывали вину Бен Гехафа, убийцы короля, превращённого очистительной работой пламени в чёрную виноградную лозу.

— Диегито, сынок! Наконец-то! Какая беспредельная разлука!

Дон Диегито целует руки матери. Он приехал повидать семью. У него уже крошечная бородка и столь же крошечные усы. Лёгкая улыбка проступает на его губах. Он выглядит заправским сеньором, познавшим радости жизни. Соколята и голубки его уже не интересуют. Мать смотрит на эту бурно расцветшую нетерпеливую юность, и ей становится даже немного страшно. Ей мнится, что все дворцы Валенсии окажутся тесными для этой безудержной юности, а в окрестных переулках глаза укутанных в муслин молоденьких мавританок не раз встретят взгляд сына Сида и не одно округлое тёмное плечо почувствует прикосновение его крепкой руки. Вести, привезённые сыном, горьки: королю Альфонсо не везёт в сражениях с альморавидами. Маленькие арабские королевства одни вслед за другими прекращают междоусобные распри, примирённые между собой свирепым вождём правоверных, врагом поэтов и философов, весельчаков и влюблённых. Король Альфонсо рядом с мавританкой Заидой, дочерью короля Севильи Мотамида, преследуемого и загнанного в глухой угол географической карты посланником всемилостивейшего аллаха, любит теперь восклицать, глядя, как резвится в саду Санчо, сын двух кровей: «Это не меня разбил Юсуф, а их».

А Химена чувствует, как в ней закипает радость. Чувствует себя на вершине жизни. О многом надо ей поговорить с сыном! Помнишь?.. Помнишь?.. В покоях дворца уже нет тишины. Там — гул радости. Все так жаждут новостей, девочки так оживились…

— А ты привёз нам женихов?

— Вот глупенькие!

Клетки для птиц уже не пустуют, из них доносится звонкое пение. Те, кто волею судьбы шли до сих пор по разным дорогам, теперь снова вместе. Им совсем не нужны пышные залы дворца — пусть пустуют. Им достаточно одной маленькой комнаты, чтоб быть вместе и обмениваться воспоминаниями и новостями.

— Ты заезжал в Сан-Педро де Карденья?

— Аббат ещё жив?

— Стада увеличились?

— А там всё так же много цветов? А колючий кустарник уже зацвёл?

— А на новой башне живут голуби?

Четыре человека, в которых течёт одна кровь и у которых разные воспоминания… Девочки уселись на низкие скамейки для ног, а дон Диегито — в кресло Сида. И до чего ж красиво выглядит он в этом кресле — прямой, тонкий, статный… Химена, глядя на него, чувствует не гордость, а мир в душе. Она успокоилась, видя его пред собою и глядя в его лицо, такое чистое, не обезображенное ещё ни одним шрамом. При дворе Альфонсо он из мальчика превратился в юношу и теперь, наравне со всеми другими вассалами, должен встречать трудные годы, доставшиеся в удел его родной Кастилии. Все должны быть начеку, ибо барабаны и рожки альморавидов снова возвещают об опасности. Таково мнение и чувство короля. Но у Химены — своё мнение и своё чувство, и чувство это кипит в её душе, как бурная река. Дайте мне испытать радость! Эта минута — неповторимая в моей жизни. И в эту минуту я не хочу думать о боях и опасностях. Сын — со мною… И больше мне ничего не надо…

Но Диего, конечно, не понимает всей важности этой минуты. Ему уже не сидится, ему надо сейчас же, сразу же оглядеть как можно больше в новом королевстве, завоёванном отцом.

— Уже уходишь!

— Но я же всё равно буду близко, родная. А я ещё моря не видал.

— Поднимемся на башню, оттуда видно.

— Ну что ты, мне его потрогать надо. Помнишь, когда я был маленький, ты давала мне трогать снег?

— Мы можем пойти вместе.

— Родная, я пойду вместе с другими рыцарями, моими друзьями.

— Ты уже хочешь быть один…

О, эти друзья! Химене придётся отступить… Рука, которую она протянула сыну на прощанье, холодна и бескровна. Девочки пытаются удержать брата. Химена почти кричит:

— Пусть идёт! Право рыцарей — делать что они хотят!

Дон Диегито немного растерян. Он ведь просто собирался проехаться на своём коне по морскому берегу… Почему мать вдруг перестала понимать его? Как понимала тогда, когда, нищей и пленной, рассказывала ему легенду о крылатом коне?.. Химена резко встала с кресла и даже повернулась спиной, чтоб не видеть, как сын выходит из комнаты и… из повиновения. Девочки остались. Недовольны матерью — старые всегда вот так… Потом побежали смотреть, как брат садится на своего статного коня, блестящего, как чёрный янтарь. Когда-то приведётся им держать стремя для своего супруга?..

— Брат, расскажи, каковы наши будущие женихи?

— Карлики, горбуны и кривые на один глаз.

— А вдруг и впрямь?!

— Привет вам, сестрёнки, ну до чего ж хорошо быть мужчиной! Глядите, как буду я гарцевать на морском берегу! Что мне сейчас до Валенсии и до Леонского двора! Я сам по себе. Сейчас как припущу, распугаю всех кур в предместьях и их хозяек в придачу. Утки будут взлетать из-под копыт моего коня. Я не взгляну даже на солнце, золотящее верхушки башен Валенсии. О, если б вы знали мою тайну, сестрёнки! Все пути-дороги ведут меня к радости, какими бы трудными и извилистыми они ни были. Потому я и пою, гарцуя по берегу моря.

Диегито мчится галопом. Бешеный скок его коня пугает всех вокруг. Но он и внимания не обращает. Он и не смотрит кругом — ни на зелёные тропинки в голубых отсветах, ни на осликов, неловко подающихся в сторону, когда его конь поравняется с ними, ни на собак, лающих ему вслед, нарушая тишину сумерек. Следом за ним едут в отдалении те, кому надлежит оберегать его от опасностей и засад, но он и забыл о них, оставив далеко позади. Мавры привыкли к мчащимся во весь опор христианским всадникам, и лишь какое-то тёмное беспокойство охватывает земледельцев, копающихся в своих огородах, и лишь искра любопытства зажигается в широко открытых глазах мавританок. Никогда ведь не узнаешь, куда они мчатся — на охоту, на войну, на праздник… Для земледельцев, затягивающих всё туже ремень на своих шароварах, времена не меняются. Всегда-то они бедны, всегда-то гнутся под бременем налогов. И кто именно отымает у них дома и урожай — христиане ли, мавры ли из враждебных королевств, — не имеет для них значения. Судьба, начертанная для них аллахом, всё так же темна и неведома им. Быть может, и этот всадник явился, чтоб покорить их, заставить клониться до земли, как тростник? Чтоб стегать их по спине кнутом, как укротитель диких зверей? Нет, непохоже — рука, лежащая на луке седла, так тонка, бела и покойна…

Мчится Диегито по берегу моря, а мысли его далеко, в Леоне, рядом с его подругой, такой хрупкой и бледной. Когда Диегито сказал ей, что уезжает, она как ударится головой о плиты пола, так что волосы разлетелись веером. Диего поднял её и стал губами пить все её жалобы и вздохи. Так и остался у него на губах этот чудесный вкус её слёз и вздохов… Острый запах моря и песка вернул Диегито к действительности. Он остановил коня. Незнакомые птицы пронзительно кричали в садах и огородах. Ослик уныло кружил, поворачивая колесо водяной мельницы. У белых глинобитных домиков несколько мужчин чинили сети, другие тащили их по берегу к морю. Лодки, втащенные на песок, ждали, когда хозяева столкнут их в воду. Кое-где — упавшая, словно мёртвая, мачта… Рыбьи кости на песке, пахнущие гнилью и нищетой… Здесь кончались приятные сады, мягкая природа щедрого Леванта, и начинался грязный от водорослей мавританский берег. Никому и в голову не пришло разрушить эту жалкую кучку хижин: все завоеватели просто о них забывали. И когда после казни Бен Гехафа Валенсия восстала против Сида, были сожжены дворцы и замки недовольных, пущены на ветер их богатства, но никто не поднял руку на нищету. Здесь, на этом сердитом куске земли, лишённом нежности фруктовых садов, тёплой дымки, висящей между персиковыми и вишнёвыми деревьями, всё осталось как прежде. Всё те же чайки бороздили небо, всё та же деревянная игла чинила сети. Всё те же лодки подставляли брюхо солнцу, и всё то же солнце портило таким трудом добытый улов. Всё те же старики сидели у двери, время от времени роняя скупую слезу — то ли оттого, что жаль покидать этот мир, то ли оттого, что впали в детство, то ли по обеим причинам.

Когда появился статный Диегито на своём статном коне, все здесь перепугались. Не испугался только ослик, на спину которому какие-то оборванные люди навьючивали связки водорослей. При виде всадника они поскорее накинули пропотелые бурнусы и, отчаянно погоняя несчастное животное, поспешили прочь от нежданного гостя. Диегито даже не заметил их. Он медленно направил коня к воде и остановил, только когда морская пена коснулась копыт. Внезапная дрожь охватила его. Море! Какая громада! Ему казалось, что эта живая, движущаяся вода уносит с собой его любовь, думы — всё… Диегито спешился. Ноги его уходили в песок. Что это за круглые перламутровые камешки? Большие раковины, словно разрисованные морской пеной, морские ежи, выброшенные на берег прибоем — сколько здесь чудес, никогда ранее не виданных Диегито… Он зачерпнул руками песку. Песок тёплый, как живой. Диегито не знает мифов, переплывших синее Средиземное море. Для него нет ни нереид, ни сирен, ни восставшей из вод Афродиты. Диегито сам выдумывает для себя своё легендарное море. Так вот какое оно… Диегито растянулся на песке у самого края движущейся громады и касается губами солёной волны, словно целуя её.

