Арагон Луи

Базельские колокола

АРАГОН

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

В ОДИННАДЦАТИ ТОМАХ

ТОМ ПЕРВЫЙ

БАЗЕЛЬСКИЕ КОЛОКОЛА

Роман

ARAGON

«LES CLOCHES DE BÂLE»

Перевод с французского

ЭЛЬЗЫ ТРИОЛЕ

Вступительная статья Б. Полевого

Собрание сочинений выпускается под общей редакцией И. Анисимова, Г. Внукова, Б. Песиса

Б.Полевой

О НАШЕМ ДРУГЕ

Как-то, военной зимой, мы с Александром Фадеевым вернулись в Москву из Ржевских лесов, где наши войска в глубоких снегах вели тяжёлые бои, вырывая у противника деревни и сёла, давно уже сожжённые и продолжавшие существовать лишь на военных картах. В первый же московский вечер Фадеев, захватив меня и военного корреспондента Петра Лидова, тоже только что прибывшего с другого фронта, повёл нас в номер московской гостиницы, где в ту пору жил его старый знакомый, французский писатель-антифашист Жан-Ришар Блок.

Мы извинились за неожиданное вторжение, извлекли из карманов шинелей дары дружбы — кусок сыру, банку консервов из сухого солдатского пайка, а запасливый Лидов добыл из подсумка аптекарский пузырёк со спиртом.

— Собственно, это я должен был бы в честь знакомства поставить на стол бутылку доброго вина, — сказал хозяин, поблёскивая своими выразительными глазами, устало-печальными и одновременно иронически-озорноватыми, и развёл руками, — но… Впрочем, я, кажется, могу угостить вас чем-то получше вина.

И он начал читать. Зазвучали удивительные стихи. И была в них какая-то особая сила, которая сразу же овладевала слушателем, пленяла, захлёстывала бурею чувств. Это была поэтическая баллада о человеке, что был сильнее смерти, это были стихи о французе, который жил и боролся за то, чтобы «завтрашний день стал песней». Это были стихи о коммунисте, который на допросах смеялся в лицо своим мучителям — палачам Франции. И заканчивалась баллада эта тем, что герой её, приведённый на расстрел, пел и упал сражённый пулей, не докончив строфы «Интернационала»: «Это есть наш последний…» Какая поэтическая сила была в этой балладе!..

Совсем незадолго до этой встречи в «Правде» был опубликован ныне знаменитый очерк Лидова «Таня», где он рассказал о подвиге московской школьницы Зои Космодемьянской. Тогда же в «Правде» была опубликована корреспонденция о героической гибели старого колхозника Матвея Кузьмина, повторившего в Великолукских лесах подвиг Ивана Сусанина. Все мы трое приехали с фронта, где героизм людей был массовым. Казалось — что может нас поразить? Но такова уж сила настоящего поэтического слова: мы слушали оцепенев.

Уголком глаза, сквозь иглисто расписанное морозом стекло я видел улицу Горького. Вдоль пустынного тротуара тянулись причудливо и странно закамуфлированные дома. Окна магазинов заслоняли мешки с песком. Свежая воронка от бомбы была ещё не заделана на мостовой. В темнеющем небе, притягивая к себе последние лучи уже зашедшего солнца, будто толстые рыбы, плавали аэростаты. Это был уголок военной Москвы — подтянутой, насторожённой, готовой каждое мгновение отразить удар. Но все мы в эту минуту были в Париже, в нацистском застенке. Мы видели этого бесстрашного человека — Габриэля Пери. Мы ярко представляли себе, как падает он, сражённый, не допев «Это есть наш последний…», и невольно договаривали за него:

…и решительный бой,

С Интернационалом воспрянет род людской!

О гибели коммуниста поэт рассказал так, что рассказ этот не повергал в бездейственную печаль, а звал бороться и победить — победить во что бы то ни стало.

Жан-Ришар Блок смолк, присел на кровать, задумался. Взволнованное лицо белело в сумраке номера, глаза требовательно спрашивали: «Ну, как?»

— Да-а, — задумчиво протянул Фадеев. — И кто же это написал?

— Стихи не подписаны. Но я узнаю Арагона.

Это был день, когда я по-настоящему узнал Арагона. Разумеется, я читал его книги и раньше. И стихи и прозу. Но это было обычное знакомство читателя с писателем. В этот же вечер я впервые почувствовал необычайную силу стиха Арагона, притягательность его всегда таких необычных образов, его редкий дар раскрывать внутренний мир человека в острейшую минуту жизни. Даже сквозь толщу перевода мы почувствовали, какая горячая кровь течёт в жилах поэта, как искренне и страстно умеет он говорить с людьми, сражаться за человека.

Фадеев давно уже был знаком с Арагоном. И не по книгам, а лично. Кажется, с того дня, когда оба они, как делегаты, заседали на Международном конгрессе писателей в Харькове в 1930 г. Он рассказал нам о его юношеских увлечениях дадаизмом, сюрреализмом и о том, как вступление в компартию открыло для поэта новый мир, открыло Арагону настоящую Францию, о чём сам он впоследствии написал так проникновенно:

…Партия вернула мне зрение и память,

Партия вернула мне чувство эпоса,

Я вижу, как скачет Жанна д’Арк и Ролланд в свой рог трубит.

Времена героев возвращаются в партизанском Веркоре…

Моя партия вернула мне цвета Франции…

Спасибо тебе, партия, за твой урок.

С тех пор всё во мне рождает песни,

Гнев и любовь, радость и страдание.

Моя партия вернула мне цвета Франции.

Говорил нам Фадеев и о том, что Арагон — давний друг Советского Союза, что он написал взволнованную поэму «Красный фронт», посвящённую пашей стране, написал книгу стихов «Ура, Урал!», в которой этот зоркий наблюдатель с горячей симпатией к советским людям — строителям социализма рассказал о своём путешествии, о социалистической земле. Творчество Арагона было Фадееву известно так досконально, что какие-то его стихи он в этот вечер даже процитировал по памяти. И всё же, когда мы вышли из холодной, затаившейся за чёрными бумажными шторами гостиницы в морозный туман улицы, который в этот вечер почудился нам маскировочной дымовой завесой, Александр Александрович, прервав какой-то разговор, вдруг сказал:

— А ведь я, братцы, до сих пор не знал Арагона до дна!

Признаюсь, слова эти до конца поймёшь, лишь когда сам познакомишься с поэтом. Разговариваешь с этим высоким, вежливым, изящным человеком, улыбка которого выражает внимание и доброжелательность, и нипочём не придёт в голову, что это тот самый Арагон, который в ранней юности воевал вместе с французской армией в первую мировую войну, что это знаменитый поэт Арагон, который вот уже четвёртое десятилетие с непоколебимой стойкостью и страстностью защищает во Франции идеи коммунизма, бесстрашный подпольщик Арагон, чьи песни пели в маки́ французские патриоты, что это — мужественный, бесстрашный, прямой Арагон, которого так люто ненавидят его идейные противники, Арагон, которого любят, которого знают, которым гордятся французские рабочие, да и пролетарские читатели всего мира.

И лирика Арагона, и его эпопея «Реальный мир», и публицистика поражают сочетанием мужества и нежности, непосредственностью восприятия, той верой и мудростью, которую подлинно реалистическое искусство черпает в глубоком знании и понимании народной жизни.

Есть французы, которых легко представить себе с цветком в петлице. Таков Арагон. Но в петлице у него не цветок, а ленточки боевых орденов, полученных за храбрость, за боевые заслуги, за доблесть и мужество, проявленные во время первой и второй мировых войн, а также во время Сопротивления. Говоря об участии Арагона в Сопротивлении, Морис Торез назвал его «поэтом Родины».

Поэт Родины! Может ли быть для настоящего коммуниста более высокая награда! И Арагон, являющийся во Франции глашатаем всего передового, борцом за возрождение её недавнего величия, это имя вполне заслужил.

В дни, когда мировая реакция развёртывала свой очередной и особенно яростный поход против коммунистов Франции, мне довелось встретить Арагона в Париже. Да простит читатель тривиальное сравнение, но мне в эту минуту показалось, что я попал на передовую позицию, и как раз в точку намеченного врагом прорыва, на которой был сосредоточен особенно яростный огонь. Изо дня в день со страниц буржуазных газет разных направлений обрушивался на коммунистических литераторов Франции и прежде всего на Арагона дождь брани. Была тут и беглая стрельба карикатурами и увесистые фугаски статей за именитыми подписями. Но больше всего было, конечно, химических бомб, распространяющих отвратительную вонь клеветы, лжи, мелких инсинуаций.

Арагон был и тут таким, какими когда-то бывали солдаты на атакуемой со всех сторон высотке, — взволнованным, подвижным, но внутренне подтянутым, собранным, боеспособным, отважным, уверенным в победе. Мы всю ночь бродили с ним по Парижу, карабкались по узким уличкам на вершину Монмартра, под утро зашли в ночной кабачок, где за стаканом вина, навалившись локтями на стойку, отдыхали шофёры, грузчики, разносчики ночных телеграмм. Чувствовалось, что Арагон очень устал. Но он был твёрд. Он отдыхал за тихой беседой об общих друзьях по борьбе за мир, по литературе. Он знал, что завтра будут новые яростные атаки, что ему, как солдату, находящемуся на направлении главного удара, придётся снова и снова контратаковать, — и он был уверен в своих силах и в силе правды идей, которые он защищает, этот поэт Родины. Уверен в победе.

За дверью кабачка тихо гудел ночной Париж. Кто-то из шофёров у стойки громко ругал авантюру, затеянную правительством в Алжире. Арагон с мальчишеской улыбкой прислушивался к сердитым словам этого простого француза. Чувствовалось, что ему страшно интересно знать, что думает этот незнакомый хриплоголосый парень в берете. А я смотрел на самого Арагона и в свою очередь думал, что именно такой вот влюблённый в свой народ человек мог написать поэму «Та, что прекраснее слёз», поэму о Франции, прекрасной, вечной, поэму о Париже демократов, Париже коммунаров, который никогда не покорится врагу, который, когда у него отнимают оружие, берётся за булыжник, который, когда его предают, восстаёт и борется, не щадя ни сил, ни жизни, за своё освобождение.

Он сам, Арагон, — парижанин до мозга костей, носитель славных традиций этого города, где он родился, где он живёт. Так говорят его друзья. Но это вынуждены признавать и его враги.

Как раз в те дни, о которых идёт речь, в одной из реакционных газет была помещена статья, направленная против Арагона. Её автор, бывший когда-то командиром одного из отрядов движения Сопротивления, начинал с рассказа о том, как он ждал на тайную базу самолёт, который должен был доставить ему оружие. И позывными, на которые должен был прийти самолёт, было стихотворение Арагона. Когда самолёт приняли, оружие и боеприпасы были розданы партизанам, эти люди — в большинстве своём рабочие, крестьяне, батраки — не сразу разошлись. Они попросили, чтобы им прочли стихи поэта, чьи строки в этот день послужили боевым паролем. И автор статьи писал, как он сам читал стихи Арагона, и грубые парни, за месяцы борьбы привыкшие смотреть смерти в глаза, стояли окаменев, и в глазах их были слёзы.

Рассказав всё это, автор статьи перешёл в атаку на поэта, браня его самыми неизысканными словами. И конечно же, против воли его, этого автора, получилось, что первая часть статьи звучала правдиво, убедительно, а вторая выглядела как злобная, легко разоблачаемая клевета.

Но если стихи Арагона в трагические для Франции годы войны и Сопротивления вдохновляли французов на борьбу за честь и свободу своей родины, — сам он в те трагические годы черпал силы в великолепном сопротивлении французского народа. Он рассказал и о том, что значит для него, французского коммуниста, патриота, поэта, пример советского народа, в победу которого он верил, как верил в победу сил мира над силами войны.

«Я вспоминаю, — говорил Арагон, выступая в Москве в Колонном зале, — я вспоминаю, как в горах Франции я слушал по радио звон часов на Красной площади и шум московских улиц, доносившийся как будто через открытое окно, и как я тогда думал: „И мы тоже“, — ничего не прибавляя к этим трём словам, которые сулили всё самое хорошее, великое, благородное и чистое для моей родины».

И в ту ночь в Париже он, этот прекрасный художник, заставляющий людей всего мира своими произведениями, поэтической силою своих книг любить Францию и французский народ, тоже верил в победу сил мира и прогресса. Он смеялся, острил и неиссякаемо рассказывал о Париже. Рассказывая, прихлёбывал вино, нюхал лежащую на столе розу и с аппетитом ел излюбленное блюдо парижских грузчиков — луковый суп. Да, в этой беседе он отдыхал для отражения новых атак, которые, как он знал, обрушатся на него завтра с выходом утренних газет. Это был Арагон, Арагон-поэт, Арагон-трибун, Арагон-борец, Арагон-коммунист, — наш друг.

Б. Полевой

БАЗЕЛЬСКИЕ КОЛОКОЛА

Перевод Эльзы Триоле

ЭЛЬЗЕ ТРИОЛЕ, без которой я замолк бы навсегда

Романом «Базельские колокола», вышедшим в 1934 году, открывается цикл романов, который автор назвал — «Реальный мир». В этот цикл входят, кроме «Базельских колоколов», — «Фешенебельные кварталы», «Пассажиры на империале», «Орельен» и «Коммунисты». О своём намерении создать цикл современных романов (связанных между собою едиными героями), а также о названии цикла Арагон сообщил лишь при выходе в свет второго романа — «Фешенебельные кварталы».

Часть I. ДИАНА

I

Когда Гюи назвал господина Романэ папой, никто даже не улыбнулся. Было это под вечер, за круглым расписным столиком, у клумбы с настурциями. На столике заезжий, говорят — датский (как дог на вилле), художник изобразил рыбака, играющего в бабки с поводырём медведя. Художник не заплатил по счёту, — так и на том спасибо. А между тем все долго смеялись, когда младенец клетчатых дам назвал папой хозяина гостиницы, который похож на поводыря, только с усами, да и глаза совсем другие. Надо сказать, что разговор вообще не клеился. На курорте не так просто разобраться, кто да что, особенно в мужчинах: на пляже они как-то менее вульгарны, чем когда их потом встречаешь в городе.

Конечно, если бы была возможность платить по семь или восемь франков в день за номер в отеле «Парк», то не приходилось бы выслушивать какую-нибудь разговорчивую госпожу Лурд, которая несомненно что-то не договаривает относительно того, чем она торгует в Эльбёфе. Кстати, Диана отказывалась верить этим сплетням. Но как бы то ни было, приходилось выбирать: или жить в «Парке» одной с Гюи, но как же тогда объяснить это господину Романэ? Или жить «На ваннах» с отцом и матерью, тем более что Роберт, который отбывает воинскую повинность в гусарском полку, голубчик, должен скоро приехать на побывку; не может же она бросить брата, ему необходимо морское купанье, при его постоянных фурункулах.

— Твой отец и я не можем платить больше трёх франков с человека. О более дорогом пансионе нам нечего и мечтать. — Госпожа де Неттанкур вздыхала, и Диана уже знала, что будет дальше: сожаления о том времени, которого она, Диана, не застала, когда отец и мать её жили помещиками в Турэни, в именье Неттанкуров, и у каждого окна цвели гортензии, и для его преосвященства всегда была готова комната, и до чего же твой отец был шикарен в охотничьем костюме! «Куда бы мы ни приходили, все на нас оборачивались». Госпожа де Неттанкур особенно настаивала на том, что их принимали за брата и сестру, оба высокие, с одинаковым цветом волос. Между тем Диана помнила, что цвет волос матери и цвет бороды отца стали похожи только с течением времени, за последние годы. Когда же эта милая женщина начинала говорить о ростовщиках, её уж и совсем нельзя было остановить. «Хорошо, три франка, — сказала Диана, — плюс три моих, итого — шесть». Таким образом, сняли комнаты в отеле «На ваннах».

Последние недели июля были всегда ужасны, потому что госпожа Уокер уже уехала на курорт, а Дениза писала из Сен-Жан-де-Люз, что в Париже должно быть невыносимо, — одного этого было достаточно, чтобы у госпожи де Неттанкур разыгрывались нервы. Но отпуск у господина Романэ в министерстве начинался только первого августа; нельзя было всё-таки требовать, чтобы он платил за других, а сам сидел у себя в бюро, из окон которого, правда, видны деревья бульвара Сен-Жермен [1], но в конце концов это всё-таки не море. «Ах деньги, деньги!» — говорила госпожа де Неттанкур; и она закрывала все ставни ещё до двенадцати часов дня, а когда приходил господин Романэ с розами, в потёмках невозможно было найти хрустальную вазу — ну, ту самую, которую следует.

В Морневиле ужасно воняло, но в отеле «На ваннах» их ждал приятный сюрприз: обедали за отдельными столиками, и за соседним сидел кавалерийский полковник. Это могло пригодиться Роберту. Правда, господин Романэ немедленно устроил сцену, и Диане приходилось хитрить, чтобы не оставаться наедине с полковником, который был настолько груб и невоспитан, что даже предложил семейству рыбу своего улова.

— Какой симпатичный этот офицер, — жеманничала госпожа де Неттанкур. — Он немного похож на его преосвященство. Ты не находишь, Эдуард? Диана, перестань наступать мне на ногу!

Господин Романэ, густо покраснев, извинился и встал из-за стола: рыбья косточка. Диана готова была убить свою мать. К довершению всего вся столовая смотрела на них.

В гостинице было много детей, а Диана жила в нижнем этаже. Мальчик Лурд, ему было уже лет тринадцать, рассказывал, что он её видел голой (ну, брат, на ять!), когда она раздевалась, чтобы идти купаться: снимать кабинку для этой цели и платить тридцать — сорок франков в месяц не имело смысла. Наблюдения мальчика Лурда стали немедленно известны всему отелю и вызвали несколько семейных сцен: то мужья уплывали в море — Диана плавает как рыба! — то ждали с простынёй, когда она выйдет из воды.

Гюи был ещё слишком мал, чтобы дружить с другими детьми. Его жалели, оттого что мать в разводе. В девятнадцать лет! Госпожа де Неттанкур в минуту откровенности рассказала одной из клетчатых дам, что её бывший зять — ужасный человек: он требовал от девушки, воспитанной во Христе, такие вещи, на которые она конечно не могла согласиться. Словом, всё это теперь уже позади, — негодяй, правда, был из прекрасной семьи, из дворян времён Империи, но всё же…

В общем, считалось, что Диана получает ежемесячно от мужа сумму, которая позволяет ей носить такое бельё.

Но случилось так, что в отель «Парк» приехало к своей жене, американке, важное лицо, как будто бы даже начальство господина Романэ, и господин Романэ два-три раза обедал с ними. Пустой стул и нетронутая салфетка привлекали к себе внимание всей гостиницы, и госпожа Лурд считала, что приезжие из отеля «Парк» должны были бы пригласить Диану.

— А мосье и мадам де Неттанкур? — спрашивал полковник. Но это было бы уж действительно слишком.

У полковника вошло в привычку болтать с господином и госпожой де Неттанкур. В отсутствие Дианы можно было не без приятности провести время и с её матерью Кристианой. К тому же и она как будто не забывала интересов Роберта. В прошлом Кристиана, нет-нет да, бывало, и пожалеет, что её муж, Эдуард, не военный. Были бы даровые билеты на конские состязания. Ну что же, ничего не поделаешь. Эдуард был, главное, очень эффектен. Когда разговор полковника заходил за пределы дозволенного в хорошем обществе (военные так много видели на своём веку), то хорошо подстриженная и с летами как раз в меру порыжевшая борода господина де Неттанкур задиралась вверх, точно он ожидал приступа кашля.

Но полковник сейчас же переводил разговор на общие темы. Таким образом, всё было вполне чинно и благородно.

Именно через полковника Дорша гостиница узнала о существовании замка Неттанкуров, о гортензиях и комнате его преосвященства. Через него, от столика к столику, разошлась весть о помолвке Дианы с господином Романэ, — и барышни Вибер, Понт-а-Муссон и супружеская пара Мелацци, молоденькая дочь которых должна была вскоре уехать в Морневиль, облегчённо вздохнули. Когда же стало известно, что господин Романэ, который занимал в министерстве чрезвычайно значительный пост, ожидает приезда дочери, то всё стало уж и совсем прилично.

— Как вы думаете, сколько лет господину Романэ? — спрашивала полковника старшая из барышень Вибер, та, что играла на рояле.

— Гм, мадемуазель, как бы вам сказать? Мадам де Неттанкур считает, что ему сорок два года.

Господин Пессоно, важное лицо, остановившееся в отеле «Парк», как-то после купанья подошёл к дамам. Общее мнение о нём было, что он вполне комильфо. Розетка Почётного легиона. Чёрные, щёточкой, усы с проседью. Было отмечено, что он пришёл один. Госпожа де Неттанкур объявила полковнику, что госпожа Пессоно как раз нездорова. Младшая из барышень Вибер совершенно случайно подслушала обрывок разговора, когда господин Романэ провожал господина Пессоно до шоссе.

— Итак, — говорил господин Пессоно, — дорогой Романэ, вы во всём похожи на Вивиани [2]: он тоже терпеть не может сливочного крема.

Эти слова были спешно переданы госпоже Бужу, хозяйке гостиницы, и ей пришлось в тот вечер оставить пансионеров без сладкого.

Полковник Дорш вёл себя по отношению к Диане совершенно по-отечески. Только чудовищно ревнивый человек мог бы обидеться на него. Господин Романэ был чудовищно ревнив. Это повело к длинным объяснениям между Дианой и её матерью.

— Я ведь тебе уже говорила, мама, что он его видеть не может, твоего полковника.

— Твоего полковника!.. Во-первых, я тебе сто раз говорила, чтобы ты при посторонних называла меня Кристианой, а не мамой, когда выглядишь так, как выгляжу я, — это просто смешно. Я тебе говорю, что при посторонних было бы то же самое, я знаю. Кроме того, я тебе делаю замечания для твоей же пользы. Не воображай, будто я боюсь, что это меня старит. Нет, правда, в известном возрасте даже как-то обидно настолько молодо выглядеть. Но всем и так уже достаточно известно, что я твоя мать. Нечего всё время об этом напоминать. Мама да мама! Даже как-то неприлично всё время напоминать о том, что само собой разумеется.

— Словом, Кристиана, мосье Романэ…

— При чём тут мосье Романэ? И что это, ты смеёшься надо мной, что ли? Что ты меня без всякой причины называешь Кристианой? О чём это я? Ах да, ты, может быть, думаешь, что это хороший стиль — напоминать без толку, что у тебя есть мать! Если хочешь знать, так разговаривают кокотки, именно кокотки! Тебя послушать, можно подумать, что мать — это какой-то редкий случай. Ничего необыкновенного. Очень распространённое явление. Это даже скорее вульгарно.

— Да выслушай же ты меня, наконец, мама, я тебе говорю, что мосье Романэ…

— Диана, ты что из меня дуру делаешь? Я надрываюсь, объясняю тебе, как люди нашего круга должны выражаться, а ты по-своему блеешь: мама и мама! Настоящая овца! Если бы мы жили в другом веке, я бы требовала, понимаешь ли, требовала, чтобы ты меня называла «мадам». Но в наши дни это звучало бы немного претенциозно. Итак — Кристиана…

— Всё это очень мило, но если ты будешь по-прежнему приводить полковника Дроша…

— Дорша, будь так любезна, Дорша! Эльзасская фамилия.

— …словом, полковника, пить с нами кофе, у меня будут неприятности с Морисом, он соберётся и уедет.

— Ну и уедет — несчастье тоже, скажите пожалуйста. Пускай собирается: в его возрасте он ещё позволяет себе ревновать!

— Во-первых, Морис не так уж стар, а во-вторых, именно поэтому. Но если Морис уедет…

— Я тебя всячески просила называть его мосье Романэ до тех пор, пока дело не примет более определённый оборот…

— Короче говоря, если мосье Романэ уедет, то дела примут определённый оборот, по счёту гостиницы кто платить будет — ты?

— Мы с отцом даём тебе шесть франков в день, и как ты устраиваешься, не моё дело. Я никогда ничего не понимала в деньгах.

— Это удобно. Теперь слушай, будь любезна не приводить больше полковника Дроша…

— Дорша…

— …к нашему столу, когда мы пьём кофе, я не желаю из-за тебя ссориться с мосье Романэ, а мосье Романэ…

— Мосье Романэ! Ты меня в конце концов из себя выведешь с твоим мосье Романэ. Он у тебя с губ не сходит, твой мосье Романэ. Прямо неприлично. Плясать под дудку этого господина! Что у тебя в жилах — вода? Ты бы лучше брала пример с отца: хотела бы я посмотреть, как бы он посмел запретить мне угощать полковника кофе.

В день рожденья Гюи (ему исполнилось три года) в Морневиль приехала мадемуазель Юдифь Романэ. Она привезла для мальчика торт-мокко с тремя свечками и надписью из сливочного крема: «Я большой мальчик». Она тут же завоевала сердца всей гостиницы, её окутали романтической дымкой. Она была вся в чёрном — несомненно траур по матери (позже оказалось, что мосье Романэ в разводе) — и носила короткие, слишком короткие для её шестнадцати лет, юбки. К тому же — бледна и скорее полна. Барышни Вибер сейчас же подметили, что она смотрит на свою будущую мачеху с тоской.

Когда стало известно, что Юдифь готовится к конкурсу по скульптуре на Римскую премию [3] (при таком-то отце!), все дамы окружили её вниманием. Даже госпожа Лурд выразила желание научить её какому-то новому узору кружева для абажуров; очень красивый узор. Госпожа Мелацци, которая ездила во Флоренцию в 1890 году (не подумайте, что я итальянка, можно ошибиться из-за фамилии Мелацци, но это просто так), застала Юдифь возле кабинок и рассказала ей, что её дочь, которая скоро приедет, тоже с художественными наклонностями и будет очень рада найти здесь подругу. В настоящий момент она в Англии, живёт у пастора. Успехи её в английском языке прямо-таки поразительны. Поразительны. Она разговаривает со всеми полисменами. Милейшие люди, эти полисмены. «Но мы отвлеклись от скульптуры. Вам нравится Родэн? Я нахожу его просто ужасным».

Юдифь Родэн нравился.

— «Мыслитель»? Как бы вам это сказать, моё дитя, я не хотела бы зайти слишком далеко… но между нами: вам не кажется, что у этого «Мыслителя» такой вид, будто он… вот именно? Антонен Мерсье — вот это другое дело. Нет? Разве это не замечательно, его «Quand même»? [4] Или «Эльзаска» в Тюильрийском саду? Сколько движения, экспрессии, чувства! Она берёт у мёртвого ружьё! А мёртвый! Правда, вы ещё слишком молоды, чтобы понять, сколько трогательной простоты в такой смерти.

Отец госпожи Мелацци был убит при Гравелотте, а её двоюродная сестра танцевала с Антоненом Мерсье. Или, может быть, не танцевала, а ещё что-нибудь. На благотворительном вечере. Что это мадемуазель Юдифь читает? Мадемуазель Юдифь читала Оскара Уайльда. Госпожа Мелацци несколько растерялась. Оскар Уайльд… Она была не совсем уверена, но помнилось, будто это что-то неподходящее для молодых девушек. Вдруг её осенило:

— Уайльд, Уайльд, — ах, конечно: Саломея, лорд… Как же его звали, этого лорда? Так вот оно что! Нечего сказать. А я-то думала — вот подруга для Мари-Жанны.

Госпожа Мелацци не знала, на что решиться: объяснить мадемуазель Юдифь, что такие книги могут принести ей только вред, или промолчать и следить за своей девочкой, когда та приедет. Но разве главным виновником не был беспечный отец, вечно ухаживающий за этой госпожой Дианой, которая годится в сёстры его ребёнку? И мать Мари-Жанны окончательно решила оказать услугу этой бледной девушке, подточенной горем (она распухла, это нездоровая полнота).

— Вы мне скажете, дорогая мадемуазель Юдифь, что я вмешиваюсь не в свои дела. Но я мать, и я знаю, дитя моё, чего вам не хватает. Не подумайте, что я кого бы то ни было в чём бы то ни было обвиняю. Вы уже взрослая, и жизнь (вздох) есть жизнь. Нужно уметь переносить и, главное, главное, — понимать и прощать. В этом кроется наше женское величие, и уж во всяком случае наше благоразумие. Мы окружены опасностями, и одна из величайших опасностей — это то поверхностное мнение, которое себе составляют о нас. Мы не должны давать повода ни для злословия, ни для строгости. Молодая девушка, почти ещё ребёнок — вы не сердитесь? я имею в виду Мари-Жанну — ребёнок не должен пачкать глаза и воображенье такими книгами, такими авторами, имена которых она не посмеет даже произнести вслух, имена которых — синонимы таких… словом, целой кучи вещей…

— Оскар Уайльд.

Госпожа Мелацци, оторопев, взглянула на Юдифь. Юдифь, прислонившись к кабинке шоколадного цвета, опять взялась за книгу. У госпожи Мелацци перехватило дыхание. Нет, вы подумайте! Она поспешно удалилась, оттого что тут мог бы выйти слишком длинный разговор.

II

Свадьба Дианы де Неттанкур и господина Романэ этой осенью не состоялась, но Диана с семьёй сняла квартиру в Пасси с отдельной комнатой на шестом этаже для Роберта, только что отбывшего воинскую повинность. Около одиннадцати часов господин де Неттанкур выходил погулять на Мюэтт и покупал «Фигаро». В этом состояла его личная жизнь. В двенадцать он возвращался и помогал Кристиане затянуть корсет. Иногда к завтраку приходил господин Романэ. Но чаще всего Диана заходила за ним в министерство.

В итоге всей этой истории Диана подарила брату мотоцикл. Роберт — вылитый отец, хотя он и без бороды. Он носит высокий галстук для верховой езды, так как у него опять появились фурункулы. «Тяжёлая служба в кавалерии», — говорила госпожа де Неттанкур. Господин Романэ стал бывать реже. Диана чаще уходила из дому. Она казалась озабоченной, стала употреблять другие духи. Тут уж, когда она переменила духи, мать её забеспокоилась. Она сказала мужу:

— Эдуард, каждый раз, когда я в жизни меняла духи, это что-нибудь означало.

Эдуард абсолютно ничего не ответил. Кстати, Эдуард никогда ничего не отвечал.

Госпожа де Неттанкур никак не могла хорошенько запомнить, где именно Диана познакомилась с господином Жильсон-Кенелем, хотя Диана ей раза три-четыре об этом рассказывала. Господину Жильсон-Кенелю было только сорок лет; он в большой дружбе со всем правительством. И он охотно помог бы Роберту получить место где-нибудь в министерстве, но из этого ничего не выходило, так как Роберт предпочитал гонять на мотоцикле по Версальскому шоссе; больше того, господин Жильсон-Кенель дарил Гюи заводные игрушки, исключительные игрушки. И раз как-то, когда госпожа де Неттанкур совсем запуталась в двойной фамилии своего милого гостя, никогда не являвшегося без фиалок или ландышей, смотря по сезону, он простодушно заметил: «Зовите меня зятем». Порешили на этом, без дальнейших разговоров. Впоследствии порешили без дальнейших разговоров считать Поля (господина Жильсон-Кенеля) женихом Дианы.

Но госпоже де Неттанкур всё-таки как-то удалось задать дочери несколько вопросов относительно господина Романэ: к слову пришлось. К слову пришлось по двум причинам: переменился кабинет министров, и Римскую премию по скульптуре получил молодой человек с блестящим будущим; молодой человек был чьим-то племянником. Если верить Диане, господин Романэ был чрезмерно ревнив:

— Он не понимает запросов женщины моих лет. К тому же он плохой семьянин.

— Вот видишь, — прервала её Кристиана. — Я же это всегда говорила!

Поль познакомил Диану со своими многочисленными друзьями. Он даже брал её с собой на деловые обеды к Ларю и в «Кафе де Пари».

— Дорогая, — говорил он, — вы цветок, украшающий наши мужские обеды, без вас обязательно всё сводится к похабщине или же просто к смертельной скуке.

— Похабщина, — заметил господин де Неттанкур, — тоже вещь не всегда весёлая.

— Вот вы всегда так… — воскликнула Кристиана.

Это происходило в салоне Неттанкуров, и на стене висели в рамках три фотографии фамильного замка.

— Chère madame [5], — обратился господин Жильсон-Кенель к матери, — Диана вносит в наши собрания ту женскую атмосферу, без которой мы не можем обойтись.

— Гм, — промычал довольно грубо Роберт, — Диана так мало говорит.

— Даже когда она молчит, — строго возразил галантный промышленник, — она приносит с собой неотразимое остроумие своей улыбки, которая освещает все наши разговоры, какие бы скучные они ни были!

Диана как раз улыбалась, вполоборота.

Диана представляла собой идеал красоты для обложек иллюстрированных цветных журналов: очень высокая, очень белокурая, черноглазая, белокожая красавица. Но господин Жильсон-Кенель был женат.

Когда госпожа де Неттанкур это выяснила (одна из её подруг, госпожа Мьелле, имеющая какое-то отношение к Мьелле из Версаля, у которых двоюродный брат — председатель окружного суда, обратила её внимание на этот факт), то тут-то и началось.

У Дианы была как раз новая соболья горжетка, и она устала — мигрень. Она прекратила всю эту историю семью словами:

— С — кем — хочу, — с — тем — и — живу.

На следующий день, за кофе, господин де Неттанкур положил на стол аккуратно сложенную газету «Фигаро» и с большим достоинством произнёс:

— Я тоже спешу смеяться, пока я ещё не вынужден плакать [6].

Эта фраза, очевидно придуманная ещё ночью, подействовала на Роберта возбуждающе:

— Эдуард, ты читаешь вредные книги, не иначе!

Но господина де Неттанкур невозможно было сбить с его конька.

— Да, плакать! — прибавил он и умолк. Все ждали продолжения. Глава семьи на секунду склонил голову долу, опершись на свои аристократические руки. Роберт с завистью смотрел на кольцо — печать с гербом — на пальце отца: он уже давно считал дни, когда оно перейдёт к нему.

Диана чувствовала скорее неудовольствие, чем любопытство. Ей уже не раз приходилось присутствовать при такого рода сценах.

Наконец аристократ поднял голову и сказал:

— Уведите ребёнка, пусть он играет в другой комнате. — Молчание. — Бедное, невинное дитя!

Но Гюи не желал уходить, он только что проложил железную дорогу между ножками стола. Он кричал, топал ногами. Роберт дал ему кусочек сахару, называл его и милым и хорошим, потом схватил за поясок и понёс в салон. Гюи отбивался, брыкался; из салона послышался приглушённый звон разбитого фарфора.

Но всем было не до этого. Слово было за госпожой де Неттанкур:

— Твой отец хочет сказать, дорогая Диана, что, хотя мы люди другого поколения и ты достаточно часто даёшь нам это почувствовать, есть вещи, которые потомок Неттанкуров не может терпеть и не потерпит. Нет, никогда!

Роберт сидел с открытым ртом.

— Да, — продолжала Кристиана, — одну за другой мы покрывали твои выходки, мы шли на это. Да, мы смотрели сквозь пальцы на то, что ты постоянно уходила из дому. Да, мы принимали здесь твоих друзей, да. Но твой отец (твой отец!) не потерпит, чтобы ты говорила со мной таким тоном.

— Объяснитесь! — заржал Роберт. — Интересно было бы узнать, чего потомок Неттанкуров не может стерпеть!

— Сын мой, замолчи! Слово принадлежит твоему отцу. — И госпожа де Неттанкур жестом указала на отца. — Это касается твоего отца и Дианы, и никто — слышишь ли? никто! — не должен вмешиваться в их дела.

— И долго всё это будет продолжаться? — сказала Диана.

— Неужели ты посмеешь прервать отца?

Короче говоря, выяснилось, что господин и госпожа де Неттанкур собираются переехать, но что доходы их не позволяют им снять квартирку, которую они присмотрели несколько дней тому назад. За полторы тысячи франков в год их дочь имела возможность от них избавиться.

— У меня их нет, но вы можете быть уверены, что я обязательно поговорю об этом с…

— Это, — прервал её с достоинством господин де Неттанкур, — твоё личное дело. Ни я, ни твоя мать не вмешиваемся в твои разговоры.

Он взял со стола «Фигаро» и величественно вышел из комнаты.

— А как же я? — спросил Роберт.

— Для тебя найдётся комната здесь, — ответила Диана, пожимая плечами.

Госпожа де Неттанкур уже сидела в маленьком салоне и писала письма друзьям с извещением о перемене адреса.

Они были особенно довольны этим переворотом в их жизни, когда господин Жильсон-Кенель уехал с Дианой в Италию.

— Если бы мы жили вместе, было бы невозможно делать вид, что нам это неизвестно, — говорила Кристиана сыну.

Это ей не мешало показывать подругам открытки из Пизы, Венеции, Вероны, Виченцы, где неизменно рядом с подписью Дианы подписывался уважающий вас, господин Жильсон-Кенель.

— Аристократия республики, — улыбалась госпожа де Неттанкур, — ну что же…

По возвращении из Италии у Дианы на пальце оказался бриллиант, но о господине Жильсон-Кенеле больше и разговору не было. Где-то недалеко от Арецци, а может быть, и просто-напросто в Париже, Диана познакомилась с господином Жоржем Брюнелем, человеком довольно вульгарным, маленького роста, брюнетом южного типа, но симпатичным, одним из тех людей, которые немедленно вызывают к себе такое доверие, что им прощается даже их излишняя фамильярность, — а может быть, всё происходит как раз наоборот.

Госпожа де Неттанкур объясняла уже своим друзьям, что господин Брюнель — self-made man [7]: сначала ему туговато приходилось, но он умеет делать дела, и теперь он колоссально, что называется, — колоссально богат. Конечно, для этого ему приходится беспрестанно работать. Остановись он, и завтра же у него не будет ни гроша. Нечто вроде человека, приговорённого пожизненно трудиться. Такие люди встречаются в Америке, только в одной Америке.

Господин Брюнель был необычайно весел и простодушен. Вот уж он действительно любил семью, не то что некоторые другие! Неттанкуры опять зачастили к дочери, у которой они было перестали бывать. Обедали, вечером играли в покер. Роберт довольно сильно проигрывал. Господин Брюнель драл его за уши и уводил на балкон покурить, после чего Роберт возвращался и проигрывал пуще прежнего.

Господин Брюнель и Кристиана очень скоро стали называть друг друга Жоржем и Кристианой. И Жорж поддразнивал её, говоря, что никак не может решить, кого выбрать — дочь или мать, что — ха-ха! — Диана не дурна, но в Кристиане есть нечто такое!.. Господин де Неттанкур для порядка хмурился, и Кристиана кричала тонким голосом, что же это на самом деле, она за двадцать четыре года супружеской жизни в первый раз видит, чтоб Эдуард ревновал!

Диана и Жорж пропали на три недели, а по их возвращении госпожа де Неттанкур объявила, что свадьба состоялась в Ирландии. Почему в Ирландии? Она довольно туманно объясняла, что по ирландским законам это гораздо быстрее и проще делается и что во Франции были бы какие-то трудности. Словом, этот вопрос так и остался невыясненным. Но Брюнели сняли огромную квартиру в районе Порт-Майо, над железной дорогой, совсем рядом с домом Раймона Пуанкаре, с которым у Жоржа было свидание по возвращении из Ирландии по вопросам, касающимся интересов Франции, как утверждала Кристиана в разговоре с полковником Доршем, — полковник Дорш пришёл её навестить в прежней квартире Дианы, которую она передала Неттанкурам.

Когда Брюнель за бесценок купил замок Неттанкуров, Кристиана стала произносить длинные речи о демократизме. Жорж — это не зять, а золото. Он всегда носил при себе гаванские сигары для Эдуарда. Он принадлежал к клубу «Вольней» и изредка покупал жанровые картины с голыми женщинами на фоне пейзажа. Вращался он в обществе военных и находил, что правительство ведёт себя слишком мягко в марокканском вопросе.

Гюи шёл шестой год в то лето, когда война была настолько близка, что Жорж поспешно вернулся из Эксле-Бэн в Париж, чтобы, как он говорил, отдать себя в распоряжение правительства. Гюи отлично ладил с «отцом». Его одевали в белый с чёрным атлас и он носил берет английского моряка с надписью: «H. М. S. Victoria» [8]. Его учили играть на скрипке и декламировать стихи.

— Он будет вундеркиндом, — говорила Диана.

— Весь в отца! — говорил Жорж и подмигивал.

Полковник Дорш стал у них своим человеком. У Брюнелей он встречался с Виснером, фабрикантом автомобилей. Виснер влюбился в полковника Дорша, он положительно в него влюбился! Именно тогда Дорш был произведён в генералы. Госпожа де Неттанкур себя не помнила от радости. Она говорила исключительно о генерале! От «генерала» прохода не было.

Виснер устроил пышный завтрак у Фойо, на который он пригласил Диану и Жоржа, генерала и одного американского офицера — полковника Морриса. Полковник и генерал проговорили почти весь завтрак. Виснер уделял внимание главным образом Диане.

Потом генерал Дорш устроил для госпожи Брюнель, для красавицы госпожи Брюнель, стенд на благотворительном базаре. В генеральном штабе даже ходили слухи, что генерал… гм, гм! Когда это доходило до генерала, он очень сердился: «Что за неуместные шутки! Я друг её матери, мадам де Неттанкур, прекрасный замок в Турэни».

Машина госпожи Брюнель получила в этом году первый приз на шествии во время праздника цветов в Каннах. Генерал Дорш и она были вместе сфотографированы на скачках, а фотография помещена в журнале «Фемина», рядом с фотографией Мориса Барреса, разговаривающего с бельгийской княжной.

Возник вопрос о посольской службе для Роберта. Брюнели переехали на улицу д’Оффемон, они сняли небольшой особняк, завели лакея и стали брать из гаража машину. Туалетный прибор Дианы был выставлен в холле, так как он был весь из золота. Вероятнее всего, Диана у себя в ванной умывалась в чём-нибудь фаянсовом.

По дому, в необычайном изобилии, была разбросана ценная церковная утварь. Гербы именитейших французских родов украшали предметы домашнего обихода; неожиданно у Брюнелей появлялся новый столовый сервиз в несколько сот предметов. На одном из трёх роялей расстилались церковные ризы.

Что же касается Жоржа и Дианы, то другой такой дружной пары просто не сыскать. Гюи уже разучивал на своей скрипочке небольшую сонату. И генералы, столоначальники министерств, депутаты, дипломаты, банкиры, дельцы вечером после обеда восхищённо слушали довольно бойкое пиликанье молодого Моцарта, как его звали домашние.

Аплодисменты.

А как Диана умела материнским, чуть заученным, жестом положить свою голую руку на голову ребёнка! «Пора спать, мой мальчик». Мать, стоя около маленького скрипача-вундеркинда, была неотразима. Художник Ролль написал её портрет, который был выставлен в «Салон д’артист франсэ».

Волосы госпожи де Неттанкур стали ярко-рыжими. Она говорила, что Жорж должен был бы быть министром, и очень досадно, что для этого необходимо сначала быть избранным в депутаты; кстати, нет никаких причин, чтобы не попасть прямо в министры, не будучи депутатом. Жорж будет первым, который пойдёт против этой нелепой традиции, вот и всё. Разве Ришелье сначала был депутатом? Нет. А между прочим, он отлично умел распоряжаться французскими делами, и в Неттанкуре, где он провёл ночь, была прибита доска как раз в той комнате, которую отводили его преосвященству.

Кстати, её больше не отводили его преосвященству, оттого что политические друзья Жоржа не поняли бы этого. Приходится идти в ногу со временем.

Диана вздыхала — нет, спасибо, ей вовсе не хочется, чтобы Жорж стал членом правительства. Он только что подарил ей ожерелье из изумрудов. Сколько бессонных ночей оно стоило этому безумцу! Только она одна знает, сколько он работает, её Жорж. Да, приходится, если хочешь жить на такую широкую ногу. Она, конечно, вполне могла бы обойтись и без этого.

— А вот я бы не могла! — с гордостью говорила госпожа де Неттанкур.

III

В конце концов Роберт начал работать со своим зятем. Госпожа де Неттанкур могла говорить на эту тему без конца: «Совсем другое дело! Он работает. Между нами, мне это даже нравится. В нынешние времена молодой человек должен сам зарабатывать себе на хлеб. Эдуард никогда в жизни ничего не делал… Но теперь ведь не то время, и потом, когда мы познакомились, существовал Неттанкур, где Эдуард должен был вести себя соответственно своему положению: собаки, лошади, связи. Наконец, у меня было кое-какое приданое. О, далеко не княжеское. Но всё же его могло хватить на несколько лет. Позже появились ростовщики…»

Генерал Дорш уже слыхал эту историю. Но он был очень доволен, что Роберт работает: из этого молодого человека мог бы получиться прекрасный наездник.

— Да, — продолжала Кристиана, — Роберт незаметно превращается в паразита. Правда, Жорж человек широкого жеста, но вы сами понимаете, что он это делает для Дианы. Неттанкур, например, он подарил ей. Вы не подумайте, для нас это всё равно. И особняк на улице д’Оффемон тоже. Ах, вы не знали, генерал? Он только-только купил его. Я должна сказать, что для человека его происхождения, — между нами, Жорж совсем из простых, — это даже удивительно, какой он галантный! Конечно, Диана этому сильно способствует. Это ведь исключительная натура. Вы знаете, как мало она говорит, но улыбкой, совсем незаметным движением она направляет его, и как он быстро схватывает!.. Конечно, в нём сказывается природная тонкость натуры. Он даёт ей всё — всё для Дианы. Например, на днях за обедом, — он так занят, Жорж, что к обеду приходит когда придётся, мы уже кончали, — к десерту, как букет цветов, он принёс ей пачку суэцких акций. Ку-ку!

Генерал Дорш удивился:

— Ку-ку?

— Да, это немножко вульгарно. Но что же делать: десять суэцких акций стоят одного вульгарного жеста. Жорж подкрался сзади к Диане и закрыл ей глаза пачкой акций. Вы, конечно, были в Суэце, генерал?

Да, генерал бывал в Суэце. Англичане, те оказались куда умнее, чем мы с нашим Панамским каналом. Нет, госпожа де Неттанкур незнакома с Лессепсами [9]. Она их видела несколько раз в Булонском лесу, верхом, в сюртуках, — отец ехал впереди. Истребитель перешейков — крупная фигура, да, фигура крупная, и он, конечно, ничего не знал и не понимал в делах, которые творились вокруг него. Но Жорж подарил Диане суэцкие акции, суэцкие, за которыми ничего не числится. Ах, этот Жорж поистине золотое сердце.

— Кстати, Диане пришлось отказать няне. Да. Она её застала с лакеем в комнате Жоржа.

Диана была возмущена, с ней чуть не сделалось истерики. Подумайте, у неё в доме! Роберт попробовал заступиться за англичанку. Надо же войти всё-таки и в её положение. Что же ей в таком случае, знакомиться с мужчинами на улице и водить их в гостиницу? Диана устроила брату ужасную сцену. Что у него за тон появился! Пока nurse [10] у неё на службе, пускай устраивается как угодно. Во-первых, так, чтобы всё было шито-крыто. Когда тебе платят, надо уметь себе кое в чём отказывать. Лакея не выгнали, только сделали внушение. Кстати, Гюи уже настолько подрос, что нянька ему больше не нужна. «И вообще, — воскликнула. Диана, — я не желаю, чтобы мой семейный очаг превращался в бардак».

Передавая эту сцену своим друзьям, Кристиана говорила — «дом терпимости».

Жорж и Роберт были неразлучны. Их можно было видеть вдвоём на скачках, у «Максима» [11]. Жилеты Роберта задавали тон. Он выезжал на своих лошадях в Лонгшан. Кастелианы принимали его у себя, на авеню дю Буа, из-за одной американки, которую он привёл на обед к сестре. Американка называла его виконтом. Роберт сначала было удивился, но потом ему это понравилось. И Роберт превратился в виконта. Позднее, как бы в обратном порядке, Эдуарда произвели и стали называть конт (граф) де Неттанкур, и Кристиана велела выгравировать на своих визитных карточках скромную графскую корону. Титула она не прибавила: она считала, что излишне пускать пыль в глаза.

К Гюи приставили приходящую гувернантку, даму с неудачно сложившейся жизнью. Офицерская вдова, родственница министра Второй империи — госпожа де Леренс. Она водила Гюи гулять в парк Монсо и следила за тем, чтобы он упражнялся на скрипке. Он едва умел читать и писать, но его уже научили декламировать стансы о ветерке из «Шутов» Микаэля Замакоиса и серенаду из «Прохожего» [12]. Госпожа де Леренс не любила Коппе. Она считала, что Коппе плосковат.

Господин де Леренс был воплощением всех добродетелей. Он служил колониальным офицером, и хотя умер довольно молодым, вдова была намного его моложе. В бесконечных своих рассказах она не часто упоминала о своём браке и молодости, как будто жизнь её началась вместе с вдовством. Примерно в 89-м году, во время Всемирной выставки, госпожа де Леренс сдала одну или две комнаты, — не то чтобы она нуждалась, но одиночество ей было нестерпимо. У неё было немного денег, обстановка, фарфор, привезённый покойным капитаном де Леренс из Французской Индии, а именно из Пондишери, и гранаты, доставшиеся ей от матери.

Гюи ничего не понимал во всех этих историях с наследствами, из-за которых она рассорилась с сёстрами — родными и двоюродными. Словом, на семью свою она всех собак вешала, а между тем какая грустная доля есть чужой хлеб и иметь дело только с чужими!

В этом месте рассказа появлялись мосье и мадам де Мюнкбург. Гюи много бы дал за то, чтобы ему показали их фотографию. Чета загадочная, как корсаж мадам де Леренс, жёлтый в бордовую полоску. Мадам де Леренс любила поговорить о своей бурбонской уродливости и утверждала, что в молодости она была похожа на Марию-Антуанетту. Гюи ни минуты не сомневался в том, что Мюнкбурги были преступниками из тех, которые занимают одно из первых мест среди знаменитых уголовных дел, и что на этот раз только близорукость полиции и протекция некоего безбожного сенатора, выгнавшего монахинь за пределы Франции, помогли Мюнкбургам спастись от позорного столба.

Что именно мадам и мосье де Мюнкбург сделали плохого мадам де Леренс, было довольно трудно разобрать. Несомненно то, что, будучи жильцами розовой комнаты, на редкость уютной, они обманом вкрались в доверие мадам де Леренс, мадам де Леренс, которая утешала мадам де Мюнкбург, пока мосье де Мюнкбург бегал за женщинами. А за женщинами он бегал. Потом они перестали платить за комнату. Наконец мосье де Мюнкбург посоветовал мадам де Леренс, куда вложить деньги. Посоветовал, ха, ха! Мадам де Леренс вставала и начинала ходить взад и вперёд по комнате, как настоящая Мария-Антуанетта. Самое ужасное во всём этом было поведение мадам де Мюнкбург. Он что, — обыкновенный лоботряс! Но она! «Я не скажу, что она такое!» Ещё было дело с сундуком! У этих Мюнкбургов хватило нахальства прислать за своим сундуком. Мюнкбургша посмела даже упомянуть о судебном приставе. Дальше уж идти некуда!

Вот почему после этого мадам де Леренс — всё равно, пускай сплетничают — сдала комнату офицеру, мосье де Флери. Человек воспитанный, приличный. Лейтенант. Блестящее будущее. Хватит с неё женщин, нет уж, не желает она с ними связываться!.. Дряни. Мужчины совсем другое дело.

Здесь опять начиналось загадочное. Мадам де Леренс пролила много слёз. Мосье де Флери занял у неё деньги. Он принимал у себя подозрительных людей. Бандитов, должно быть, думал Гюи. Наконец, нечего бояться слов, лейтенант оказался просто сутенёром. Гюи точно не знал, что это значит, но пытался представить себе.

«Когда я вспоминаю, как он говорил о своей профессии. Знамя! Франция! Говорил, что жалеет, что не живёт во времена империи, Первой, конечно. Ах, какой прохвост! Какой прохвост!»

И адвокат, конечно, сговорился с мосье де Мюнкбургом, на которого она подала в суд. А о крахе «Униона» и говорить нечего, — погибли её последние сбережения. Ей пришлось продать почти всю обстановку и поступить в компаньонки.

Как-то раз Диана застала госпожу де Леренс во время представления кукольного театра, которое она устроила для Гюи. Гюи сидел остолбеневший, глаза на лоб. Диана вошла в комнату в тот момент, когда Петрушка, зажав голову другой куклы под мышкой, драл её и приговаривал: «Ага, попался, Мюнкбург, дрянь паршивая. Я тебе покажу, как вдов разорять! А девку твою — в Сен-Лазар [13] сгною. В Сен-Лазар!» Гюи в крайнем возбуждении кричал с места: «В Сен-Лазар!» — и хлопал в ладоши. Очевидно, пьеса эта была ему уже хорошо известна. Диана не посмела сделать замечание госпоже де Леренс, потому что та слыла довольно ехидной сплетницей и потому что ей совсем не хотелось стать героиней пьесы для кукольного театра, которую госпожа де Леренс пойдёт разыгрывать в другом доме. Она попробовала расспросить Гюи, но ничего не поняла из всего того, что он ей с воодушевлением рассказал о мосье де Флери и о крахе «Униона».

Ещё было много рассказов о плохом характере мадам Трюкер, у которой мадам де Леренс служила компаньонкой. Она уходила от неё десять раз и десять раз возвращалась; и о том, как дочь мадам Трюкер жила в Одессе, и об открытках, которые она посылала из России, и о кожаном кошелёчке, который она привезла в подарок мадам де Леренс. Гюи требовал, чтобы кошелёк был ему показан. Он обожал запах кожи.

Кроме того, существовал маленький Поль. Маленький Поль был сыном мосье дю Валь д’Амбуаз, а мосье дю Валь д’Амбуаз был сыном мадам Спорги. Мадам де Леренс была одновременно компаньонкой мадам Спорги и гувернанткой маленького Поля. Гюи ужасно хотелось бы познакомиться с этим маленьким Полем, у которого был такой хороший почерк, и такой он был умный, и у него были электрические игрушки. Потом мадам Спорги нашла мадам де Леренс место у мадам де Версей, жены знаменитого де Версей и любовницы мосье дю Валь д’Амбуаз. Не надо, конечно, об этом говорить, но Женевьева, дочь мадам де Версей, самая младшая, это дочь мосье дю Валь д’Амбуаз. Какой симпатичный, какой воспитанный человек мосье дю Валь д’Амбуаз! Очень богатый. Он часто разлучался с мадам де Версей по долгу службы: он был дипломатом. Мадам де Версей рассказывала мадам де Леренс — конечно, не лично, — какой исключительный человек мосье дю Валь д’Амбуаз, какой он рыцарь, — именно в полном смысле этого слова, рыцарь. Он давал деньги на воспитание Женевьевы, на всё. Женевьева ничего не подозревает.

Госпожа де Леренс не любила англичан. Случалось, что в пьесах кукольного театра, которые она импровизировала для Гюи, мосье де Флери и мадам Мюнкбург были шпионами вероломного Альбиона. Фашода [14] в своё время показала, что это за люди. Гюи очень хотелось бы разузнать поподробнее о Фашоде, но, высказавшись о капитане Маршане, который вёл себя как герой, и прибавив, что это было в Африке, госпожа де Леренс больше ничего по этому поводу сказать не могла, и Гюи строил предположения. В его голове назревала смутная догадка, что всё это имело какое-то отношение к краху «Униона». Вечером он засыпал, думая о маленьком Поле, о Женевьеве, о том, как это грустно, что мадам де Версей разлучают с мосье дю Валь д’Амбуаз.

В доме всё время появлялись новые лица. Когда бывал народ, Гюи любил сидеть в углу большого холла и рассматривать незнакомых. Приходили самые разнообразные люди. Даже как-то раз — китаец. Одет он был не по-китайски, а в смокинг: был званый обед.

Днём Жорж принимал у себя друзей и людей, приходящих к нему по делу. Он запирался с ними в кабинете. Иногда Роберт тоже заходил в кабинет. Часто через дверь слышен был смутный шум, там ссорились, доносились злые, угрожающие голоса и обычно смех Жоржа. А дела Жоржа были дела нешуточные.

Раз Гюи видел, как из кабинета вышел высокий, смертельно бледный старец. Старец кричал: «Но ведь это же гнусность! это же гнусность!» Жорж весьма почтительно подталкивал его к двери, приговаривая: «Тише, господин министр, тише, вас могут услышать».

Больше всего Гюи любил ходить с дедушкой в Булонский лес. Эдуард часами не говорил внуку ни единого слова. Тогда Гюи мог сколько угодно думать обо всём: о Фашоде, об изумрудах матери, о том, как мосье де Флери ухаживал за мадам де Леренс. Вот это было смешно. Гюи бы никогда в голову не пришло ухаживать за мадам де Леренс.

— Дедушка, скажи, какая она была из себя, Мария-Антуанетта?

Эдуард, волею миссис Пэйдж граф де Неттанкур, на минуту задумался, распустив свою пышную бороду помещика, и ответил с феодальной простотой:

— Рожа.

IV

Фабрикант автомобилей Виснер, великий Виснер, преобразовавший французскую автомобильную промышленность, поставивший все рекорды на европейских гонках, начал свою карьеру как профессиональный гонщик.

Много спорили и осуждали Виснера за приветствие, которое он послал Жоресу на другой день после произнесённой им речи. «В глубине души я социалист, — говорил он генералу Доршу. — Кто же открывает?.. социалист-реалист. Две пары? Вы открываете? Это ставит меня в необычное положение. Я удваиваю. Но я смею сказать, что собственные интересы не заставляют меня забывать об интересах общих. Так. Значит, открываем карты? Приравнять свои интересы к интересам общим, вот каким образом можно постоянно оставаться в пределах самой строгой справедливости. А у меня вот три туза, генерал, очень сожалею!»

Почти каждый вечер на улице д’Оффемон собирались: Виснер, Дорш, Роберт, два-три журналиста, миссис Пэйдж, двоюродный брат Неттанкуров — Эмиль Брюер, занимавший довольно высокий пост в министерстве колоний, несколько офицеров с жёнами, греческая княжна. Играли в покер.

— У Брюнелей настоящий игорный дом, — сказала как-то жена одного лейтенанта генералу Доршу.

— Chère petite dame [15], если бы вы знали, как хозяин дома умеет проигрывать, вы бы этого не говорили!

И действительно, Жорж умел также и проигрывать. Диана — та регулярно выигрывала у Виснера.

— Если у вас есть друзья, которые любят «Мумм» [16], — шепнул как-то раз Брюнель генералу, — приведите их завтра. Я получил десять ящиков, пальчики оближете.

Этот короткий спич закончился жестом, принятым в кинематографе для описания хорошеньких женщин: рука с собранными в горсточку пальцами описывает движение вокруг лица, после чего ладонь расправляется и посылает воздушный поцелуй.

— Хорошо, — сказал Дорш, — я приведу Сабрана.

Капитану Жаку де Сабран так понравился «Мумм», что он стал бывать у Брюнелей каждый вечер. В день праздника в Сен-Сире [17] — его брат обучался там — капитан прислал Брюнелям приглашение.

Платье, в котором Диана появилась в Сен-Сире, произвело сенсацию. Тогда только что начинали входить в моду облегающие платья: оно прилипало к ней, как мокрое. Лейтенант де Сабран, когда брат представил его прекрасной госпоже Брюнель, был явно потрясён. Во время одной из фигур высшей верховой езды он чуть не свернул себе шею, оттого что, стоя на двух лошадях, на всём скаку отдал ей честь. Но тем не менее лейтенант не превратился, как его брат, в завсегдатая улицы д’Оффемон. По слухам, у него была связь с какой-то известной актрисой.

Начали упорно говорить о том, что Роберт женится на миссис Пэйдж: блестящая партия. Миссис Пэйдж — не только вдова чикагского Пэйджа, она, кроме того, ещё дочь Мак-Гендрика, того, что недавно основал транспортный консорциум. Свадьба, правда, не была ещё делом решённым. Но с уверенностью можно было сказать, что миссис Пэйдж очень влюблена.

— И у вас никогда, chère madame, не было желания проехаться с мосье Блэном в Соединённые Штаты? Он ведь бывает там по делам? — говорила Кристиана госпоже Блэн, жене ювелира с улицы Мира, с которой она познакомилась прошлым летом в Уриаже.

— Нет, как-то не пришлось.

— Как жаль! Очень, очень жаль! Меня лично в Америку не особенно тянет. Совсем нет. Я предпочла бы съездить в Палестину. Святые места. Но всё-таки, если б представился случай… О, я говорю это просто так, я совсем туда не собираюсь, но всё-таки, если бы представился случай, я бы не отказалась.

— Простите за нескромный вопрос…

Госпожа Блэн помолчала, разглядывая свои кольца…

— …я, конечно, ничего не утверждаю, но слухи относительно того, что виконт…

— Роберт?

— …ваш сын… имеют они некоторое основание?

— Слухи? О Роберте? Какие, chère madame Блэн? Я даже растерялась, я абсолютно не знаю, что говорят. В Париже столько сплетен.

— Да, я так и думала, что это сплетни. Но всё-таки упорно говорят о том, что виконт женится на миссис Пэйдж.

— В первый раз слышу! С чего вы это взяли?.. Ах, потому что я заговорила о поездке в Америку? Что вы, что вы, это же только разговоры.

— Да, я так и думала. Виконт ведь лет на двадцать моложе миссис Пэйдж. Кстати, она наша клиентка.

Что касается госпожи де Леренс, то она была возмущена. Она не переставая говорила с Гюи о разнице в летах между супругами. Спору нет, капитан де Леренс был много старше её. Но это совсем другое дело. Жалко смотреть, когда такой красивый мужчина, как Роберт, отдаётся вот так, за деньги. О чём тут говорить — за деньги, сомненья нет. Нет, нет, совершенно лишнее делать вид, что это неотразимое влечение. И кто это выдумывает, что миссис Пэйдж умна? Глупа как пробка. Должно быть, пример Бони де Кастелиан вскружил Роберту голову. «Ах, подумать только, что есть женщины, которые не могут найти себе мужа, когда они… Конечно, Гюи, голубчик, я говорю не о себе, я уже в таких летах, нет, нет, ты этого ещё не понимаешь, но годы мои уже такие… Правда, когда Пьер умер, я была в полном расцвете. Но что же от Роберта можно ожидать? А как он жил всегда? Приживалом у твоей матери или у мосье Брюнеля. Циник он, альфонс, вот он кто, настоящий альфонс».

Гюи был не особенно доволен госпожой де Леренс. Зачем Роберта так смешно называть? Гюи должен был выучить наизусть кусок из Альфонса Доде (шедевр! «Супрефект в поле») и ни за что не мог ничего запомнить, — он плохо запоминал прозу.

Миссис Пэйдж очень подружилась с Дианой. Она подарила ей кружева, километры кружев. Диана заказала себе дезабилье с кружевами, и днём принимала теперь исключительно в дезабилье из валансьена. Так как у себя дома она корсета не носила, то госпожа Блэн, рассказывая об этом мужу (на что это похоже!), поджимала губы. После чего господин Блэн, человек всегда очень занятой, выкроил время зайти после чая за госпожой Блэн на улицу д’Оффемон…

— И мосье Брюнель совсем не ревнует? — спрашивала, сидя в углу с Кристианой, госпожа Блэн, пока господин Блэн рассказывал Диане, как он ездил в Чикаго с бриллиантовым ожерельем для мистера Мак-Гендрика, отца миссис Пэйдж, и как на пароходе забрались в его каюту и унесли футляр, в котором лежала лишь копия драгоценного ожерелья, а настоящее-то, завёрнутое в носовой платок, было здесь вот, у меня в брюках.

— Наоборот, chère madame, ревнует моя бедная Дианочка. Это удивительно, потому что на первый взгляд, казалось бы… я не говорю ничего плохого о внешности Жоржа, он такой живой, и Диана, конечно, мне дочь… Она без ума от мужа. Я считаю, что это даже не разумно. Другие мужчины для неё не существуют. У неё столько забот из-за него! Она так огорчается! Эти актрисы, с которыми ему приходится встречаться по делу. Он иногда так поздно возвращается. Ах, уж эти мне актрисы. Диана слышать о них не может!

— Но мосье Брюнель ничего не имеет против домашних туалетов мадам Брюнель?

— Он? Это в его вкусе. Это совсем не в жанре Дианы, но она заказала себе все эти капоты из фамильных старинных кружев исключительно для того, чтобы соперничать с актрисами, чтоб удержать его.

Вернувшись домой, Блэны обменялись впечатлениями. Что подразумевала мать, говоря об актрисах, с которыми ему приходится встречаться по делу?

— Я убеждён, — сказал господин Блэн, — что он торгует живым товаром. Что же касается Дианы — это вещь! Но обходится она, должно быть, в копеечку.

Госпожа Блэн обратила его внимание на то, что он разговаривал с Дианой слишком оживлённо. «Это было заметно, друг мой, это было заметно». Тогда сцену устроил господин Блэн.

На генеральной репетиции новой пьесы Бернштейна Виснер был в ложе Брюнелей вместе с Робертом и миссис Пэйдж. В антракте миссис Пэйдж вынула из бисерной сумочки письмо и передала его Диане. Диана прочла, воскликнула: «Какая гадость!» — и передала листок Жоржу. Жорж рассмеялся своим добродушным смехом и спросил миссис Пэйдж, показала ли она письмо Роберту.

— Только что, — сказала миссис Пэйдж.

— Тогда, — продолжал Жорж, — его остаётся прочесть только Виснеру.

Диана инстинктивно сделала движение, чтобы отнять письмо, но оно было уже в руках фабриканта. Тот в нерешительности помедлил, глазами спрашивая разрешения у миссис Пэйдж. Миссис Пэйдж кивнула головой. Письмо гласило:

«Старая дура, ты собираешься сделать глупость, из-за которой будешь кусать себе локти. Если ты выйдешь замуж за сэра Роберта де Неттанкур, такого же виконта, как я, то он наставит тебе рога в первую же брачную ночь. У него есть любовница, которой он носит пирожные со стола своего зятя. Зовут её мадемуазель Люлю. Если ты хоть на минуту могла вообразить, что он женится на тебе ради твоих прекрасных глаз, то ты просто непозволительно глупа. Роберт женится на тебе только ради твоих капиталов. Неприятно правду слышать, но тебе придётся привыкнуть к этой мысли. Пример Бони де Кастелиан вскружил ему голову. Неужели ты думаешь, что во Франции мало своих женщин, умных, красивых, интересных, которые бы могли составить счастье такого человека, как твой Роберт? Поверь мне, о нём не стоит жалеть: это ничтожество, альфонс, он всегда жил на содержании либо у сестры, у этой девки, либо у зятя, этого Гобсека. Поверь мне, лучше будет, если ты соберёшь свои манатки и без разговоров уберёшься в Чикаго.

Некто, жалеющий тебя, и которому всё это претит».

Оторопевший Виснер смотрел на письмо. Наконец он вымолвил:

— Да, вот это загнули!

— Ужас! — вздыхала Диана.

— По-моему, это просто смешно, — сказал Жорж.

Но Роберт нервничал:

— Мне кажется, что следовало бы спросить Нелли, что она об этом думает…

— Это очень по-французски, очень интересно, я пошлю письмо моему отцу для его исторической коллекции. Дарлинг, Роберт, нам кто-то кланяется…

Все оглянулись. Но Роберт, явно озабоченный, очень громко продолжал:

— Хотел бы я знать, кто это…

Жорж, не поняв, ответил:

— Это молодой де Сабран, со своей возлюбленной, Мартой С… из «Пале-Рояля» [18].

Диана, чрезвычайно заинтересованная, разглядывала актрису. Красивая женщина. Виснер, оживившись, воскликнул:

— Она, должно быть, совсем не дурна в постели… в первом акте.

V

Гюи играл на скрипке Молитву из «То́ски». Ему было девять лет, но в школу его не отдавали. Диана находила, что достаточно одной госпожи де Леренс и что совершенно лишнее посылать его в школу, где детей обучают математике и всяким «предметам», ненужным для человека искусства. Гюи посвятит себя искусству. Это был довольно красивый ребёнок, очень пухлый, с чёрными, как у матери, глазами, светловолосый. Круглые, несколько пухлые щёки, с ярким пятном румянца посредине, казалось были вылеплены из каши, которой его кормили по утрам. От него пахло апельсиновым вареньем. Обычно он был одет в бархатный синий или чёрный костюмчик — прямая курточка, штанишки, схваченные ниже колена, и белый атласный жилет. «Совершенный Ван-Дейк», — говорила госпожа де Неттанкур. Подстрижен он был «aux enfants d’Edouard» — с чёлкой и под скобку.

Он по-прежнему ежедневно гулял с госпожой де Леренс, но в парк Монсо они больше не ходили, — там было слишком много нянек и ребятишек. Прогулки свои Гюи и госпожа де Леренс, конечно, хранили в тайне. Ходили по универсальным магазинам, где есть на что посмотреть! Госпожа де Леренс примеряла шляпы. Маленькие, большие, с полями, наколки из фиалок.

— Посмотри, Гюи, что теперь носят. По-моему, это просто смешно. Чем у этих ветрениц в нынешнее время набита голова…

— Эта шляпа очень вам к лицу, мадам, — говорила продавщица.

— Пожалуй… Нет, всё-таки я бы не решилась выйти на улицу в таком виде.

— Дело привычки, мадам. Главное, чтобы было к лицу…

В те времена можно было заказать на дом что угодно и некоторое время держать, не заплатив. Это было удобно. Госпожа де Леренс заказывала себе необычайное количество вещей. Дней через восемь она всё возвращала обратно. Это превратилось в игру, и Гюи, которому сначала было стыдно, тоже стал играть, как будто он покупает.

— Скажите, мадам, нельзя ли, чтобы вам послали вот это ружьё?

— Ружьё? Ты с ума сошёл!

Мерить декольтированные платья она тоже не соглашалась, как Гюи её об этом ни просил. Зато она выбирала жемчуга на улице Мира, что уж совсем было неправдоподобно: раздосадованные приказчики отвечали сухо, держались поближе к футлярам и спешили их убрать.

Только потому, что мадемуазель Тернар, учительница музыки Гюи, переехала на улицу Курсель, совсем рядом с Брюнелями, Гюи стали пускать к ней без провожатого; и его предупредили, что, когда он будет выходить к госпоже Тернар, ей будут сообщать об этом по телефону, и она в свою очередь будет сообщать по телефону об его уходе, чтобы он не вздумал по дороге задерживаться.

Диана не так боялась автомобилей, как уличных знакомств. Уже относительно парка Монсо она давала госпоже де Леренс тысячу наставлений. Мало ли с кем ребёнок может подружиться. Бог знает с какими детьми, а потом мальчик вдруг скажет что-нибудь этакое. Не говоря уже обо всём остальном, чему они могут его научить. Госпожа де Леренс поддакивала. По её мнению, ребёнок должен иметь перед глазами только такие предметы, которые достойны подражания.

Вообще Гюи ни с кем не дружил. Лето он проводил в Неттанкуре, и там ему с крестьянскими детьми играть не позволяли. Когда бабушка уезжала на курорт, его оставляли под присмотром госпожи де Леренс, которую приглашали на три недели, как раз на время лечения госпожи де Неттанкур. Что же касается Брюнелей, то они рады были, что могут свободно вздохнуть в Довиле или Пари-Пляже.

— Жоржу, — говорила Диана, — необходимо отдохнуть. Я не хочу навязывать ему мальчика летом, хотя Жорж и считает Гюи своим сыном. Удивительно, как он относится к нему.

Правда, изредка Гюи приглашали на детские праздники к друзьям Жоржа. Но из этого ничего не получалось. Гюи робел перед другими детьми. «Дичок он», — объясняла его бабушка.