Когда возвращался назад, уже вечерело и небо было омыто розовым. Когда он приедет в замок, стражи уже будут перекликаться на городской стене, ибо стеречь Валенсию — дело нелёгкое. Юноша возвращается из глубин собственного существа, но в сердце у него сейчас не тёплый образ девочки из Леона, а монастырские стены Карденьи, где осталось его детство. Юная его душа так податлива на мир поэзии, мир, где на каждом шагу подстерегают искушения. Его всегда упрекали в излишней кротости, ибо он вырос среди монашеских ряс и женских юбок, и при Леонском дворе приближённые короля Альфонсо насмехались над ним: «Сколько раз во время мессы говорится аминь?» — уверяя, что он скорей годится в отшельники, чем в воины…

Когда он вошёл во двор замка, Химена уже ждала его.

— Ты не спишь, родная?

— Как же я могу спать, покуда ты не вернулся?

Этим вечером пришли вести от Сида. Их привёз арагонский рыцарь из дружины короля Педро, примчавшийся на взмыленном коне и торопящийся всё поскорей рассказать.

Океан альморавидских полчищ наступал всё упорней, готовясь смести христианские королевства. Валенсия, в которой сидел Сид, была для них как бельмо на глазу и шип в сердце. Двадцать тысяч всадников пущено было на Сидовы владения. Король Педро со своими полками приспел на помощь другу. Вместе помогли они отстоять замок Пенья Кадиелья, но когда возвращались назад, страшные альморавидские полчища уже заняли все горы. Покуда сумерки опускались на вершины, по извилистому берегу моря, к пограничному замку Байрен, двигалось Сидово воинство. Удивительная это была битва! Кастильские и леонские дружины продвигались к Валенсии по самым худшим дорогам из осторожности, ибо враг обрушивался на них ещё и с берберийских многовёсельных галер. Был момент, когда Родриго, встав в седле, воскликнул: «Поднимите копья к груди, мои рыцари! Разите их, как подобает доблестным мужам!» Мохаммед, с вершины Мондубер, увидел надвигающееся христианское войско. Дикие крики альморавидов предвещали атаку… Но когда встало солнце, свершилось чудо Сидовой победы. Добыча в том бою была так велика, что часть её осталась на поле боя — для воронов и разбойников.

Диего слушал про битвы отца, но душа его была далеко. Рыцарь, окончив свой рассказ, отправился отдохнуть. Девочки давно уже спали и, верно, видели во сне инфантов, будущих своих женихов. Диего и Химена снова остались вдвоём. О, если б Диегито всё ещё гонял поросят прутиком!.. А теперь вот…

— Родная, я целовал морскую волну. Если б ты знала…

— Я знаю. Ты словно козлёнок на привязи: тянешь и хочешь вырваться.

— Родная, всё, что вокруг нас, — это творение создателя?

— Разумеется.

— Значит, я целовал творение создателя, движущееся и беспокойное, как моя душа. Мне казалось, что если я захочу — море отступит, но я ничего не захотел, а только было мне видение, что в глубину моря уходит мой конь один, без седока.

— Вода околдовала тебя.

— Это не объяснение, родная. Тот, кто ложится отдохнуть в эту движущуюся постель, уже не встаёт…

— Что за мысли приходят тебе в голову?

— Сам не знаю. Раньше я избегал тебя, теперь нуждаюсь в твоей поддержке.

Ничего больше не сказали они друг другу. Отец шёл по дорогам храбрости широким шагом, сын шёл трудной дорогой мечтаний. За окнами над завоёванным владением Сида начинался дождь. Диего хотелось рассказать матери про девочку из Леона, про свои раздумья и страдания, но Химена попросила подать сыну серебряный кубок Сида. Густая, красная как кровь, струя полилась из горла кувшина в серебряный кубок.

— Теперь, — засмеялась Химена, отталкивая от себя тревожные мысли, — у меня в доме двое мужчин, которых всё время мучит жажда.

Сиду нравились золочёные купола и причудливые орнаменты. Он любил, когда ноги его утопали в мягких мавританских коврах, любил следить глазами бесконечные узоры, где непонятные кудрявые буквы составляли красоту арабского рисунка. Он часто повторял: «Поскольку у меня не было своих королевств…» Но зато у него были вассалы. И те из них, кто возвращался в свои земли, побывав на свадьбе его дочерей, не сомневались, что Сид — истинный король.

У стен Валенсии хугляры, призванные по столь торжественному случаю, меняли свои песни на подаяние. Хугляр из Мединасели увидел вокруг себя многих мастеров игры на виоле, а также певцов, сказителей и грамотеев, желающих пройти в ворота города. Он решил, что опоздал. Свадьба дочерей Сида привлекла гостей из трёх королевств. Хугляр подумал, что он слишком слаб и ничтожен, чтоб вступать в спор, и оперся о шершавую стену, выжидая.

В толпе кто-то пустил слух, что инфанты Каррионские едут свататься только затем, чтоб отомстить Сиду за то, что он живёт в Валенсии, как настоящий король. Другие смеются. Важно одно: женихи приехали. Один из Барселоны, другой из Наварры. Дождь шёл сегодня с утра, и небо хмурилось. Вечер тоже наступил мрачный и бурый. Хугляр подумал, что не худо бы поискать кров. Кто-то тронул его за плечо.

— Пропусти меня.

Новый пришелец ел оливки и со свистом выплёвывал косточки. Он был нищий. Хугляр отодвинул лютню, стоящую у стены. Нищий сел рядом с хугляром на землю.

— Да не плюйся, чесоточный!

— Ешь.

И беззубый нищий протянул хугляру полную ладонь оливок. Хугляр смерил взглядом старика и ничего не ответил. Он-то ведь не нищий, он умеет играть на лютне и гуслях, умеет составлять песни и стихи… Он может даже исполнить на мавританской гитаре любовные напевы и военный гимн. Или составить хвалебную песнь в честь какого-нибудь богача, как учили его дед и отец.

— Нищенствуешь?

— А ты?

— Составляю стихи.

— Славное дело, — вздохнул нищий и задумчиво почесал локоть. Когда он поднимался, чтоб идти дальше, хугляр задержал его.

— Ты разве не собираешься ждать прибытия инфантов Каррионских?

— А они не приедут.

Хугляр взглянул на серое, затянутое тучами небо.

— Откуда знаешь? Колдун, что ли? На звёзды смотрел?

— Я ослу под хвост смотрел, дурень. Ты говоришь — сказитель, а вот соображения не имеешь. Когда это дожидались свадьбы, чтоб узнать, пили ли там вино? Смекаешь? Да ты куда собрался?

— Дождь.

— Накройся и погоди. Тебе есть куда идти-то? Тебя позвали подбирать объедки или надеешься заработать, извлекая из своего горла хвалы гостям и хозяевам? Хочешь бежать от меня? Давай-ка подстелим овчину да погодим. Уж едут. Слышишь конский топ? Они едут к себе домой, а у тебя дома-то и нет. Эх ты, грамотей! Да когда ж это ходили на свадьбы, чтоб потом рассказать о них плохими стихами?

— Не пойму я тебя, старик…

Дождь всё гуще падал на Валенсию. Крестьяне погоняли осликов, чтоб скорее укрыться под крышей. Таинство дождя сблизило всех — монахов, мавров, воинов, торговцев, мальчишек и собак. Ворота города казались тесны, чтоб пропустить всех, кто прибыл взглянуть на свадьбу дочерей Сида.

— Да зачем тебе в город, хугляр? Все стараются заработать на куртку и штаны, которые порвут на обратном пути в Кастилию. Слушай-ка, я вздремну, а ты покуда пораскинь мозгами.

Какой-то мужчина с женой и несколькими детишками тоже пытались укрыться от дождя у городской стены. Наши знакомцы приняли новоприбывших с покорной улыбкой, и чтоб согреть тело и душу, мужчина вытащил мех с вином, передавая всем по очереди.

— Отец, вон там выступ крыши, верно, меньше мочит.

Все побежали, куда указывал мальчик, ибо дождь усилился. Когда все уселись, мужчина вынул из мешка сыр и поделил на равные доли.

— Прибыли уже инфанты? Говорят, будут беспорядки.

— А вы что смотреть пришли, беспорядки или свадьбу?

— Мы пришли милостыню собирать… А если ещё беспорядки будут…

— Не приедут ваши инфанты. Уже прибыли женихи. Улыбчивые каталонцы привезли графа Рамона, а молчаливые наваррцы инфанта Рамиро, очень молоденького и тихого, как монашек. Все уж разместились: прелаты, графы и дамы. Говорят, мавританки все балконы и галереи заполнили — смотреть на свадебный кортеж, как двинутся в собор, что раньше был мечетью. Вы не видали, уж всё для турниров приготовлено? Для метания копий и всякого такого. А про бой быков слыхали? Готовится. Говорят, сам Сид копьё в руки возьмёт для такого случая.