Каждый год на рождестве Брюнели устраивали ответный вечер. В холле стояла огромная ёлка, вся в электрических огнях, и вместе с детским праздником был праздник для взрослых. Мужчины и дамы наряжались в бумажные колпаки, трещали хлопушки, танцевали котильон по всему дому, а Жорж наряжался дедом-морозом, и на ёлке висели офицерики из папье-маше, а на лестнице стояли офицеры живые. Проходя под пучком омелы, подвешенным в холле, надо было целоваться. Генерал Дорш никогда не пропускал этого дня. Диана громко смеялась, а господину Виснеру, казалось, было совсем не весело.

Обычно же Гюи бывал один. Мать говорила с ним по-английски, но с тех пор как уехала nurse, он стал понемножку забывать язык. Тогда ему начали давать одни только английские книги, из тех, что нравились Диане: «Алиса в Стране чудес» с иллюстрациями Рекхема, «Джунгли» и «Тарзан». Генерал Дорш выдавал свои затаённые мысли, даря Гюи к каждому новому году по книге капитана Данрита: «Роковая война», «Воздушные беглецы» и так далее.

В один прекрасный день, выходя от мадемуазель Тернар на улицу Курсель, Гюи издали увидел мальчика примерно одного с ним возраста. Мальчик катил большую корзину на колёсиках, в которой булочники рассылают по домам хлеб. Корзина была пустая. Мальчик подталкивал её, и корзина двигалась довольно быстро. Гюи умышленно не посторонился или, может быть, посторонился, но так, чтобы корзина наскочила на него. Другой мальчик от неожиданности выпустил корзину, и ему пришлось бегом догонять её, потому что она быстро укатилась куда-то в сторону. Гюи шёл с невинным видом и вдруг почувствовал, что другой мальчик догоняет его. Он инстинктивно ускорил шаг, но не успел избежать пинка в зад:

— Я тебе покажу где раки зимуют, задевала паршивый! Тебе что, лень посторониться, обезьяна ты дрессированная! Вырядился-то, смехота!

Гюи был одет в стиле Ван-Дейк. Ему в первый раз дали под зад, — это было его первым знакомством с пролетариатом.

Он предпочёл не объясняться.

* * *

Для того чтобы граф д’Эвре сделался королём французским, достаточно было трёх смертей. А ведь говорили, что в королевском семействе много больных туберкулёзом. Госпожа де Неттанкур, конечно, не желала смерти их высочеств, нет. Но герцог Орлеанский царствует уже так давно, что в сущности какая разница. И что же это за царствование! Ведь Филипп VIII на то только и годен, чтобы сидеть в Англии и кушать бисквиты. А сколько раз уже представлялся случай проявить себя.

— Поймите, Полина, милочка, что я не роялистка. Я не могу себе позволить таких… крайних убеждений, которые встали бы между мною и моими детьми. Ведь вы знаете, что Диана, с тех пор как она замужем за Жоржем, стала очень либеральна, республиканка, да и только, а Жорж мне всё равно как сын… Нет. Но, с другой стороны, как же мне забыть моё происхождение? Я из рода беарнских Сассенанжев, вы сами понимаете… Вот отчего я интересуюсь не с политической, а с человеческой точки зрения семейством Орлеан. С ними связано всё наше прошлое.

— …которое вернётся только после большого скандала, — прошипела госпожа Блэн.

— …чего я вовсе не желаю, бог мой. Нам и так хорошо живётся, зачем говорить о катастрофах! Итак, если бы Филипп Восьмой умер, это лишь слегка оживило бы историю. Ничего не может быть скучнее периодов без смены королей. Всё равно как если бы мне пришлось целый месяц не менять рубашки! Нет, я очень не люблю долгих царствований. До чего же было удобно, когда можно было выражаться, как наши предки: «Мы переехали на другую квартиру при Луи-Филиппе», или «Наша девочка родилась при Карле Десятом». На что это похоже — считать по годам, как это делается сейчас? Не жизнь, а поваренная книга. Нельзя же говорить «при Феликсе Форе, при Лубэ»! На что это похоже?

Госпожа Блэн находила, что они отвлекаются от темы. Отчего это госпожа де Неттанкур так интересуется графом д’Эвре и его правами на трон? Она нисколько не постеснялась её об этом спросить.

— По ассоциации, оттого что мы говорили о Гюи. А Гюи завёл себе друзей у своей учительницы музыки. Скрябины, Антуан и Дмитрий. Нет, я не думаю, они не в родстве с музыкантом, — мать их с острова Кубы. Совсем в другом роде, чем Диана, но всё-таки красавица. Испанская аристократия, пересаженная на новую почву, милая моя, только не показывайте её мосье Блэну.

— Вы думаете? Но как же граф д’Эвре?

— Мадам Лопес в разводе… с мосье Скрябиным. Нет, впрочем, они только врозь живут… Она очень религиозна… Мосье Скрябин изредка заходит за детьми и берёт их с собой в театр «Одеон»…

— Кристиана, а как же граф д’Эвре?

— Не сбивайте меня с толку, Полина, сейчас. В жизни мадам Лопес — у неё изумительный особняк в Нейи — есть большая привязанность, большое давнишнее чувство. Дружба графа д’Эвре — большая честь. Диана никогда не позволила бы сыну бывать в доме не вполне приличном. Но то, что он — его светлость, конечно меняет всё дело. Граф не может жениться на мадам Лопес, у него есть долг перед родиной, но ведь мы встречались бы с мадам де Ментенон? В таком случае… Кроме того, исключительность её положения заставляет мадам Лопес вести себя строго-строго, редко кто ведёт себя так среди буржуазии.

Тут госпожа де Неттанкур вздохнула. Она заговорила об охоте графа д’Эвре. В Индокитае, в Канаде он вёл себя как настоящий рыцарь. Она видела его фотографии — он стоит на груде убитых им диких животных. Везде, куда бы он ни заехал, у него свои поместья. У госпожи Лопес тоже, между прочим. Но госпожа Блэн, несмотря ни на что, строго осуждала содержанок, и никакие графы тут не могли помочь.

Итак, Гюи отправился в Нейи, в парк, чтобы встретиться с братьями Скрябиными. Они шли с госпожой де Леренс пешком — для моциона. Шли они через Тёрн, где жила госпожа Трюкер: госпоже Леренс надо было занести пакет к госпоже Трюкер. Гюи был очень доволен, что они пройдут мимо шара на Тёрн, — ему этот шар нравился, он не был похож на другие памятники.

На бульваре Инкерманн мальчишки катались на роликах, у каждого было по одному коньку, — второй одалживали товарищу. Гюи с досадой слушал прерывистый шум: мать не покупала ему роликов, она боялась, что он переломает себе ноги.

Гюи размышлял о том, что если б у него были ролики, то он катался бы на двух, — так быстрее. Госпожа де Леренс купила облигацию городской лотереи и теперь не знала, как свести концы с концами. Зато, если она выиграет миллион… Гюи думал про себя, что это было бы совершенно несправедливо, если бы госпожа де Леренс выиграла миллион: она старая и некрасивая, зачем ей деньги? «Что было бы обидно, — говорила она, — это выиграть всего пятьдесят тысяч».

Вдруг нечто вроде метеора пересекло улицу на углу авеню дю Шато: открытая машина, в которой сидело несколько мужчин. За ней, не очень далеко, гнались другие машины. Телега молочника перерезала дорогу погоне. Лошадь становилась на дыбы, пятилась. За это время первая машина успела исчезнуть. Невозможно было понять, куда она свернула.

Пассажиры первой из остановившихся машин, марки «Виснер», отчаянно размахивали руками и орали на молочника:

— Дубина, серый автомобиль из-за тебя упустили.

Когда госпожа де Леренс это услышала, она шепнула Гюи: «Бежим!» — и, подобрав юбки, пустилась в сторону бульвара Бино. Она остановилась только у самых дверей госпожи Лопес. Гюи ничего не понял, но бежал, как будто это такая игра. У госпожи Лопес ему объяснили в чём дело: мимо них промчался Бонно [19] с друзьями. Гюи и госпожа де Леренс спаслись только чудом. От чего они спаслись, какое чудо, — этого Гюи не мог понять. Во всяком случае, было что рассказать. И в доказательство того, что что-то случилось, госпоже де Леренс дали вина для подкрепления после пережитых волнений.

VI

Генерала Дорша назначили в новый гарнизон, в восьми часах езды от Парижа, на пост начальника дивизии, и он бывал теперь на улице д’Оффемон только два-три раза в месяц. Когда его подчинённые ездили в Париж, он посылал с ними корзины с местными фруктами, и по утрам на чёрной лестнице особняка появлялись денщики с плетёнками.

Миссис Пэйдж уехала в Америку, и Роберт пребывал в довольно мрачном настроении, хотя посещал все благотворительные вечера, и уже говорили, что со временем он превратится во второго Андрэ де Фукьера [20]. Это не нравилось госпоже де Неттанкур, она говорила, что Роберт никогда не будет профессиональным забавником.

Жорж всё чаще отлучался из дому, в покер стали играть меньше. То есть теперь садились за игру всегда очень поздно, после театра, а Жорж возвращался когда придётся. Он присоединялся к игрокам, целовал Диану в голое плечо и говорил, потирая руки: «Ну что ж, сыграем?» Потеснившись, для него освобождали место, и игра оживлялась. Кроме того, как-то понемножку вошло в привычку играть также в углу холла за небольшим флорентийским ломберным столом (госпожа де Неттанкур против всякой очевидности утверждала, что стол работы Бенвенуто Челлини. «Кристиана, побойся бога!»). Играли за этим столом то одни, то другие, но господина Блэна можно было застать тут всегда… Он совсем забросил покер ради бриджа, — тогда эта игра была новинкой. Играли по франку очко, что в результате выходило накладно. Обыграть господина Блэна было невозможно.

— Я раньше думал, — говорил он жене, которая не играла и которой очень не нравились новые привычки мужа, — что Брюнель торгует живым товаром. Ничего подобного: он просто прожигатель жизни, и всё тут. Нужно уметь признаваться в своих ошибках.

— Вы могли бы, не будучи несправедливым к мосье Брюнелю, реже торчать у его жены.

— Ах, вот где собака зарыта! Бедная пташечка!

Иногда, несмотря на то, что игра затягивалась далеко за полночь, Жорж не появлялся совсем. На следующий день он, как бы к слову, замечал, что на самом деле вернулся очень рано, потихоньку, с чёрного хода и отправился на боковую, никому не сказавшись. «И когда Диана пришла, я, чтобы испугать её, крикнул: „гау!“» Диана не очень смеялась и просила Жоржа не вдаваться в подробности.

Диана выбрала себе в подруги Маргариту де Сабран, жену капитана, только недавно вышедшую замуж. Маргарита была совсем глупенькая, но довольно хороша собой. Не слишком. Она только что рассталась с матерью, оставшейся на юге, и ей таких трудов стоило скрывать свой южный акцент, что она совсем не сплетничала. Диане с ней было спокойно. Они ходили вместе к Румпельмейеру, к Мирабо [21].

Жак де Сабран служил в генеральном штабе, но его могли в любой момент послать к чёрту на рога. Маргарита утверждала, что она не может жить без Парижа.

Иногда к ним присоединялся Виснер, и они ездили вместе в Булонский лес, в «Арменонвиль», на «Каскад» [22] или, смотря по сезону, и дальше — в «Голубой павильон» или к «Прекрасной велосипедистке». У Виснера был ослепительный «Мерседес». Это казалось странным, но он говорил, что так по крайней мере никто не может заподозрить его в том, что он за свою машину не заплатил.

— Такая машина, — объяснял Жак своей жене, — стоит тысяч сто франков. И говорят, что подарил ему машину кайзер. Я этому, кстати сказать, не верю. Но всё-таки я этого Виснера не люблю. Он социалист.

— Он очень милый, уверяю тебя, — протестовала Маргарита. — И к Диане он относится идеально.

— Н-да, говорят…

— Ну вот видишь, какой ты! И потом кто меня с Дианой познакомил? Ты же сам.

Никто не понимал, почему при их образе жизни у Брюнелей нет своей собственной машины. Они брали машину из гаража, и конечно, эти наёмные автомобили старомодны. Диана говорила, что они ей больше по вкусу, она терпеть не может быстрой езды. По правде сказать, она об этом забывала в машине Виснера.

Кроме того, их наёмной машиной главным образом пользовался Жорж. Случалось даже так, что в течение двух месяцев они совсем не брали машины. Начали болтать о том, что дела Брюнеля идут неважно. Тогда он нанял новую машину, роскошь которой выражалась главным образом в уйме порт-букетов [23], где всегда, независимо от времени года, стояли розы.

— Почему никогда не видно вашего молодого деверя? — заметила Диана Маргарите. — Он избегает нас?

— О, Пьер вращается исключительно в кругах полусвета, он невыносим! Жалко, он такой забавный!

— Неужели мы такие примерные, что пугаем его? Знаете что, пускай ваш муж злится, но если лейтенант де Сабран хочет, он может привести с собой весь «Пале-Рояль», меня это нисколько не смутит! Даже приятно будет после мосье Блэна!

— «Пале-Рояль» уже в прошлом. Он перешёл на «Опера-Комик».

— Господи, какая вы провинциалка. Какой же это демимонд? Это самый настоящий Сен-Жермен.

Но Пьер де Сабран всё-таки не появился на улице д’Оффемон. Диана как будто не обратила на это внимания, так как её окружало много новых людей. Маргарита облегчённо вздохнула, ибо Пьер сказал ей по поводу Дианы: «Уж если ты шлюха, то так и говори».

Ездили в машине Виснера к генералу Доршу; нагрянули к нему неожиданно. Генерал устроил для них парад гарнизона.

У Виснера были деньги в балканских предприятиях. Маргарита это не совсем понимала. Говорят, что там отвратительные дороги, разве там покупают много автомобилей? Да нет, это не имеет никакого отношения к автомобилям. Рудники в Сербии. И Виснер прибавил с гордостью:

— Я одалживаю деньги только королям…

Сербский король Пётр зимою прибыл в Париж, и много членов посольства, а также военный атташе беспрестанно бывали на улице д’Оффемон. Все они в той или иной степени были причастны к убийству королевы Драги и её супруга [24]. Кто-то из них сидел в дни их царствования в тюрьме. В каком-то каменном мешке, говорят. Диана немножко кокетничала с одним из секретарей посольства, которого звали Милан и как-то ещё, этакий гусар, очень красивый собой, с большими чёрными глазами. Будто бы именно он и выбросил королеву в окно. Он очень хорошо катался на коньках. Маргарита, Диана и он — все вместе пошли как-то на каток. Катаясь с ней вдвоём (он тщательно следил за тем, чтобы кататься с Дианой и Маргаритой по очереди), он объяснял Маргарите, что усопшие монархи были на самом деле преданны Германии. Она никак не могла запомнить, которые из них Обреновичи и которые Карагеоргиевичи. Милан настаивал на германофильстве предыдущих монархов и на позорном состоянии страны под каблуком укротительницы Драги Машины. Никакой свободы. Сербия была просто немецкой колонией. Сейчас Сербия либеральная страна. Дух Французской революции проник туда вместе с новым монархом, который учился в Париже. И Милан в честь Франции выписывал на льду восьмёрки.

— Сербское общество гораздо культурнее, чем думают, chère madame. Я уверен, что в Эксе (вы из Экса? Нет? Ах, из Тулона!) гораздо меньше читают новую литературу, чем в Белграде или в провинции, в хорошем сербском обществе. Бурже, Фаррера, и даже Франсиса Жаммса…

— Ах, даже Франсиса Жаммса?

— Именно.

Маргариту это растрогало, она как раз с ума сходила по Жаммсу. Он так прелестно пишет об осликах, у неё у самой был осёл, которого звали Ту-фу.

— Вы давно знаете мосье Виснера? — спросил её серб во время очередного тура. Маргарита познакомилась с ним у Дианы. — Он очень милый. Не правда ли? Такой весельчак. И какой делец!

На эту тему Милан мог говорить без конца. Наконец он как бы по секрету прибавил:

— Могу вам доверить, что мосье Виснер очень много сделал для укрепления французского влияния в Сербии, очень много. Имя Виснера дорого сердцу каждого серба, сердцу каждого сербского патриота…

— Почему? — спросила, может быть, необдуманно Маргарита. Милан, пред тем как ответить, сделал фигурную тройку. И Маргарита чуть было не упала.

— Chère madame, — сказал он наконец, — это принадлежит истории. Именно истории.

Гюи очень полюбил сербов: он начал собирать марки, и вдруг вся пустая сербская страница его альбома заполнилась марками всех размеров. Больше всего ему нравились марки с изображением убитого короля, которые ещё имели хождение в первые дни царствования Петра I, — только на голову свергнутого тирана ставили чёрную печать с сербским гербом.

Генерал Дорш прислал ему целую пачку марок французских колоний, очень интересных, с фисташковыми пейзажами в малиновых рамках и с шоколадными ягуарами на фоне индиго. Негры из Обоко, из Джибути, чиновники Мадагаскара, которых негры несут на спине, — всё это, и даже английский жираф из Ньяссы, напоминали Гюи кузена Брюера, который, бывало, рассказывал за столом, как в Сенегале, в Дакаре, если хочешь, чтобы тебя уважали, нужно при встрече с идущим по тротуару туземцем согнать его на мостовую хлыстом, а не то он начнёт хамить. Кузен Брюер — человек очень суровый, в пенсне и со скрипучим голосом. Орден Почётного легиона. Рассказывали, что на Мадагаскаре, куда он приехал администратором сразу по окончании кампании, он не раз разыгрывал из себя англичанина. Гюи, разглядывая тридцатипятисантимовую марку Мадагаскара, старался представить себе кузена Брюера на филанзане [25], с пенсне на носу.

Гюи послушно сидел и наклеивал марки — он нашёл в посылке генерала Дорша марку Сен-Пьера и Микелона, а у него этой марки как раз не было, — когда он услыхал — хлоп! — в холле будто разорвали хлопушку, как на рождестве, и выбежал из детской.

С галереи над холлом он увидел Жоржа, стоявшего, согнувшись, у рояля; дверь в конце холла открылась, и Диана, остановившись на пороге в кружевном чепце и в капоте, испуганно закричала:

— Господи! Что это, Жорж, кто стрелял?

А с другой стороны вошёл лакей, и никто не обращал внимания на Гюи, который, не выпуская из рук марку Сен-Пьера и Микелона, никем не замеченный, спустился по лестнице и подбежал к Жоржу.

На полу, на персидском ковре, между диванчиком и пуфом, лежал человек. Он упал на спину, и, подойдя ближе, Гюи увидел вокруг него огромную лужу крови. Жорж довольно бессмысленно смотрел на него. Человек на полу ещё держал в руке револьвер. Нельзя было хорошенько разобрать, стар он или молод: он выстрелил себе в голову, и всё лицо его было исковеркано, а из-под очень светлых волос вытекал мозг.

Гюи никогда не видел мёртвых. Ему не было страшно, но ужасно интересно. Он не забывал, что держит в руке марку Сен-Пьера и Микелона, и крепко зажал её между большим и указательным пальцами; тем не менее он заметил, что лежавшая на рояле риза из ситосского аббатства вся забрызгана кровью.

Жорж поднял голову, увидел мальчика и сказал Диане странным, изменившимся голосом:

— Уведи ребёнка. Это Пьер де Сабран. Жозеф, ничего не трогайте и никого сюда не пускайте. Нужно, чтобы до прихода полиции всё оставалось так, как есть.

Это было всё, что Гюи услышал. Диана с истерически вздымающейся и опускающейся грудью взяла его на руки, как будто он ещё не умел ходить. Он чувствовал совсем близко грудь матери. Он не отбивался. Он крепко держал свою марку. Диана одним духом донесла Гюи до детской на втором этаже и, лаская его больше обычного, спросила:

— Бедный мой мальчик. Ты ведь ничего не видел?

Гюи понял, что ей хотелось бы, чтоб он ничего не видел. Он не стал ей противоречить. Он спросил, покраснев:

— Как его зовут, того господина, что упал?

Диана облегчённо вздохнула: он ничего не видел.

— Не думай об этом, котик, ты его не знаешь… Всё образуется. Ну, ступай играй, хорошо? Я пойду письма писать.

Он знал, что она пошла в холл. Марки его уже больше не интересовали. Машинально наклеил он марку Сен-Пьера и Микелона. Сидя перед раскрытым альбомом, он думал о вытекающих мозгах. Жаль, что он не успел как следует разглядеть.

VII

С точки зрения правосудия всё обошлось отлично. Самоубийство не вызывало сомнений. Что касается причин, то объяснения господина Брюнеля, которых решили не оглашать, оказались вполне удовлетворительными. Первые дни газеты дали только очень туманную заметку: лейтенант де Сабран застрелился на дому у одного из своих друзей по причинам личного характера. Дело сдали в архив.

Но Сабраны были в родстве со всеми замками и родовыми поместьями республиканской Франции. Молчание, приписываемое политическим связям Брюнелей, их не удовлетворяло. И что это за связи! Говорят, Вивиани — этот «человек, который тушит звёзды» [26]; Клотц, Виснер, — какие-то евреи. Виснер, возражали им, не еврей. Гм! Впрочем, это одно и то же. Клотц в Контрексвиле афишировал свою близость с прекрасной госпожой Брюнель. Да, да. «Аксьон франсез» [27] вмешалась в это дело.

Эта газета защищала версию убийства. Пьер де Сабран, которого Диана завлекла в сети своего мужа, отказался заниматься шпионажем для Германии. Предложение это, переданное Брюнелем, исходило от Виснера, Клотца и Бриана. Когда Брюнель убедился, что дело безнадёжно и что отважный лейтенант собирается разоблачить его, он просто разделался с ним. Потом Вивиани вызвал к себе судебного следователя и дал ему соответствующие приказания. Вся печать подкуплена Виснером чеками за подписью Клотца.

Скандал был неизбежен. В печати появились сдержанные отголоски на заметки Шарля Морраса [28], утверждавшего, что особняк на улице д’Оффемон — гнездо антифранцузского заговора и что душа этого заговора — Аристид Бриан. Леон Доде [29] объявил, что если его убьют в ближайшие дни, то убийцу следует искать неподалёку от парка Монсо. «Пуля, которая настигнет меня, вылетит из того же револьвера, которым был убит лейтенант де Сабран».

На заседании в палате министр юстиции был настолько возмущён взведённым на него (и его коллегу — министра финансов) обвинением, что произнёс взволнованную речь, которая, как гром, прокатилась по всей стране.

— Враги существующего строя, — воскликнул он, — хотят воспользоваться личной драмой, повергшей в траур два семейства одновременно: семейство убитого и семейство дома, который он избрал для того, чтобы совершить свой роковой поступок; враги существующего строя хотят превратить это самоубийство — конечно, трагическое, но, в общем, банальное, — в чудовищное предательство, изобразить это как шаг к отцеубийству, более гнусному, чем отцеубийство само по себе, в преступление французов против Франции! И каких французов — французов, которых, господа, вы все, где бы вы ни сидели: рядом с мосье Жоресом или с мосье Бодри д’Ассон, — которых вы все уважаете и чтите, как самых преданных сынов Франции, хоть и слишком часто между собой несогласных, слишком часто восстающих друг против друга! Правительство доводит до сведения всех, что в этих чудовищных обвинениях нет ничего заслуживающего внимания, ничего, что бы не вызывало презрения. Я лично просматривал дело и, не желая вдаваться в подробности, давать лишний материал любителям скандалов, могу вам сказать, что не нашёл в этом деле никаких фактов, которые не вызывали бы уважения к этим французам, у которых француз покончил с собой. Если бы он знал, если б этот несчастный мог предвидеть, какое море грязи и ненависти его поступок навлечёт на его друзей, к которым он чувствовал уважение и даже, возможно, — кто знает? — больше, может быть, это заставило бы его отказаться от своего рокового решения. Но через этих людей, не имеющих отношения к правительству, стараются задеть личности, подозревать которых никто не имеет права. (Шум на всех скамьях.) Да, господа, я утверждаю, — никто не имеет права подозревать! Тот, кто возьмёт на себя смелость сомневаться в честности мосье Клотца…

Парламент устроил министру юстиции такую овацию, что Брюнель имел полное право сказать: «Франция отдаёт нам должное». Но в более тесном кругу находили, что эти объяснения — слишком общего характера, и чрезмерные почести не избавили Диану и Жоржа от целого ряда неприятнейших разговоров, без которых они отлично бы обошлись.

Капитан де Сабран явился в полной форме на улицу д’Оффемон сейчас же после катастрофы. Жорж сам вызвал его по телефону. Капитан довольно сухо извинился, что не успел переодеться, и был скуп на жесты и вопросы, как человек, который всего этого ожидал и который знает в чём дело. Краткие объяснения Жоржа, казалось, нимало его не интересовали. На самом же деле он настолько одурел от случившегося, что был не в состоянии думать о чём бы то ни было, кроме как о своём офицерском достоинстве, и с ребяческой поспешностью старался скорее закончить разговор, потому что боялся вдруг разреветься — тут же, у Брюнелей.

Позже ему, конечно, уже трудно было изменить своё поведение. Маргарита, в панике, вовсе не жаждала видеть Диану: она боялась встречи, разговора; Диана же никого не принимала под предлогом болезни, чему никто не верил и что на самом деле было правдой. У неё был лёгкий приступ аппендицита, и она лежала со льдом на животе.

Когда «Аксьон франсез» начала мешать карты, стало очевидно, что ограничиться показанием Жоржа на следствии невозможно. Придётся рассказать близким друзьям, как это случилось. Жорж не скрывал, что эта история может очень плохо отразиться на его делах. Кстати, он отлично знал, кто зачинщик всей этой кампании: её вёл конкурент, которому Доде ни в чём не мог отказать, так как герцог Орлеанский был в руках этого конкурента. С другой стороны, Диана не могла лежать всю жизнь в постели, — лёд начинал таять. Главным же образом волновался Роберт. Последнее время он уже совсем было приобщился к сливкам общества, а тут многие перестали подавать ему руку. Так как бить по морде всех было невозможно и к тому же он считал, что дуэль — вещь нелепая, то его карьере Андрэ де Фукьера грозила опасность. Телеграмма от миссис Пэйдж, извещавшая о её помолвке с испанским грандом, доконала его.

— Вы должны что-то предпринять, — заявил он своему зятю.

Меньше всего эта история задела госпожу де Неттанкур. Когда дела начинали идти плохо, она просто исчезала — такой у неё был метод. На этот раз она уехала к святому Фоме Аквинскому, и нельзя было себе представить женщины набожнее и праведнее её. В этой церкви служил новый викарий, вылитый святой Августин. Бледный, с глубокими глазами, с ласковым голосом, он так умел подойти к сидящему на скамье покаяния, что Кристиана готова была исповедоваться три раза в неделю. К тому же он принадлежал к одному из лучших семейств в Пуату (он не носил своей фамилии, как нечто суетное, и его звали просто аббат Гавриил)… Кристиана говорила о нём с таким жаром, что Эдуард сказал ей:

— Так пригласи его к обеду.

Между тем Жорж получил письмо от генерала Дорша:

«Мой дорогой Брюнель, если бы не суровые обязанности моей службы, которые не позволяют мне предпочесть им дружбу даже при таких тяжёлых обстоятельствах, я бы конечно — и Вы это знаете — поспешил в Париж, ни с чем не считаясь, как только весть о смерти несчастного Сабрана дошла до меня, чтобы быть около Вас в такую трудную минуту („тяжёлую“ было зачёркнуто и поверх написано „трудную“).

Но мой долг и уважение к звёздам [30], которые я ношу, принуждают меня вести себя сдержанно, и я страдаю, если другие ведут себя иначе.

К тому же я не забываю, что Жака де Сабран, через которого Вы познакомились с Пьером, привёл к Вам я. Таким образом, я косвенно несу некоторую ответственность за всё происшедшее, что налагает на меня обязанности и даёт мне право знать всю правду.

Не думайте, что мной руководит любопытство или сентиментальность, которые не к лицу человеку моего склада. Но ведь про меня, не преувеличивая, можно сказать, что я был завсегдатаем той самой улицы д’Оффемон, о которой сейчас кричат все газеты. Факт тот, что пока журналисты до этого ещё не добрались. Пока. Но ежедневно, раскрывая газету, я жду, что какой-нибудь писака, какой-нибудь журналист, социалист — например, один из приятелей милого Виснера, убеждения которого я отнюдь не разделяю, — вдруг вспомнит о существовании некоей фотографии в „Фемина“, на которой меня вполне можно узнать, в парадной форме, при сорока семи орденах, рядом с нашей дорогой Дианой (которая, должно быть, много перенесла за это время и ручку которой я почтительно целую).

Нет, не мысль о жизни, скошенной в полном цвету, заставляет меня с тревогой смотреть на всё это. Ведь для нас, военных, жизнь человеческая немного стоит, мы отдали её раз навсегда нашему отечеству и мы рассматриваем мир как большое поле битвы, и не всё ли равно, кто и сколько людей падёт, — главное то, что стоит выше убийства и скрывается за ним: идея, которая ведёт нас и которую не должна пятнать смерть одного из наших! Нельзя позволить, чтобы смерть Пьера де Сабран замарала наше знамя, скомпрометировала армию, чтобы старинное эльзасское имя Дорш смешали с грязью и вместе с ним честь и престиж французских генералов, которые когда-нибудь поведут этот народ фрондёров и шансонье к победному реваншу за Седан, — одно это название исторгает из нас стон.

Нет необходимости разъяснять. Вы меня поняли. В следующую субботу я буду в Париже. Поезд приходит в 6 часов 50 минут. При настоящем положении дел, я думаю, мне лучше не показываться на улице д’Оффемон. В особенности я бы не хотел волновать Диану, — её и так последнее время не щадили. С другой стороны, моя квартирка на улице Грёза настолько загромождена, что я сам едва в ней помещаюсь и принять Вас я там никак не могу. Что же делать в таком случае? Назначить Вам свидание в военном клубе? Это вызовет толки. Думаю, что Вы сейчас неохотно показываетесь в клубе „Вольней“… В таком случае, вот что я Вам предлагаю: с Орсейского вокзала я прямо направлюсь к Ларю, где Вы могли бы заранее заказать отдельный кабинет. На такси (я надеюсь, что, несмотря на забастовку, всё-таки можно достать такси?) я буду там в 7.10. Самое позднее — в 7.15. Вы уже будете на месте. Мы тут же пообедаем, хотя вы, негодные парижане, давно потеряли привычку рано обедать, но мой желудок за год жизни в провинции превосходно к этому приноровился.

Ну, а так как чрево — вещь, которой не следует пренебрегать ни при каких обстоятельствах, то, несмотря на всю важность нашего разговора, не забудьте — заказывая обед заранее, чтобы нам не мешали официанты, — что я обожаю раковый суп и что с соусом беарнез было бы не вредно распить бутылочку шамболь-мюзиньи 1905.

Вы знаете, что в армии у нас нет привычки заканчивать письма уверениями в совершенном почтении, но не забудьте всё же положить мою шпагу к ногам самой прекрасной, самой очаровательной, незабываемой мадам Брюнель.

Ж. Б. Дорш».

— Ну и ну! — сказал Жорж, прочитав письмо.

Но решительный удар был нанесён Виснером. Для Виснера не существовало приказа — не принимать.

— Есть вещи, которые я не позволю говорить, вы это сами понимаете, не правда ли?..

Он шагал из угла в угол по небольшой комнате Дианы, Жорж сидел на диванчике около электрической печки, а Диана — в постели, очень красивая, в рубашке, как на сцене Большой оперы, и в золотом кимоно от Либерти на плечах. В комнате было очень дымно. Жорж нервно прикуривал одну папиросу от другой. Виснер мимоходом тушил сигару в романской кропильнице, около туалета, в которую Диана обыкновенно складывала всякие мелочи: кольца, носовой платок, записную книжку. Диана, которой мешал дым, отмахивалась от него рукой и головой, но не переставала улыбаться.

— Можете говорить что хотите, но всё это направлено именно против меня. За Доде прячутся или Лоррен-Дитрих или Делонэ-Бельвиль [31]. Может быть, и те и другие. Уж очень всё это не вовремя: как раз в тот момент, когда я только-только выпустил мою «Спидо» с двойными клапанами. Если мы не примем меры, то «Спидо» провалится к чёрту.

— Друг мой, — сказала Диана, — сядьте, прошу вас, у меня от вас голова болит.

Виснер опустился на шезлонг. Гюи тихо сидел под туалетом и возился с марками.

— Хорошо, — сказал Жорж, — но что же нам, голубчик, делать? Не могу же я посвящать их в свои дела только оттого, что эти башибузуки выдумали, будто у меня спрятаны карты Мон-Валерьена [32].

Виснер нетерпеливо ответил:

— Не валяй дурака. Дела у нас в некотором роде общие, и мне совсем ни к чему, чтобы ты показывал свою бухгалтерию первому встречному. Ведь рассказывали же вы что-то такое следователю! Какова бы ни была ваша версия, теперь придётся её держаться. Её не скроешь.

— Ты забываешь, что это очень неприятно для Дианы.

— Ну, это уж просто смешно! Теперь ты будешь защищать Диану от меня? Диана, дорогая, я не сомневаюсь, что вы бы никогда не наговорили и четверти той ерунды, которую порет Жорж. Диана, милый мой, понимает! Диана в делах разбирается лучше тебя.

— Что вам от меня надо, мой друг? — сказала Диана, медленно поворачиваясь всем бюстом к Виснеру.

— Вот тебе! Видел? Что мне надо, дорогая Диана? Чтобы меня не вынудило, не вынудило общественное мнение отвернуться от Жоржа. Я думаю, вы понимаете, что это означает для всех нас.

Было очевидно, что они понимали. Виснер продолжал:

— Чтобы отделаться от нелепых обвинений по нашему адресу, нам неизбежно придётся не сегодня-завтра рассказать, как было дело в действительности. Что же, по-вашему, хорошо это будет? Нет? Ну, значит, в таком случае надо, не дожидаясь, потихоньку начинать — хотя бы с капитана Сабрана. Жорж мог бы с ним поговорить…

— Спасибо, — сказал Жорж, — у меня на руках уже этот старый бурбон. — Он размахивал письмом Дорша. — Считаю, что с капитаном Диана справится гораздо лучше меня. А? Как ты думаешь, старуха?

— Если это необходимо… — ответила Диана, снова поводя бюстом среди вышитых простынь.

Вечером госпожа де Неттанкур и Эдуард обедали на улице д’Оффемон. У Дианы был длинный разговор с матерью. По дороге домой Эдуард, весьма оживлённый, спросил Кристиану:

— Что тебе сказала Диана?

— Диана святая женщина, — не вдаваясь в подробности, ответила госпожа де Неттанкур, — но мне необходимо повидать мадам Блэн.

VIII

В среду капитан де Сабран получил от Дианы письмо. Крупным почерком бывшей ученицы монастырского пансиона она писала, что не знает, как ей быть, что она никому не говорила о своём намерении написать ему, в особенности же она не хотела бы, чтоб об этом узнал её муж, что она в постели, со льдом на животе, и что всё, что ей остаётся, — это довериться ему, его благородству. Ей, очевидно, придётся перенести тяжёлую, может быть смертельную операцию, и ей не хотелось бы умереть, не поговорив с братом Пьера де Сабран. Может быть, он зашёл бы к ней сегодня или завтра, часа в три? Она постарается, чтобы её сына, Гюи, не было дома, а его проведёт к ней госпожа де Леренс, на которую можно вполне положиться. Жорж сейчас так занят делами, что она всегда одна. Диана писала, что она, конечно, могла бы обратиться к Маргарите, — ей так больно было не видеть её в эти ужасные дни, — но Маргарита ещё почти что девушка, поймёт ли она? Совсем другое дело — он. И так далее.

Капитан де Сабран сначала прошептал: «Какая наглость!» — и встал, чтобы пойти рассказать про письмо Маргарите. Но по дороге он остановился, улыбаясь: Маргарита и правда ещё почти девочка. Он перечитал письмо. На этот раз ему показалось, что местами письмо правдиво, и он невольно расчувствовался при мысли, что Диану будут оперировать: такая великолепная женщина! Вероятно, что-нибудь дамское. Как бы то ни было, следовало ответить. И лучше всего — сейчас же, раз она ждёт его сегодня. Он сел за письмо, но с первого же слова оказался в затруднении: chère madame, дорогой друг, милая Диана?.. Положение чрезвычайно щекотливое. Кстати, Диана ответа не просила. Она была уверена, что он придёт. Что же, разве он боится её? Ему стало стыдно. Лучше всего просто зайти к ней завтра.

В три часа (точно, по-военному) того же самого дня он был у дверей Дианы. Госпожа де Леренс провела его к Диане. Он не мог не заметить, что она называет его: «Капитан», и опускает глаза, в точности как содержательница публичного дома в Шалон-на-Марне. Диана, очень бледная, не подмазанная, читала, утопая в подушках постели. Из книги, которую она положила на одеяло, выпала сердоликовая закладка. Нагибаясь, чтобы поцеловать руку больной, Жак невольно прочёл заглавие книги: «Так говорил Заратустра», издание «Меркюр де Франс». Жак никогда не читал Ницше.

— Вы пришли. Как мне благодарить вас…

Она протянула ему руку и показала на кресло… Он придвинул стул. Усилие, которое пришлось сделать Диане, явно её утомило. Тягостное молчание. Жак де Сабран заговорил, немного нагнувшись к ней:

— Я был очень встревожен тем, что вы написали о вашем здоровье… Я думаю, что события последних недель имели к этому прямое отношение.

Диана чуть улыбнулась жалкой просветлённой улыбкой и сделала жест рукой: оставим это.

— Как поживает Маргарита? — спросила она.

Он сам не знал, почему этот вопрос так его смутил. Ему было немножко стыдно, что Маргарита не заболела. Лично он, к счастью, был очень занят. Во время забастовок его прикомандировали к министерству внутренних дел… Диана о забастовках не слыхала: Жорж не позволял ей читать газеты, чтобы не волновать её. Жак заметил над кроватью — огромной, квадратной кроватью, которая, кажется, принадлежала дю Барри, — испанскую мадонну, темнокожую, со светлыми глазами, разодетую, всю в драгоценностях. Диана показалась ему ещё чище, уже почти что не от мира сего. Он никогда прежде не видел её без колец; кстати, он заметил, что у неё на пальце нет и обручального кольца.

— Жак, — сказала она вдруг, положив свою руку на его руку. Никогда ещё она его так не называла. — Я хотела поговорить с вами как с братом. — И видимо, поняв всю двусмысленность своей фразы, тут же поправилась: — Как с братом того, кто погиб из-за меня.

— Из-за вас? Боже милостивый — отчего же из-за вас? При чём тут вы, Диана? Пьер вас почти не знал…

— Друг мой, я расскажу вам всё по порядку, но скажите мне, как же вы объясняете это… эту вещь, если вы думаете, что я тут ни при чём?

Жаку было совсем не по себе. Смешные капельки пота выступили у него на носу. Утираясь, он ответил:

— Как вам сказать, в первую минуту я просто был поражён и, признаюсь, никак себе этого не объяснял. Пьер и я были люди очень разные, и мне это показалось не более странным, чем вообще его вкусы. Но всё-таки, я слышал, что он пришёл к мосье Брюнелю просить денег…

Диана приподнялась в постели, кружевная её накидка распахнулась, показалась рубашка — видно было, как бьётся сердце:

— …Просить денег у Жоржа? Что за безумие! Пьер никогда бы этого не сделал!

Капитан уже извинялся. Правда, Пьер и мосье Брюнель никогда не были особенно близки, но что же в этом худого — попросить об одолжении человека, который ни в чём не нуждается? И, наконец, нельзя отрицать, что последнее время Пьер был кругом в долгах из-за одной дамы из «Опера-Комик»… Диана прикрыла глаза рукой:

— Мой бедный Пьеро! И всё по моей, моей вине…

— Объясните мне, в чём дело, Диана, я не могу понять даже, в чём вы себя вините!

Тогда Диана рассказала ему всю трагедию с начала до конца. Она говорила лихорадочно, — куда девался мраморный холод прекрасной госпожи Брюнель. Жак признался себе, что это ей ещё больше к лицу. Казалось, его присутствие не стесняет её. Временами она говорила как бы сама с собой. Иногда она понижала голос, и офицеру чудилось, что она исповедуется ему, и в то же время у него было какое-то ощущение греха. Он придвинулся к постели.

Диана схватила левой рукой его правую руку пониже локтя и не отпускала, — как будто перед ней проходило всё то, что она описывает, и она в испуге, точно видит призраков, держится за Жака.

Началось это в Сен-Сире, когда Жак их познакомил. Пьер сейчас же начал за ней ухаживать, но так по-детски, что она только смеялась. Жак, наверное, помнит акробатические выходки Пьера на конских состязаниях. И как он ей салютовал? После празднества он подошёл к ней, а она сделала ему выговор. В ответ на это он попросил у неё разрешения встретиться с ней.

— Это было безумием с моей стороны. Я должна была бы отказаться, не поощрять этого мальчика. Но откуда же я могла знать? Он был у меня раз и ещё раз. Но он не хотел встречаться с моими друзьями. Он прятался от вас, Жак.

Жак не мог прийти в себя от изумления. Он не узнавал своего брата. Этот наглый кутила, любивший исключительно атмосферу кулис…

— Может быть, я не так виновата, все знают, до чего я люблю моего мужа. Но ведь Жоржа никогда нет, он постоянно занят. Пьер отвлекал меня от мыслей, которые преследуют меня, когда я жду Жоржа. Он был так молод, такая в нём была свежесть…

Тут она, должно быть, заметила, как что-то промелькнуло в глазах капитана, и оттого она воскликнула с возмущением:

— Ах, не думайте этого! Пьер был для меня только милым товарищем, приятелем, вот в этом-то и горе.

Жак был готов поверить всему, чему угодно, но всё-таки он не мог не сделать некоторых возражений. Кое-что как-то не вязалось. Жизнь, которую вёл его брат? Актрисы? Даже тот факт, что он никогда не появлялся на улице д’Оффемон?

— Я, например, вспоминаю одну мелочь, я тогда не придал значения, я не обращаю внимания на то, что говорит Маргарита, но она мне рассказала, что она как-то звала его к вам сыграть в покер, и Пьер отказался, и даже довольно грубо.

— Какой ребёнок! Какой ребёнок! Хотя в наших отношениях не было ничего… преступного, он боялся, что их тайный и затяжной характер может меня скомпрометировать. Он мог часами рассказывать мне, что он делает для того, чтобы пресечь в корне всякие сплетни. Он доходил до того, что говорил обо мне гадости, чтобы ни у кого не могло зародиться подозрений. Я его часто за это ругала, потому что всё ж таки!.. И главное, чем сильнее он был влюблён в меня, чем больше умолял меня отдаться ему, тем больше он кутил и рассказывал мне об этом, чтобы я чувствовала, что это моя вина и что в моей воле немедленно это прекратить. Актрисы, говорил он, нужны ему, только чтобы отвлечься; ценой он не стеснялся, потому что хотел, чтобы авантюры его были скандальны и его связи были известны всем. Меня даже часто беспокоили его траты. Он отвечал мне, что выиграл на скачках. Он знал толк в лошадях.

Жак согласился с этим. Он тоже знал толк в лошадях, что не мешало ему, однако, уйму проигрывать. Брат был непохож на него. Рассказ продолжался: словом, Пьер всё настаивал, и невинная связь его больше не удовлетворяла. Десять раз, после тяжёлых сцен, Диане приходилось отказывать ему от дома. Но в последний раз он вёл себя так наступательно, что после этого она действительно не могла его больше принимать. Ей пришлось всё рассказать Жоржу, и Жорж сам принял Пьера. Когда Пьер увидел, что она послала к нему мужа, он понял, что надежды больше нет, и тогда, и тогда…

Диана плакала…

Капитан де Сабран был потрясён. Всё объяснилось. А он-то, как грубое животное… конечно, Пьер не мог просить денег у мужа женщины, в которую он был до такой степени влюблён, никто из Сабранов не мог бы так поступить…

Диана сказала что-то сквозь слёзы, чего он не мог разобрать. Она подняла своё прекрасное мокрое от слёз лицо и посмотрела ему прямо в глаза.

— Да, — сказала она, — какой ужас, что я не отдалась этому мальчику. Я должна была понять, что́ это для него значило. Я убийца, судите меня…

Он старался её успокоить. Как она может считать себя виноватой, она любит своего мужа, никого ведь нельзя принудить силой!

— Какой ужас считать связь с женщиной столь важной, что её можно положить на одни весы с человеческой жизнью. Ужас, как и вся эта комедия добродетели и честности, которая разыгрывается вокруг. Ужас, как всё ваше общество, ваша ложь, ваши условности. Бедный Пьеро! Почему я не стала его любовницей!

Жака де Сабран эти слова поразили, как удар. Всё, что он думал о добре и зле, — пошатнулось. Он не мог не согласиться с Дианой, что добродетель — вздор, и в то же время он был ошеломлён необычностью ситуации, в которой очутилась Диана. Какая стойкость! Он был готов думать, как Кристиана, что Диана святая женщина.

Наконец она вытерла глаза, поправила причёску и слегка попудрилась. Потом она сказала ему:

— Послушайте, Жак. Теперь я вам скажу одну вещь, которую я никому не говорила, которую я никому не могу сказать, даже священнику, потому что я потеряла веру и религия не может служить мне утешением.

Он слушал её, весь дрожа.

— Жак, хуже всего то — слушайте, хорошенько слушайте, — что ведь я не пускала больше к себе Пьера, я довела его до отчаяния — слушайте хорошенько, Жак, — потому только, что я его любила.

В сердце Жака творилось что-то невообразимое. После всего — такое признание! Какое доверие! Он оправдает его. Боже, какая нелепая жизнь, всё могло бы так хорошо устроиться. Капитан с удивлением подумал о том, что за всё время он ни разу не вспомнил о брате. Он видел только Диану, он думал только о Диане, о минутах, которые она пережила, о счастье Дианы, о том ударе, который ей нанесла эта смерть. Он старался представить себе жалкий труп, за которым он пришёл в этот дом. Невозможно! Диана была здесь, рядом, она сняла обручальное кольцо. Все последние минуты свидания прошли в каком-то тумане. Он слышал свой собственный голос, который, уже у дверей, в четвёртый раз повторял: «Я пошлю вам Маргариту, она будет ухаживать за вами», и он очутился на улице. В голове у него был сумбур. Он пересёк парк Монсо, прошёл по авеню Фридланд, к площади Звезды. «Аксьон франсез» в киоске около метро вдруг привела его в совершенное бешенство.

Он переменил свои политические убеждения.

IX

В четверг господин Блэн с удивлением увидел в дверях своего магазина на улице Мира Кристиану де Неттанкур в костюме сиреневого цвета. Она заговорила с ним как ни в чём не бывало и заметила, что уже целую вечность не видела мадам Блэн. Он что-то начал бормотать о здоровье и хозяйственных заботах мадам Блэн, но Кристиана очень тактично пропустила всё мимо ушей и продолжала:

— Я ведь сама исчезла с горизонта: есть вещи, которые приближают к церкви, и я в течение некоторого времени жила отшельницей, под руководством аббата Гавриила, нового викария святого Фомы Аквинского.

Господин Блэн пролепетал что-то насчёт величия католической веры, но госпожа де Неттанкур со свойственным ей великодушием не стала развивать этой темы.

Она вынула из сумочки старинное кольцо и показала его господину Блэну.

— Я, конечно, могла бы отдать его починить ближайшему ювелиру, — сказала она, — и это с моей стороны бесцеремонно — тревожить вас, чтобы подобрать розочку, тут одной не хватает, и вставить топаз, который выпал в середине. Вот он. Но мне было очень неприятно отдать это кольцо в руки первого попавшегося ювелира. Это подарок Людовика Пятнадцатого одной из прапрабабушек Эдуарда — Селине де Серизи, которую он держал у себя взаперти в своём Оленьем парке, перед тем как отдать её за одного из Неттанкуров, гвардейского капитана. Вы меня понимаете? Говорят даже, что брак был заключён in extremis [33] и что Неттанкуры, потомки старшего из детей Селины де Серизи, может быть происходят от Карла Великого…

Генеалогические познания господина Блэна заставили его на минутку в этом усомниться. Потом он подумал, что Кристиана вовсе не ему должна была бы всё это рассказать, а Леону Доде, который, может быть, тогда прекратил бы свою кампанию. Тем не менее он обещал реставрировать кольцо, как будто дело шло «об историческом замке». Они оба рассмеялись.

— Ну, до свиданья, cher monsieur, и обязательно передайте мадам Блэн, что я жду её звонка. Мне надо ей кое-что рассказать.

После чего она ушла, и что же оставалось делать господину Блэну? Он так и объяснил госпоже Блэн.

— И ты сказал, что я позвоню?

— Гм, не то чтоб положительно обещал… но мне кажется, что как-то неудобно…

— Ты с ума сошёл. Я не обязана делать ей авансы.

— Но она говорит, что ей надо тебе кое-что рассказать.

— Ну и что же?

— Ну, а я думал… — Рука господина Блэна показывала на груду газет, которые госпожа Блэн покупала каждый день с тех пор, как началось это дело. — Я думал, что тебе, может быть, будет интересно…

— Интересно? Какое отсутствие чувства собственного достоинства!

В пятницу утром госпожа Блэн звонила Кристиане, и около пяти часов того же дня дамы встретились у Кардома — в месте для них непривычном. Они обе сошлись на том, что лучше не идти к Румпелю или Жондова, где они могли встретить Мэри Уокер или Милана Поповича. Кристиана около двадцати минут говорила об аббате Гаврииле. Это был Лакордер, Флешье и святой Августин одновременно. Двадцать шесть — двадцать семь лет. На днях у него исповедовались княгиня Броглийская и одна высокая персона из политического мира. Возвращение персоны в лоно католической церкви, вероятно, скоро станет сенсационной новостью, но пока, пожалуй, не следует называть его имени…

— А как поживает ваша дочь? Пришла ли она в себя после всех этих волнений? — прервала её госпожа Блэн, как всегда точно выражавшая свои мысли.

Кристиана вздохнула:

— Вы знаете, что мы вызвали на консилиум Поцци? Хотят избежать операции. Диана ведёт себя изумительно. Господин аббат Гавриил мне так и сказал: «Ваша дочь святая женщина. Как жаль, что она потеряла веру. Будем надеяться на провидение».

После чего госпожа Блэн с цинизмом журналиста, который добивается сути дела, стала наседать на свою партнёршу и вырвала у неё правду, всю правду как есть. Она узнала, что Пьер де Сабран был сорвиголова. Хорошо. Что он так ухаживал за Дианой, что ей пришлось умерить его пыл. Наверное, он бросился в омут развлечений, чтобы забыть её. Потом, что у него была на содержании эта девочка из «Опера-Комик», как её, та, что поёт в «Лакме»? Да, это всем известно. Что на самом деле к этой певице он был совершенно равнодушен. Ах, вот как! Что он преследовал Диану, что она оттолкнула его, что он застрелился у неё, что он грозил ей, что застрелится, но она не поверила. Всё это абсолютно между нами. Жорж предпочитает, чтобы говорили всё что угодно, но чтобы имя его жены не было связано, даже случайно, с этим самоубийством. Госпожа Блэн забыла о птифурах. Ах вот оно что, ах вот в чём было дело! Она обещала навестить Диану. Главное, чтобы мосье Блэн ничего не знал. Что вы! как можно!

В пятницу вечером и в субботу утром госпоже Блэн случилось говорить по телефону с кучей народу. С Мэри Уокер, которую когда-то оперировал Поцци, и от которой трудно было что-нибудь скрыть, и которая пригласила к себе многих друзей для обсуждения персидского праздника, что она собиралась устроить. В результате, когда в субботу после полудня Милан Попович пришёл с цветами, когда Мэри Уокер зашла, чтобы справиться о здоровье, и ещё десять человек пришли навестить больную, они увидели, что у её изголовья сидит Маргарита де Сабран. Это она ставила цветы в вазы, не допускала к Диане докучливых гостей, дала понять госпоже Блэн, что не следует засиживаться, и так далее. Вот почему можно сказать, что когда в субботу вечером в 6 часов 50 минут генерал Дорш прибыл на Орсейский вокзал, общественное положение Брюнелей было восстановлено, весь Париж рассматривал Диану как жертву, Жоржа — как человека к делу непричастного, а Пьер де Сабран уже не был центром драмы, исход которой зависел от профессора Поцци.

Генерал Дорш чуть было не опоздал на поезд. Лейтенант Дегут-Валез, только что окончивший Сомюр [34] и ехавший в отпуск в Париж, взял для него билет заранее, и он вскочил в поезд уже на ходу.

Дегут-Валез был очень милый парень, и генерал разрешил ему сесть в своё купе. Уж эта мне молодёжь! Он завёл беседу о женщинах, но лейтенант не смел разговориться. Тогда начал рассказывать сам генерал о своих былых похождениях по всему свету. «Вот, например, когда я был в Сомюре в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году…»

После чего Дегут-Валезу оставалось только повиноваться: он заговорил о Сомюре. Не всё, что он рассказывал, годилось для ушей начальника, но ведь Дорш заранее заверил его в своей снисходительности. Дегут-Валез оказался в Сомюре с молодым Жильсон-Кенелем, с одним сахаропромышленником, с сыном владельца мукомолен, с наследником банка Нопля — словом, с кучей богачей: прошли те времена, когда армия была прибежищем нищих вроде него, и не отставать от этих людей было трудно.

В вагоне-ресторане Дорш по-отечески расспрашивал своего молодого попутчика о том, как же он выходил из своих финансовых затруднений в Сомюре. Дегут-Валез лично ничего, как-то находил выход из положения, но большинство товарищей попадали в лапы ростовщиков, а им только попадись! Может получиться как с этим бедным Пьером де Сабран.

Генерал Дорш положил себе ещё телятины с гарниром и спросил лейтенанта, что он этим хочет сказать. Как, разве генерал не знает? Этот Брюнель, у которого Сабран пустил себе пулю в лоб, очень известный в Сомюре ростовщик. Уверен ли Дегут-Валез в правильности этого утверждения? Как — уверен ли?

— Да вот, пожалуйста, генерал, у меня в бумажнике ещё, должно быть, лежит объявленьице, которое он распространяет по Сомюру. Я его сохранил на всякий случай. Да нет, видно, оно осталось в другом бумажнике. Нет, вот оно.

Не могло быть ни малейшего сомнения. Объявление было достаточно ясно. Услуги предлагались в почти неприкрытом виде. Красовалась фамилия Брюнеля и адрес на улице д’Оффемон. Дорш весь похолодел. Даже непонятно, как такое объявление не попалось журналистам. Пока что оно лежало тут вот, неопровержимое. Они подъезжали к Ангулему. Генерал выслушал все объяснения своего спутника относительно дела де Сабран, актрисы из «Опера-Комик», машины, которую ей купил Пьер, векселей и так далее.

И тогда перед генералом Доршем встала настоящая дилемма, — совсем как у Корнеля. Он вспомнил про обед у Ларю. Всю дорогу от Ангулема до Парижа он внутренне старался разрешить вопрос, как поступить. Он даже довольно строго поставил на место Дегут-Валеза, который расчувствовался и стал показывать ему фотографии.

В 6 часов 50 минут на Орсейском вокзале генерал ответил на поклон лейтенанта и механически отдал на хранение багаж. В назначенный час он был у Ларю. Брюнель тоже, со светло-лиловой гвоздикой в петлице. Начать с этого? Да нет уж, взялся за гуж, не говори, что не дюж. Итак, начнём обедать.

За салатом Жорж издалека завёл разговор о том, что было в сущности целью настоящего свидания. Он рассказал генералу под секретом всю историю про то, как Пьер ухаживал за его женой, и всё последующее, и про здоровье Дианы, про профессора Поцци.

— Должен сказать, что семейство де Сабран вело себя чрезвычайно корректно. Я только что расстался с мадам де Сабран, она весь день продежурила у Дианы, следила за тем, чтобы у нашей Дианочки был постоянно холодный, свеженький лёд на животике.

Он был очень доволен собой, Жорж Брюнель. Дело было в шляпе. Париж был завоёван, и этот старый пижон также. Жорж вспомнил, как, когда он был в казармах, такие вот старые брюзги отравляли ему жизнь.

Дорш покачивал головой. Всё произошло не совсем так, как это думал Дегут-Валез. Бедная Дианочка ни в чём не повинна. Но муж, рассказывающий ему эту историю, вот этот тип, наливающий ему коньяк «Наполеон» («Вы отведайте, пальчики оближете») всё-таки давал деньги в рост, он всё-таки ростовщик!

Дорш поймал себя на том, что он произносит это слово — ростовщик — совсем как Кристиана, когда она рассказывает о замке Неттанкуров.

Вот он какой — Брюнель! Он вёл двойную игру — и как муж и как заимодавец, а мальчик Сабран свернул себе на этом деле шею.

Для Дорша было ясно, как он обязан поступить: позже он напишет Диане, но сейчас, сегодня вечером, он должен порвать с этим субъектом… «Нет, спасибо, действительно отличный, но я, право, больше не могу…» Требуется большая деликатность в этом деле. Не надо излишней резкости.

И генерал, слегка откинувшись на стуле, пустился в длинные предварительные объяснения относительно своей привязанности к Диане и её матери, относительно того, как его тревожит мысль об операции, исход которой никогда не известен, никогда.

Брюнель думал: «Что ему надо? Занять у меня денег? Нет уж, знаете ли…»

Когда Дорш вдруг вытащил из кармана объявление, которое Дегут-Валез не отказался ему оставить, и когда он разложил его перед носом Брюнеля, тот отлично понял, что всё погибло. Во всяком случае, в какой-то степени погибло. Он был настоящим игроком и немедленно стал соображать, какие придётся произвести операции и сколько он на этом потеряет. В конце концов свет клином не сошёлся на Париже, и деньги остаются при нём. Он получит по векселям, подписанным Пьером де Сабран, которые из-за самоубийства пришлось пока спрятать. Он усмехнулся.

— Итак, милейший Дорш, — сказал он, — это вас шокирует? Для вас есть благородные способы и низкие способы зарабатывать деньги? Нет, не отвечайте. Я знаю, что вы думаете; просто ужас, до чего всем заранее известно, что вы думаете! До такой степени известно, что уже всё это записано в прописях, честных и пустых.

— Жорж Брюнель, вы циник!

— Правильно, генерал. Но давать деньги в рост, как это делаю я, постоянно рискуя, что меня надуют, потому что закон меня не защитит и потому что маменькины сынки — это свиньи, которые всё рассчитывают на то, что у папаши рак, и полагают, что обокрасть меня, если есть возможность, и не сдержать своего честного слова сволочей, — самое святое дело, так, по-вашему, это менее красиво, чем быть банкиром, например? Хотел бы я, чёрт возьми, знать, в чём разница!

— Ну, как сказать, знаете ли…

— Что я знаю? Вот уже лет пятнадцать, как я ищу эту разницу и не могу её найти. И это ещё ничего, если бы только банкиры. Но рантье… что же, вам это кажется естественным, чтобы существовали рантье?

— Я не понимаю, Брюнель, из каких соображений вы уподобляете честных людей каким-то… каким-то…

— Соображения ясны. Но дело не в соображениях, дело в фактах. Если у меня есть десять, двадцать, тридцать тысяч франков свободных денег… Заметьте: есть такие любители, которые утверждают, что собственность — это кража. Но это — совсем другой разговор. С ними я буду спорить пулемётами. С вами, генерал, другое дело, я не хочу вас обидеть, мы люди свои…

Генерал сделал неопределённое движение рукой.

— Следовательно, есть у меня эти деньги, и я желаю вложить их в дело, то есть дать молодому человеку, которому охота дарить туалеты шлюхе и который согласен для этого или для того, чтобы уплатить карточные долги, подписать вексель на двойную или тройную сумму, а гарантия — наследство, которое он якобы получит, причём, имейте в виду: он врёт, так как он отлично знает, что наследство предназначается Французской академии на учреждение премии за добродетель. Это уж моя забота: либо я иду на это, либо нет. Но если вместо этого я возьму «Биржевые ведомости» и начну соображать, не купить ли мне акции каких-нибудь дурацких рудников, или чёрт их там знает каких заводов, или акции Монте-Карло — поспекулировать на рулетке, из-за которой бывает штук сто самоубийств в сезон, или облигации нашего займа России, где тысячи недотёп только и живы кнутом да Сибирью, или де Бирса, вскрывающего животы неграм в поисках бриллиантов, или Шнейдера, о котором я не буду говорить из уважения к армии, или бумаги англичан, которые живут торговлей опиумом, или, пожалуйста, хотя бы акции Виснера, нашего доброго Виснера, который уже поставил рекорд смертности у себя в автомобильных цехах и который вводит теперь американские методы, чтобы перещеголять самого себя? Если б я давал деньги под проценты не Пьеру де Сабран, а туркам, чтобы они резали греков, или англичанам, чтоб они стёрли в порошок индусов, или французам — как бы не забыть французов, — чтобы они могли купить себе жилеты из марокканской кожи? Тогда я уже не ростовщик, я — рантье и буду стричь купоны, а привратница будет уважать меня; если же загнать побольше деньжат в какое-нибудь дело, которым интересуется правительство республики, то мне дадут к Четырнадцатому июля орден Почётного легиона, и тогда уже по праву за моим гробом пойдут несчастные бараны, которых на два года загнали в казармы на предмет защиты интересов велосипеда «Ля Голюаз», папиросной бумаги «Зиг-Заг» и шоколада «Менье».

— Ещё к тому же и антимилитарист! — собрался с духом генерал Дорш.

— Грубая ошибка, генерал. Армия — слишком полезное учреждение для нас, ростовщиков, чтоб я мог быть антимилитаристом. По мне пускай годами поят, кормят, обувают эти вооружённые банды, которые только и знают что делают вид, будто работают, а сами отдают честь, делают поворот направо и занимаются прочими пустяками, соединяя приятное с полезным. Пускай! Только бы эти банды со своими начальниками и подначальниками были готовы меня защищать, меня, все мои сложные операции и мои ростовщические проценты, как они в случае чего будут защищать мосье Пежо, братьев Изола, хозяйку «Шабанэ» и учреждения Дюфаэля [35]. Вожаки рабочих, агитаторы, забастовщики и прочие крикуны придумали называть нас всем скопом — и вас, генерал, и меня, и мосье Лебоди [36], как и первого встречного лавочника, — паразитами, и они правы. Мы все паразиты. Почему бы нам в этом не признаться? Меня лично это не шокирует. Разве лучше быть тем животным, по которому ползают паразиты, чем этим ползающим по их спине паразитом? Я лично, наоборот, думаю, что именно это и называется цивилизацией. Мы сейчас живём уже в такую культурную и утончённую эпоху, которая требует большого разделения труда. Когда-то, сами знаете, коммерцию презирали и людям благородного звания было запрещено ею заниматься. Всё это сильно изменилось. Паразитизм — новая форма общественного существования, будущее за паразитизмом, всё дело в том, чтобы всё время придумывать, как его видоизменить. Пью за паразитизм, и вы не можете со мной не согласиться! — Генерал Дорш искал, как бы покрасивей выйти из положения. Он взял свой стакан коньяку «Наполеон» (который ему протянул Брюнель, заметив тут же, что Наполеон, вот кто был крупным паразитом!) и, подняв его даже как-то величественно, наконец нашёл подходящий оборот.

— Я пью, — сказал он, — за патриотизм.

— Ну вот видите, — воскликнул Жорж, — что я вам говорил.

X

Жорж не сразу вернулся домой. Он пошёл побродить. Бульвары, променуар [37]; в час, когда публика начинает расходиться из театров, он очутился у Вебера [38], где ему пришлось раскланиваться с предупредительными людьми; те, которые ещё не были в курсе последних разоблачений, делали вид, что не узнают его. Жорж не обижался. Ему удалось ни к кому не подсесть. Он продолжал вести сам с собой разговор, начатый у Ларю. Он подсчитывал сидящие кругом капиталы, уписывающие уэлш [39] или сандвич. Он посмеивался про себя, когда грузная дама или молодой человек чем-нибудь — грудью, профилем, соломенной шляпой — напоминали ему о скандале, мошенничестве или хорошенькой биржевой сделке. От Вебера он через Монмартр дошёл до парка Монсо. Скоро ли Сабран заплатит по распискам брата? Он дал метрдотелю в «Дохлой крысе» [40] на чай сумму, равную двухмесячной квартирной плате этого метрдотеля. Жоржу было до ужаса необходимо чувствовать вокруг себя подобострастие.

Когда он вернулся, Диана ещё не спала.

На следующее утро она велела позвонить матери, чтобы та зашла к ней. Она никого к себе не пустила, кроме Маргариты, которая пришла после завтрака и испугалась, увидев Диану: та лежала бледная, с дрожащими губами и красными глазами.

— Вы плакали, милочка!

— Нет, девочка, я не сомкнула глаз и читала, вот видите.

«Путешественник и его тень» [41] была разрезана до последней страницы.

Кристиана казалась встревоженной. Она два-три раза повторила Маргарите, что Жорж не жалеет жену. Да тут ещё Роберт уехал на целый день из Парижа. Жорж заходил справиться о здоровье Дианы и, как показалось Маргарите, был довольно плохо принят. Госпожа де Сабран ушла около семи часов с каким-то странным чувством. Диана жаловалась на боли.

В ночь с воскресенья на понедельник на улицу д’Оффемон вызвали врача. Он нашёл Диану в очень нервном состоянии, с синяками под глазами; она жаловалась на боли в животе, но врач ушёл, сказав, что ничего опасного нет. Несмотря на это, в понедельник утром Диану срочно перевезли в клинику профессора Поцци, и ей сделали операцию аппендицита. Вот почему письмо генерала Дорша ей передали только через несколько дней, вместе с последним номером «Татлера», «Я всё знаю» и кучей визитных карточек с загнутыми углами; Маргарита де Сабран ухаживала в углу комнаты за цветами, которые врач разрешил оставить больной. Её испугал крик Дианы. Всё это запечатлелось у неё в памяти. Но Диана, мужественная Диана, уже взяла себя в руки.

— Ничего, дорогая, как-то вдруг заболело…

Генерал Дорш действовал не так быстро, как прекрасная госпожа Брюнель.

Написав и послав письмо в воскресенье, генерал уже в понедельник утром был у Виснера. Несмотря на политические разногласия между ним и фабрикантом, он считал своим долгом доложить ему о том, что узнал. Этот человек был близок с Брюнелями, и в конце концов он всё-таки один из главарей французской промышленности. Если его не предупредить и он вовремя не положит конец злословию, то вся эта грязь захлестнёт и его. От Виснера Дорш узнал об операции: в эту минуту мадам Брюнель находится между жизнью и смертью… и было ясно, что Виснер очень удручён.

Это позволило генералу с самого начала подчеркнуть, что нельзя смешивать Диану — прелестное, очаровательное существо, культурнейшая женщина, породистая, с большим обаянием, — с Жоржем, этим грубым животным, карьеристом, гнуснейшим человеком.

— Довольно, генерал, я принуждён вас остановить, — сказал Виснер, — Брюнель мой друг и…

— Это чувство делает вам честь, но вот что я пришёл вам сказать.

Виснер как с неба упал. Ростовщик, Брюнель — ростовщик! Кому же тогда верить? Бедная Диана! В этом пункте между генералом и фабрикантом не было разногласий. Дорш в кратких словах передал Виснеру невероятную речь, которую произнёс Жорж и которая, в этом не было сомнения, показывала, что это за тип. Сомнительная личность. Во всяком случае, Виснер, человек с идеями… передовыми, был возмущён его словами. Ах, так, значит, дельцы, промышленники для Шейлока с улицы д’Оффемон просто-напросто ростовщики! Ладно, это мы посмотрим. Виснер запнулся.

— Но как быть, чтобы не обидеть нашу бедную птичку, Диану?

Генерал был в растерянности.

Это всё-таки заставило его дождаться, чтобы Диане позволили встать, и уже тогда только он направился к Жаку де Сабран. Пока что он несколько раз завозил цветы в клинику и звонил госпоже де Неттанкур, которая успокоила его относительно шрама. «Такой вот маленький!» — кричала Кристиана в аппарат. Генералу по телефону не было видно, но похоже было, что действительно небольшой. Этот Поцци настоящий волшебник.

В день, когда он собрался к Сабранам, уже в конце отпуска, он получил письмецо от Дианы, которая его умоляла всем, что для него свято, зайти к ней не откладывая.

Свидание это просто не поддаётся описанию, генерал вышел после него как во сне. Старый военный, привыкший к полю брани, понятия не имел о такого рода героизме. Нет ничего на свете, что могло бы сравниться с Дианой. Она не ответила на его письмо, потому что сначала хотела объясниться с Жоржем. Как только она в состоянии была это сделать, она это сделала. Он во всём признался. Между ними всё кончено. Правда, она его ещё любит, физически он был для неё откровением, — она обязана, она может сказать это генералу, чтобы некоторые вещи были для него более понятны. Но ведь есть же, не правда ли, чувства, с которыми надо бороться, и Диана будет бороться и победит. Но пока что… Единственное, о чём она просила своего старого друга: Жак и Маргарита де Сабран могут подумать, что она причастна ко всему этому ужасу, она хотела бы, чтобы генерал пошёл за ними и, ничего им не сказав, привёл к ней, а она при нём объяснится с ними.

Исторические аудиенции шли своим чередом, одна за другой. Жак и Маргарита де Сабран не могли не растрогаться до слёз, когда они услышали из уст выздоравливающей рассказ об ужасном открытии. Нравственно Жорж Брюнель был убийцей Пьера де Сабран. Жак узнал о том, что его брат подписал векселя. Диана предупредила его как сестра, что этот бандит Брюнель будет требовать деньги с него.

Госпожа де Неттанкур у «Топси» рассказывала госпоже Блэн, как замечательно себя вёл во всём этом деле генерал Дорш. Вот настоящий друг, к тому же занимаемое им положение служит гарантией его высокой нравственности… Диана так была потрясена всем случившимся, что согласилась принять аббата Гавриила. Между нами, этот Брюнель имел на неё очень плохое влияние, он отнял у неё веру.

— Но всё-таки, Кристиана, дорогая, — сказала госпожа Блэн, — как можно прожить с человеком столько лет и не знать, что он делает и откуда берутся деньги?

— Ах, Полина, я сама не могу этого понять! Конечно, для людей практических вроде вас и меня это невозможно себе представить. Но моя Дианочка — вылитый отец. Вы ведь знаете: всё, что Эдуарду надо, — это «Фигаро», а кто и как за него платит, он никогда не спрашивает. Эти Неттанкуры — мечтатели, сама не понимаю.

— Действительно… Ведь Роберт, который работал с мосье Брюнелем…

— Ах, Роберт, несчастный! Я вам не говорила? Это просто невероятно. Он не только никогда ничего подобного не подозревал, он не только был бессознательным орудием в руках своего зятя, но представьте себе: он до сих пор всё отрицает. Не хочет верить. Утверждает, что всё это клевета. «Раз я тебе говорю, что Жорж сам признается!» — кричит ему сестра. Он ей устроил сцену и ушёл, хлопнув дверью, он не хочет больше её видеть…

— Да ну?

— Можете себе представить, каково мне, матери, видеть, как мои дети враждуют между собою. Потому что Диана, конечно, несправедливо, я уверена, утверждает, что Роберт был в курсе дел, что он защищает Брюнеля и так далее. Ах, я ужасно мучаюсь, ужасно!

— Ну, что вы, что вы, всё образуется.

— Я тоже думаю, что образуется. А пока что господин Брюнель уберётся с наших глаз долой. Диана разводится, она будет носить своё девичье имя — Неттанкур.

— Это очень хорошо, очень хорошо с её стороны. — Госпожа Блэн была действительно растрогана. — Диана вела себя очень прямо, очень категорично. Красиво и с достоинством!

— Не правда ли? В два счёта всё было сделано. Раз вечером приходит мой бывший зять домой, а в холле стоит его собранный чемодан; лакей передал ему письмо от Дианы. Он попробовал было спорить, но, когда лакей сказал, что мадам отдала приказание в случае чего вызвать полицию, он предпочёл взять такси.