С выступа крыши стекала вода, образуя на земле сначала маленькие лужи, а потом ручейки. Хугляр видел, что спутники его собираются на покой. Он посчитал ручейки: «Вот этот — Химена, этот, рядом с первым, пошире — Воитель. Там дочки в своих покоях. Последнюю ночь одни. Другие женихи?.. Нет, я не так стану рассказывать… „Завтра, как встанет солнце, увидят инфанты своих жён“». Хугляр продолжал считать ручейки: «Этот вот — Альвар Фаньес… „Ты возьмёшь за руки моих дочерей и как посажёный отец отдашь их инфантам. Так желает Альфонсо, король и законный мой повелитель“. Рассвет. Девочки, теперь жёны инфантов, идут по пологому горному склону на свидание с Сидом. „Спасибо тебе, Воитель с длинною бородою, так много дней подряд мы в глаза твои будем глядеться“. Вот этот широкий поток — Сид, и все целуют ему руки, и он доволен. Девочки будут очень богаты и будут жить в чести, а слово, данное королём Альфонсо графам де Каррион, будет выполнено. Вон те два новых тонких ручейка — это инфанты. Они пышно разодеты, надменны, смотрят на невест свысока, ибо так воспитаны при дворе. Вот уже берут за руки Сидовых дочек. Вон в той большой луже все ручейки стекаются вместе. Все вместе идут в собор, где епископ дон Иеронимо свяжет четыре жизни в два узла. Господи, какой ливень! Из города доносятся крики и шум праздника. Слышно пение, топот плясок. Да будут счастливы девочки тысячу лет! Их свадебные наряды сияют всеми лучами солнца. Никогда Валенсия не видала такого праздника! Потом пойдут пиры. Будут есть жаркое из куропаток, сыр, поросят и кроликов, а рыцари уж не будут знать удержу ни в питье, ни в пляске, ни… Господи, как дождь разыгрался! Так, пожалуй, и турниры насмарку пойдут. Кто может под таким ливнем скакать на коне и метать копьё? Пятнадцать дней продлится свадьба, и все уедут довольные».

Яростно текущие грязевые потоки стирают ручейки и образы, созданные воображением хугляра. Голова его клонится на грудь. Он задрёмывает. Отец и мать детишек тихо шепчутся о чём-то и, так как падает ночь, торопятся окончить свой скудный ужин, умещающийся в маленькой суме. Беззубый нищий хочет разделить с ними трапезу, но хугляр, сломленный дрёмой, уже растянулся на земле и положил голову на суму. Ему кажется, что он слышит подземный гул и все голоса земли. Сон, просторный и гостеприимный дом для всех бездомных, приемлет его. Дождь всё падает, мягкий и печальный. Ничего уже не видно и не слышно. Свадьба дочерей Сида звучит теперь лишь в воображении странников. Что ж остаётся странникам, кроме воображения!..

Под выступом крыши они — как в водяном дворце. Теперь дождь тише и мельче. Если к дождю не прибавится холод, бездомные могут спать спокойно и видеть прекрасные сны. Так, спящими, и застало их солнце. Спокойно, безмятежно спящими.

— Ты ещё спишь, хугляр?

— Хотел бы уснуть, да песни бродят в голове. Так и просятся в струны.

— Откуда ты родом?

— Отец был из Мединасели, а сам я из Бургоса. У меня уж сын есть.

— Что ж ты оставишь ему в наследство?

— Песни.

— Другим ещё меньше. Долго будет свадьба?

— Много дней. Опять не веришь, беззубый?

— Мне б милостыню собрать побольше. А ещё я хочу увидеть Воителя.

— Как-то раз в Бургосе я беседовал несколько минут с Альваром Фаньесом. Хотел узнать, правда ли та сказка, что мне рассказывал про одних евреев-ростовщиков мой отец, а рыцарь рассердился и ускакал.

— Кто ж поймёт их, рыцарей… Мы, простые люди, не понимаем ни гнева их, ни радости.

— Не понимаем? А отчего ж складываем про них песни?

— Каждый по-своему зарабатывает свой хлеб. А мне нравится складывать песни. Я сочиняю, а господа улыбаются, коль я их похвалю. Если б ты знал, сколько у меня уже в голове бродит стихов про свадьбу дочерей Сиде! Вот послушай: «Приезжают инфанты де Каррион и…»

— Да ведь не они, а женихи из Барселоны и Наварры! Ты уже лжёшь, хугляр?

— Какая важность! Если бы в наших песнях одна правда говорилась… Я даже льва сочинил — он напугал инфантов, и они у жён защиты просили. Я этих инфантов сочинил трусливыми и завистливыми, они из мести Сиду привязали его дочек к деревьям в дубовой роще Корпес и избили ремнями, а потом пришёл Нуньо Густиос и вызволил бедняжек. Сид требует от короля наказания инфантов…

— И Сид поедет в Кастилию?

— Поедет. И будет защищать свою честь на собрании кортесов, и сразится за неё…

— Молчи, хугляр, мне уж хочется слушать песни твои, а не рассказ.

Беззубый засмеялся, порылся в своих лохмотьях и протянул хугляру полную ладонь орехов. Солнце всходило на небе.

— Уж петухи поют.

— День зачинается.

— Теперь начнутся благословения, пожелания, славословия, состязания, турниры, игрища и бой быков. Тебя пригласили?

Хугляр радостно смеётся, ибо праздник — у него внутри.

— А ты собираешься туда, беззубый?

— У меня нет ни виуэлы, ни лютни. Только раны.

— Кто ты?

— Не знаю… Эрнан, Мартин, Гарсес, Сальвадор… Забыл, как величали. Когда я видал Воителя в первый раз, он ещё не подвязывал бороду золотым шнуром. Слушай, ты в песнях своих помянешь нас, старую Сидову дружину? Можешь сказать, что мы все убиты, но не побеждены.

— А ты?

— А я разве побеждён?

Хугляр поправил на плече мешок.

— Ты идёшь на свадьбу, хугляр?

Хугляр задумчиво потрогал свою лютню.

— Да я так думаю: зачем идти, раз я уж всю свадьбу в мечтах видел…

— Ешь и пей.

— Я так кончу песню: «Налейте вина, коль жалеете денег». Тебе нравится?

Беззубый взял мех с вином, и только слышно было, как оно струится ему в горло.

Они простились, и хугляр пошёл обратной дорогой к своей Кастилии ткать нить легенды в первых лучах зари.

ГЛАВА VII

Скажу тебе правду,

Что тяжесть на сердце моём.

Химена уже не подымается на башню. Адосинда стала молчаливой. Диего, живший среди рыцарей отца до тех пор, пока альморавиды не перешли в четвёртый раз Гибралтар во имя справедливого и всемилостивого аллаха, вступил в войско короля Альфонсо в дружине, которую Сид выслал защищать христианские земли.

Материнской любви Химены исполнилось уже двадцать два года. В день своего рождения сын пришёл к ней и опустился пред нею на колени, и Химена подарила ему коня, быстрого как сокол. «Мне бы надо подарить тебе ещё голубку, пёстренькую, как та в Бургосе, да в Валенсии все голуби — белые». Когда сели за пиршественный стол, Родриго поставил перед сыном новый бокал — большой, украшенный мелким и крупным жемчугом. Сокровища воина, завоёванные в боях, богатство, которого уж не сочтёшь… Сид очень смеялся над юношами, что знали о старых битвах только по сказаниям хугляров. «У меня никогда не было своего королевства… Я так сказал тем, кто были хозяевами Валенсии в тот 1094 год, когда я их победил. Надо слушать побеждённых и советоваться с почтенными старцами, что нас окружают. Запомни это. Если ты надменен и несдержан, они повёрнут тебе спины и откажутся быть твоими вассалами. Если ты будешь действовать согласно справедливости и прислушиваться к тем, кто помогает тебе своим трудом, тебе будут повиноваться и исполнять желания твоего сердца». Диего был взволнован и плохо слушал отца. Для него Валенсия казалась слишком уж просторным домом. Сын Химены не был здесь столь счастлив, как того желал его отец. Он был создан для мечтаний, и порою даже счастье становилось для него горьким… Однажды вечером к нему привезли ту девушку из Леона. Он положил руку ей на плечо, поцеловал её. Она застонала. Он удивился: «Ты грустна? Плачешь? Тебя не радует, что я привёз тебя в королевство моего отца?» Она так печально и покорно ответила: «да, да», что стёрла все счастливые дни, проведённые ими вместе. «Ты не довольна?» Девушка комочком опустилась на пол: «Я плачу, потому что не ты вернулся в Леон, а послал за мною». Дон Диего похолодел. Он увидел, что в сердце девушки есть место и для других, не для него одного — для матери, для родной улицы, знакомых обычаев, самого воздуха Леона… Он не отослал девушку, но оставил её при себе как воспоминание, по рыцарскому праву. Он приходил к ней, когда кровь в нём играла, и мало-помалу образ леонской девушки поблёк в его душе, хоть она и не заметила, что её возлюбленный потерпел первое поражение. И всё вокруг как-то побледнело для дона Диего. Словно судьба его остановилась и дерево жизни перестало приносить свои прекрасные плоды… Вот потому-то в день своего рождения так рассеянно слушал Диего слова отца о военных подвигах — первое разочарование он уже испытал… Воины Сидовой дружины хвастались лёгкими победами над еврейками и мавританками, они по ночам привязывали своих коней не к одной двери на какой-нибудь дальней окраине Валенсии… У Диегито была леонская девушка, целые дни проводившая рядом с дуэньей, которая по целым дням ткала, в то время как ветерок воспоминаний тревожил душу юной пленницы. Почему сыну Сида нравилось молчаливое созерцание, почему так часто бывал он во власти мечты?.. Отец рассказывал о героическом прошлом, а сын только и ждал удобной минуты, чтоб встать из-за стола и уйти, оставив всех своих родственников восхвалять наперебой друг друга и самих себя. Но уйти было не так-то просто, а Сидовы пиры были долги. За столом прислуживали уж не монахи и не поварята из монастыря Карденья… Химена вспоминала иногда о прощальном обеде в монастыре, с таким тщанием и искусством приготовленном отцом Мундо. И как тогда пели: «Лучше б не было вассала, если б добрый был король!..» Но жареные ягнята, сочная козлятина и сладкие сиропы теперь только в воспоминаниях. Здесь пища другая, другие гости, другие слуги, другая музыка. Тягучая, воркующая, сонная. Иногда чтец читает по какой-нибудь большой книге летопись старых подвигов знаменитых королей других королевств. Иногда Сид спорит о праве и справедливости, требуя, чтоб занимаемые селения и замки не пустели и чтоб ими управляли по законам, признаваемым самими побеждёнными, тогда они будут добрыми вассалами… Химена порою слушает, порою мечтает. У неё всегда одно дело — ждать. Теперь она ждёт вестей из Барселоны и Наварры, куда уехали дочери. Тяжко на душе у Химены. Что-то важное в её жизни осталось позади. Опустился какой-то занавес, погас какой-то свет…

Диего нетерпелив. Его не привлекают большеглазые мавританские певицы, а хугляры, восхваляющие того, кто лучше заплатит, раздражают его. «Дитя моё, но ведь всё это — для тебя», — с упрёком сказала Химена, когда он резко поднялся, чтоб уйти. Зал весь полнился музыкой. Пришли танцоры. Игрища и турниры мавров и христиан были в тот день так полны изящества, что Сид был в восторге. Явились фокусники с мохнатыми обезьянками, глотали огонь, стояли на голове, на руках, забавно боролись. Лилось горячее вино, и губы рыцарей в трепетном наслаждении касались серебряных бокалов, а бороды были уже все забрызганы разными напитками и соками, и запах чеснока казался приятнее любого аромата.

Химена дотронулась до лба сына, как делала когда-то в монастыре Карденья или в холодной темнице бургосского замка. Всё в ней вдруг заныло. Сын уходил!.. Она поглядела ему вслед, когда он торопливо покидал залу, на ходу накидывая на плечи алый плащ, подбитый дорогим мехом.

Праздник продолжался без него. Все теперь шумно хвалили изжаренного на вертеле кабана, сдобренного терпкими приправами. Кто ж мог заметить боль материнского сердца?

На следующий день Химена приказала проследить, куда ходит сын, и открыла существование леонской пленницы. Она отнеслась к открытию как-то равнодушно и до самого того дня, когда Диего ушёл с дружиной, уже не вспомнила о девушке.

Какой одинокой чувствует себя Химена! Все вещи смотрят на неё враждебно, тайно нашёптывая ей что-то, чего она не умеет и страшится понять. Пол скрипит под ногами, двери всё время нескромно раскрываются, занавеси зловеще колышутся. Словно мало печали одиночества… Химена чувствует, как слабеет в ней сердце — устало биться. Как пустынны все эти террасы, выходящие на море! Море… «Взгляни, моя Химена, это — море». Как ласково положил тогда Сид свою тяжёлую руку ей на плечо! Теперь он никогда и не заходит к ней. Трудно сохранить хлеб, завоёванный в бою! Всё как-то вдруг, незаметно рассеялось — Химена даже удивиться не успела. Девочки ускользнули в какие-то далёкие королевства, счастливая молодость пролетела в короткое мгновение. Какой путь остался? К смерти? Глаза Химены часто смотрят теперь в одну точку. Ей кажется, что там, среди зелени, кто-то ждёт её. Вот и теперь… Химена хлопнула в ладоши, и пришла Адосинда. Они накинули плащи (попроще и подешевле) и вышли на улицы города.

Здесь дышится свободнее. Химена идёт на свидание с водяными струями, с лёгкой лаской ветра. Пойдём скорее, Адосинда, что ты так мешкаешь! Пройдёмся по солнышку, что светит так жарко над домами, над хижиной, где леонская пленница, верно, ещё дремлет. Мне кажется, что на этих улицах остался след дона Диегито. Всё в молчании. Даже новый колокол собора безмолвен, словно и его разморило от жары. Стрижи носятся стремительно, производя крыльями ветер. Единственный ветер. Никакой другой не коснётся раскалённых стен домов. Горячее дыхание зноя томит Валенсию. Пойдём, Адосинда, взглянем на прекрасные глаза, покорившие моего сына, послушаем музыку голоса, околдовавшего его. Эта девочка страдает от той же раны, что и моя, — раны отсутствия. Скорее, Адосинда, мне любопытно взглянуть на это создание.

Когда постучались, старая дуэнья встретила гостей неласково: кто такие?.. «Хозяин этого дома далеко. Впустить не могу». Однако впустила и отступила к стене, давая дорогу… «А девочка чем занята?» Химена пошла вперёд, не ожидая ответа, опустив в протянутую руку старухи золотую монету. Что делает девочка? Стонет даже во сне. На висках её пот смешивается с ароматом восточных притираний. Травинка, увядшая, не успев вырасти… Нежные ресницы и бледные щёки так бесцветны… И это — бесстыдная?! Это — падшая?! И много ли таких, как она? Шмель пролетел, жужжа. Старуха отогнала его: «Ш-ш-ш, разбудишь! Ей нельзя просыпаться». Не несёт ли это существо под сердцем что-нибудь моё? Химена пришла, чтоб разгадать это. Старуха, словно поняв немой вопрос гостьи, отрицательно кивает головой. «Жаль!» — вслух произносит Химена, топкой белой рукой отгоняя шмеля, чтоб не нарушил сон леонской девочки. «Пойдём, Адосинда!» Да, пойдём.

Жара понемногу спадает, ветер с моря подул, даже олеандры словно оживились в ожидании вечерних теней, наплывающих откуда-то издали. Куда ж мы ушли, оставив пустым замок, завоёванный Сидом? Пускай спит девочка из Леона. Дон Диегито где-то далеко-далеко мечтает о ней, скача по дорогам со своей дружиной. А ночью, чтоб забыться, уснёт рядом с какой-нибудь красоткой с ускользающим взглядом, ощущая под руками её горячее тугое тело и вспоминая холодные тонкие пальцы девочки из Леона. И всё забудется: что та, любимая, тоскует по родному дому, что у этой, желанной, он не первый. Всё сгорит в этом огне, и любовь будет держать его в жизни, не отпуская в смерть… А потом Диегито снова сядет в седло и будет переживать горечь разлуки, а дорога побежит всё дальше и дальше, унося его от девочки из Леона и от её далёкой любви… И, наконец, ровный бег коня успокоит мысли и чувства Диегито, и он пустится вскачь — догонять других рыцарей, чтоб отдохнуть душою в весёлой и бурной мужской беседе…

Химена словно видит перед собою всё новые и новые поля, открывающиеся перед Диегито, по которым он вместе с Сидовой дружиной движется к славе, к таинственной, неведомой и немой судьбе.

Как жаль, что леонская девочка ничего не несёт под сердцем! А у Химены было предчувствие… Видно, ошиблась. Не будет другого маленького Диегито. Не побежит он, смеясь, по дорожкам Сидова замка… Господи, какая жара! А казалось, ветерок подул. Люди, каналы, дома и сады — всё словно мёртвое. Так вот солнце выжигает всё вокруг. Солнце и судьба… Со сжавшимся сердцем бредёт Химена мимо раскалённых белых стен, с которых, как струйки крови, свисают ветви розовых кустов. Она спешит увидеть Родриго, дремлющего в тени, завоёванной трудом всей жизни; ей так нужно поговорить с ним, сбросить эту тяжесть, что не даёт ей жить, что никогда уже больше не даст ей жить… Химена почему-то торопится, сама не зная почему, влетает в сад почти бегом, как когда были молодые, — чтоб найти покой в объятье знакомых рук, найти опору своим мыслям в мыслях друга… Химене вдруг становится страшно, вдруг кажется, что всё это сон — все эти роскошные залы, шитые золотом ткани, узорные потолки, — сон, который вот-вот растает… Химена почему-то очень торопится…

— Родриго! Родриго!

Ей хочется упасть на колени, стать маленькой, незаметной…

— Родриго! Родриго!

Она и всю жизнь так вот бежала к знакомой этой силе, что останется с ней навсегда, навсегда… Химена почти бежит по дорожке, во власти какого-то неясного предчувствия… И вдруг круто останавливается, онемев.

— Родриго! Родриго!

Кто отнял у неё эту встречу? Где её Родриго? Почему на земле опрокинутое блюдо, разбитый бокал? Химена раскрытыми от ужаса глазами смотрит на следы недавней трапезы, и видение отрубленной головы короля Алькадира, плавающей в водоёме, почему-то встаёт перед нею в это мгновение.

— Родриго! Родриго!

На крики Химены приходят Сидовы рыцари. Еле волоча ноги от горя, они несут кого-то на щите. Химена подалась вперёд в каком-то последнем порыве. Она не спрашивает: в какой битве?.. У этой битвы нет имени, нет победителей и побеждённых, эта битва уравнивает сеньоров и плебеев, конных и пеших. Химена спешит навстречу Родриго, молча, с опущенной головой идущему позади. Так вот как выкупается слава Испании?! Химена падает на колени.

— Это он?