— Как же это? Вы что-то путаете! Как же это возможно выкинуть мужа из его собственного дома?

— Из его дома? Из его собственного дома? Диана по брачному контракту имеет своё имущество, раздельно от мужа: особняк на улице д’Оффемон принадлежит ей. Неттанкур тоже, у неё свои доходы, записанные на её имя. Брюнелю оставалось только убраться, и он это понял. Скатертью дорожка!

— Диана вела себя очень энергично, — констатировала госпожа Блэн. — Но что меня удивляет, если подумать, так это то, что мосье Брюнель даже не пытался её увидеть, уговорить…

— Что вы! Диана слишком много знает. Он боится, как бы она не начала рассказывать. Кроме того, он ей писал. Представьте себе, что теперь он разыгрывает страстно влюблённого.

— Что же, вполне понятно, что в мадам Брюн… то есть в Диану, можно влюбиться. И для мужа это, должно быть, был удар…

— Пф-ф-ф! Он ей изменял! Ужасно! Я ей так и говорила: Диана, у тебя в жилах вода вместо крови, если ты позволяешь какому-то господину так с тобой обращаться. Я твоя мать, но я бы тебе советовала — конечно, это твоё дело, — только я бы завела любовника!

— Ну, это уж слишком… современно.

— Ах, знаете, я ведь человек непосредственный. Словом, этот тип, проводивший ночи с девками, с бабами, которые мизинчика Дианы не стоят, теперь, потеряв жену, пишет ей письма, как гимназист… Слава богу, он этим никого не может обмануть. Его видели на улице д’Оффемон под её окнами. Но Диана всё равно уезжает на некоторое время в Неттанкур.

А капитан де Сабран находился в весьма затруднительном положении. Брюнель заходил к нему три раза, но он его не принял. В последний раз он, сидя в ванне, слышал громкий голос ростовщика — тот иронизировал. Тогда де Сабран решился его принять.

В маленькой гостиной на улице Цезаря Франка (военный квартал, стеклянные двери в стиле Людовика XVI, китайские безделушки и портрет Альфонса де Сабран, павшего под Фонтенуа) капитан де Сабран отказался даже взглянуть на бумаги, которые протягивал ему человек, так долго считавшийся его другом и оказавшийся просто мошенником и убийцей его брата. И он так ему и сказал. Брюнель не рассердился.

— Ладно, капитан, пусть я негодяй, если вам это может доставить удовольствие. Но дело не в этом. Ваш брат дал мне на сто пятьдесят тысяч франков расписок, вот его подпись — Пьер де Сабран. И вы, так как вы не мошенник, не негодяй, но капитан генерального штаба, хранитель чести Сабранов… — Здесь Жорж Брюнель отвесил лёгкий поклон предку из-под Фонтенуа. — …вы, конечно, ни минуты не колеблясь, признаете эти векселя, вот тут в уголочке — ваша подпись, и с меня довольно…

Капитан де Сабран оказался на высоте:

— Мосье, вы в моём доме, и, если бы я вас сейчас пристрелил как собаку, меня бы не только оправдали, но присяжные воздали бы мне должное. Уходите, я не отвечаю за себя!

Господин Брюнель собрал свои бумажки и уже на пороге сказал:

— Капитан, могу вам посоветовать одно: разведитесь и женитесь на моей жене. Вы будете прекрасной парой.

Генерал Дорш, рассказывая об этом, был вне себя.

— Чего я не могу простить этому негодяю, — говорил он Виснеру, — это, что он злоупотреблял доверием такой женщины, как Диана. Отрадно всё-таки видеть во время таких вот пертурбаций, когда разрушается семейный очаг, разваливается семья, что есть ещё честные люди и благородные сердца, вроде капитана де Сабран или Дианы…

— Генерал, — сказал Виснер, — когда вы выходите в отставку?

— Чем позже, тем лучше!

— Но всё-таки?

— Зачем вам? Это зависит от того, когда я получу чин дивизионного генерала. Года через четыре.

— Я подумал, что вы с успехом могли бы стать членом правления одного из моих обществ… Но мы поговорим об этом года через четыре, не позже!

— Дорогой, как вам выразить!.. Я растроган, я положительно растроган…

— Генерал, вы оказали мне такую услугу, которую трудно забыть…

Маргарита очень огорчалась, что Диана и Роберт рассорились. Брат и сестра! Провожая Диану на вокзал — она уезжала в Неттанкур, — Маргарита ещё раз заговорила с ней об этом. Аббат Гавриил, который теперь постоянно бывал на улице д’Оффемон, присутствовал при разговоре.

— Всё в руце божьей, мадам, всё в руце божьей!

— Аббат! — обратилась к нему Диана. — Вы принесли мне лекарство, о котором вы говорили?

— Как же, как же! Оно уже у вас в чемодане, я передал его вашей матушке…

— Что касается Роберта, то поверь мне, что он ничего не выиграл бы, оставшись со мной, и всё бы потерял, расставшись с Жоржем. Он пошёл туда, где ему выгоднее.

— Диана! Как можно этому поверить?

— Не надо судить о других по себе. Гюи, иди скорей сюда, попрощайся с господином аббатом.

— До свиданья, господин аббат, — сказал Гюи, появляясь в коридоре.

Гюи был очень доволен, что едет в Неттанкур, но он не любил попов.

XI

— Садись сюда вот, возьми папиросу… в красной коробке… и выкладывай.

Жорж был у Виснера. Он хотел знать, насколько ещё можно на него рассчитывать, и потом надо же было рассказать, как его принял капитан де Сабран. С этого он и начал.

— Так, — сказал Виснер, — этого следовало ожидать. Их честь недорого стоит. Но я думаю, что ты мне рассказываешь этот анекдот не для того, чтобы изложить свою точку зрения на аристократию и армию. Сколько я тебе одолжил для молодого Сабрана?

— Семьдесят пять.

— А он тебе должен полтораста? Обычно ты мне не признавался в такой большой разнице.

— Надо же жить.

— В общем, дражайший, они правы. Это ростовщичество. Я спрошу с тебя сто тысяч, как было условлено. Такова коммерция.

— Кажется, ты меня не совсем понял…

— Как же, как же, сынок! Ты собираешься замотать эти деньги, или ты просишь рассрочки?

Виснер был ещё благодушнее, чем обычно. Жорж сжал зубы, но ответил не без весёлости:

— Я не прошу рассрочки ни на эту сумму, ни вообще. Я объявляю себя банкротом.

Виснер с интересом посмотрел на него:

— Ах, вот что? Ты мне дорого станешь. А что ты мне дашь взамен?

— Жену, — ответил Брюнель.

— Вот нахальство! Во-первых, твоя жена уже всё равно моя, а во-вторых, она — уже всё равно не твоя!

Жорж поморщился. В сущности во всём деле это его задело сильнее всего. Он Диану по-своему любил.

— Может быть, — негромко прошипел он, — но следует рассматривать операцию в целом. Тебе — Диана, мне — деньги. Мы делим доходы и расходы.

— Мой милый Жорж, я не сомневаюсь, что мы бы пришли к какому-то соглашению, но мне кажется, что ты неверно понимаешь это дело, неверно, так сказать, с юридической точки зрения. Не забывай, что я не был твоим компаньоном, а был только вкладчиком. Не спорь! Я никогда не совал своего носа в твою бухгалтерию, я тебе давал деньги, а ты ими распоряжался как хотел. Заметь, что я вполне мог бы утверждать, что ничего не знал о характере твоих операций, поскольку я фактически в подробности не входил. То, что ты мне о них рассказывал, ты рассказывал приятелю, а не вкладчику в дело, который мог отнестись к этим незаконным операциям только отрицательно. Да ты не махай руками! Я тебя упрекаю за твои делишки не с моральной точки зрения. Но я, признаюсь, понять не могу, как ты мог пустить в обращение объявление с твоим именем и адресом. Это, голубчик мой, бездарно!

— Мне нужно было иметь где-то контору, а в нашем деле нельзя работать под чужой фамилией или через посредника, это рискованно.

— Мне этого говорить не приходится! Ты меня положительно обезоруживаешь. Словом, ты сам знаешь, во сколько это обошлось тебе и мне…

— Ну, это ты преувеличиваешь. В общем, ты не в убытке…

— Это моё личное дело. К тому же у меня большие издержки.

Это выражение, должно быть, напомнило им какой-то хороший анекдот, потому что оба начали гоготать, хлопая себя по ляжкам.

— Без шуток, — продолжал Брюнель, — с Дианой у тебя остаются Неттанкур, особняк на улице д’Оффемон, драгоценности и кое-какая мелочь…

— Всё это личная собственность Дианы…

— Да, она тоже это говорит. Но так как тебе остаётся Диана…

— Это ты так думаешь. Но для этого ей нужно дать развод.

— Зачем же я, по-твоему, пришёл?

В глубине души Виснер всегда питал слабость к этому прохвосту Брюнелю. Так вот, значит, что он пришёл ему предложить? Ловко! В сущности Виснер не рассчитывал заработать на этом деле. Счёт Брюнеля был для него сущим пустяком — да, кстати, он и не потерял на нём. Он не собирался жениться на Диане. Сколько уже лет он живёт с ней? Лучше не считать, а то начинаешь чувствовать себя стариком.

— Кроме того, я могу тебе предложить ещё одно дело: если хочешь вложить деньги, то имей в виду, что у меня на руках есть несколько интересных векселей… с политической точки зрения… я мог бы открыть контору в Ницце. Близость Монте-Карло…

Виснер прервал его:

— Нет, Жорж, чего ты никогда не мог понять, это что если кончено, то кончено. Моё положение не позволяет мне финансировать человека, который совершил столь крупные проступки… Пойми, голубчик, что в настоящий момент мне необходимы все мои деньги, чтобы поддержать Францию в замечательных начинаниях в Марокко…

Жорж посмотрел на него — не шутит ли он? Он был серьёзен, как папа римский. Да, Виснер считал, что в сущности такие люди, как он, Виснер, должны когда-нибудь отказаться от своей личной линии и, играя на руку государству, отдать на общественное благо свои до сих пор недисциплинированные силы… Жорж был настолько поражён, что даже не стал прерывать его.

— Ты пойми, дорогой: я не верю во всякую белиберду и бутафорию, которая действует на массы… Когда я говорю «Франция», — я имею в виду нас, некоторую группу с общими интересами. Но это не меняет дела, следует только запомнить это, как правило игры. Факт тот, что мы сейчас превращаем дикий, ничего не производящий край в маленький земной рай. Интересно будет прогуляться там лет через десять — пятнадцать, если нам позволят почки. Да, я собираюсь съездить полечиться в Контрексвиль, — Томсон [42] тоже туда едет. Как-никак, увлекательнее финансировать такое предприятие, чем играть в твои стопроцентные штучки с молодчиками вроде этого Сабрана, который возьмёт да и испортит всё дело, оттого что ему вздумалось пустить себе пулю в лоб! В моей игре таких Сабранов — сотни, это пешки в партии поинтереснее твоей, и если они по дороге гибнут, то хоть не зря. Умереть на поле брани почётней, чем покончить с собой. Останутся после них прекрасная колония, рудники, поля, города, гавани, шоссе, железные дороги.

— Если вам их оставят. Судя по газетам — дела идут неважно.

— Инциденты в Феце? Да, но теперь мы послали туда человека, дорогой мой Жорж, который живо всё наладит. Лиотэ. Ты знаешь Лиотэ?

— Мой шурин отбывал воинскую повинность в Алансоне в четырнадцатом гусарском полку, которым командовал Лиотэ. А кузен Эмиль встречался с ним на Мадагаскаре. Он о нём такие штуки рассказывает, о твоём великом человеке!..

— Знаю, знаю. Но пока что, с тех пор как он там, акции подымаются. Проблемам нет конца. Мулей-Хафид, султан, подставляет нам ножку. Придётся убрать его. Потом придётся пересмотреть всё марокканское законодательство, чтобы наша собственность там имела под собой базу, — у них это немыслимо сложно. Есть поместья магзен, поместья мелк, поместья абу, с толку собьёшься! На этом невозможно базировать настоящую собственность, вечно лезут то племена, то государство, все просят денег, опровергают Лиотэ…

Жорж даже присвистнул от восхищения. Вот он куда загибает, Виснер! У него мелькнула дьявольская мысль:

— А если твой друг-приятель Вильгельм изменит свою точку зрения на колонии, а? В Марокко ещё по-прежнему существуют братья Манесман… [43]

— Франция, — сказал с достоинством Виснер, — не боится императора. Она сумеет заставить себя уважать в колониях не хуже, чем в метрополии. Никто не может помешать нам продолжать нашу работу: положить начало цивилизации. И если для этого нужна война…

— Со всем этим, у тебя должно найтись для меня какое-нибудь местечко…

Виснер остановился как бы в раздумье.

— Отчего же? — сказал он. — Но при одном условии…

— Ну-ка?

— Что ты немедленно уедешь в Марокко.

— Спасибо, — сказал Жорж, — но моя девочка не хочет расставаться со своей старой мамой!

Он собрался уходить.

Виснер вдруг остановил его:

— Вот что… не хочешь ли поступить в полицию?

Часть II. КАТЕРИНА

I

Лейтенант Дегут-Валез попрощался на вокзале с генералом Доршем и поехал на улицу Ренн, к матери, чтобы переодеться в штатское. Госпожа Дегут-Валез хотела с ним о многом поговорить; разве он не останется к обеду? Ну, как нехорошо!.. Нет, невозможно, его ждут. «Но ведь должен же ты понять…» Лейтенант искал запонку для воротничка, никак не мог найти, — отвратительно, до чего накрахмалена рубашка, надо, наконец, переменить прачку.

— Фернан, я хотела бы поговорить с тобой о делах, они ведь и тебя касаются.

Фернан возился с галстуками — все затасканы!

— Мне советуют купить акции. Не знаю, как и быть. Чтобы их купить, придётся продать «Сталелитейные Лонгвей». Это ответственный шаг.

Фернан Дегут-Валез иронически рассматривал груду шёлковых носков, которую он вытащил из комода. Все пары были перепутаны, ни за что не подобрать два одинаковых носка, а эти — штопаные…

— …Как ты думаешь, стоит продать мои «Лонгвей»? У меня их десять. Твой покойный отец…

— Не понимаю, мама, — сказал Фернан, — что происходит с Маринетт? Женщина, которая служит в нашем доме уже двадцать пять лет…

— Скоро тридцать. Но ты мне не отвечаешь, так и уйдёшь. Продать мне мои «Сталелитейные» или нет?

— Делай как хочешь. Но если будет война, то самое выгодное — это «Сталелитейные Лонгвей»…

— Не говори ты мне о войне! Пойми, что есть вещи, которых мать офицера слышать не может. Если будет война, я лучше сразу покончу с собой, чтобы не видеть этого!

Фернан рассмеялся, поцеловал мать и, так как было уже восемь часов, взял такси, хотя до улицы Вавилона было недалеко, — шофёр проворчал что-то о людях, которые не могут пешком и шага пройти.

После пятимесячной забастовки эти шофёры отнюдь не стали любезней.

Подполковник Меркюро с женой жили в доме с видом на сады китайского посольства. Он служил в генеральном штабе, и Жак де Сабран был его подчинённым. За столом Фернан передал свой разговор с генералом Доршем. Меркюро зычно захохотал.

— Что вы наделали! Неужели вы, молодой человек, до сих пор не знаете, что Дорш живёт с прекрасной мадам Брюнель?

— Быть не может!

Фернан был потрясён, уничтожен. Но он всё-таки ничего не замечал, кроме сестры госпожи Меркюро, Катерины; он так боялся, что её сегодня не будет.

В 1912 году Катерине было двадцать шесть лет. В энциклопедическом словаре Ларусса сказано, что грузины — самая красивая человеческая раса на земле, и Катерина была живым тому примером. Легенды о происхождении человека, об Иране, о рае на земле, о Кавказских горах, в которых застревали корабли, мифы о могуществе белого человека на всём протяжении от Индии до армориканских морей, казалось, потонули в чёрной экзотике её волос. Под этой массой мглы согнулась тонкая, длинная шея девушки, в ней утонула её птичья головка — остались только огромные глаза, зелёный взгляд из-под невероятно длинных ресниц, тёмно-красные накрашенные губы и сверхъестественная белизна лица. Некая современная химера, тонкая, без единого изъяна, сама женственность, обернувшаяся женщиной на высоких изогнутых каблуках, туго затянутая в платье — не платье, а узкий чехол из чёрного бархата, ребёнок за гранью детства, с голосом глубоким, как ночь, и такими маленькими руками и ногами, что некоторые считали это уродством, она — последнее выражение целого мира, вся его прелесть и его отрицание. В двадцать шесть лет ей всё ещё шестнадцать, хоть она и осознаёт всю недопустимость своей красоты и радуется этому. И пусть в её сизо-зелёных глазах почти исчезло мигающее, далёкое отражение родной страны, и она не уверена, Тифлис это или Итальянская Швейцария, где она видит себя пятилетней девочкой, держащейся за юбку матери, на столе — хрусталь, в воздухе — звуки мандолины, и возле госпожи Симонидзе усердные мужчины, а вокруг — горы, синие озёра, раскрашенные деревянные игрушки… пусть о родной стране и об отце, с чёрной бородой и нефтяными источниками, она знает только то, что ей рассказывают пожелтевшие фотографии в персидской коробке матери, но Катерина, как и Елена Меркюро, её старшая сестра, сохранила в голосе голубиное воркованье, и в общественных местах люди удивлённо на неё оборачиваются; и ей, вечно похожей на девочку, которой сделали больно, нравится — при её дурном вкусе, которому всё способствует, — окружать себя ароматом авантюристки. Она похожа, и всегда будет похожа, на полудев [1] с открыток венского художника Рафаэля Киршнера, которые пускают голубые колечки дыма и, подняв голые руки, рвут вишни на золотом фоне.

Подполковник Меркюро добился того, чтобы жена перестала курить, но ему приходится терпеть «Батчари» свояченицы даже за столом, даже в присутствии своих подчинённых — лейтенанта Дегут-Валеза, или Режиса, или Сен-Жюрана.

Судьба Пьера де Сабран мало трогает мадемуазель Симонидзе. Она говорит, что во всей этой истории единственная жертва — это госпожа Брюнель, — по слухам, она очень хороша собой; при существующем строе все женщины — рабыни, и надо всегда быть на их стороне.

Подполковник обращает её внимание на то, что эта жертва довольно широко жила и, в общем, делила с мужем доходы ростовщика, и Катерину это немного сердит. «Муж — это хозяин, и все вы готовы бросить камень в женщин, которые с вами несогласны».

Рука госпожи Меркюро легла на руку подполковника, молчаливо отрицая слова сестры.

— Уверяю вас, мадемуазель, что Диана Брюнель не заслуживает внимания. Во-первых, она блондинка, и потом говорят, что, кроме мужа (и Дорша, если верить подполковнику), она живёт с Виснером, фабрикантом автомобилей…

— Ну и что же? Вы рассуждаете совершенно по-мужски! Что, по-вашему, Виснер тоже «не заслуживает внимания», оттого что он живёт с мадам Брюнель? Чудовищное неравенство! Сразу видно, что все вы солдатьё!

Подполковник терпеть не может выходок своей свояченицы, но он по опыту знает, что лучше не пытаться её останавливать. Он с нежностью смотрит на Леночку, совсем непохожую на сестру.

Елена Меркюро на четыре года старше сестры, в ней нет уже того блеска, но её можно предпочесть Катерине. Она выше, пышнее. Лейтенант Дегут-Валез её просто не замечает.

Он видел Катерину только пять-шесть раз в прошлом году, он только раз говорил с ней на чьей-то свадьбе, но его влечёт к ней и то, что она говорит, и то, что она собой представляет. Так ему по крайней мере кажется. Нравственно она — прямая противоположность всем женщинам, которых он знал: и юным девицам, и проституткам Сомюра, и жёнам начальства. Всё, во что он верит, всё, что он чтит, всё, чему он учился, этот молодой офицер, воспитанный у Станисласа [2], для неё только повод поиздеваться, и презрительность её прекрасных ноздрей смущает его каждый раз, как он открывает рот, чтобы что-то сказать. Рядом с ней он чувствует себя провинциалом, запах духов Герлена, которыми она так сильно надушена, кажется ему ароматом Тифлиса. Странная вольность её речей пропитана воздухом фруктовых садов «Тысячи и одной ночи». Даже то, что она феминистка, можно объяснить её азиатским происхождением, и он ни на минуту не задумывается над тем, что мысль эта в сущности парадоксальна. «Грузинка!» Слово это кажется лейтенанту изумительно прекрасным, как сама Катерина. Он так объясняет сам себе Катерину: «Она ницшеанка!»

Меркюро удалось перевести разговор на балканские события. Разговор военный, женщины в нём не участвуют. Не тут-то было. Катерина очень скоро прервала подполковника, и всем сразу стало не до стратегии в Македонии или возможности удержаться на линии Вардара. Голос её, идущий откуда-то из-за Аравии, звучит для молодого гостя, как со сцены Большой оперы: она поёт хвалебные гимны бастующим против войны балканским рабочим. Ведь это — неслыханная вещь, и у Катерины блестят глаза, когда она говорит о некоем Саказове. Кто он? Фернан думает, что анархист. Но симпатии Катерины на стороне турок. Это не совсем понятно, и Дегут-Валезу кажется, что такой левый человек, как мадемуазель Симонидзе, должен бы желать эмансипации сербов, греков и болгар. Это война демократическая, против султана, — он, кстати сказать, ставленник Германии, — за свободу, за принципы 89-го года. Катерина смотрела на лейтенанта с сожалением:

— Оставьте вы вашу свободу и вашу демократию в покое. Страна считает себя республикой и входит в союз с царём, с палачом Петербурга… Поймите, победа турок в первую очередь означает поражение царя, и я, грузинка, желаю этого. В Петербурге и Москве уже идут забастовки, дело и до бомб дойдёт…

Мадемуазель Симонидзе оживляется ещё больше, она говорит о последних событиях в Сибири на золотых приисках, и оказывается, что эти события для всех её собеседников прошли незамеченными. Фернан несколько опрометчиво удивляется, что в Сибири есть золотые прииски. Он этого не знал. Катерина обдаёт его презрением.

Подполковник, которому всё это очень неприятно, предпочитает в таком случае возобновить разговор о трупе Пьера де Сабран. Ему это удаётся при помощи Виснера и Сербии, где у Виснера какие-то дела. И имя Дианы опять упоминается в разговоре.

— Могу держать пари, — говорит Катерина, — что она ничего не умеет делать, не научили… Может быть — вышивает. Я вот тоже, например, хотела учиться музыке, но дома всё делалось только для Елены, а двоих учить было слишком дорого. И вообще, если женщина не из рабочих, то что же, по-вашему, ей делать? Вот она и превращается в кокотку, замужнюю или незамужнюю.

Фернан бросился на помощь Меркюро. Он заговорил о музыке. Катерина подобрела. Подполковник расцвёл. Его даже в жар бросило: весь вечер он дрожал, как бы разговор не зашёл о деле Бонно.

II

Когда господин Симонидзе приехал в Париж на Всемирную выставку в 1900 году, он был очень недоволен, застав жену и дочерей в двух комнатах какого-то пансиона в Латинском квартале. Сын хозяев пансиона ухаживал за Еленой. А может быть, глаза Катерины смягчили сердце отцовского кошелька.

И госпожа Симонидзе перекочевала с дочками в небольшую квартиру на улице Блез-Дегофф, около Монпарнасского вокзала. Мебель пришлось покупать в рассрочку у Дюфаэля, так как щедрые дары мужа все пошли на уплату долгов. То, что он помесячно посылал семье, было негусто, и главное — приходили эти деньги до ужаса нерегулярно.

К этому времени госпоже Симонидзе исполнилось, или перевалило, за сорок, и она была уже старой женщиной. Седые волосы, которые несколько лет так её украшали, что она ими дерзко кокетничала, в один прекрасный день перестали противоречить лицу. Она похудела, а кожа к этому была неприспособлена. Вот каким образом в семье многое переменилось и пришлось ограничиться отцовской помощью.

Когда же госпожа Симонидзе бросила Тифлис и мужа? Катерина этого не помнит, — но по рассказам матери, по воспоминаниям Елены, выходило, что там ещё средние века, женщины живут в неведении и рабстве, а господин Симонидзе пил, бил жену и к концу обеда пускался в пляс.

Госпожа Симонидзе была красивее дочерей. Из года в год она появлялась в Интерлакене, в Баден-Бадене, в Ницце, во Флоренции, окружённая шумом успеха и роскошью. Комнаты гостиниц, в которых Катерина чувствовала себя как дома, будь то Париж или берег Бодензе, всегда были полны цветов. Повсюду, на северное побережье, на склоны Везувия, их сопровождала горничная. Она смотрела за девочками, когда за матерью приезжали знакомые, и та уходила нарядная, с открытыми плечами — прославленными плечами — на какие-то таинственные праздники, которые снились детям во сне.

На туалете матери всегда стояла фотография бледного юноши. Куда бы они ни приезжали, прежде всего из чемоданов вынимали и ставили на туалет фотографию. Катерина никогда не видела этого человека. Госпожа Симонидзе ей только объяснила, что это Григорий, герой. Елена утверждала, что она его помнит, что Григорий устраивал матери сцены. Когда матери не было дома, шестилетняя Катерина подолгу смотрела на его прекрасное лицо. Елена её как-то застала за этим занятием. И вот почему Катерина начала ненавидеть сестру.

Два раза в год они обязательно ездили в Париж, чего бы это ни стоило, как бы приятно ни проходило время. И даже, если вечером, в саду гостиницы, молодые люди грозили покончить с собой, а Елена закатывала истерики, потому что у неё появились подруги, с которыми, как знать, она, может быть, никогда больше не встретится, госпожа Симонидзе ехала в Париж заказывать туалеты у Ворта. Всегда у Ворта, только у него.

Госпожа Симонидзе была окружена ореолом страстей. Сколько Катерина видела с матерью мужчин! Они посылали цветы, возили в театр и все одинаково смотрели на неё. Некоторые следовали за ней из Изолы-Беллы в Остенде. Другие как бы составляли неотделимую часть пейзажа, и, уезжая, она рвала связь с ними, точно старые письма. Молодые бездельники, бледневшие от одного её взгляда. Старые дипломаты, боровшиеся с возрастом не менее усердно, чем они занимались делами своей страны. Офицеры австрийские или английские, дельцы всех частей света и даже египетский принц, с которым они ездили по Итальянской Ривьере.

Потом Елену отдали в монастырь, где-то около Сан-Ремо, учиться, и она подружилась там с девочками до того богатыми, что трудно поверить. Катерина осталась возле материнской юбки, как котёнок, совсем одна с фотографией Григория.

В Швейцарии госпожа Симонидзе иногда встречалась с соотечественниками или по крайней мере с русскими, которых она знала ещё в России. Люди эти обычно были совсем непохожи на её европейских друзей. Студенты, профессора, врачи. Люди серьёзные, неважно одетые, пылкие. Они вели длинные разговоры, и Катерина, послушно сидя в углу, старалась понять, в чём дело: они употребляли много русских слов, которых она не знала. На госпожу Симонидзе после этих разговоров нападала тоска, она двое суток никого видеть не хотела! Потом вдруг случалась хорошая погода. Один из виттельбахских князей, который за ней ухаживал, заезжал на шарабане и просил больше не дуться. Фотография Григория и девочка оставались одни в комнате отеля. Раз как-то гости заговорили о нём. Господин в очках, может быть, спрашивал у мамы, где Григорий, или что-то в этом роде. Но Катерина отлично видела, что мама плакала.

Госпожа Симонидзе не верила в бога. Она рассказывала Катерине, как попы обманывают народ и что в России командует ими царь, а царь этот что-то вроде идиота, самый богатый идиот на свете и необычайно грубая скотина. И в доказательство того, что бога нет, она говорила, что вот ведь революционерам никак не удаётся убить этого царя, как они убили его предшественника. Катерина всегда просила, чтобы мать рассказала ей ещё раз про то, как умер Александр II. Как царь возвращался с парада и как нигилисты ждали его на разных улицах, потому что неизвестно было, по какой он поедет. Петербург — это город с каналами. Катерина была в Венеции и Брюгге; и она представляла себе всю сцену: как едет императорская карета — вечер, погода замечательная — на козлах рядом с кучером сидит казак, а тиран одет в офицерскую форму сапёра, и вдоль набережной стоят аристократические особняки. Невольно она представляет себе того молодого крестьянина, — который внезапно выскакивает и бросает под ноги лошадей бомбу, — похожим на Григория. Бомба разорвалась с невероятным шумом. Тиран — невредим, он вылез из разлетевшейся в щепы кареты и стоит на снегу, ещё твёрдом под февральским солнцем, но кучер, казак, прохожие, лошади — убиты. И человека, который бросил бомбу, потащили к нему еле живого, избитого полицией. Катерина холодела, потому что жандармы били Григория, царь задавал вопросы Григорию. Царь садится в сани, кто-то спрашивает, не ранен ли он. «Благодарение богу, — нет!» — отвечает он. Но в эту минуту появляется ещё один крестьянин: «Рано благодаришь бога!» Он тоже похож на Григория. Может быть, именно это он, а первый был его брат. Как ловко он бросил бомбу под самые ноги императора! Ударил гром, и на всём свете стало темно: вздрогнули дворянские дома, лопнули оконные стёкла, и, когда дым рассеивается, Александр, прислонившись к парапету канала, ещё стоит на ногах, но он весь в крови и вокруг него лежат трупы — символ его царствования, а возле раненых алеет снег. И царь говорит: «Мне холодно».

Пятеро мужчин и одна женщина! Государя поджидали пятеро мужчин и одна женщина, они стояли на улице с бомбами; они знали, что, отнимая жизнь у царя, они отдают свою жизнь. Как билось их сердце, когда после первой бомбы Александр оказался цел и невредим, а рядом с ним упал мясник, нёсший корзину на голове. А дни перед покушением! Женщину звали Перовской. Она была в положении. Её не повесили вместе с остальными: сначала пусть родит ребёнка, из которого со временем сделают царского солдата. Когда ребёнок родился, Александр III велел повесить Перовскую.

Госпожа Симонидзе с необычайной нежностью произносила имя Перовской. Но Катерина думала только о пяти мужчинах, которые все пятеро были для неё Григорием.

Когда, во время каникул, к ним в Вевей приехала Елена, она была совсем не такая, как прежде, и больше не разговаривала с Катериной, теперь уже слишком для неё маленькой. В монастыре она стала очень набожной, и госпожа Симонидзе была недовольна. Но Елена упорно носила образок на шее и вечером бесконечно долго молилась. Катерина с ужасом смотрела, как она кривляется: значит, сестра теперь слушается царя, она перешла в лагерь тех, которые вешают Григория.

Елена училась в монастыре играть на рояле и петь. Катерина ей завидовала, она обожала музыку. Она просила мать, чтобы и ей тоже давали уроки музыки, но они так много путешествовали, что это было трудно осуществить. Кстати, она ещё мала. Да и вообще госпожа Симонидзе, которая втайне больше любила Елену, была уверена, что у Катерины нет никаких способностей к музыке. Что касается пения, то голос вредно слишком рано развивать.

По правде сказать, Катерина уже тогда начинала чувствовать, кому мать отдаёт предпочтение. Она от этого страдала. Несмотря на то, что монастырь противоречил всем её принципам, госпожа Симонидзе, ни минуты не сомневаясь, отдала туда старшую дочь, ибо её желание создать дочери блестящее положение было так же велико, как и любовь к ней, к ней одной. Елена была так хороша! Надо, чтобы когда-нибудь ей досталось всё — драгоценности, кружева, роскошь. Всё то, что госпожа Симонидзе — она это знала — могла сохранить только ещё на несколько лет.

И что безвозвратно ушло из-за мелочи, из-за нескольких морщин, из-за кожи, которая в один прекрасный день не смогла приспособиться.

III

Катерине было восемь лет, когда мать сняла в Париже меблированную квартиру, последний этап её великолепия. Катерина не задумывалась, кто такой в сущности господин Дерис, но она терпеть не могла его усов, когда он её целовал.

Господин Дерис чувствовал себя глубоко несчастным, когда, случалось, госпожа Симонидзе начинала попрекать его тем, что у него столько денег и скаковая конюшня. Катерина играла среди пуфов и мебели чёрного дерева с полдюжиной кукол, которых ей надарил господин Дерис и которым она со страстной несправедливостью предпочитала какую-то китаянку из папье-маше, купленную матерью на Бульварах, в палатках, под Новый год.

Но господин Дерис был человек занятой, и в доме чаще бывали молодые люди и несколько женщин. Они часами говорили о книгах, которые мама читает. Ибсен. Мирбо. Катерине так хотелось, чтобы мать дала ей почитать Мирбо. Ей казалось, что эти книги, о которых так много говорят, похожи на вино. В этих книгах всегда жарко и солнечно, а молодые люди, добрые и красивые, преследуемые обществом, влюбляются в девушку и спасаются с ней бегством в чудесную страну, где летают зелёные птицы и звучат песни.

Госпожа Симонидзе читала; она чувствовала, что старость приближается. Ей хотелось поближе узнать людей, написавших слова, в которых она ещё находила какое-то трагически бесполезное лекарство против убегающей жизни. Она говорила Катерине, как Катерина говорила своим куклам: «Ты увидишь, кисонька, ты увидишь, какой к нам придёт господин… Он очень красивый, у него такие светлые глаза… Нет, глаза у него чёрные… Это великий писатель, поэт… Ты ещё никогда не видела такого человека, ты очень удивишься… Ты будешь послушной и наденешь зелёное платье, и можешь не ложиться спать… Его зовут Лоран Тайяд… [3]» Госпожа Симонидзе читала вслух балладу, воспевающую анархизм, и Катерина целый день ждала, повторяя своей китаянке: «Ты будешь послушной… Я возьму тебя с собой…» И готовясь к вечеру, она с четырёх часов со строгостью, смахивающей на тиранию, неумолимо укладывала остальных кукол спать.

Одним из фаворитов госпожи Симонидзе был Марсель Швоб [4]. Она не могла понять, отчего его голос не доходит через головы дурацкой публики «Пале-Рояля» и «Нувотэ» [5] до огромной народной массы; она никогда не пропускала случая показать, на чьей стороне находятся её несколько назойливые симпатии. В сущности со Швобом происходило то же самое, что с ней самой: какое-то проклятие отделяло его от той толпы, для которой он творил каждое своё слово. Вот так же и госпожа Симонидзе со всё возрастающей остротой ощущала, что она отрезана от целого мира, а между тем разве она не была на стороне рабочих, которых встречала на улице с инструментом в сумке за спиной? Но как же им было сговориться, у них не было общего языка.

Госпожа Симонидзе, наконец, познакомилась со Швобом, и она с жаром рассказывала Катерине о молодой актрисе, жене своего любимца. Та даже как-то пришла к ним в гости. Она показалась Катерине очень красивой. Катерина стала мечтать о том, как она будет актрисой и женой знаменитого писателя.

Кто к ним привёл этого высокого и худого человека, с чёрной бородкой клинышком, с цветом лица, который люди привозят из колоний, и огромным лбом, — Катерина потом никак не могла вспомнить. Он был у них раза три-четыре и говорил об Аргентине. Девочка из разговора поняла, что Аргентина — это и есть та страна, о которой она неизменно начинает мечтать, когда произносят имя Мирбо. Прижавшись к матери, она слушала рассказы о лесах Гран-Чако, о тропических равнинах, где над травой высотою в два-три метра летают колибри, а в один прекрасный день вместо птиц начинают летать искры внезапно вспыхнувшего пожара. С каким пылом гость описывал пламя! Он называл дни, когда огонь царствовал над горизонтом, своей «красной пасхой». Он говорил о книгах, которые там читал, о своей коллекции насекомых. У Катерины не хватило духу попросить его показать ей своих бабочек. Она понимала, что человек этот очень беден, и госпожа Симонидзе разговаривала с ним с особенным пафосом; она говорила о том, как ей бы хотелось жить вот так, вдали от цивилизации, с этими примитивными народностями, не знающими страшных машин, эксплуатации, кровавого режима буржуазии.