Да, это он. Его несут на щите, тело его покрыто парчовым покрывалом. Он опять стал такой маленький, такой бледный, словно эта земля выпила всю его кровь… Такой покорный… Он уже не бежит от матери… Химене кажется, что мальчик, приручивший голубку в бургосском замке, вернулся к ней. Он лежит недвижимо, ожидая воскресения: шлем — у ног, меч — справа, руки сложены для молитвы. Всем рыцарям, всем храбрым воинам — один конец: они не успевают удивиться, как пасть Истории проглатывает их… Химена тихо опускается рядом со своим мальчиком. В последний раз…

И мнится Химене, что снова она — в просторной кухне монастыря Сан-Педро де Карденья. Холодно… Вода в кувшинах ледяная, монастырский сад одет инеем. Дует северный ветер… Аббат дон Санчо, астурийские дамы, служанки, треплющие лён, девочки-младенцы в покачивающихся колыбелях, маленький мальчик, помогающий отцу Сенену распутывать мотки шерсти… Простуды и припарки, вёсны и осени, отец Мундо и прожорливые поварята… «Смотри, вот она, Кастилия, золотая, как мёд…» Сын мой, ты умер за Кастилию. Она рождает рыцарей, она и убивает… Она и дарит их последней удачей — умереть с честью. Больно тебе было умирать, сын? Так же, как мне — жить? Не обращай внимания на мои слёзы, и пусть голубка из бургосского замка унесёт тебя на небо на своих пёстреньких крыльях…

Бен Абадус, блюститель казны, так вещал знатным маврам Валенсии: «Сердце говорит мне, что Сид — уже на закате своих дней… Всё в мире проходит быстро». Говорил он так в 1095 году, и в 1098 знатные мавры, что были ещё живы, вспомнили эти слова. Всё в мире проходит быстро… Жив ещё Сид или уж не жив? Прогуливается ли ещё, опираясь на руку Химены, по высоким террасам и галереям или кастильские рыцари скрывают смерть своего сеньора, чтоб удержать то, что было им завоёвано? Рассказывают даже, что ужо мёртвым скакал он на своём коне Бабиеке, и без узды знающем путь, и внушал ужас полчищам мавров, отражая их самые свирепые атаки. Но толком ничего не известно. С тех пор как убили дона Диего, над дворцом Сида опустилось молчание. Если Сид и жив, то умер до смерти. В разгар жизни судьба разбила его надежду, и осколки надежды ранят его так же больно, как ранят последнего нищего в завоёванном им королевстве. Сид теперь сравнялся с последним солдатом своей дружины… С Гарсесом, Эрнаном, Мартином, Сальвадором… Все они равно обратились в прах… Многие говорят, что Сид не умер, но мучается на смертном одре, а когда Химена протягивает к нему руку, он удерживает её руку и просит прощения… Уже нет сына, чтоб отомстить за Родриго, нет сына, чтоб утешить его в старости… Кто поможет удержать завоёванные таким трудом королевства?!

И случилось, что арабы, победители в сражении при Консуэгре, в довершение всего одержали победу над Альваром Фаньесом, который был разбит и бежал с поля боя. Альморавиды торжествовали победу. Отрубленные головы, христиане, уведённые в рабство, неистовство религиозной войны… Казалось, времена Альмансора снова готовы повториться. Леонский двор стал думать, не было ли ошибкой со стороны короля Альфонсо так долго обходиться без Родриго Диаса де Бивар. Но разве можно обратить вспять историю? Бывшим врагам Сида, что плели когда-то вокруг него сети, остаётся теперь только ногти кусать, в то время как Мохаммед Бен Алай утешает своими победами Юсуфа, вождя правоверных.

Как больно было Сиду узнать одновременно с вестью о смерти сына ещё и о поражении Альвара Фаньеса, и об осаде, какой подвергся в Консуэгре король Альфонсо, и о выжженных полях Толедо! Минайя, непобедимый в стольких битвах, бежал от Бен Айши, сына Юсуфа? Родриго крепко сжимает пальцы, словно всё ещё держит в руке свой славный меч. А на другом континенте старый враг его — Юсуф тоже сжимает кулак, угрожавший некогда всей Испании, в бессильной злобе, что ему не удалось убрать с дороги Сида — «бельмо на глазу»…

Ещё год предстояло Сиду мчаться на коне по своему королевству. Он взял Альменару, воздвиг новую церковь, осадил Мурвьедро; с победой достиг дня святого Хуана Баутисты в 1098 году. Дальше его ждал отдых…

Когда наступают сумерки, друзья Сида всё так же садятся за широкие столы, уставленные яствами, но никто уже не радуется за этими столами. Родриго болен. Тишина разливается по полям Валенсии. Враг бодрствует над агонией Сида. Как непохож Сид на прежнего, того, что впал в бешеный гнев, когда его лишили опоры его старости! Говорят, в день смерти Диегито он сел на коня и целый вечер скакал по округе, пугая мусульман. Теперь его уже не радуют битвы и победы. Когда он в последний раз вернулся в Валенсию и Химена склонилась перед ним, чтоб снять с него шпоры, кольчугу, доспехи, — Родриго не отстранил её, как делал раньше. Корабль был уже близок к гавани… Химена надела на усталые ноги Родриго домашние туфли и ещё раз помогла кораблю выплыть. В душе Химены был покой. Воитель смирился, слава уже не уведёт его от семьи, как дурная женщина…

Химена взглянула тогда на Родриго с удивлением, как на солнце, внезапно закатившееся после яркого дня. Как жаль ей стало всех закалённых в боях воинов, которым ещё предстоит сражаться! Теперь только обрела она вновь своего Родриго. Химена снова стала хозяйкой своего дома, скромной женой бедного инфансона… Она перестала чувствовать себя чужой в Валенсии, хотя всё большее и большее одиночество надвигалось на неё.

Одиночество и воспоминания… Где сейчас девочки? Из владений их супругов приходят время от времени вести, утешающие Химену и навевающие на неё грусть. А дальше жизнь в Валенсии идёт по-прежнему — монотонная, тихая. Мало слов… Много одиночества… Эхо прошлого… Химена тоже стала молчаливой, подобно Родриго, прислушиваясь к этому прошлому и его образам, которые приносит ей память. Видит она саму себя гордой женщиной с бурным нравом, и этот образ и привлекает и пугает её. Видит своего Родриго статным рыцарем, накидывающим ей на плечи дорогие шелка. Как нежно брал он её за руку, ту самую руку, что теперь бессильна отогнать от него смерть!..

Город Сида — в молчании и покое. Мечи дружинников ржавеют где-то в подвалах, а по весне часто можно видеть, как какой-нибудь старик сбивает апельсины длинной палкой, что была когда-то непобедимым копьём. Теперь уже всё равно, кто где родился — в диких ли горах Арагона, в долине ли Эбро или в суровой сухой Кастилии — все теперь ищут отдыха и мирно живут в тиши садов рядом со своими соседями, исповедующими ислам. Даже дон Иеронимо одевается в лиловые шелка, чтоб лучше служить всевышнему. Валенсия обволакивает усталых воинов миром своих журчащих вод, чистого неба, белых облаков, жарких закатов, бирюзового моря, зелёных садов… Валенсия гасит старый боевой пыл, поглощает его… Велико королевство! Но король этого королевства умирает.

Раскрылись старые раны Сида… Тишина царит над Валенсией. Даже мавры притихли: одни готовят слёзы и отращивают ногти, чтоб раздирать ими лицо в день траура; другие оттачивают перья, чтоб описать по-своему историю Сида. Химена словно выпрямилась за последние дни — все предчувствуют, что это ей придётся им скоро клясться в вассальной верности.

Родриго де Бивар ещё дышит. Из бороды его, которую он уже не подвязывает золотым шнуром, дыхание его вырывается с трудом и хрипом, как у простого сына земли. О, Сид, слава ещё придёт к тебе снова, и будет она безгранична, знай это, изгнанник без родины, храбростью и стойкостью своею сумевший воздвигнуть королевство и умереть, не пряча лица! Химена смачивает губы умирающему и, сама не зная почему, называет его Диего.

С кем теперь говорить, в чьи глаза теперь смотреть Химене? …Родриго, возьми мою жизнь, унеси с собою мой образ, пусть он видится тебе во время твоего сна. Как буду я самой собою без тебя? Не удалось тебе вернуться в милую Кастилию, все наши мечты порвались теперь, Родриго. Как ждала я тебя в одинокие ночи моей монастырской жизни, как поздно вернулась ко мне моя любовь, укрывавшаяся за столькими делами и обязанностями! Никто не виноват — ни инфанта Уррака, ни король Альфонсо. Чему быть, того не миновать, и всё уже миновалось. Кто виноват? Бог? Он посылает нам свет солнца днём и луны — ночью, дарит нам прохладу и дрожанье тополей, даёт нам жажду, чтоб пить воду, и голод, чтоб есть хлеб. Он привлёк к тебе друзей, он наслал на тебя врагов. Он лишил тебя милой Кастилии. Теперь он берёт тебя за руку… Я б хотела, чтоб ты умер незаметно и чтоб говорили только о жизни твоей, а не о смерти. Пусть смерть твою буду знать только я одна. Вот как теперь: ты сидишь в кресле, я грею твои ноги в своих руках. Унеси меня в глазах твоих, Родриго, когда, закрывшись, они увидят всё. Унеси навсегда, на века, века и века. Унеси меня молоденькой девушкой с распущенными по плечам волосами, ставящей свою подпись рядом с твоей на документе, по которому ты отдавал мне всю жизнь в обмен на мою чистоту. Унеси меня всадницей на белой лошадке, едущей через астурийские горы во владения моего отца, уже неся под сердцем того, чьим отцом был ты. Унеси меня кормящей грудью маленького сына, когда ты так поспешно закрыл дверь, чтобы никто, кроме тебя, нас не видел. Унеси меня затворницей монастыря Сан-Педро де Карденья среди светильников и пенья петухов на заре того дня, когда ты уходил преследуемым, нищим, человеком без родины, вместе со своей дружиною — в изгнание. С какой радостью вернула б я эти долгие ночи ожидания, когда ты зарабатывал свой хлеб в боях! С какой радостью я снова чувствовала бы кровавый след от кандалов для того, чтобы ты ещё раз сказал мне «Химена!». Но ты молчишь теперь, король завоёванного тобою королевства. Во дворе стоит твой конь Бабиека, ожидая, что ты призовёшь его на последнее сраженье. Твои мечи Тисона и Колада никак не хотят ржаветь. Твой сын Диего ждёт тебя. Я знаю, жители Валенсии будут плакать по тебе, хоть некоторые уже замышляют заговоры и интриги, чтоб развернуть их, когда ты уйдёшь. Хугляры ещё молчат, но скоро они запоют о тебе. Все готовы к твоему уходу. Только я не готова. Не готова к тому июльскому рассвету, когда сады проснутся в тумане и столько птиц избороздят небо, когда рыбаки принесут тебе свои дары, чтоб порадовать тебя и заставить жить и дышать. О Родриго, ведь это не впервые провожаю я тебя в твой смертный час! Сколько раз видела я тебя убитым на поле брани! Молодость моя увяла в этих видениях. Сколько раз слыхала я топот копя без всадника — весть о твоей гибели! А в этих дворцах, что ты завоевал для меня, я чувствовала себя такой чужой… Христианка среди мавров… Капля в море… Я помню, как простые женщины плакали по своим мужьям, ушедшим с твоей дружиной. Все спрашивали: где мой Гарсес, Эрнан, Мартин, Сальвадор? Они тоже были плотью твоих побед, эти простые женщины, как и я снедаемые виденьями и страхом за любимого. Я так боялась дурных вестей: даже велела молчать хуглярам, запретила нищим и пастухам рассказывать, что они слыхали в пути. Бедные женщины! Они носят траур по своим мужьям. Теперь и я надену траур, Родриго. Как буду я жить без тебя? Чем оправдаю продолжение своей жизни? Остались только молитвы монахов, и солнце больше не светит. Мне не нужны монахи, мне нужны твои друзья. Видишь, как все они опускаются пред тобой на колени? Здесь и Нуньо Густиос, и Альвар Сальвадорес, и Мартин Антолинес, и Галиндо Гарсия, и Перо Вермудес, и Альвар Фаньес Минайя. Ты оставляешь их мне. Вот они осеняют лица крестом, стоя на коленях у изголовья твоей смерти. Сколько важного не успели мы с тобой сказать друг другу! Теперь уж не скажем, как жаль… Я целую твоё холодное лицо, друзья целуют твою руку. Ты здесь, хоть тебя и нет. Прощай, мой повелитель, любовь моя!..

…День 10 июля 1099 года, Родриго Диас де Бивар, Сид Воитель, умер.

ГЛАВА VIII

Смелей, Альвар Фаньес, смелей, из наших земель нас изгнали,

Но мы в наши земли вернёмся, увенчаны славой!

«Я буду жить рядом со славой твоею, что ты мне оставил. Есть ещё цель у моей жизни». Вот уж Химена осталась одна. Всеобщий плач по тому, кто в добрый час привесил к поясу меч свой, сменился молчанием… Химену утомил этот отчаянный плач, царапанье лиц, разрыванье одежд, дикие вопли. Она закрыла лицо чёрной кисеёй и погрузилась в молчание. Факелы дымно пахли воском. Сид, недвижный, снова стал её прежним Родриго. «Как жаль мне с тобой разлучаться, Химена! Я молю господа нашего и спасителя, чтоб дозволил мне заплатить добром за верную службу тем, кто покинул дом и кров, чтоб следовать за мною… Химена… Химена, верная моя жена, как люблю я тебя! Я ухожу теперь, прости… Кто знает, доведётся ли свидеться». Сколько голосов звучат сейчас в душе Химены! «Родная, она не вернётся, а если не вернётся, я умру, я эту голубку люблю больше жизни! Родная, правда, что есть крылатые кони? Мне б такого!» «Добрая моя супруга, сердце моё и душа! Войдём вместе в ворота Валенсии, я для тебя завоевал её». «Родная, скажи, ты помнишь свою молодость? Тебе предсказывали что-нибудь перед свадьбой? А где же наши женихи?..» Почему голоса прошлого живы, даже после того, как те, кому они принадлежали, уже умерли? Почему сердце не глохнет и слышит эти голоса?

Несколько дней после похорон рыцари, друзья Сида, не отходили от Химены. Епископ дон Иеронимо пришёл было с утешениями. Химена резко его перебила:

— Довольно! Жизнь продолжается. Валенсия, завоёванная Сидом, требует защиты.

…Альморавиды снова двинули свои полки. Никто не решился оспаривать у Химены её право управлять положением. Многие рыцари признали себя её вассалами, поцеловав ей правую руку в знак верности, как некогда Сиду. Другие вернулись к королю Альфонсо. Альвар Фаньес с тяжёлым сердцем отправился выполнять свой долг, служа королю. Когда он пришёл проститься, Химена взглянула на него ясными глазами своей юности и на мгновение стала для него той, давней и желанной девушкой из Леона. Когда он склонился перед нею, она на миг задержала его руку в своей, и Минайя, в первый раз в жизни нарушив молчание, сказал тихо:

— Он был во всём первый, даже в любви к тебе.

Да, прошла жизнь. Полная покорности, тишины, одиночества, неразрешённых вопросов и выполненного долга. Прошла. Унесла свой неверный свет, молитвенно-страстный голос Альвара Фаньеса тогда в пути, когда он вёз её из монастыря Сан-Педро де Карденья. Всё заключилось. Химена никому не хочет мешать уйти… Она должна остаться. Новый долг призывает её — управлять Валенсией. Защищать Валенсию. Родриго и все его подвиги спят теперь в гробнице собора Валенсии. Теперь она снова дочь королей…

Химена садится в высокое кресло Сида. Второе, где раньше сидела она сама, она велела унести. Теперь Химена одна. Безнадёжно одна. Знатные мавры Валенсии приходят теперь к ней со своими делами и челобитными, велеречивые, лукавые, осторожные. Химена носит теперь чёрную тунику, и всё ещё красива северной своей красотой — высокая, статная, с гордой посадкой уже седой головы. Покуда кади Аль-Уакаши говорит ей что-то, почтительно склонившись в поклоне, Химене всё вспоминается, как она страдала из-за того, что Сид должен водиться с врагами. «Почему епископ их не обращает?..» Епископ дон Иеронимо не покинул Химену, он по-прежнему более интересуется делами войны, чем мира, и когда выкрикивает, как некогда Сид: «Разите их, мои рыцари, во имя бога и добра», — то, надо отдать ему справедливость, никогда не забывает прибавить: «Как сказал Родриго Диас, Сид Воитель…» Так и получается, что альморавиды, в непрерывных своих атаках, по-прежнему терпят неудачи и даже иногда уступают занятые замки. Да правда ли, что Валенсией правит женщина?.. Правительница Валенсии не подымается теперь на высокую башню, протягивая руки навстречу солнцу; она подымается теперь на зубчатую стену города, откуда видны все дороги, ибо у вестей от Эльвиры, инфанты наваррской, и от её сестры Соль, графини барселонской, теперь такой долгий путь!..

Теперь в Химене осталось только одно — стойкость. И упорный труд над собственной душою, которую надо вырвать из привычного круга домашних дел и подставить под суровый ветер сопротивления и борьбы. Всё, что дремало под расшитой золотом туникой в груди знатной девушки, гулявшей в садах Леона, дало теперь ещё новый плод — железную волю, встречающую лобовые атаки мавританских полчищ. «Нужна храбрость. Я буду примером». Так Химена говорила. А думала: «Какая моя храбрость? Я просто охраняю могилу мужа».

Никогда ещё не была Валенсия так красива и так полна жизни. Она вся развернулась зелёными побегами, цветы на клумбах цвели как-то особенно ярко, прозрачная вода струилась в ручейках и каналах, деревья раскинулись пышней, чем когда-либо, и море шумело ровно, покойно, глубоко. «Пойдём, моя Химена, посмотрим на море». Ран не видно. Чёрная туника, чёрная накидка на волосах. Правительница Валенсии спокойна. Только воспоминания жгут, бьют, рвут…

Никогда не знаешь, куда повернётся твоя душа — Химене теперь всё любо в Валенсии, всё то, что раньше отталкивало и пугало — ведь всё это оставил ей Сид. Трудный край. Не успеешь оглянуться — и нагрянут тёмные галеры из Магреба, да ещё с юга пошло в наступление андалузское войско под началом Масдали, чтоб отнять у женщины то, что не удалось отнять у мужчины — Сида Воителя, теперь покоящегося в соборе Санта-Мария. Да полно, умер ли Сид?.. Химена заказывает мессы и подписывает податные бумаги своим волевым, твёрдым почерком. Как трудно было Родриго отстоять своё королевство! Барабаны альморавидов бьют победу. Когда по утрам Химена творит молитву, она поручает себя апостолу Сантьяго, сыну грома, рубителю голов, творителю побед, скачущему по небу на белом коне. Стоя на коленях, горячо и кротко просит она святого защитить её и Валенсию. По окончании мессы Химена вся уходит в управление трудным своим именьем точно так же, как делала, когда дружину её составляли одни стада, а боевыми вождями были одни пастухи. Зреют семена, учатся бегу кони, полнится соком виноград, и девушки выходят в сады ждать, когда же по уходящей вдаль дороге придёт к ним любовь? Солнечная пора сменяется суровым ветром… Когда Химене сказали, что девочка из Леона уехала, она отозвалась: «Бедняжка! Конечно, как можно глядеть в окно и ждать того, кто больше не вернётся?» — и почувствовала тайное удовлетворение от того, что осталась единственной хозяйкой прошлого.