Гость покачивал головой, и Катерина следила за тем, как на его высоком лбу от работы мысли выступают жилы. Она понимала не всё, что он говорил, и когда он переставал рассказывать об Аргентине, она ещё оставалась в этой стране чудес, где горластые обезьяны, крокодилы и пумы украшали уже знакомый пейзаж, так ей нравившийся во «Всеобщей географии» Элизэ Реклю, которую мать ей читала вслух.

Эти посещения, особенно последнее, произвели на неё глубокое впечатление. Хотя ничего удивительного тогда не случилось, но всё было как-то торжественно, точно перед важными событиями. «Он» говорил о своём детстве, и Катерина с трепетом представляла его себе таким же, как она, ребёнком, товарищем, с которым она разглядывала бы картинки в атласе, делила бы свои игрушки. Ведь он приходил бы к ней в гости, играл, и она бы целовала его, чтобы согреть после холода на улице, и ему бы дали хлеба с маслом и какао. Разве у него тогда уже были такие жилы на детском лбу, там, в деревне, в Арденнах, где он пас стадо и часами, задумавшись, сидел на таинственных берегах болота? И когда в Париже булочник Корбэ бил его за то, что он шёл в булочную кружным путём? А позже, в Седане, когда он, тринадцатилетний, стоял перед мартеновской печью, голый по пояс, измученный слишком тяжёлой работой, страшным дыханием угля и огня? А Алжир, фабрика солдатской обуви, тюрьма где-то в глубине страны, тяжкая работа в каменоломне, лихорадка, больница?

Катерина видела слёзы на глазах матери. Она не совсем понимала, о чём говорят, что должно было свершиться. Это было вечером, и, как всегда, кроме первого раза, госпожа Симонидзе, Катерина и гость были одни.

Он гладил волосы ребёнка и говорил о том, как странно, что он здесь. Он живёт очень бедно, где-то на окраине. У него девочка, немного старше Катерины, её зовут Сидони. Он зарабатывает у кожевника двадцать франков в неделю. Ему нужно бы комнату для его «научной работы». Но ведь приходится платить за неделю вперёд. Катерина больше не слушала, она ревновала к Сидони, и ей хотелось её видеть. Была ли Сидони в Аргентине?

Госпожа Симонидзе — как это она ухитрилась? — дала гостю денег. Катерина в этом была уверена, ей было немножко стыдно и страшно, потому что она боялась, что он вдруг бросит деньги на пол и произнесёт ужасные слова.

Но вот он стоит неподвижно, он сейчас уйдёт; какой он жалкий, на раскрытой ладони лежит золотой — двадцать франков.

— Спасибо, мадам, — говорит он. — Здесь хватит и на чемодан, но нам больше нельзя встречаться. — Рука зажала золотой, как оружие.

Госпожа Симонидзе дрожащая стояла у дверей и только сказала:

— А после?

— На это, мадам, мало шансов. Разве — как знать? — если мне придётся спасать свою голову…

В доме повсюду стояли цветы, и когда госпожа Симонидзе осталась одна, она вдруг почувствовала, что они ей невыносимы. Она ходила по квартире и выбрасывала цветы — ей было как-то легче от этого. Останавливалась перед зеркалами. Ребёнку, которого она забыла уложить спать, она сказала:

— Неужели, Катюша, я такая некрасивая, или, может быть, я уже старая?

В день св. Николая господин Дерис принёс Катерине кукольный дом из четырёх комнат, с полной обстановкой, даже с кастрюлями, блюдами, тарелками в кухне, — чудо, а не дом!

Госпожа Симонидзе очень рассердилась на него за этот подарок, она отказалась поставить его вечером на туфли девочки в камине. Она считала, что это идиотство, и передала дом прямо Катерине, и в присутствии расстроенного господина Дериса объяснила дочери, что св. Николай и рождество — обман, повторяя, что нет ни бога, ни св. Николая, но что тем не менее Катерина обязана поцеловать господина Дериса и поблагодарить его. Катерина послушно поцеловала господина Дериса, она была очень смущена и смотрела в сторону, пока господин Дерис бормотал, что он тут ни при чём, что это боженька, за что его вполне отчётливо обозвали дураком, а он рассердился, ушёл весь красный и дулся четверо суток.

После четырёх дней он появился чрезвычайно смущённый и старался загладить свою вину подарками и цветами. Госпожа Симонидзе, всё так же презрительно с ним разговаривая, предусмотрительно его простила, ибо всё утро без конца ходили поставщики. Декабрь — месяц разорительный. Господин Дерис умолял, чтобы ему разрешили поужинать сегодня с госпожой Симонидзе и её дочкой в большом ресторане на Бульварах. Ему это позволили.

Госпожа Симонидзе в этот вечер была особенно хороша; на девочке было платье из такой же тафты, как у матери. Из окна Катерина увидела карету господина Дериса. Дерис ввалился в квартиру, и горничная в чепчике успела предупредить мадам, что с мосье, должно быть, что-то случилось: мосье неважно выглядит.

Дерис, развалившись на вычурном кресле в будуаре, не выпускал из рук развёрнутой «Патри» [6], и действительно, по одним только жирным заголовкам можно было понять, что что-то случилось. Куда уж тут ужинать! Сегодня днём в палату депутатов была брошена бомба — виконт де Монфор как раз собирался выступить — и количество убитых ещё неизвестно! Конечно — анархист! Опять этот Равашоль! Бог знает, как это отразится на бирже. А Дерис играл как раз на повышение! Шарль Депюи вёл себя как герой. Он председательствовал и непосредственно после взрыва произнёс: «Господа, заседание продолжается». Пока что на трибунах от женщин и детей осталась одна каша.

— Каша! — повторял Дерис, и рукой, с которой он забыл снять перчатку, описал светло-жёлтый круг, как будто мешал эту кашу в воображаемом котле. Уже называли имена погибших: генерал Билло, барон Жерар, граф Ланжуине, аббат Лемир… Ну, этого за дело! Но что это, неужели опять начнётся, как в 1892 году: покушение на улице Клиши, бомба у Вери! Теперь уже и в Бурбонском дворце. Завтра мы все взлетим на воздух!

— Анархиста арестовали? — спросила госпожа Симонидзе. Вероятно. Арестовали вообще всех, так, должно быть, в куче и его прихватили…

Катерина очень огорчилась, что одевалась зря, и потом она находила, что всё это недостаточная причина, чтобы лишать её удовольствия. Госпожа Симонидзе, очевидно, была с ней согласна, так как она поправила причёску перед зеркалом и сказала голосом, полным томности уроженки Кавказа:

— Успокойтесь, мой друг. Мне сегодня необходимо шампанское. Пока мы будем одеваться, подите купите мне камелию: платье без цветка всегда выглядит как-то незаконченно.

Дериса с трудом удалось выпроводить.

IV

Когда было окончательно выяснено, что никаким чудом госпоже Симонидзе уже не вернуть блеска исчезнувшей молодости, когда зеркала показали ей бесконечное количество морщинок вокруг глаз, преждевременно обвисшую шею, когда ушла последняя надежда и она прикинула, как жалки оставшиеся у неё средства, перед ней встал вопрос, не взять ли Елену из элегантного пансиона, в котором та воспитывалась.

Ни одной минуты она не подумала о том, что существуют школы более дешёвые, где могли бы учиться обе её девочки. Катерина принималась в расчёт не больше котёнка, но, чтобы позволить Елене не менять образа жизни, пристрастная мать продала всё, что она только могла продать. Продала кружева, драгоценности. Мало-помалу госпожа Симонидзе отдала всё, что у неё было. О Ворте уже давно и речи не было. Даже домашняя портниха скоро оказалась слишком большой роскошью и звонила у дверей Симонидзе, тщетно добиваясь денег. Открывая ей дверь, Катерина утверждала, что матери нет дома, и со стыдом слушала жалобы портнихи. Если мадам Симонидзе не может разом выложить все пятьдесят франков, она ведь могла бы давать по десять франков! Всё же лучше, чем зря ходить по пять-шесть раз за своими деньгами, когда надо работать, чтобы прокормить семью. Да на пятый этаж, шутка ли. Катерина избегала её взгляда.

Но этот пятый этаж тоже стал не по карману. И тогда началась жизнь по меблированным комнатам, потом по гостиницам, из которых приходилось в один прекрасный день выезжать, после того как прислуга и хозяева неделями преследовали их взглядами, а какой страх приходилось переживать каждый раз при выходе и входе в гостиницу — вот сейчас спросят — лестница горит под ногами; и как быть с бельём?

Когда Елену взяли из школы, они только что переехали в семейный пансион около Люксембурга. Ей было четырнадцать лет, и вела она себя как дама. Её школьная форма продержалась ещё некоторое время, и Катерина с завистью сравнивала своё и её бельё. Каждый день Елена упражнялась на рояле в гостиной и пела вокализы. Очень скоро она стала центром внимания пожилых дам и лицемерных молодых людей, для которых она играла Шопена, свой коронный номер.

Катерина подолгу сидела в углу гостиной, возле чахлой пальмы в горшке. В комнате стоял полумрак: хозяйка пансиона смотрела за тем, чтобы яркое солнце не проникало в комнату, даже когда мадемуазель Елена была у рояля, — она ведь всё равно играет по памяти, а от солнца может выгореть мебель, кстати стоявшая в чехлах.

Катерина чувствовала, как в ней подымается что-то нехорошее. Всё, что было дано сестре и чего у неё никогда не будет, заставляло её чудовищно страдать. Но в особенности музыка. Она умоляла мать, чтобы ей давали уроки музыки. Но это, правда же, было невозможно. Катерина, как воришка, пробиралась в гостиную, когда там никого не было, подымала крышку рояля, подолгу смотрела на пожелтевшие клавиши. Иногда она дотрагивалась до них рукой и вздрагивала. Мало-помалу она осмелела.

Раз как-то госпожа Симонидзе застала её за роялем: она играла романс, который они слышали в кафешантане, они были там все втроём накануне, но им пришлось поспешно уйти, оттого что к Елене пристал сосед; вот когда госпожа Симонидзе пожалела, что в былые лучшие времена не позаботилась о Катерине! Она велела Елене давать сестре уроки музыки.

Для Катерины это было ужасным унижением, она ненавидела сестру. Но в то же время она страстно любила музыку. Кстати, Елена терпеть не могла возиться с младшей сестрой. Она убивала её своим презрением, оттого что та не могла сразу играть Грига. По правде сказать, Катерина с поразительной быстротой, не зная ещё нот, начала играть всё что угодно, — со всей неточностью и промахами человека, играющего на слух. Это тоже злило старшую сестру, она отталкивала Катерину и садилась играть «как следует».

Кроме того, уроки быстро обрывались, оттого что в гостиную приходили молодые люди, которые ухаживали за Еленой, — провинциалы, только-только покинувшие родной дом и по настоянию родных поселившиеся в пансионе, чтобы они не могли водить к себе женщин. Они происходили из католических семейств, носили высокие крахмальные воротнички и пышные галстуки с золотой булавкой (подарок к первому причастию). Они вели себя очень корректно, но лицемерно, невзначай нагибались над волосами Елены, трогали её руки, когда на этажерке с нотами приходилось рыться в упражнениях Черни и разорванных польках, чтобы найти песни Моцарта или Генделя. Песни эти оттеняли необычное контральто Елены, оно звучало так прекрасно, что даже Катерина ощущала его чужеземную прелесть.

Катерине было только десять лет, когда у неё появилось жгучее любопытство по отношению к мужчинам, заглядывавшимся на сестру, — это причиняло ей страдание более тяжкое, чем зависть к музыкальным способностям Елены. Она ходила гулять в Люксембургский сад совсем одна, — ей в голову не приходило возиться с детьми её возраста. Она боялась их шумных игр, она считала их ребячливыми и часами бродила по саду, пока сестра сидела в гостиной, а мать, зимой часто до вечера не встававшая с постели, читала, читала без конца, разбрасывая по всей накуренной комнате окурки.

Нет, Катерина ходила в этот сад не ради детей. Она выбирала укромные уголки не потому, что ей хотелось быть одной, но из-за тех, кого она там встречала. Прислонившись к дереву, она делала вид, что стоит просто так, задумавшись, а на самом деле наблюдала за влюблёнными. Или же в часы, когда сад оживлялся, она бродила по той части его, которая находится между террасой и перекрёстком Медичи, и смотрела на группы смеющихся и болтающих молодых людей, как на мир, полный весёлых тайн; а эти женщины, с такой непонятной дерзостью присоединявшиеся к ним. Платья на них такие модные, что они снились Катерине по ночам, а какие они напудренные, намазанные, какие у них красные губы…

Она очень отдалилась от матери после приезда Елены. Но в 1897 году их сблизила общая страсть, возмущение по поводу свидания в Кронштадте и франко-русского альянса. Франция, страна свободы, — союзница русских палачей! Госпожа Симонидзе говорила, что царь потребует от Феликса Фора выдачи всех эмигрантов, революционеров, нигилистов… Девочка в ужасе просыпалась по ночам, она чувствовала, что на земле становится тесно и что скоро некуда будет спрятаться, что скоро уже будет невозможно, как бывало, просто переодеться и перебежать охраняемую границу, чтобы спастись от кошмара той или иной страны, — вырваться из средневековья и очутиться в сегодняшнем дне. Катерина возненавидела Феликса Фора.

Они больше не выезжали из Парижа. Это было самой существенной переменой в жизни семьи Симонидзе. Даже летом, когда город пустел, когда молодые люди покидали Люксембургский сад и его заполняли кормилицы, домашние хозяйки с детьми, которые без песка пекут песочные пирожки и сосут камушки, даже тогда горизонт Катерины оставался без перемен.

Как-то раз она застала Елену около фонтана Медичи с неизвестным ей, Катерине, молодым человеком. Это было для неё ударом. Она почувствовала презрение к сестре и быстро убежала.

Летом за табльдотом вместо католических юношей, ухаживавших за Еленой, сидели иностранцы. За столом Катерина невыносимо страдала. Пятна на скатерти, кольцо для салфеток, разговоры — всё было для неё пыткой. И когда в конце августа решено было переменить резиденцию, она отнеслась к этому как к приятной экскурсии. Они безвыездно жили в этом пансионе уже полтора года; всё это время господин Симонидзе очень аккуратно высылал деньги, и за пансион всегда было уплачено в срок. Возможно, что в августе он куда-нибудь уезжал — на дачу, может быть, но вдруг денежный перевод опоздал на три недели, и госпожа Желотт, хозяйка пансиона, отпускала на счёт госпожи Симонидзе такие замечания, что как только пришли деньги, госпожа Симонидзе заплатила и съехала.

На этот раз семья сняла одну большую комнату в отеле. Кроватей было только две. Конечно, Катерина спала с матерью. Ей это было физически настолько неприятно, что, когда тушили лампу, она тихонько начинала плакать. Лампа была большая, керосиновая и настолько усовершенствованной системы, настолько современной, что, как только она начинала коптить, приходилось звать коридорного, потому что дамы этой системы никак не могли освоить. Коридорному было лет двадцать; убирая комнату, он часто засучивал рукава. Катерина смотрела на его руки и угадывала под рубашкой мускулы, которые ей напоминали статуи в общественных садах. Но Альфред, всегда норовивший неожиданно зайти в комнату к дамам, смотрел во все глаза только на Елену. А Елена даже не замечала, что он существует. На улице она интересовалась студентами Политехнического института.

В 1898 году они переезжали раза четыре-пять из гостиницы в гостиницу, из пансиона в пансион. Табльдоты чередовались с обедами у себя в комнате, приготовленными на спиртовке, которую приходилось поспешно прятать, когда кто-нибудь стучал в дверь. А эти завтраки в дешёвых ресторанчиках, когда, чтобы не выйти из бюджета, надо десять раз прикинуть, что заказать! Периодически госпожа Симонидзе утверждала, что можно жить только в пансионе, — по крайней мере каждый день обедаешь. Но зелёные бобы с нитками, и всё тот же соус с каперсами были так противны, что они — что же делать? — всё-таки возвращались к дешёвым ресторанчикам: еда плавала в сале, телятина жестковата, в пирожках можно было найти всё, что было недоедено накануне, а дешёвое рубленое мясо, а сухой сырок, который вам кладут на тарелку и говорят: «Надеюсь, вы будете довольны!» — голосом, не терпящим возражения… Случалось, что в конце месяца ходить в ресторан два раза в день было уже не по карману, и они засиживались в кафе за чашкой кофе с солёными сушками. Случалось, что в конце месяца они не выходили из комнаты, — уж лучше обойтись банкой варенья… Госпожа Симонидзе читала и курила. Елена просто курила. Катерина, прижавшись носом к стеклу, смотрела в окно. Ни госпожа Симонидзе, ни Елена ни разу не подумали о том, что они могли бы работать и тем улучшить своё положение. Деньги сваливались с неба при помощи почты, они приходили издалека, от проблематического господина Симонидзе, у которого были нефтяные источники. С жизнью эти деньги никакой связи не имели. По правде сказать, дамы над этим просто не задумывались. Деньги то приходили, то не приходили, и всё тут. После какого-то числа начиналось ожидание почтальона. Возникало опасение, что письмо, извещавшее о последней перемене адреса, не дошло до Тифлиса или что его пришлось пересылать в Петербург или Турцию. Когда деньги, наконец, приходили, госпожа Симонидзе проявляла максимальную для неё предусмотрительность и покупала разом несколько сот папирос: в прошлый месяц она осталась без папирос, а это приводило её в такое нервное состояние, что когда она три-четыре часа не курила, у неё начинали дрожать руки.

V

Улица Блез-Дегофф — улица спокойная, и вначале семья Симонидзе обращала там на себя внимание: оттого, что они иностранки, оттого что они вставали в полдень и позже, целыми днями не выходили из дому, много принимали, особенно мужчин, курили, эксцентрично одевались, а квартира их была такая пустая, что поставщики справлялись у привратницы, можно ли отпускать товар в кредит. Но с течением времени они стали неотъемлемой частью пейзажа; в доме № 7 появились новые жильцы, художники, и пошли сплетни о них; госпожа Симонидзе заговорила раз как-то с девочкой из первого этажа, сидевшей на окне, мать вмешалась в разговор и краснела от удовольствия, так как госпожа Симонидзе льстиво утверждала, что ребёнок как две капли воды похож на одну из великих княжон; прислуга с третьего этажа, к которой пристал какой-то тип на улице Ренн, дрожа, попросила случайно встретившуюся ей Катерину проводить её, и соседи нашли, что это было очень смело со стороны Катерины, — согласиться. Словом, улица приняла их в своё лоно.

Мало кто из старых знакомых госпожи Симонидзе остался ей верен, — только несколько соотечественников, эмигрантов. Остальные все были знакомые Елены: подруги по пансиону проездом в Париже, — парижанки, те недолго поддерживают отношения с подругами, если они на самом деле менее знатны и богаты, чем это казалось в пансионе. Двоюродные братья подруг бывали чаще. Бывали приятели этих двоюродных братьев. Елена была несомненно хороша, хотя здоровье у неё было слабое, и у неё иногда портился цвет лица.

Среди всего этого Катерина чувствовала себя ужасно одинокой и несчастной. Квартирка была маленькая; когда Елена принимала гостей, а госпожа Симонидзе валялась у себя, в капоте, читая и зевая, Катерине некуда было деваться. Она в раздражении уходила, чтобы освободить место для этих людей, которые пришли не ради неё. В пятнадцать лет она подружилась с одним из эмигрантов, бывавшим у её матери. Некий Церетелли, коммивояжёр, продававший краны, — госпожа Симонидзе говорила, что вот настоящий революционер. Но большей частью Катерина бывала одна.

Среда, в которой вращалась старшая сестра, вполне соответствовала её вкусу, воспитанному в Сан-Ремо. Елена любила военную форму, и её друзья, по крайней мере те, которые бывали часто, все обучались в Сен-Сире. Или во всяком случае принадлежали к кругу, в котором преобладает военное влияние. Молодые католики, очень сдержанные. Правда, случалось, что каким-то образом, через знакомых в Латинском квартале, приводили какого-нибудь турка — того, например, который сделал Катерине предложение, когда ей было четырнадцать лет. Но чаще всего в трёх комнатах на улице Блез-Дегофф бывали юноши между собой довольно схожие, мысли, принципы которых были прямо противоположны тому, что Катерина переняла от матери или до чего она додумалась сама, помимо матери.

С мадемуазель Жосс семья Симонидзе познакомилась через Режиса, товарища лейтенанта Меркюро по лицею Карла Великого и кузена монахини из монастыря Сан-Ремо. Бригитта Жосс переехала из Бесежа в Париж после смерти отца. Госпожа Жосс, её мать, с нетерпением ожидала этого события, чтобы переселиться в столицу. Покойник был управляющим на рудниках в этом гадком южном городишке (госпожа Жосс родилась в Шербуре), где она погубила свою молодость. Трудно сказать, что выиграла госпожа Жосс, которая никогда не выходила из своей квартиры в Пасси [7], где она по целым дням вышивала крестиком, окончательно портя себе глаза, — они покрывались белой плёнкой, — что выиграла госпожа Жосс, приехав из Бесежа в Париж. Из дому она выходила лишь иногда утром, и то по базарным дням, проверить цены, последить за кухаркой. Затем она часами сидела в церкви Сент-Онорэ-Элан. Но надо же было выдать замуж Бригитту.

У Бригитты было сто пятьдесят тысяч франков приданого. Это было первое, что госпожа Жосс рассказала госпоже Симонидзе, когда та зашла к ней, так как между обеими матерями установились удивительные отношения, — человеку со стороны встреча их могла показаться ошибкой природы, как если б цветная капуста встретилась с араукарией; госпожа Жосс хотела проверить, что это за люди, к которым попала её дочь, но тут же начала рассказывать про Бесеж и забыла про дочь. Какой ужас — эти забастовки на рудниках! Если бы вы знали, как это опасно. А рудничный газ, а семья инженера Теседр. Короче говоря, госпожа Симонидзе показалась ей вполне светской дамой. Она задала ей несколько вопросов о жизни при дворе и сочла, что ответы вполне удовлетворительны.

Бригитта была недурна собой, но и не слишком хороша. Особенно некрасивы у неё были ноги, и когда для езды на велосипедах придумали так называемое платье trotteuse, которое едва покрывало щиколотку, она перестала утром показываться на улице и целую зиму проходила с красными глазами. Она восхищалась Еленой, и они сразу стали закадычными подругами. Бригитта совсем не знала ни Парижа, ни света вообще, у Симонидзе она ощущала какой-то аромат большого мира, о котором в Бесеже понятия не имеют. Выходки Катерины, вся эта ребяческая анархия её не смущали, зато с Еленой она сходилась во всех вопросах, касающихся религии, брака, любви. Их настольной книгой о любви была «Любовная дружба», которую в библиотеке (у них был абонемент на двоих) нельзя было достать, — такой на неё был спрос в районе Сен-Сюльпис! Госпожа Симонидзе потворствовала этой дружбе. Она боялась, что если у её дочек станут бывать одни только мужчины, то их никто не возьмёт замуж. И она придумала милую игру: она искала между сенсирцами Елены жениха для Бригитты. Она повторяла всем и всякому, что Бригитта богатая невеста. Случалось, что этим заинтересовывались. И сразу маленькая квартирка, где бывает богатая девушка, приобретала почтенность, несмотря на всю эксцентричность хозяек.

Кстати, Режис, ухаживавший за Еленой, был знаком с покойным господином Жоссом и, естественно, встречался с обеими девушками. Вполне естественно также, что к ним присоединился лейтенант Меркюро. У него были тоненькие белокурые усики и рыцарская точка зрения решительно на всё. Бригитта не умела ездить на велосипеде, Режис тоже. Скоро Елена и лейтенант стали по утрам уезжать вдвоём в Булонский лес, иногда они доезжали до самого Сюрена [8] на велосипедах, взятых напрокат у Порт-Майо, на авеню де Нейи, в магазине — «Велосипеды Пулэ»; перед дверью магазина стоял велосипед с одним огромным колесом и вторым малюсеньким, на котором когда-то господин Пулэ-старший взял первенство на амстердамских гонках. Жена его, ирландка, с лицом изрытым оспой, и с крашеными чёрными волосами, царствовала в помещении, полумагазине, полугараже. Оно всегда было переполнено, велосипеды были в моде, и её сыновья обучали молодёжь искусству педали.

Елена, с канотье на макушке, в платье с оборками (нижняя оборка по последней выдумке моды пристёгивалась на кнопках и снималась для удобства при езде), быстро научилась держаться на велосипеде; господин Пулэ-младший, в шароварах, длинных чулках и с рыжей бородой на детском лице, держал велосипед за седло. Может быть, господин Пулэ-младший даже не заметил, что Елена хороша собой. Но когда лейтенант Меркюро увидел его руку на седле, так близко от Елены, сердце его сжалось от ревности, и он понял, что влюблён.

VI

Когда Елена перестала обращать на него внимание, Режис стал заглядываться на младшую сестрёнку. У него были очень белые зубы, они снились Катерине во сне. Она вовсе не признавалась самой себе, что влюблена в Режиса… Совсем нет. Ничего серьёзного между ними быть не могло, потому что она чувствовала своё превосходство: он решительно ничего не понимал. Но в нём была какая-то сила и элегантность, и в тот вечер, когда они пошли на ярмарку в Нейи и он как дурак увлёкся стрельбой в бараке «Универсальный тир», где на чёрном фоне двигались белые трубки, верблюды, балерины, медленно качаясь вправо и влево, — белые, но не такие сверкающие, как его зубы, когда он смеялся, довольный, что попал в цель, — в тот вечер, сил нет, до чего ей хотелось его поцеловать! На извозчике, когда они ехали домой (они потеряли Меркюро, Бригитту и Елену где-то около Пезона), Катерина бросилась Режису на шею. Он был очень удивлён и счастлив, как ребёнок, для которого начинается совсем новая жизнь! Он, конечно, сейчас же решил, что теперь всё можно, и Катерина на ходу соскочила с извозчика. Он не рискнул бежать за ней. Это было где-то на берегу Сены. Катерина шла, и ей было горько, что она убежала от неловких рук этого большого парня. Она совсем потеряла голову от поцелуя, от первого в её жизни поцелуя. Но что такое Режис? Сын судьи. Его отец был членом суда на процессе Эмиля Генри [9]. А сам Режис — на юридическом факультете и работает в парижском «Католическом институте». Он ничего не понимает. Может быть, любовь не такая уж важная вещь, но Катерина в этом была не уверена. И потом этот неясный страх перед беременностью. Нет, во всяком случае не Режис! За ней шёл какой-то человек, ей стало страшно. Она прибавила шагу. Если б человек просто взял её за руку, она пошла бы с ним в отель. Но ему показалось, что она убегает. Ещё было не поздно, одиннадцать часов, и всё ж таки…

На следующий день появился Режис с цветами: она чуть было не рассмеялась и постаралась представить себе того, другого, на набережной. Человек лет тридцати, фланёр. Режис старался остаться с ней наедине. Ей этого больше не хотелось. Для этого нужно было, чтобы у неё кружилась голова.

Но они всё-таки бывали вместе, и Режис старался развлекать её, водил по театрам, по местам, которые он считал подходящими для молодой девушки.

Он повёл её в католический кружок на улице Вано, где устраивались вечера под наблюдением священников. Их чёрные рясы двигались по коридорам, выходили навстречу гостям, смешивались с толпой у стоек благотворительных базаров, вновь появлялись рядом с лотереей или возле сцены театра, среди серьёзных молодых людей, занятых разговором о политике, рядом с семействами, восседающими в буфете, — маменькины дочки, точно нервные гусыни, смеялись, смеялись без конца.

Поль Ионгенс был очень рад, когда увидел Режиса с такой красавицей. Да к тому же ещё — русская! Этот гигант в миниатюре только недавно приехал в Париж из Фландрии, после смерти разорившихся родителей, владельцев ткацкой фабрики. Красота Катерины его ошеломила, и Катерина это заметила. Она с первого взгляда оценила бездонную тупость его голубых глаз, но в то же время у неё было ощущение, что эти глаза с необычайной лёгкостью теряют самообладание, как при головокружении. Она знала, что это за головокружение, и начинала его бояться.

У Режиса был свой расчёт, он потому и привёл Катерину в католический кружок. Кружок этот был самым передовым, граф Альбер де Мун как раз недавно там выступал, и там бывала именно та часть католической молодёжи, которая взяла от социализма всё, что в нём есть хорошего, и поняла, что опасно оставлять рабочих без руководства, когда так просто обратиться к учению Христа, чтобы всё привести в полный порядок. От аббата Дегранжа, руководившего кружком, исходил лёгкий аромат угрозы отлучения от церкви. Архиепископ уже несколько раз делал ему предупреждения. Аббат был другом аббата Лемира, депутата той местности, где жила семья Ионгенса, и Режис рассказывал, что отец Ионгенса голосовал за аббата, несмотря на то, что был владельцем завода, — кстати, это внушало доверие рабочим.

Как во всём этом чувствовалось желание Режиса ей понравиться! Катерине же это было совсем неинтересно. Режис своими рассказами бил мимо, к тому же, разве она в политике смыслила больше него? Ионгенс прибежал, захлопотавшийся и счастливый: «Мадемуазель, в вашу честь мы над сценой, вон там, повесили, рядом с другими, русский флаг…» Катерина почувствовала, как она холодеет, и ответила надменно: «Хуже вы придумать не могли, мосье!» И Режису пришлось объяснять, что мадемуазель — грузинка, что Грузия это совсем не то, что это русская Эльзас-Лотарингия… «Вы можете себе представить, что бы сказала эльзаска, если б вы в её честь вывесили немецкий флаг!» Ионгенс был смущён, но всё это ему было неизвестно: «Мы во Франции так плохо знаем географию, злополучный флаг будет немедленно снят». Он ушёл, и по толпе молодых людей в пенсне прошло волнение, а молодой аббат влез на лестницу. Ионгенс утирал пот с лица. Флаг был снят.

Шла концертная часть программы, Катерина скучала изо всех сил. Режис привёл с собой ученика из Школы Хартий, который интересовался социальными вопросами. Он вёл с ней разговор о христианском синдикализме в Бельгии. Катерину слегка тошнило, особенно когда её собеседник говорил, опустив глаза, о том, что в «патронаже» молодым рабочим помогают бороться с грязными мыслями при помощи спорта и молитвы и главным образом заботятся о том, чтобы у молодых людей не было своих денег: заработную плату они отдают родителям. Есть вещи, которые без денег невозможны… И родители тоже довольны, они чувствуют, что за их детьми есть глаз, что они на правильном пути, чтобы стать людьми серьёзными. Режис играл перчатками Катерины. Катерина думала о Поле Ионгенсе.

На сцене, над которой уже не висело царское знамя, после концерта шла пьеса: мосье Сернон, хозяин-христианин, готов был на любые жертвы, чтобы улучшить положение своих рабочих. Но рабочие, обманутые речами социалистов, смущённые «торговцами обещаний», без зазрения совести объявляют забастовку, рискуя разорить хозяина. Предлогом к забастовке служит расчёт одного бунтовщика, по отношению к которому мосье Сернон всегда бывал чрезвычайно добр. Хозяин и представители союза спорят: первый — дружески, последние — вызывающе; тут лакей приносит ужасную весть: мадам Сернон, жена хозяина и добрый гений бедных, погибла, спасая сына бунтовщика, в мастерской, куда он пришёл, чтобы вывести из строя одну из машин. Смущённые делегаты почтительно снимают шапки. «Нас обманули, — объявляют они. — Люди, которые насаждают ненависть и кормят нас обещаниями, ввели нас в заблуждение. Но этот поступок, которым руководит любовь, заставил нас, наконец, прозреть».

По залу пробежал сочувственный шёпот, одобрительные возгласы и аплодисменты. Сосед Катерины наклонился к ней.

— Пьеса несколько примитивна с литературной точки зрения. Но всё это так и было в действительности, где-то в Шаранте… Это факт. Автор, по-моему, с задачей справился не так уж плохо. Пьеса популярно написана. Она произведёт впечатление. Посмотрите, как она подействовала даже на эту семейную публику. Но на самом деле она рассчитана на завод. Можно было опасаться, что у автора проскользнёт буржуазная пристрастность по отношению к любым требованиям рабочих. Этого бы не поняли. Уверяю вас, что мы рабочих знаем. Но этой опасности удалось избежать, противопоставляя не хозяев рабочим, но любовь ненависти. Они присущи всем классам.

Режис предложил выпить лимонаду в буфете. Катерина под каким-то предлогом отошла от него на минуту, — на самом же деле она собиралась домой. Перчатки останутся у Режиса, ничего не поделаешь, и ей придётся идти одной, но улица Блез-Дегофф недалеко. Около вешалки к ней подошёл Поль Ионгенс. Ему было двадцать лет, у него была та яркая свежесть кожи, которая с летами превращается в багрово-красный цвет.

— Вы уходите, мадемуазель?

Ей всё-таки удалось уговорить его не ходить за Режисом. Они вместе вышли.

Так они очутились у «Бальзара» [10]. Каждый из них делал вид, будто его привёл туда другой. Там сидели студенты и проститутки, и с точки зрения Ионгенса — это было не место для девушки вроде мадемуазель Симонидзе… Но всё объяснялось Грузией. Они пили пиво, похрустывая солёными сушками, и говорили о «социальном действии». Катерина, пьяная от своих мыслей, никогда в жизни так горячо не интересовалась светским апостольством; Ионгенс держал её за руки. Его руки были чуть влажны. За маленьким столиком было тесно, тем более что их давили с обеих сторон многочисленные соседи. Она чувствовала нарастающее безумие этой близости, безумие, подчёркнутое произносившимися благочестивыми словами. Они выпили ещё пива. По оконному стеклу видно было, что на улице очень холодно. Катерина торопливо думала о тысяче вещей и, между прочим, со странным соблазном представляла себе, как её сосед обнимает её и прижимает к себе, горячий и молодой.

— Где вы живёте? — спросила она.

Он её неверно понял:

— В пансионе. Там неудобно…

Это её сразу отрезвило. Он проводил её до дома, быстро, ничего не понимая.

На улице Блез-Дегофф её ждал взволнованный Режис, он принёс перчатки. Дома была только госпожа Симонидзе. Она ушла к себе, предоставляя им объясняться. Он собирался устроить сцену. Он показался Катерине очень милым, и потом она с ужасом думала о том, что вот сейчас он подымет шум. Она обняла его…

VII

— Поверьте, chère mademoiselle, что религиозность скорее приведёт рабочих к благосостоянию, чем благосостояние приведёт к моральному усовершенствованию.

Ни Ионгенс, ни Режис не были любовниками Катерины. Она целовалась с ними, как и с другими. Она лихорадочно играла в эту опасную игру, в постоянном страхе зайти слишком далеко. В сущности её ничто не останавливало — ни моральные соображения, ни какие-либо другие, ей скорее мешали соображения социального порядка: она не хотела принадлежать кому-то одному, она боялась оказаться в подчинении у человека, которому отдастся. Словом, она была рабой тех самых собственнических разговоров, которые считала нелепыми, и боялась наслаждения, как векселя, по которому завтра придётся платить.

У Ионгенса был старший брат и три сестры. Старшая из сестёр, Марта, очевидно, содержала всю семью. Во время Всемирной выставки она открыла на Марсовом поле семейный пансион для иностранцев, с помощью некоей мисс Бакстон, англичанки, у которой имелся небольшой капитал. По правде сказать, сразу же было видно, что её роль сводилась к знанию иностранных языков и что главным человеком в доме был господин де Хутен, часто бывавший у Марты Ионгенс. Господин де Хутен занимал там значительное место. Вообще, дом был строгий, чрезвычайно корректный, исключительно для барышень и спокойных супружеских пар. Если в личной жизни мадемуазель Ионгенс что-нибудь и происходило, то никак не дома, это никого не касалось и не затрагивало её достоинства.