Химена знает, что она уже не белокура и не белолица, но ей это всё равно. Она уже не смотрится в водоёмы, а зеркало султана бросила в канал — теперь только лягушки да жабы могут созерцать отражённые в нём воспоминания. Драгоценные камни, серьги и пояса спят в огромных сундуках, как в гробницах. Глаза, прежде такие голубые, ни на что не хотят смотреть. Да они уже и потеряли свой цвет — от тайных слёз, которых никто не видит в ночной темноте. И веки над этими глазами сморщились и увяли, и угрюмая старость выела впадины в щеках, по которым, как по выжженному полю после дождя, пролегли борозды… С тех пор как Родриго оставил её, мир покинул душу Химены. Её одиночество наступательно, резко, непримиримо. Оно начинается с рассветом и не кончается на закате.

Все удивляются, глядя на Химену. Все думали, что она согнётся, сломится под бременем несчастья. Но так не случилось. Химена взяла на себя самую тяжкую задачу — выстоять. Её теперь нередко можно видеть на поле боя, воодушевляющей своим присутствием воинов, побуждая их не отдавать ни одной пяди земли из владений, оставленных в наследство Сидом. Нет, она не уступит, донья Химена Диас де Бивар. Верность и долг — вот единственное, что у неё осталось. И это единственное она не уступит. Три года длилось героическое сражение Химены за жизнь, против смерти. Ровно три года.

Однажды Химена проснулась, окружённая врагами, вплотную подступившими к стенам Валенсии, — вождь альморавидов Масдали сдержал слово, данное Юсуфу… Химена поступила так, как Сид когда-то советовал поступать сыну своему Диего, — созвала свою дружину, чтоб спросить у неё совета. Кончился путь верности и долга для Химены. Её поля горят, её вассалы обессилены, альморавиды уже поют свою победную песнь в завоёванных замках. Уже нет сил, чтоб задержать их. Рука Химены, ещё недавно указующая путь к победе, дрожит, когда она осеняет крестом вдруг погасшее лицо. Советники опустили головы. Слава растаяла как сон. Апостол Сантьяго больше не помогает Сидовой дружине. Почему король Педро, такой верный друг Сида, не приходит на помощь? Химена не знает. Она уже многого не знает. Химена не может больше удержать Валенсию. Химена хочет сдать Валенсию. Она просит дружину простить её. Она знает, какого труда, каких лишений стоила воинам защита Валенсии… Она просит прощения и совета:

— Совета прошу у вас. Хочу уйти отсюда.

(Господи, какая пустота в душе!)

— Надо просить помощи у короля Альфонсо.

Химене больно слышать эти слова.

— Если королевство в опасности, король должен его защищать.

Впервые увидели рыцари, как Химена опустила голову.

— Больно мне покидать долину Гвадалавьяра, по которой бродят тени мужа моего и сына. Уходя отсюда, я снова теряю себя.

— Жестокое время…

— Время скорби. Мусульмане сжимают кольцо осады вокруг нас, но в каждой своей слезе я вижу лик спасителя…

Не раз спускалась Химена в сады Алькасара. Альморавиды наступали, свирепые, темнолицые. Сидова дружина ещё сражалась. Воины Юсуфа не верили, что средь них не скачет уже на своём коне Родриго де Бивар… Валенсия ещё дышала всеми своими порами.

Проходили дни, зажигались и гасли звёзды на небе, а король Альфонсо со своей помощью всё не являлся. Осада становилась невыносимой.

— Я уже привыкла к этому несчастью, — отвечала Химена, когда кто-нибудь заговаривал с ней об этом.

Сидова дружина сражалась с обычной своею храбростью, но ничто уже не могло задержать врагов.

— Я уже не могу удержать ни их, ни моей тоски, — говорила Химена.

Кастильцы все глаза проглядели, ища взглядом: не появится ли вдали войско короля Альфонсо. Они уж не верили… А однако, хоть и медленно, войско короля Альфонсо тронулось в путь в направлении к Валенсии. Когда король подошёл к долине Валенсии и увидел всё зелёное великолепие этого края, он воскликнул: «Неужто Воитель был счастливее в победах, чем я?» Его приближённые опустили головы: старая, неизжитая зависть снова закипела в них: «Лучше б не было вассала, если б добрый был король…» Старые придворные интриганы негодовали: «Ах вот что?! Изгнанник дал нам урок, как нужно завоёвывать королевства?!» Альфонсо взглянул на своих приближённых, прищурив глаза: «Из-за этих-то щуплых потерял я лучшего рыцаря моего королевства?» Но когда он, дав шпоры коню, отъехал от них, голос Родриго, юный, гневный, пронизывающий, снова загремел у него в памяти, требуя с него клятвы в непричастности к смерти брата, там, в Бургосе, в церкви Санта-Гадеа: «Клянитесь! Клянитесь! Клянитесь!» И король задумчиво двинулся дальше, к осаждённому городу Валенсии, пытаясь вспомнить лицо племянницы своей Химены, которую не видал столько лет… «Наверно, встретит меня рассказами о своих несчастьях».

Но Химена встретила его иначе…

Под сияющим солнцем Валенсии, едва лишь окончилась битва, вышла она навстречу королю из городских ворот, окружённая своею дружиной, несущей перед нею прославленные мечи Сида — Тисону и Коладу, под развёрнутыми знамёнами. Призывно трубили трубы, ровно шли дружины, бурно колыхались знамёна… Да неужели эта женщина с гордой поступью, одетая в чёрное, и есть Химена?.. Она идёт медленно, покидая воспоминания о своих бедах, о несправедливом гневе короля, сломавшем её жизнь, о сыне, тоскующем по улетевшей голубке бургосского замка, превозмогая боль от кандалов, когда-то сковавших ей ноги… Она идёт, гордо неся голову, не останавливаясь, и король Альфонсо в замешательстве сходит с коня и спешит ей навстречу. Вот они приблизились друг к другу. Смотрят друг другу в глаза, не опуская взгляда. Проходит несколько долгих мгновений. Наконец Гарсия Ордоньес гневным жестом своей морщинистой руки указывает королю Альфонсо на Химену… Король делает шаг вперёд и прижимает её к груди.

Тяжесть на сердце у короля Альфонсо. Отсылать в изгнание легко. А видеть, чем это изгнание кончилось?.. Вся горечь изгнания начертана сейчас на лице Химены. Но королю надлежит скрывать свои чувства… Однако первые же слова, с которыми он обращается к Химене, король произносит, заикаясь… Придворные, конечно, негодуют. Сколько яда в их словах: «Ах, теперь ему жаль мельника из Убьерны!..» Придворные копошатся, как муравьи: «Ну и дворцы! Истинно арабская роскошь! Это уж чересчур…» Химена не слушает этот ропот. Химена готовится к отбытию.

Но прежде чем уйти, она хочет удивить приближённых короля Альфонсо: двери давно уже запертых залов Алькасара распахиваются, и все богатства, завоёванные Сидом, предстают во всём своём блеске. Нет, это ещё не всё… Химена ведёт рыцарей Альфонсо по сказочным садам Валенсии, заставляет спуститься на берег никогда не виданного ими моря… Смотрите, рыцари, на чудеса Валенсии! Владение Сида, завоёванное железной его рукой, наследное моё достояние, чудесно цветущее королевство Леванта, милая моя Валенсия, прощай!..

Покуда король Альфонсо отдыхает в роскошных замковых покоях, Химена — всё время на ногах. Она собирает в дорогу свои воспоминания… Её прислужницы набивают сундуки сокровищами, Химена даже не смотрит. Она бродит среди орешин и цветущих кустов по глухим зелёным уголкам, чтоб услышать в последний раз песни прачек, мерный рокот мельничного колеса, глухие удары давилен в виноградниках… Прощайте, прощайте!..

А ещё Химена пошла в собор Санта-Марии. В соборе нет уже крестов с дорогой эмалью, нет корон с драгоценными камнями, нет расшитых покровов, нет стеклянных люстр… Нет ни святого алтаря, ни аналоя, ни кресел под балдахином, ни скамей, ни подсвечников, ни колоколов. Пустые стены, словно здесь прошёл ураган. У входа стоит Бабиека. Конь не знает ничего обо всех этих непонятных людских делах, не знает, чем ещё может быть полезен своему господину, которого — он видел — почему-то внесли сюда, в эту дверь… Конь кусает удила, его одолевают оводы. Почему не идёт хозяин в своей кольчуге, в своём пунцовом плаще, в своём шлеме, со своими блестящими мечами, со своим драконом на щите? И что это за деревянный ящик выносят из дверей? Конь нервно грызёт удила, стуча в землю копытом… Химена гладит его лоб, там, где звезда, и тихо говорит ему: «Бабиека, теперь ты сослужишь своему господину последнюю службу…»

И, обернувшись к королю Альфонсо, вручает ему ключи Валенсии.

— Вот ключи от города Сида. Делайте с ними что хотите.

Но Альфонсо теперь глух к голосам интриганов и завистников. Он берёт ключи и окидывает своих придворных суровым взглядом. Кто из них ростом и храбростью может сравниться с Сидом? Никто. Король опустил голову и отдал приказ оставить Валенсию.

— Мы вместе поедем в Кастилию, Химена. Никто не займёт места Родриго в истории Кастилии.