Катерина одобряла Марту. Она одобряла то, что Марта не замужем, что она работает, не считается с тем, что скажут. Катерина презирала двух других сестёр, из которых одну только что выдали замуж, а другая провожала молодых иностранок от пансиона до курсов. Хитрая, хорошенькая и лицемерная, очень лицемерная. К тому же Соланж носила на шее золотой крестик, представлялась набожной. Обе сестры Симонидзе, Режис, Бригитта Жосс, лейтенант Меркюро скоро стали постоянными гостями пансиона Ионгенс. Режис, с тех пор как он познакомился с Соланж, стал менее внимателен к Катерине. Господин де Хутен подружился с лейтенантом Меркюро, они оба интересовались оптическими приборами и фотографией.

Старший из Ионгенсов, Блез, уже устроился. Он работал у биржевого маклера и разговаривал о денежных операциях. Он был очень похож на своего брата Поля, над социальными идеями которого он подтрунивал. Нужно сказать, что в семье он слыл за вольнодумца. Он находил, что монахинь следует выслать из Франции. Социализм и христианство казались ему в равной степени достойными презрения и смешными. Доктрины, годные для слабых. Сам-то он был в своём роде атлет, ездил по воскресеньям на скачки, чтобы подышать свежим воздухом, стоял за крутые меры. Так он объяснял это Катерине, когда они вместе были в «Аполло», где мёртвая петля на велосипеде производила сенсацию. Рабочих можно завоевать, только если держать их в руках, чёрт возьми! Надо уметь ворочать делами. Мадемуазель Симонидзе рассуждает, как ребёнок: представляет ли она себе, какие катастрофы повлечёт за собой закрытие, — я не говорю, магазинов, — но просто биржи? Да, да, свет считает биржу какой-то пещерой Али-Бабы, очень удобно воплощать в ней существующий строй, создавать из биржи символ продажности, хищничества и так далее, — всё это при помощи одного здания! Потом этот лай, который каждый полдень пугает наивных прохожих [11]. В сущности же — обычное невежество по отношению к операциям, которые там производятся, невежество, ничем не отличающееся от отношения обывателей к высшей математике. Кто не понимает, тот и обвиняет. Нужно же сваливать на кого-нибудь вину за тяжёлые нынешние времена, ведь теперь уже не жгут колдунов на кострах! Но поймите, мадемуазель, превосходство биржевиков заключается в том, что сила в их руках. И Блез Ионгенс поводил плечами так, что на нём трещал фрак. Цилиндр напоминал и подчёркивал его фламандское происхождение. У Катерины, когда она глядела на него, положительно начинала кружиться голова.

Она всё-таки спрашивала себя, нет ли во всех этих молодых людях, с которыми она встречается, нет ли в них действительно чего-то таинственного, что заранее сражало её. Они ей были одинаково отвратительны: Поль с его христианством для бедных и Блез, который готов был стрелять в народ, чтобы заставить его перейти на свою сторону. Но что же всё-таки не позволяло ей брать у них то, что ей нужно, то, чего ей хотелось? Значит ли именно это — быть девкой? Слово её не пугало. Но ей нужна была власть над мужчиной, а между тем их плечи, их движения приковывали её взгляд… Она хотела бы вести себя с мужчинами так, как принято, чтобы мужчина вёл себя с женщинами. Мужчина не определяется женщинами, с которыми он жил.

Положение женщины в обществе — вот что главным образом возмущало Катерину. Пример её матери, это заметное падение, происходившее на глазах, эти жизни, конченные в том возрасте, когда мужчина находится в самом расцвете, нелепое общественное осуждение, отнимающее у женщин, живущих не по правилам, столько возможностей, — Катерина им не завидует, но они были для неё вроде этих безобразных и дорогих платьев в витринах, о которых думаешь: какое же безумное тело тебя наденет? — и которые всё же заставляют вас чувствовать вашу бедность. Катерина, девственница, чувствовала себя деклассированной как кокотка.

Вся огромная социальная литература, которую Катерина проглотила, задела её прежде всего с этой стороны. Она, конечно, пропускала те страницы, где не была затронута, хотя бы косвенно, её проблема, проблема освобождения женщины, равенства мужчины и женщины. Разве несоответствие в положении мужчины и женщины не было главным, кричащим противоречием общества? Царь, предмет её ненависти с детства, был тем, кто главным образом утверждал в России рабство женщин, от которого бежала её мать. На этом фоне действовали все эти романтические женщины, от Веры Засулич до Перовской, а они-то и были причиной склонности Катерины к революционным доктринам. Революция — это значит, что женщине, наконец, отведут должное место в обществе. Первые меры, которые будут приняты революционерами, — это отмена брака, узаконение абортов, избирательное право для женщин. Да, даже избирательное право, хотя, может быть, больше и выборов тогда не будет.

Они ей были просто смешны, оба Ионгенса, которые стараются заткнуть глотку рабочим: один христианской филантропией, другой — муниципальной гвардией. Они, должно быть, враги трудящихся: в глазах Катерины трудящиеся держали сторону женщин. Но почему же тогда в таком унизительном положении находятся жёны рабочих? Перед её глазами стояли все эти картины, вынесенные ею из кварталов, где она гуляла со своим другом Церетелли: женщины, обременённые детьми, преждевременно постаревшие, главная забота которых — накормить своих мужей, приготовить для них еду, когда они придут с работы или из кабака. Женщины, которых бьют, увядшие. Катерина интересовалась уличными женщинами, женщинами публичных домов — всеми этими жертвами, которые казались ей ужасными и нереальными, как в опере. На Внешних бульварах [12] она видела, как в один из этих домов, самый факт существования которых был чем-то, от чего просыпаешься по ночам, заходили бедно одетые мужчины, грязные после изнуряющей работы. Они приходили сюда под вечер, за песнями и иллюзией физического наслаждения; они отдадут за это несколько грошей, завязанных в платок, — а ведь на эти деньги они могли бы целый день кормиться. Землекопы, может быть итальянские каменщики, у которых нет иного приюта, кроме такого вот кабака, с номерами наверху. Катерина думала и о них, об их страданиях, но хоть они и лишены всего, женщин они всё-таки покупают! И тут сразу всё менялось. Они становились сообщниками Блеза Ионгенса, они больше не были с ней заодно против всей этой грязи, где биржа, публичный дом и царь сливались в единую действительность, которую надо уничтожить.

В семнадцать лет Катерина изо всех сил мазалась, оттого что это значило утверждать свою свободу и презрение к мужчинам и как бы приобщало к той романтической атмосфере, в которой женщины будущего сливаются с воспоминанием о героинях античного мира, о Теруань де Мерикур [13].

Что она думает о любви? Именно об этом её и спросил молодой Девез, учившийся в Институте восточных языков, с которым она раза три-четыре ходила гулять на авеню дю Буа, — ведь именно там она с ним познакомилась через Бригитту Жосс. Он предполагал стать дипломатом и обучался китайскому и русскому языкам. Она посмотрела ему прямо в лицо: он был очень хорош собой, несмотря на нервный тик, и носил чёрные перчатки — траур по ком-то.

— Ведь я же вас не спрашиваю, что вы думаете о полиции?

Он отчаянно покраснел и спросил её с горечью: что она этим хочет сказать? Но так бывало с ней всегда, когда дело касалось любви. Они подошли к лесу, и, идя по берегу озера, между по-весеннему голыми деревьями, Девез почувствовал необходимость прибегнуть к помощи китайской поэзии, чтобы обломать эту строптивую девушку. Он заговорил с ней об Уэн-Киун; когда поэт Сян-Ю бросил её ради другой женщины, она написала песню «Белых голов»:

Белые, как снег на горах,

Белые, как луна среди облаков,

Сегодня я узнаю, что у вас было две мысли,

И вот почему я с вами расстанусь.

В последний раз я наполню мою чашу тем же вином, что наполняет вашу,

И я отчалю; я оставлю эти берега, Я поплыву по волнам Ю-Кеу, —

Они тоже расстаются и текут на запад и на восток.

Вы печальны, вы печальны, девушки, выходящие замуж.

А между тем вы не должны были бы плакать,

Если вы думаете, что нашли человека с добрым сердцем,

Голова которого поседеет вместе с вашей и с которым вы никогда не расстанетесь.

Но из всего этого до Катерины дошла только одна строчка:

Вы печальны, вы печальны, девушки, выходящие замуж.

Она заговорила с большой горечью о женской верности, о браке — об этом позоре, этой торговой сделке. Девез внезапно сделал ей предложение. Это как-то странно не укладывалось в голове Катерины, которой ещё никто… Но она отлично заметила в глазах будущего дипломата огонёк желания, который она с каким-то бешенством любила разжигать. Чёрт с ними, с прохожими. Она подошла к нему вплотную, он боялся пошевельнуться, и, так как он был очень высокого роста, она встала на цыпочки, чтобы достать до его губ.

Китайская поэзия торжествовала в Булонском лесу. Но вдруг Катерина отстранилась от него и сказала с откровенностью убийцы:

— Нет, я никогда не буду вашей женой из-за вашего тика.

VIII

Господин де Хутен поставил на стол рюмку с токайским, которую госпожа Симонидзе только что ему налила, и очень вежливо осмотрелся: фотографии Интерлакена, персидские ткани, Елена, которую Меркюро уже вполне официально держал за руку, балалайка на стене, барышни Ионгенс, Катерина и портрет Григория.

Господин де Хутен был почти одного возраста с госпожой Симонидзе и прекрасно знал Европу. Вот почему у него оказалось много общих знакомых с хозяйкой дома. Лёгкий весенний холодок — в камине горели дрова — на улице Блез-Дегофф окрашивался романтикой космополитизма, и госпожа Симонидзе больше чем когда бы то ни было была похожа на разорившуюся княгиню.

Говорили главным образом о русско-японской войне. Господин де Хутен, так как он жил во Франции, был республиканцем. Он улыбался выпадам Катерины: она считала, что в войне заложена революция и что победа микадо поведёт к освобождению Грузии и женщин. Он читал Толстого. Режим сибирской каторги, конечно, не мог держаться вечно.

А миллиард Шартрэ? [14] Тут Меркюро нарушил молчание. Кто нас, наконец, освободит от Комба [15] и его банды?

Маршану стоило только захотеть. Катерина была комбисткой. Она защищала генерала Пикара [16]. Елена ужасно сердилась на неё. Барышни Ионгенс удивлялись.

Всё уравнивающий скептицизм госпожи Симонидзе витал над ними в дыму папиросы. Её морщинистое лицо под седыми волосами собиралось складочками вокруг глаз. Только глаза её, как два угля, упавшие в пыль, напоминали о былой красоте.

Господин де Хутен находил её нигилизм очень элегантным.

Марта Ионгенс неуверенно улыбалась и, озираясь вокруг, утверждала, что единственное, из-за чего стоит жить, это в конечном счёте всё то, что происходит в нашей сфере, там, где мы можем действовать непосредственно: обеспечивать существование близких, ежедневно исполнять свой долг… Не так ли, мой друг? Она смотрела на господина де Хутен: встречает ли она одобрение? Да, конечно: почтительное, ласково-вежливое одобрение.

И белокурые усы голландца опускались вместе с ресницами, как бы подтверждая глубокое уважение, которое он питает к старшей из барышень Ионгенс. Младшая перелистывала, точно по обязанности, номер «Иллюстрасьон», валявшийся на этажерке от Кригера [17].

Катерина очень живо чувствовала всю недопустимость, всю фальшь, попросту условность восприятия мира Мартой, как только та переставала говорить о пансионе, о своих волнениях по поводу брата Блеза и прочих жизненных неурядицах. Но Катерина прощала ей это за трогательные благородство и независимость. Социальное положение Марты затмевало в глазах Катерины несостоятельность её речей.

В пансионе Ионгенс бывали вечеринки, на которые к Ионгенсам собирались Симонидзе, Меркюро, пансионеры, американская чета… Сидели, разговаривали, потом Елена присаживалась к роялю, пела. Английские барышни гладили её руки, обнимали за талию. Она была центром внимания и успеха. Потом немножко занимались спиритизмом и играли в записочки. Соланж Ионгенс позволяла американскому мужу, этакому животному с бритой головой, за собой ухаживать.

На одной из этих вечеринок Катерина познакомилась с капитаном Тьебо. Жан Тьебо был учеником военного училища, и привёл его господин де Хутен. Говорили, что в своей отрасли Тьебо светило. Он будет прекрасным убийцей! Так выражался де Хутен, чтобы польстить Катерине. Белокурые усы голландца плотоядно вздёргивались над золотым зубом. Словом, капитана Тьебо ждала блестящая карьера.

Среди знакомых сестры Катерина встречала так много офицеров, что она не могла не оценить высоких качеств Тьебо. Он по-другому говорил, не было у него того страшного, однообразного запаса разговоров, которые она уже знала наизусть. Читая утром газету, нельзя было предугадать, что он скажет вечером. Прекрасно воспитанный человек, он с нею, с первой же минуты, был необычайно резок. Но она чувствовала, что нравится ему, и была благодарна за грубоватую искренность, за то, что он осуждает её окружение. Ведь на первый взгляд можно было подумать, что и она принадлежит к этой среде. Она чувствовала потребность доказать ему, что она не придерживается одних взглядов с Ионгенсами и Бригиттой Жосс, с сестрой или с Меркюро. И в первый раз в жизни она почувствовала, что одни слова недостаточно убедительны. Ей захотелось понравиться с интеллектуальной стороны. Как ей было стыдно своих платьев, когда в день свидания с капитаном (они сговорились пойти на выставку картин в «Салон д’артист франсэ») она разложила эти платья на кровати и стульях и никак не могла решить, какое надеть.

Жизненный путь капитана Тьебо намечался прямой, как стрела. Он не замедлит получить повышение, он пройдёт все ступени доверху. Он будет командовать. Он будет любимым начальником. У него доброе сердце. Эта сила и доброта действовали успокоительно на Катерину. Она чувствовала себя с ним в безопасности. Совсем по-другому, чем с другими мужчинами. Не было этого беспокойства. Она почти не замечала его внешности. Ей в голову не приходило, что она может принадлежать ему, а между тем какие-то ничтожные люди мимоходом вызывали в ней раздражающее, лихорадочное желание. Их отношения не носили характера сговора. Они не объяснялись друг другу. Очень скоро им показалось естественным встречаться каждый день. Расставаясь, они договаривались, когда встретятся завтра. Совсем просто.

Тьебо не относился к словам Катерины словно к детским выходкам или чему-то непристойному. Он вёл себя по отношению к чужой идеологии, как учёный по отношению к теории, о которой нужно спорить. В одном они сходились: капитан не верил в бога. По всей вероятности, для него существовала родина и прочие подобные вещи, но это были предметы для личного потребления, он их не выставлял напоказ. Он был из протестантской семьи. Катерина в беседах с ним сдерживалась: ей было бы стыдно говорить с ним вызывающе и резко, как с другими.

Так, по молчаливому соглашению, обходя некоторые вопросы, они создали почву для общения — что-то вроде взаимного уважения увлекало их дальше, чем они думали. Кончилось тем, что они стали необходимы друг другу. Они откровенно говорили о себе. Это был первый мужчина, который открывал перед Катериной свою жизнь, ничего не ожидая взамен. В сущности у неё не было никакого представления о жизни мужчин: всех этих окружавших её юношей она видела только в определённой роли — на задних лапках перед ней и подстерегала тот момент, когда они сорвутся. Он же настежь открыл перед ней все двери. Она познакомилась с его матерью, вдовой, которая рассказывала ей о драме своей жизни, о грозном муже, преобразившемся в её воспоминаниях, о муже — любимчике жён супрефектов и председателей суда всех гарнизонных городов. И мать, как беспокойная курица, никак не могла привыкнуть к тому, что сын непохож на отца. Она всё ждала, что начнутся осложнения с женщинами, выстрелы, ревнивые мужья, скандалы.

Катерина покорила её с первого же дня. Она заняла в её сердце место невесты Жана, несмотря или, может быть, благодаря своей эксцентричности, России, папиросам, длинному янтарному мундштуку и, как-то раз, красному каблуку на туфлях.

И всё-таки ни на минуту Катерина не могла забыть, что Жан — это враг. Но обстоятельства, при которых мог бы проявиться их антагонизм, были туманны и далеки. Чтобы они почувствовали разлад, потребовалась бы настоящая постановка, как в театре, и участвовать в этой постановке должен был бы весь мир. Но в одном из существенных пунктов он не был её врагом: как мужчина, понимаете, он не был её врагом, врагом женщины. И это было бесконечно важно. В этом отношении она доверяла ему. В этом отношении он не сделает ничего худого, он не злоупотребит своей силой, он не может этого сделать. Это был солдат, но хороший солдат.

Она решила, что сойдётся с ним.

IX

Это случилось очень просто, в июле 1904 года. Она уговорила Жана Тьебо провести отпуск в горах и взять её с собой. Пришлось немножко схитрить из-за окружающих. Больше из-за Елены и Меркюро, чем из-за госпожи Симонидзе. И хотя они были просто товарищами, они выдумали предлог: письмо с приглашением от подруги Бригитты, которую посвятили в это дело.

Катерина и Жан встретились на Лионском вокзале. Они ехали в Савойю, где собирались путешествовать пешком. Маршрут не был ещё вполне разработан, и в поезде они до полуночи изучали дороги и ущелья по путеводителю Жоанн и старому английскому Бедекеру, взятому у госпожи Симонидзе.

Когда Жан прикорнул в углу, прислонившись щекой к платку, разостланному на спинке дивана, Катерина, делавшая вид, что спит, долго смотрела на него сквозь длинные ресницы. В купе проникал свет из коридора и горела голубая лампа. Она в первый раз рассматривала его как животное, с дыханием которого вам приходится считаться: она почувствовала, что никогда у неё не будет к нему той нежности, которая может перейти в любовь. Его ровное дыхание вдруг испугало её. Она представила себе тяжесть его тела. Она заснула, вздрагивая во сне.

Они сошли в Бельгарде. Тьебо бывал здесь на манёврах вдоль швейцарской границы, и у него ещё тогда было желание побродить по этим местам, мало посещаемым туристами.

В этом году июль был исключительно жаркий, луга были покрыты цветами. Катерина за всю свою жизнь не видела такого количества цветов. Уж не говоря о лаванде, — лаванда была для неё открытием! Красные и голубые бабочки летали над лугами и засыпали на цветах, склеившись по двое. В фантастической декорации гор для Катерины рождался новый Жан. Какой он сильный! Когда она изнемогала от солнца, он забегал вперёд, приносил родниковой воды. Они останавливались где-нибудь в прохладном хлеву, куда к ночи загоняли скотину, и вечеринки у Ионгенсов, где они познакомились, вспоминались им как дурной сон.

Первую ночь они провели в Вульбенсе, на постоялом дворе, где, когда они спросили две комнаты, на них посмотрели с удивлением. Потом они пошли дальше, двигаясь вдоль границы. Все встречные были похожи на контрабандистов. В Сен-Жюльен-ан-Женевуа они остановились, чтобы позавтракать, и с ними заговорили таможенные чиновники, подозрительно их оглядывая. Когда выяснилось, что Жан — капитан, они стали болтливы и фамильярны и даже подсели к ним под деревья, возле фонтана, выпить чашку кофе. Пошли скабрёзные рассказы о том, как женщины провозят кружево через границу — прячут они его именно там, где вы думаете. Одна женщина промышляла вот этак много лет, представьте себе, дамочка! И никак нельзя было её уличить. «Она у нас была на примете, и мы её каждый раз донимали. Одна из наших женщин её раздевала, извините… догола. Нужно вам сказать, что бригадир Креваз был очень недурён собой. Вот отчего он и открыл всю махинацию: притиснул её в угол, желая получить своё. А она — ни за что! Ну, а он не привык, чтобы ему отказывали, да такой, знаете ли, здоровяк! И, подумайте, чувствует — больно. Оказывается, она веер там спрятала!» Жан был немножко смущён. Катерина не смотрела в его сторону.

В Этрамбьер они подошли к долине Арвы, — они собирались идти вдоль Арвы до Шамони́. На ночёвку остановились в Анмасе. Жан ложился спать, когда открылась дверь и вошла Катерина. Он просто не понимал, что происходит. Эта комната пропустила немало ломовых извозчиков и коммивояжёров. Красная перина — на неё жарко было смотреть в такой зной — была сброшена на пол, в открытое окно глядели звёзды, и кувшин с розовыми птицами и китайскими рыбаками поблёскивал возле свечи.

Вещи юноши, вынутые из мешка, были раскиданы по комнате. На ночном столике лежал револьвер. Приготовленное на завтра бельё подчёркивало интимность обстановки.

Катерина быстро подошла к Жану и обняла его. Кровать была очень высокая, умывальник — низкий. Свеча таяла, и тени постепенно карабкались на потолок, карикатурные, страшные. Ночью она проснулась возле мужского тела. Его присутствие ей показалось странным. Проснувшись, Жан заговорил с ней на «ты». Они проговорили до зари.

Начался сплошной праздник. Позже, в колониях, в самые страшные минуты войны, среди криков умирающих, среди невероятного грохота бомб, падающих с аэропланов, Жан Тьебо будет всегда возвращаться к этим опалённым солнцем дням, к этому неповторимому в его жизни переживанию, к дням, протекавшим на берегу ручья, среди цветов Савойи, причуд молодости и природы.

Они провели три дня в губернском городе Бонневиле. Три дня в отеле, ленивые вечера у городской заставы. Они не обращали внимания на намеченный прежде маршрут, точно распределённый по дням. Пройдя несколько километров, они останавливались на постоялом дворе. Цель их путешествия сдвинулась. Монблан их больше не интересовал. Они карабкались по горам; деревья; одиночество. Ручеёк. Потом их настигал вечер, и они возвращались в незатейливую конуру, снятую с утра. Олеография на стене преображала всю комнату. В одной из комнат висел портрет Виктора Гюго.

Они забыли про русско-японскую войну.

В Мариньи они пообедали, перешли через Жиффр, приток Арвы, и, свернув с дороги, спустились по левому берегу Жиффра до самой Арвы. Солнце так палило, что Катерине едва не стало дурно. Жан смочил ей голову студёной водой Арвы. Хотя им сто раз говорили, что эту воду пить нельзя, они не устояли и выпили талого снега, — воды, от которой, говорят, умирают. Но в эту минуту они были так уверены в жизни, их так мало занимали похоронные призраки, они были молоды, и им стоило только посмотреть друг на друга, чтобы почувствовать трепет. Их руки, их смех встречались. Они не спрашивали себя, когда окончится этот отпуск в деревне. Что им нравилось больше — день, ночь? Они смеялись из-за пустяка. По вечерам, во время длинных разговоров, путавшихся в длинных волосах Катерины, в её преображённых воспоминаниях детства, по вечерам они с трудом находили в своей памяти осколки трогательных легенд, они рассказывали их в два голоса, они черпали в них студёную воду, может быть смертельную, как вода Арвы, но им надо было утолить свою жажду поэзии, каждому из них надо было отбросить свою тень на жизнь другого.

Пять километров, не больше, отделявшие место соединения Арвы и Жиффра от деревни Клюз, они шли бесконечно долго. Их останавливал каждый камень, каждый ручеёк. Каждая капля воды была чудом, и по дороге они придумывали десятки различных способов держаться под руку; каждый из них был и самым удобным для ходьбы и причиной, чтобы не двигаться с места.

К Клюзу они подошли часов около четырёх. Это довольно большое местечко, примерно с двумя тысячами жителей и часовым производством. Им сказали, что школу для часовщиков стоит посмотреть, и Катерина вспоминала, что в детстве она видела кустарей Шварцвальда и часы с кукушками, которые они мастерят.

Жизнь, сводившаяся к могучим, первобытным элементам, наслаждение, которое явилось для них откровением, девственность, сброшенная, как платье, сливались с необыкновенным покоем июля в горах, со всей их жизнью влюблённых бродяг. И казалось, что идиллическое соседство необычной, точной, опрятной, в каком-то смысле архаической промышленности вносило в пейзаж долины, в любовь что-то другое, неясное, витающую душу Жан-Жака Руссо, которого они оба, когда им было лет по пятнадцати, любили больше всех других писателей прошлого. Тиканье часов вызывало в них столько мыслей… То, что существуют люди, фабрикующие маленькие, бьющиеся сердца, которые носят в жилетном кармане, казалось им доказательством того, что человек от природы добр.

Жан изучил все тайны этого мастерства ещё в Безансоне. Он уже начал длинное техническое объяснение, когда, подойдя к первым домам Клюза, они увидели двигавшееся им навстречу странное шествие.

X

Толпа, человек триста, шла в каком-то беспорядочном порядке. Тут были мужчины, женщины и дети, слышались смех и песни, но это не было праздничным шествием, — движение человеческой массы было целеустремлённо, твёрдо, уверенно. Намечались ряды по четыре человека.

В первых рядах шли те, кто, очевидно, были и причиной шествия и центром внимания. Как в свадебной процессии — новобрачные. Вероятно, это были часовые мастера Клюза. Почти все они происходили из крестьян и отличались могучим телосложением, какое можно встретить у жителей всех деревень Савойи. Но уже одно или два поколения их занималось кропотливым собиранием колёсиков и пружинок, и это придало им какую-то утончённость. Молодые парни скинули пиджаки под знойным солнцем июля; загорелые, черноволосые, с маками в карманах жилета, они шли под руки с девушками; старики — в кожаных фартуках и кепках, иногда с рабочими козырьками; несколько человек опирались на палки. Вокруг этого ядра, сплочённого первобытным духом единства, скучился случайный народ, рабочие с других заводов, друзья, люди просто приставшие к шествию, весёлые и серьёзные девушки, мещане из посада, крестьяне.

Катерина и Жан поспешили навстречу толпе: может быть, они немного устали от одиночества… Запылённые, несмотря на воды Арвы; Тьебо — с вещевым мешком за плечами, Катерина — простоволосая, со шляпой в руке. Она держала своего любовника под руку и прямо смотрела на девушек, тоже державших под руку парней.

Перед сараем, откуда доносились удары молота, на бочке лежала и мурлыкала кошка. Жёлтенькая, уморительная собачонка тявкала на толпу, забегая вперёд и кидаясь в сторону. Толпа приближалась к дому с кирпичным флигелем и большим двором за каменной стеной, на которой значилось «Часовая фабрика».

В эту минуту кто-то, очевидно, появился в одном из окон флигеля (оттуда, где стояли Жан и Катерина, им не было видно кто), потому что все головы повернулись в ту сторону и по толпе прошло движение, послышались голоса, вопросы, шиканье и свист, поднялись угрожающе кулаки. Но толпа двигалась дальше.

Жёлтая собачонка только что заметила Катерину и Жана, вприпрыжку пересекла расстояние метров в десять, отделявшее их от толпы, и с лаем кинулась им под ноги. Ласково, как все счастливые люди, они нагнулись к собаке, чтобы её погладить, а она недоверчиво кокетничала и не давалась, — в эту минуту грянул первый залп… Они выпрямились, не понимая что случилось.

Толпа, находившаяся ещё метрах в двенадцати от завода, подалась назад, разверзлась и застыла: перед ней, на земле, лежало двое людей, и все с ужасом на них смотрели. Тут снова из окна флигеля во втором этаже раздались выстрелы. Опираясь на карниз, дула ружей высунулись, как будто в поисках жертв. Какой-то гул пошёл от толпы, крики раненых, паника женщин, раздался чей-то голос: «Не стреляйте!» Но это было какое-то безумие. У стрелявших — сколько их? — очевидно было запасное оружие, или кто-нибудь им заряжал ружья. Шла сумасшедшая стрельба. Когда смятое шествие, в центре которого старуха в чёрном чепце поддерживала за плечи рослого рыжего сына, раненного в голову, но ещё стоявшего на ногах, ослеплённого собственной кровью и вдруг рухнувшего, как гора, и увлёкшего с собой старуху… когда смятое шествие, в котором чёрными пятнами выделялись платья женщин, валявшихся в пыли, обнимавших убитых и раненых, не обращая внимания на пули, рикошетом отлетающие от стен… когда распавшееся шествие собралось и толпа озверела, в дом полетели камни и люди бросились на решётку, ворвались во двор (нашлись топоры, двери разлетелись в щепы)… тут стреляющие совсем обезумели.

Длинный, нескладный парень лет двадцати, а может, и моложе, выскочил из сарая, где он чинил колесо, посмотреть, что случилось. Округлившиеся глаза его закрылись, увидев смерть: пуля, вылетев из окна, попала ему прямо в сердце, прежде чем он успел понять, в чём дело. Он упал вперёд, не выпуская из рук молота.

Жёлтая собачонка истерически лаяла, спрятавшись в ногах Жана. Жан вдруг испугался за Катерину, он тащил её в сторону, куда не долетали пули; но она не шла, вся белая, с полуоткрытым ртом. И тут Жан понял, что делает толпа под пулями. Огонь!.. Мысль эта явилась неизвестно откуда. Горючее — сено, нагромождённые во дворе тачки, — сваливали в одну кучу. Огонь!.. Народная ярость вся была направлена к единой цели, к искуплению, очищению. Убитые и раненые лежали тут же на дороге, стрелявшие продолжали своё смертоносное дело, но то, что распаляло, учащало дыхание, что объединяло силы и движение этих людей, так чудовищно быстро принявших решение, — была мысль разжечь огонь, пожар. Никто не оспаривал его необходимости, как будто предварительное, длительное обсуждение, некое голосование объединило карателей.

— Они хотят поджечь дом! Надо их остановить! — крикнул Жан, бросаясь к толпе.

Его толкал какой-то первобытный инстинкт. Рука Катерины, как стальная, стиснула его кисть. Он старался вырваться, не понимая. Глаза их встретились, но на этот раз он не понял языка её глаз и только увидел разверзшуюся пропасть. Он почувствовал, что вот сейчас он её потеряет. Он повторял:

— Они хотят поджечь дом!

— Они правы, — сказала Катерина и выпустила его руку.

Расталкивая толпу, появились солдаты. Жандармы и отряд 30-го пехотного. Офицер шёл впереди. «Что за безумие!» — повторял он как во сне. Тьебо подошёл к нему, представился. Офицер бросился к флигелю, из которого шла стрельба. Выломав дверь, он побежал наверх, по узкой лестнице, в комнату, откуда стреляли. Вместе с солдатами он обезоружил четверых мужчин, и Жан увидел их на лестничной площадке. Четыре рослых молодчика, типичные помещики-аристократы. В охотничьих костюмах. Гетры, галстуки. Они были бледны и тряслись. Старшему было лет тридцать. Рядом с ними стоял пожилой человек, казалось не принимавший участия в стрельбе. Лейтенант отрывисто отдавал приказания солдатам. Надо было помешать толпе ворваться в дом. Повернувшись к Жану — он, очевидно, всё-таки слышал, что тот ему объяснял, — он сказал:

— Как нам спасти жизнь этих убийц?

Один из молодых людей попробовал что-то возразить.

— Болван, — обрезал его лейтенант, — если они вас увидят, от вас ничего не останется!

Они, дрожа, замолкли. Тот, что постарше, стуча зубами, только сказал: «Погреб». Рядом стоял какой-то полицейский в штатском, комиссар по особым делам, приехавший из Анмаса.

— Да, это неплохая идея, — сказал он. — Капитан, может быть, вы пройдёте вперёд? Простите, что я вами распоряжаюсь.

Жан первым спустился по лестнице. Под лестницей была незапертая дверь. Они вошли в узкий коридорчик, откуда винтом спускалась каменная лестница. Спички слишком быстро гасли, обжигая пальцы. Пехотинцы подталкивали арестованных, осыпая их руганью. Снаружи долетали крики: «Смерть им!»

Лейтенант поставил несколько солдат сторожить арестованных, но страх всё равно не позволил бы им бежать. Через отдушины были видны топочущие ноги поджигателей. Уже слышно было, как потрескивает огонь. Лейтенант и Жан вышли во двор. Центральное здание было в огне. Ярость разрушения обуяла людей, и всё, что только могло ускорить его, превращалось в их руках в молоты и кирки. Им казалось, что пламя слишком медленно подтачивает стены. На самом же деле пожар разгорался быстро, день был июльский, сухой, деревянный остов горел так, что любо было смотреть. Едкий дым вырывался из окон завода. Жилой дом, стоявший особняком, уцелел. Были ли там люди? Этого никто не знал. Человек сорок рабочих направились к дому. Главная масса солдат — человек сто — и человек тридцать жандармов сдерживали их. Солдаты и жандармы сгруппировались, чтобы отстоять хозяйское жильё, предоставив завод воле судьбы…

— Что это такое, что всё это означает? — спрашивал Жан лейтенанта.

— Я расскажу вам потом. Забастовка.

А! Забастовка! Жану было понятно, отчего офицер так явно снисходительно относится к рабочим.

— Они камня на камне не оставят!

— Что же я могу сделать? Пока привезут насос и воду, всё уже будет кончено. Главное, чтобы эти мерзавцы в погребе остались целы.

Солдаты пытались разогнать толпу. Симпатии их были несомненно на её стороне. Пехотинцы возмущённо наблюдали за грубостью жандармов. Но порыв толпы быстро утих. Было ясно, что ничто уже не может спасти фабрику. Что сгорело, то сгорело. И теперь толпа отступала, вспомнив про свою боль, про раненых, про трупы. Стоны и ужас. Ненависть погасла.

С шумом ломающихся сучьев рухнула крыша.

Жан искал Катерину. Куда она девалась?

Собралось всё население Клюза. Соседние улицы были битком набиты народом. Жандармы орали, сбивали с ног людей. Во всех направлениях шагали отряды солдат, раздвигая толпу, которая тут же опять смыкалась. Куда же пропала Катерина?

Он нашёл её возле одного убитого.

XI

Забастовка тянулась уже больше двух месяцев. Политическая забастовка. Перед муниципальными выборами хозяин завода запретил рабочим выставить своих кандидатов. Один из рабочих-кандидатов, под угрозой расчёта, уступил. Вечером, на собрании, он постарался объяснить свой поступок: он уже не молод, жена, дети… Но остальные стояли на своём. И после выборов и победы списка, в котором красовалось имя одного из сыновей хозяина, несдавшихся рабочих рассчитали: семь человек.

Тогда объявили забастовку, требуя, чтобы уволенных вернули на работу. Это не было даже требованием признания политических прав, а просто элементарного уважения этих прав. Десятого мая забастовка охватила все заводы Клюза.

Хозяин, сангвиник, вспыльчивый, не терпящий возражений человек, настоящий тиран даже для домашних, не желал ни сдаваться, ни даже уступить.

Он хотел, чтобы забастовщики вернулись к нему на завод, как побеждённые, и не иначе. Он просил прислать солдат.

Ему не отказали. Солдаты, по его мнению, были недостаточно энергичны. Он пожаловался. Послали подкрепление: двести пятьдесят человек пехоты и драгунский эскадрон.

Но, несмотря на это, офицеры не сумели избежать ни демонстраций в Клюзе, ни манифестаций, ни митингов. Рабочие с часовых фабрик в Бонневиле, в Сионзье, присоединялись к рабочим Клюза. Организовали кассу взаимопомощи. «Известное дело — рабочие вечно жалуются на то, что им мало платят, а вот чтобы содержать сотню своих и дать им возможность бить баклуши в течение нескольких месяцев, на это у них деньги есть. Это всё — работа профсоюза».

Хозяин не беспокоился. Во-первых, если даже закрыть завод, у него было на что жить: капиталы, вложенные в другие предприятия. Но и часовое дело тоже не лопнуло бы: запасов было достаточно, чтобы продержаться до октября. Он подозревал, что за сопротивлением рабочих кроется рука конкурентов. Это его беспокоило. И он негласно обратился за помощью к полиции. Ему послали людей, которые под шумок расположились в городке и окрестностях, принимали участие в рабочих собраниях, заводили дружбу с забастовщиками. По правде сказать, они ничего особенного не нашли и только составили чёрный список.