Не слышно зова труб, не видно людей на улицах, никто не вышел на городские стены… В глубоком безмолвии уходят дружины, тянется караван нагруженных мулов, медленно ступают боевые кони… Глаза Химены неотрывно следят за Бабиекой, осторожно ступающим по скользкой гальке. «Вот едет моя жизнь и моё счастье, моя душа и моё сердце. Не кручинься, Сид, ибо, если из твоих земель тебя изгнали, покрытым славой возвращаешься ты».

Химена не хочет оглядываться на то, что оставила позади: дорогие тени, цветущие сады, светлый Гвадалавьяр… Когда переходили вброд реку, король бросил в воду ключи от города Валенсии.

— Вы не думаете, король Альфонсо, что такой богатый город и такое пышное королевство заслуживали защиты? Или нет уже кастильцев с сильною рукою?

Альфонсо вновь взглянул на своих приближённых и, дав шпоры коню, ответил коротко:

— Нет.

Смотри, Химена, какой белой кажется с вершины этого холма водная гладь вдали! Ты никогда не увидишь больше моря в твоей сухой, мучимой жаждой Кастилии. Вдалеке, на берегу, где когда-то скакал на своём коне дон Диегито, дети кидают камешки в воду. Они ничего не знают о тебе, Химена. Там, вдали, остались высокие башни, алые в ослепительном свете, какой не разливается ни над одним больше городом на земле. Валенсия, единственная твоя соперница в сердце Сида, Химена… Ты расстаёшься с ней сейчас с тоскою, но без гнева. Мир постепенно опускается на душу твою, Химена. Всё заключилось, нечем больше терзаться. И когда ты вернёшься в монастырь Карденья, ты не будешь уже зажигать светильник у створчатого окна, ожидая, когда же вернётся Родриго, ибо Родриго Диас вернулся.

И вдруг Химена оборачивается, словно вырванная из своих мыслей. Что́ происходит там, в покинутом городе? Почему эта чёрная туча вдруг окутала башни и мечети? Разве свирепые альморавиды, жители пустынь, уже вступили в Валенсию?

Город горит. Тяжёлые столбы огня ползут в светлое утреннее небо, черня его дымной завесой. Химена, опустив поводья, вручает себя бегу своей белой лошадки и чувствует, как по лицу её сползает единственная не пролитая ещё слеза.

Не пришлось ликовать Юсуфу.

Валенсия Сида больше не существует. Она горит.

«Но ещё живы пышнолистые сады города сего…» Старик Бен Гаир, бывший когда-то королём Мурсии, пишет свои хроники. «Эмир мусульман приложит все силы свои, чтоб отстроить город Валенсию, и будет она столь же нарядна и прекрасна, как ранее, а по ночам снова наденет своё жемчужное ожерелье из звёзд».

ГЛАВА IX

Знаете вы, что иссякли во мне уже силы…

Пока жива была последняя из верных прислужниц, две старые женщины стерегли гробницу Сида в Карденье. Тогда были ещё живы разговоры о прошлом. Женщины сидели подолгу, беседуя, на камнях, где когда-то резвились Сидовы дети, в храме, в монастырской кухне. Химена никогда не пожелала спуститься в город Бургос. Зачем? Новости и так нас найдут… Король умер. Сгорел в один год, после смерти сына, как Родриго. История сравняла изгнавшего и изгнанника. Сын Альфонсо погиб в битве при Уклесе, как сын Сида в битве при Консуэгре… Дон Диегито, дон Санчо… Дон Санчо был так молод, всего шестнадцать лет, и так красив, говорят, — глаза как у матери, мавританки. Сыновья тоже сравнялись судьбой. Только на год пережил Альфонсо сына. Он умер оттого, что глазам его беспрестанно являлся образ сына, закрытого щитом верного Гарсии Ордоньеса, пронзённого мавританскими копьями. Сын мавританки Заиды… Епископ дон Иеронимо давно уж распрощался и уехал в Саламанку. Альвар Фаньес, потеряв все свои завоевания — Куэнку, Сориту, — всё ещё храбрый рыцарь, только уже старый храбрый рыцарь. Нуньо Густиос всё живёт здесь, в Карденье. Иногда Химена вспоминает девочек: донья Соль, вышедшая замуж за графа Рамона Беренгера, уже умерла, а внучат Химена никогда не видела. Эльвира теперь хозяйка большого дома. Ей некогда навещать мать. Времена тяжёлые, королевство Наварра требует неусыпной заботы. Когда Химена думает о дочерях, она вспоминает только двух маленьких девочек на коленях у нянек. Химена теперь больше всего любит беседовать со своим родственником Нуньо Густиосом о старых временах. «Помните, как Альвар Фаньес приехал сюда с тридцатью чёрными конями в сёдлах, со шпагами на луке, которых Сид посылал в дар королю Альфонсо? А помните, сколько серебра прислал Сид доброму аббату в благодарность за заботы о своей семье? Помните, как Родриго сражался за меня, пленницу бургосского замка?»

Химена стала как-то ниже ростом в своём старческом платье. Небо Кастилии всё так же ясно, но Химена плохо видит его, какая-то пелена застилает ей глаза. Стада по-прежнему возвращаются с дальних пастбищ, но их снежная белизна и милое блеяние наводят теперь грусть на душу Химены. Поварята запели как-то раз песню о добром вассале, но Химена запретила — зачем, когда все уже умерли? Кастилия всё ещё сражалась. Но не было больше Родриго. И этого имени больше не было — никто не решался носить его теперь, когда Сид умер. Испания раздиралась, как и прежде, братоубийственной войной, не заботясь о том, что семя реконкисты будет веками гнить в испанской земле. Но жизнь Химены, уже не умеющей следить за всеми изменениями истории, медленно угасала, обращённая в прошлое. Смены королей и королев мало её огорчали. Единственное, что её огорчило, была смерть коня Бабиеки. Ещё один друг покинул её. Она велела зарыть коня у входа в храм, возмутив молоденьких монахов, не понимающих, что лошади тоже могут занимать своё место в истории, и отметила могилу Бабиеки большим камнем, думая, что Воителю, спящему в храме, будет приятно в день воскресения из мёртвых найти своего коня тут же неподалёку.

«Знаете вы, что иссякли во мне уже силы…» Портретов с Химены не снимали. Только имя останется от неё. Но оно будет сиять, это имя.

ГЛАВА X

Горестно плача глазами своими…

— Кто эта старая женщина?

— Откуда мне знать всех старых женщин, которые помогают нищим, чтоб попасть на небо?

— Ты, сдаётся, за ответом в карман не полезешь.

— А ты за вопросом.

— Я издалёка.

— А я здесь и живу, в Карденье, здесь между бедняками хлеб делят.

— А я зарабатываю хлеб песнями. Мне рассказывают про старые дела, а я перелагаю их в стихи и кладу на музыку.

— Не люблю хугляров, нищие лучше. Я собираюсь в паломничество к гробнице апостола Сантьяго, а потом стану монахом.

— А я пою. Мы все поём — ещё дед пел. И все получаем в наследство лютню и виуэлу. Нанизывай слово за слово, строчку за строчкой, сочиняй, повторяй, разукрашивай, подбирай, что слыхал от других — и песня готова. В каком дворе, на какой городской площади, на каком базаре в Леоне, Бургосе или Толедо вспомнят о подвигах храбрецов, если я не буду петь о них? Все слушают меня, раскрыв рты. Я беру рассказ про какой-нибудь подвиг, крою, сшиваю, переворачиваю — и рыцари мне платят за то, чтоб их имя и храбрая их жизнь стали известны людям, слушающим меня по большим дорогам.

— Ты слыхал что-нибудь про Сида?

— Слыхал. Как-то ночью. У ворот Валенсии. Ну и дождик был тогда! Много уж лет прошло. Могу побиться об заклад, что сегодня из всей Кастилии только ты да я о нём вспоминаем.

— Пойдёшь в Бургос?

— Пойду в Мединасели. Там у меня сыновья.

— А как зовут-то тебя?

— Перо Абад.

— Смотри, та старая женщина входит в храм. Подойдём попросим у неё подаяния.

Две руки смиренно протянулись навстречу старой женщине, взглянувшей на них, не подозревая, что в нищей суме лежит перо, которое в недалёком будущем опишет подвиги Родриго… Она опустила монету в протянутую руку и пошла своим путём, тяжело волоча ноги. Опираясь на руку Нуньо Густиоса, она подошла к храму, ласково погладив у входа камень, под которым был зарыт Бабиека, и опустилась на скамью рядом с гробницей Сида. Монастырские двери затворились, закрыв последнюю страницу жизни Химены.

1

Здесь и далее стихи в переводе Инны Тыняновой.

2

Хугляр — народный певец-сказитель в средневековой Испании. (Здесь и далее примечания переводчика.)

3

Сид принадлежал к небогатому и не очень знатному роду, владевшему мельницами в Убьерне, Биваре и Сотопаласиосе, за что чванные придворные прозвали его «Мельником».

4

По преданию, Сид заставил короля Альфонсо клясться на арбалете и железном засове, ибо оба эти предмета имели форму креста.

5

Инфансон — представитель знати, ограниченный в своих наследственных правах.

6

Речь идёт о последнем готском короле Родриго, правление которого закончилось нашествием арабов на Испанию в начале века.

7

Ты прекрасна, о святая присноблаженная, исток народов и матерь испанцев… (лат.)

8

Кади — судья у мусульман.

Content

Леон Мария Тереса Химена. Верность и долг

ПРЕДИСЛОВИЕ

ХИМЕНА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

1