В дело вмешался депутат-радикал, бывший министр. Он нанёс хозяину чрезвычайно вежливый визит, разговаривал с рабочими. Он находил всё это дело очень прискорбным, — неужели же нельзя прийти к какому-то компромиссу? Приняли его не без иронии, и ему пришлось отступить, как он ни объяснял рабочим, что каждый у себя в доме господин и что если хозяин предпочтёт прикрыть лавочку, что же с ними тогда будет? Безработица, голод, нищета… Он призывал их к спокойствию, предлагая встать на работу. Конечно, если они не хотят, то что же делать… Забастовка продолжалась. Руководил ею профсоюз. Рабочие не сдавались. Но, по правде сказать, уже приходилось трудно, несмотря на время года, на симпатии соседних селений, на кое-какую полевую работу, несмотря на то, что за многими забастовщиками стояли их крестьянские семьи, которые приносили им овощи, подкармливали.

Хозяин сдавал у себя в доме квартиру бывшему начальнику строительства главного сектора железной дороги «П. Л. С.» [18]. Этот человек ненавидел рабочих. Жена его, приобретшая некоторый светский лоск в салонах супрефектов, где её принимали когда-то, вздыхала, разглядывая сквозь прорези ставней дефилирующих забастовщиков. Вечером играли у хозяина в вист: старший сын — тот, что прошёл в муниципальные советники, его отец и жилец. Уложив спать двенадцатилетнюю дочку, мать приходила поболтать с женой жильца. Вокруг них царила атмосфера последних дней Версаля. Кровавые рассказы, воспоминания о терроре, о Коммуне — такова была канва их разговоров, хотя никаких актов насилия в Клюзе ещё не произошло. Страх разрастался.

Четверо взрослых сыновей хозяина были готовы сговориться с рабочими. Им совсем не нравилась такая задержка в делах: они не хотели довольствоваться тем, что им помесячно выдавал отец, урезывавший их карманные деньги. А будущее? Наследство, которое придётся разделить на пять частей, с девчонкой да ещё матерью в придачу! Ведь у неё не бывает сердечных припадков, как у отца. Дни шли, и невозможно было предвидеть, чем всё это кончится. Молодые люди, запертые с властным отцом в атмосфере гражданской войны, всё сильнее нервничали. Когда спускалась ночь, таинственные люди приходили с чёрного хода, отдавали отчёт и доносили о незначительных происшествиях.

Солдаты стояли неподалёку и бездействовали.

Офицеры вполне определённо говорили: насильно заставить рабочих встать на работу — нельзя. Для вмешательства необходим какой-нибудь противозаконный акт.

Этот необходимый акт чуть было не подвернулся, когда 18 мая толпа собралась для манифестации перед домом хозяина и в окна полетели камни. Но один из идиотов, присланных из Аннеси, попался в тот момент, когда занёс руку с камнем. Забастовщики за это всё-таки отвечать не могли.

И к тому же грубость жандармов возмутила пехотных офицеров. Это было действительно уж слишком. Переписка с префектом ни к чему не привела. Начатые переговоры тоже сорвались, потому что у забастовщиков хватило наглости отказаться заплатить за разбитые стёкла. Хозяину не так интересно было получить деньги, как заставить их таким образом признать свою вину. Но дураков не было.

Однако не может же это продолжаться всю жизнь? Вечера в хозяйском доме становились всё мрачней. В вист уже больше не играли.

Отношения с другими фабрикантами в Клюзе были натянуты. Обиды, конкуренция. И потом они считали положительно невозможным, чтобы из-за этого старого дурака, из-за истории, касавшейся только его, продолжалась бесконечная забастовка. Один из них даже предложил заплатить за разбитые стёкла. Но старик заупрямился: он хотел, чтобы за них заплатили рабочие из своей кассы взаимопомощи. К тому же другие хозяева тоже ничего не имели бы против вмешательства правительства, проявления силы. Конечно — миролюбиво. Но чтобы рабочие видели, что в случае чего… Попугать их немного.

Это небольшое забастовочное движение не выходило за пределы городка. Всё было спокойно. Тенденции к распространению зла не наблюдалось, ничего угрожающего не происходило. Зачем властям было впутываться в это дело? Строптивый хозяин был из правых, жена его вечно торчала у кюре. Драгун и один из отрядов пехоты отозвали. Предлогом послужили манёвры 14-го корпуса.

Те солдаты, что остались после 10 июля, — сотня пехотинцев, — теперь уже были знакомы со всем населением: даже если бы их офицеры были более энергичны, что можно было ожидать от этих мальчиков, гулявших в сумерках с местными девчатами?

Семейство хозяина начинало дрожмя дрожать от страха. Сыновья ссорились с отцом. На улицах они чувствовали себя в опасности, но нельзя же вечно сидеть взаперти! Один из них, самый младший, крутил любовь с крестьянкой, откуда-то из-под Мариньи. Долго ли до беды?

— Что же вы, за себя постоять не можете? — орал отец, выведенный из себя.

— А если у забастовщиков ножи?

— Носите оружие и оставьте меня в покое!

Эта мысль прививалась в течение трёх долгих дней. Потом отец сам дал сыновьям адрес в Сент-Этьен. Муниципальный советник отправил письмо с заказом на четыре охотничьих ружья. Но в голове у отца, очевидно, была полная путаница. Он дал адрес вовсе не оружейного завода. Всё же они получили очень вежливый ответ, с адресом и прейскурантом дома, который несомненно сумеет поставить милостивым государям всё необходимое.

Милостивые государи целый вечер лихорадочно обсуждали, какое им выписать оружие. Вист прекратился. Советовались с мэром Клюза, — он как раз зашёл вечером. Он был прекрасным охотником и указал великолепный тип оружия для крупной дичи. В Савойе охотились на кабана.

Супрефектура Бонневиля закрывала глаза на происходящее, это было ясно. Кюре жаловался на всё более холодное отношение прихожан и говорил, что правительство в заговоре с профсоюзом. Чёрная тень батюшки Комба, витавшая над разговорами, ещё увеличивала панику. В следующий раз бунтовщики будут бросать уже не только камни… «И теперь, когда число солдат сократили, то самая жизнь наша в опасности!»

Двенадцатого июля мать одного из забастовщиков встретила господина мэра около школы для часовщиков. Было очень жарко. Господин мэр остановился, чтобы отдышаться (было это в полдень) и поговорить с женщиной — она у него несколько раз стирала, когда к нему на праздники приезжали из Лиона родственники.

— Ну что, мать, ваш бездельник всё ещё артачится?

Она ответила, не отвечая: нельзя предавать других, и знает ли господин мэр, как тяжело живётся бедным людям? По мнению мэра, забастовке должны положить конец женщины. Особенно матери. Молодёжь в наши времена — одни ветреницы, думают только о нарядах.

Мать смотрела на него, как будто не совсем понимая, о чём он говорит, и потом сказала:

— Да разве же они не возьмут их опять на работу? Ведь придётся же.

Мэр расхохотался, потом очень сурово рассказал ей, что господа потеряли терпение, что они купили ружья и что если не перестанут их раздражать — всяко бывает!

— Я вам это говорю ради вашего сына.

Шестнадцатого после вечерних разговоров о госпоже де Ламбаль, голову которой вздели на остриё копья, ночью всех мучали кошмары.

Семнадцатого в девять часов вечера забастовщики организовали ещё одно собрание и манифестацию. Жандармы, заслышав пение, бросились на толпу, били направо и налево, наезжая лошадьми на женщин. Хозяева наблюдали за этим из окна. Произошла стычка между мэром, считавшим, что надо, наконец, показать свою силу, и пехотным офицером, возмущённым тем, что он только что видел.

— Не понимаю, — говорил офицер, — разве жандармам за это деньги платят?

Было ясно, что это не доведённое до конца усмирение только ещё крепче спаяло забастовщиков. Оно было либо слишком, либо недостаточно энергично. Надо было с этим покончить…

Когда 18 июля сформировалась колонна и узнали, что она идёт по направлению к фабрике, — так как, свернув налево от муниципалитета, она вышла на дорогу в Сионзье, — мать в столовой, трагическим жестом прижимая к себе дочку, разрыдалась. Жильцы были тут же: жена увела девочку и мать в спальню и дала им выпить флёрдоранжа. Спешно заперев ставни, хозяин и гости держали военный совет. Приходилось спешить. Уже слышен был шум толпы, песни.

Тогда четверо сыновей взяли ружья и вместе с жильцом направились в флигелёк, выходивший на дорогу.

XII

Катерина стояла на коленях возле убитого, возле рослого тела ребёнка её возраста, может быть годом старше — девятнадцать лет? Маленькая, почти наголо обритая голова над громадным сгрудившимся телом. С головы скатилась соломенная шляпа, вроде тех, что носят рыболовы и что стоят несколько грошей. Саженные плечи — какие широкие! — обессилели, погрузившись в сон. Голые руки, с засученными выше локтей рукавами, скрюченные для запоздалой защиты, с вывернутыми в сторону убийц ладонями; этот жест дополняло закинувшееся лицо с застывшим выражением протеста против смерти. Рот и глаза были открыты.

В него попали две пули: одна в грудь — от неё вся рубаха была в крови, другая в шею, на которой зияла страшная рана.

Катерина не могла оторвать глаз от этой раны. До сих пор она видела только старых покойников, в комнатах буржуазных квартир, превращённых почтительными родными в усыпальницы.

На ярком солнце страдание, навсегда запечатлённое на юном лице с ещё детской кожей, страшный контраст между силой и смертью заставляли её то дрожать, то застывать в неподвижности. В голове у неё стоял гул, за которым она не слышала криков вокруг, беготни.

Всё пережитое за последние дни тонуло в этой луже крови. Всё откровение любви, бессознательное летнее счастье, Жан. Убили человека. Невыносимее всего были веснушки около ноздрей. А ведь она никогда и не видела живым этого мальчика. Это не Жан. Но это было хуже, чем если б это был Жан, больше, чем если бы это был Жан. И она слышала опять свой голос, который отвечает Жану: «Они правы!» Что-то назревало в ней, перераставшее едва родившуюся женщину, как бы предчувствие материнства: она смотрела на упавшую в пыль голову, и ей бесконечно хотелось омыть её, как голову бредящего в жару ребёнка.

Тогда появилась настоящая мать.

Разве кто-нибудь пошёл за ней? Или она прибежала на стрельбу? Ей ещё не было сорока, этой худой женщине с загорелой и морщинистой кожей, такой высохшей и съёжившейся, что чёрные ввалившиеся глаза, казалось, глядели с лица скелета. Пять беременностей, работа изнурили её, и когда она, простоволосая, в чёрной юбке, уже зная, что случилось, шла крупным шагом к своему мальчику, к мёртвому, это была не женщина, а крик, которого все ждали; и она подошла к телу, и она его узнала, и крика не было.

Она упала на колени, и пальцы её легли на лицо заснувшего сына. Внезапно почувствовав липкую влажность крови, она отдёрнула руку и прислонилась к Катерине. Она принимала её близость, не задавая вопросов.

Врач уже осмотрел убитого, покачал головой и побежал туда, где он был нужнее. Было человек пятьдесят раненых, несколько убитых. Двое мужчин, наклонившись к матери, предлагали ей унести тело. Друзья её мальчика. Она их узнала. Это вот Батист. Она подняла голову: по щеке, как в пустыне, катилась одна тяжёлая слеза. В морщинах собралась усталость целой жизни. Она благодарила глазами. Они понесли мёртвого, один за плечи, другой за ноги. Руки его так и остались скрюченными от ужаса.

Мать встала с колен, подняла соломенную шляпу. Катерина встала вместе с ней, мать обняла её за плечи, и они пошли вместе к убогому дому, куда понесли тело. Мужчины положили тело на кровать и ушли. Катерина не знала, как ей быть, но мать попросила её остаться. У неё был загнанный вид, может быть, она боялась остаться одна.

Бедный деревенский дом с известковыми стенами. Большая часть отведена для скота. Где остальные дети? Мать почему-то была одна. Умерли, работают где-нибудь в других местах? Муж, итальянский каменщик, поселившийся в Клюзе, пять лет тому назад упал с лесов. Насмерть. Она, дочь крестьянина, продолжала обрабатывать клочок горькой земли, на которой росла розовая, водянистая картошка Савойи, такая невкусная для нетамошних жителей.

Единственная роскошь, богатство полупустой комнаты — кровать, потом буфет для глиняной посуды, шкаф, и в углу — небольшой станок, на котором по вечерам работал, до самой забастовки, сын-часовщик.

На стене олеография, изображающая Салетскую богоматерь.

И мать заговорила.

Она рассказывала Катерине о том, как жила у себя на родине, в горах. Двенадцать братьев и сестёр спали все вместе в одной комнате, а зимой туда же загоняли баранов. Отец пас стадо, мать обрабатывала землю, так же как она теперь. Она была самой младшей в семье. В живых осталась только одна из сестёр, они не виделись уже лет десять: сестра живёт за Сервозом. Все остальные умерли. Несчастные случаи, чахотка. Сколько она наработала за свою жизнь! Шить и готовить на мужа и пятерых ребят. Содержать их в чистоте. Полоть сорную траву в поле. Пахать. Сеять. Копать картошку. В каждое время года для рук найдётся работа. Жозеф рос, такой ладный парень. Когда его приняли в школу для часовщиков, она думала, что когда-нибудь сможет ничего не делать, — разве что шить, ну, может быть, ещё стирать. Он собирался жениться на девушке из Бонневиля, тоже работнице с часовой фабрики. Она ещё не знает о случившемся, она с утра ушла в Аннеси и вернётся только завтра. Пошла за документами для свадьбы.

Речь всё текла, всё текла, без криков, без взрывов, как будто, когда говоришь, можно не плакать. Суровая, безжалостная к самой себе жительница гор. Только руки её мяли край чёрного фартука.

Вдруг кто-то постучал в дверь. Женщины переглянулись. Они обе испугались, не невеста ли это, случайно. Катерина отошла от кровати и открыла дверь. Это был Жан. Соседи сказали ему, где Катерина, он пришёл за ней, чтобы… он не посмел сказать — пойти пообедать, и снял шляпу, только сейчас увидев покойника. «Я приду попозже», — сказала тихонько Катерина и попросту выставила его вон.

Мать — как будто в этот перерыв слёзы нашли дорогу — теперь молчаливо, широкими ручьями плакала. Лицо её было как сухое, сотни раз вспаханное поле, которое она обрабатывала всю свою жизнь. Вода текла, не проникая внутрь, не принося успокоения.

Она попросила Катерину помочь ей, и они начали вдвоём обмывать и одевать покойника. Ни одна соседка не пришла предложить свои услуги: все были ещё на месте стрельбы, вокруг пылающей фабрики. А глаза у покойника ни за что не хотели закрываться.

Потом пришёл служащий из мэрии с врачом. Мать села возле кровати и пела вполголоса песни, которыми она когда-то убаюкивала своих детей. Катерина всё не уходила.

Жан опять пришёл за ней. Она на минуту вышла с ним, чтобы спросить, снял ли он комнату в гостинице. Две комнаты, он взял две комнаты, оттого что придётся обедать с лейтенантом, — может случиться, что они ещё с ним когда-нибудь встретятся. Катерина отправила Жана и вернулась к матери, подле покойника.

Она призналась в душе, что взяла на себя этот странный долг, чтобы не быть с Жаном, чтобы подумать, поставить барьер между жизнью такой, какой она была ещё сегодня утром, и той жизнью, которая открывалась перед ней теперь, — барьер этой смерти.

Её преследовали призраки. Бригитта Жосс… Париж… вечера в католическом кружке… Режис. Вот он, настоящий кошмар, как бы ужасно ни было то, что здесь произошло. Жизнь… Что будет с ней через десять лет? Сидя рядом с молодым убитым рабочим и преждевременно состарившейся женщиной, она заглядывала в своё будущее. Она не могла не сравнивать квартиру на улице Блез-Дегофф, которой они с матерью довольствовались за неимением лучшего, с этим домиком в Клюзе, где слышались прерывистые всхлипывания плачущей женщины. Она совсем не могла себе представить свою будущую жизнь, совсем. Может быть, будет другая квартира? Жан из этой перспективы был полностью изъят. Разговоры с мужчинами, поумней, поглупей. Концерты. Пустота. Который это будет год и месяц через десять лет? Июль, 1914… Что произойдёт за это время? Какие перемены? Поменьше или побольше денег, в зависимости от того, сколько господину Симонидзе, где-то в Баку, будет стоить его более или менее требовательная любовница, в зависимости от того, иссякнут ли, или будут бить ключом нефтяные источники…

А люди, живущие здесь, давно прекратят забастовку и будут по-прежнему изготовлять для хозяев часы. Может быть, у них появятся новые орудия производства, новые социальные законы, от которых ничего не изменится. Будут ли их убивать через десять лет, как убивали сегодня?

Кто-то опять стучал в дверь, и опять Катерина пошла отворять: в дверях стоял священник в полном облачении, а за ним — хитрый мальчуган в стихаре, со звоночком, которым он позвякивал. Она оглянулась на комнату, у неё пересохло в горле, она была заранее возмущена предстоящим, — от смерти она не бежала, но готова была бежать от религии.

— Кюре, — сказала она.

Плечи матери, вздрагивавшие от рыданий, окаменели. Катерина увидела, как она встала, посмотрела на изображение Салетской богородицы и медленно повернулась к двери. Священник уже зашёл в комнату, и мальчуган встал на цыпочки, чтобы разглядеть лицо покойника. Латинские слова взлетели в комнатной тишине, как роскошь, причитающаяся покойнику.

Внезапно мать схватила веник, стоявший у стены, и вся чёрная, с открытым от ярости ртом, с сухими глазами, замахнулась веником на кюре, державшего в руках дароносицу, и, показывая другой рукой на дверь, взвыла.

Господин кюре из Клюза был несомненно вполне способен справиться с женщиной, но из приличия он не мог схватиться с ней у одра покойника. Итак, он отступил вместе с мальчишкой, с перепугу изо всех сил потрясавшим звоночком. Он было попробовал вызвать сочувствие у этой барышни, вероятно из хорошего общества, он что-то лопотал о святости причастия, о последней помощи умирающим, и так далее, и так далее. За ним захлопнулась дверь.

Женщины остались одни. Матери показалось необходимым объяснить:

— Не верил Жозеф в их религию и в церковь не ходил. Разве что пятнадцатого августа. — Она перекрестилась. — Я-то немножко верую… Но всё-таки дали бы хоть умереть спокойно, мало мы на них всю жизнь трудимся, что ли, пресвятая дева! Уж на мёртвых-то у них прав нет!

Она опять отошла к кровати и заплакала. Она ласкала спящего ребёнка. Было как-то необычно жарко. Помещение, построенное для зимы, плохо проветривалось. В дверь начали тихонько проскальзывать люди: соседи, друзья, незнакомые, рабочие… Она, мать, их не прогоняла. Казалось, она просто их не видит. Они подходили, качали головой. Одни уходили, другие неловко оставались. Катерина видела, что на неё смотрят. От кровати начинал идти приторный, невыносимый запах.

Зашёл какой-то человек — один из руководителей профсоюза. Перед ним расступились. Он взял мать за обе руки и просто сказал:

— От фабрики ничего не осталось, дома их не тронули. Четверо негодяев — в тюрьме. Куда девались другие — неизвестно.

Мать смотрела на него с невероятным напряжением. Тогда он сделал то, что надо было сделать: он нагнулся и поцеловал её, как сын.

Катерина шмыгнула тихонько в дверь, сказав совсем тихо:

— Я ещё приду.

XIII

Куда идёт она, бесцельно, ночью? Она не знает этого города. Всё спит, кроме домов, в которых бодрствует смерть. Привычка сильнее всякой катастрофы. Катерина идёт между домами, она не боится заблудиться, она не ищет неизвестной гостиницы, где дожидается Жан.

Она идёт туда, где кончается город, где одиночество и покой, покой, который никогда уже не будет прежней беспечностью. Так она дошла до полотна железной дороги и пошла по шпалам. Огонь. Станция. Здесь люди ещё не спят. Железнодорожники разговаривают с солдатами. При свете фонаря блеснул штык. Ждут поезда. Около красного сарая, на запасном пути, стоят товарные вагоны. Ещё одна группа солдат.

— Эй, барышня, ходу нет!

Солдат узнал Катерину. Он её видел у завода, во время стрельбы. Он заговаривает с ней. Да, хозяева здесь. В вагоне для извести. Мать и дочь бежали, в чём были — в капотах. Мадам в ночных туфлях, без шляпы. А отец? Вон, смотрите.

Человек лет пятидесяти, с блуждающим взглядом, с непокрытой головой, вынырнул из-за солдат. При свете ламп багровые жилки под глазами, предвестники удара, похожи на трещинки фаянса. Солдаты с ним не разговаривают. Они смотрят вдаль, идёт ли поезд из Анмаса, какого чёрта! Спать охота.

Человек оглядывается, как загнанный зверь. Штыки не внушают ему доверия. Он с ужасом рассматривает Катерину. Он садится на насыпь, и слова вылетают у него из горла, потрескивая как крахмальный воротничок:

— Я больше не могу. Я умру здесь, на месте.

Один из солдат отвернулся: «Лучше сдохнуть так, чем этак». И он рукой делает жест, подражая гильотине. Человек вернулся в свой вагон. Слышны женские рыданья.

Катерине становится невыносима картина этой трусости. Кстати свисток извещает о приближении поезда, и вот он подходит, выплёвывая вместе с дымом своё презрение. Она перешла через полотно, она вне города.

Странная ночь, странная ночь. Ничего нельзя разобрать в этом великолепном безлунном пейзаже, где сосны, как колдуны, качаются под ещё не остывшим после дневного зноя ветерком. Мысли в голове Катерины похожи на ветви деревьев в Альпах — чёрные, певучие, спутанные.

Квартира на улице Блез-Дегофф, Жан, любовь, одиночество. Чего боится Катерина, только что смеявшаяся от жалости при виде несчастной фигуры старого труса? А она боится, боится будущего, окрасившегося сегодня вечером кровью бесконечного убийства. Сейчас вот она бежала не только от отвращения. Она не могла смотреть без ужаса на молодых солдат, она видела их уже мёртвыми, с навсегда открытыми в агонии ртами, с закатившимися глазами… Ей казалось, что никогда больше она не будет в состоянии смотреть на живого человека.

Она изнемогала от усталости. На поле торчали камни, она присела на один из них, подчиняясь какому-то чувству долга, которое появляется у людей только на грани сна, когда они знают, что спать нельзя, борются и тут же сваливаются под тяжестью ночи, настигающей их как морской прилив.

Катерина спала на земле. Квартира на улице Блез-Дегофф. Жан…

…Сколько прошло времени, пока её не разбудил назойливый шёпот? Минута или целый век? Их двое. Рослый, крепкий парень и девушка лет восемнадцати, длинная и испуганная. Любовь всего мира сосредоточена в её глазах. Она в фартуке и круглой чёрной шляпе. Похожа на зажиточную крестьянку. Руки её скользят по телу любимого. Она не говорит ни слова: она проверяет, жив ли он. Он объясняет:

— Да, когда они нас вывели из погреба, надо было торопиться, толпа могла нас растерзать. Я сейчас же сообразил, что этим можно воспользоваться. В доме было темно, и они даже не пересчитали, сколько нас. Четверо или пятеро, для них было всё равно. Я нырнул в тёмный проход. А когда они прошли мимо, я побежал.

— Если б рабочие тебя узнали! — прошептал женский голос в темноте.

Итак, это был один из убийц, бежавший. Катерина, разомлевшая, не совсем очнувшаяся от сна, услышала вздохи и поцелуи. Теперь, прижавшись к нему, говорила обезумевшая от страха девушка:

— Но почему вы стреляли?

— У них были палки…

Катерина снова увидела всю сцену.

— …и они кидали в нас камнями. Один попал в меня, в щёку.

Ложь! Ложь! Но женщина водила пальцем по ушибленной щеке.

— Какой ты смелый, Марсель, какой ты смелый!

Казалось, что Марсель отвечает на вопрос Катерины:

— Что же мне теперь делать? Я хотел тебя видеть, слышать твой голос, любимая.

Этот убийца произносил «любимая» с невероятной нежностью.

— А если они меня схватят? Скрываться? Сколько же времени можно скрываться? Ах, только бы вместе! Лечь вместе в постель, чтобы больше не думать!

— Милый…

— Трёх братьев и старого идиота схватили. Понимаешь, моё бегство в сущности вещь недопустимая. По отношению к ним, к своим…

— Ты хочешь выдать себя полиции?

— Не сейчас, не сегодня ночью. Но завтра? Днём позже? И потом — отчего мне скрываться? Что я сделал худого?

Лёжа на жёсткой земле, Катерина чувствует, как у неё начинает кружиться голова: правда, что он сделал худого, Жан? К нему летит её безграничное отчаяние. И он взял две комнаты.

Влюблённые прошли мимо.

…Потому что ведь может случиться, что они ещё когда-нибудь встретятся с этим лейтенантом…

Катерина вернулась в городок. Гостиница, комната, которую ей указал какой-то уродец.

Она проснулась ещё до зари. Ей было стыдно, что она забыла про убитого, ей казалось, что её долг никогда не расставаться с образом большого, молодого и неуклюжего тела в окровавленной рубашке. Но кровь больше не течёт…

Когда она сошла вниз, горничная доложила ей, что мосье ждёт мадам в кафе. И она отправилась туда, как будто это была вполне естественная вещь.

Она сразу увидела, что Жан не спал всю ночь. За его столом сидела куча народу, и все они разговаривали.

— Катерина, разрешите вам представить лейтенанта X… Моя невеста, мадемуазель Симонидзе.

Катерина посмотрела Жану в глаза. Он побледнел. Он привязался к ней изо всех сил. Как жестокая пощёчина, ударило его бесповоротное «нет» в её зрачках. Был тут и корреспондент социалистической газеты. Самый что ни на есть красный. Офицер 30-го пехотного, которого Катерина мельком видела накануне. Знатные люди города. Один из хозяев часового производства Клюза, для своей среды весьма передовой, несомненно широких взглядов человек.

Катерина спросила его, как обстоит дело с забастовкой.

— Кончена! — воскликнул он. — Несогласия были только между теми господами и их рабочими. Теперь не осталось ни хозяев, ни фабрики! Борьба прекращается за неимением противников. Человек пятьдесят с той фабрики, нужно надеяться, получат работу. Я, со своей стороны, могу взять к себе тот персонал моего коллеги, который снабжал торговцев Безансона часовыми механизмами. Мне, я думаю, удастся договориться с торговцами, и, как только договор будет заключён, мы начнём работать. Почему бы мне не поставлять товар этим торговцам, нет никаких причин, которые мешали бы этому! Это было бы чрезвычайно удачным разрешением вопроса.

Его короткая речь была встречена всеобщим одобрением. Катерине хотелось пить. «Что вы хотите?» Все остальные пили абсент. Возня с ложкой, сахаром… Ну, ладно, всё равно. «Человек, один абсент!» Она была не прочь немного выпить.

Она чувствовала, что все одобряют довольного собою фабриканта. Жан его одобряет. Она могла бы спорить. Но зачем? Раз он не чувствует вместе с ней инстинктивно весь ужас, всю недопустимость этой истории. Абсент потихоньку дурманил её. А эти разговоры… Одному из стрелявших, самому младшему, как-то удалось скрыться. Родители бежали в Женеву или Аннеси, неизвестно. Жильца, по всей вероятности, выпустят, несмотря на то, что секретарь профсоюза часовщиков был свидетелем того, как он заряжал ружья.

— Ну это уж враки, — говорил лейтенант. — Меня нельзя подозревать в снисходительности к этим людям. Но надо же быть справедливым…

Абсент окрашивал всё в иные тона. Жан машинально покачивал ногой, и это её ужасно раздражало.

В Клюз прибыли прокурор из Бонневиля и судебный следователь. Утром в помещении, где стояли солдаты, занялся пожар. Поджог? Женщина, которой принадлежал барак, говорила, что это по чьей-то неосторожности, но можно ли ей верить? Словом, были начаты три следствия: одно — по делу о стрелявших, два — против неизвестных: по делу об этом небольшом пожаре и по делу о пожаре и разграблении фабрики.

Как? Рабочих отдадут под суд?

Головокружение куда-то уносило Катерину; от улицы шёл полуденный жар. Все эти мужчины вокруг неё, горящие от аперитива щёки… Она уже не отличала Жана от других… от его близких.

Вся жизнь Клюза проходила в разговорах сидящих вокруг стола. Панический страх зажиточных обитателей города за последние два месяца, страх перед красным призраком.

Мировой судья перевёл свои капиталы в Швейцарию. И не он один. И, что говорить, то, что произошло накануне, было действительно страшно. Но так как уже ничего нельзя изменить, то лучше во всём всегда видеть хорошую сторону, и нужно признать, что выстрелы разрядили чрезвычайно напряжённую атмосферу. Раз виноватые в тюрьме, то бунт, как и забастовка, не имеет больше смысла. В Клюзе начнётся прежняя нормальная жизнь. Солдат ещё оставят, но больше для вида… Смеялись над мэром, который накануне вечером исчез из Клюза. Как не бывало!

Катерина больше не слушала. Потом они завтракали с лейтенантом. Это Жан настоял. Он снял две комнаты в гостинице…

К вечеру, когда они остались одни, уже после того как им сообщили все подробности вскрытия, порядок прохождения похоронной процессии, назначенной на завтра, измученная Катерина всё-таки попробовала заговорить о том, что её преследовало с тех пор, как она выпила аперитив.

Эта история с клиентурой, которая перейдёт к конкуренту… Ну и что же? Жан не видел в этом ничего особенного. Разве же это не возмутительно? Возмутительно? Не понимаю.

Значит, он считает допустимым, чтобы всё — забастовка, борьба, героизм и, наконец, убитые — чтобы всё это вело в конечном счёте к централизации клиентуры, чтобы всё это пошло на пользу какому-то хозяину, какому-то…

Жан находил, что Катерина слишком взволнованна. И потом, ведь должны же эти люди вернуться на работу, ведь есть-то им надо. Жизнь должна продолжаться. Как же, по её мнению, всё это должно было бы кончиться? Нет, он решительно не понимал.

Катерина больше всего страдала от того, что она даже не в состоянии объективно выразить свою мысль, свои чувства, — настолько всё было очевидно. Она не находила слов.

И именно оттого Жан удалялся от неё. Он действительно принадлежал к другому миру, это действительно был враг…

Когда он её спросил, хочет ли она остаться на похороны, она отказалась. Вечером они сели в парижский поезд.

XIV

Двадцать восьмого июля один эсер убил царского министра Плеве, 29-го между Жаном и Катериной произошла сцена. Они сидели в небольшом ресторанчике, думая как-нибудь наладить разлезшиеся, точно ветхая материя, отношения. Жить по-прежнему, как тогда, когда они друг друга не знали, было больно, и это делало всё пустым и ненужным. Катерина, правда, не любила Жана, но ведь он был её первым любовником. Она не могла ещё решиться выбрать другого. И она немного боялась, что Жану будет уж очень тяжело, хотя у него не было на неё никаких прав, о чём она ему без конца повторяла.

Бывали рецидивы. Она ненавидела эти комнаты в гостиницах, нелепые парижские меблирашки, куда ходят дамы под вуалетками. Вместе с этими комнатами она ненавидела Жана. Он это чувствовал и страдал от этого. Но ничего не говорил. Они не виделись целых две недели. Потом он попросил её выйти за него замуж. Она готова была заплакать.

Так прошло несколько месяцев. До зимы. Когда она сказала, что накануне изменила ему, он очень побледнел и спросил:

— Вы не хотите быть моей женой, Катерина?

После чего было решено, что они будут друзьями. Он так и не взял обратно своих слов относительно брака. Она стала реже с ним встречаться. Но иногда, когда её брала тоска, она вспоминала о Жане, и он прибегал к ней.

Елена была в Ницце. У неё по вечерам подымалась температура, — опасались, не чахотка ли. Госпожа Симонидзе отправила её на Ривьеру, и каждая копейка, без которой можно было обойтись, посылалась Елене. А потому в Париже жилось очень бедно. Меркюро сделал предложение: как только Елена поправится, они поженятся. Семья Меркюро была вне себя. Интриганка! Иностранка, и выходит замуж за французского офицера!

В этом 1905 году поражение России на Дальнем Востоке, противоречивые слухи о революции наполнили и расширили горизонт Катерины. В этом же году она из девушки превратилась в женщину. Она несколько раз сходилась и тут же расходилась с какими-то юношами, всегда оттого, что, несмотря на радость, которую ей доставлял мужчина, она не могла забыть его жизни, его идей, социального рабства. Исследователь дальних стран, с которым она познакомилась у Бригитты, Девез, так долго умолял её, что она, наконец, провела с ним ночь, и потом ей пришлось не пускать его в дом, потому что он плакал и говорил о самоубийстве. Были ещё и другие. Студент, просто с улицы.

Что-то вроде дружбы завязалось между Катериной и Мартой Ионгенс. Эти две женщины, такие разные, без единой общей мысли, которые относились каждая к суждениям другой — одна с презрением, другая со страхом, — смутно чувствовали себя в чём-то союзницами. Должно быть — в этом влечении к мужчинам; во всяком случае, их сближало всё то, что имело отношение к любви. Марта знала теперь, хотя Катерина ей ничего не рассказывала, что может говорить с ней обо всём, имеющем отношение к господину де Хутен, что та её поймёт.

Господин де Хутен был женат. С женой он не жил, хотя у них была общая квартира. Она много путешествовала, была умна, но жизнь её шла своим путём. У них был сын. Господин де Хутен делал дела. Он немного играл на бирже, и Марта, не любившая риск, беспокоилась. Например, ясно, что её брат, Блез, который теперь жил очень широко, когда-нибудь плохо кончит.

Хотя она была намного моложе Марты, Катерина чувствовала себя по отношению к ней как старшая сестра: вероятно, оттого, что у неё за один год набралось больше опыта, чем у Марты за шестилетнюю связь с господином де Хутен, её единственной страстью. Как она о нём говорила! О вечерах, проведённых на Монмартре, об ужинах в отдельных кабинетах: шампанское, его усы… Всё это на фоне его путешествий вдали от космополитической жизни столиц, на фоне целого мира, страшного и чарующего…

Знала ли Марта, что Катерина жила с её братом Полем? Вряд ли. Это случилось по зрелом размышлении. Катерине хотелось отделаться от наваждения. Всю свою жизнь Поль не мог забыть, как не забывают поражения, этой связи, оборвавшейся тогда, когда она этого захотела, не посчитавшись с ним, с его смирением побитой собаки, аппетитом людоеда, которого не допускают до еды, с его яростью и детскими слезами.

Марта не ревновала господина де Хутен, — он был её жизнью, она слепо ему верила. Она приводила его слова, его суждения. Она не стала бы читать книгу, которая ему не понравилась. Это раздражало Катерину, но в то же время счастье Марты трогало её.

Дела пансиона шли неплохо. Приезжали девушки из Иллинойса или Венгрии, они жили в Париже ради статуи Победы в Лувре или ради концертов Мэри Гарден. Соланж Ионгенс сопровождала их на курсы в Лувр, на лекции в Анналах. Именно так она и познакомилась с Гастоном дю Байль.

Гастон только что получил наследство от какого-то дяди. Достаточную сумму, чтобы расплатиться с долгами, разделаться с девчонкой, довольно шумной, которая как-то раз бежала за ним с револьвером до самой двери Ионгенсов. Господин де Хутен, вызванный на совет, познакомил молодого дю Байля с префектом полиции. Лепин был очень любезен: с барышней поговорили, и она согласилась покинуть Францию.

Гастону было двадцать шесть лет. Он был ужасно влюблён в Соланж. Девушка! Эта мысль бросилась ему в голову. Пришлось по возможности ускорить помолвку и свадьбу.

Но как раз к этому времени дела Блеза Ионгенса вдруг пошли катастрофически плохо. Однажды утром он неожиданно ввалился к Катерине. У него был неумытый, помятый вид: не спал целую ночь; где же он, чёрт возьми, шатался? Он пошёл прямо к ней, не заходя домой, только дождался десятого часа.

— Почему к вам? Вот почему: Катюша, если вы не вмешаетесь в это дело, я конченный человек и остаётся мне одно: каторга… Понимаете, Марты я боюсь, я не умею с ней говорить… Но вы… Вы её лучшая подруга, и вы не дура. Словом, родная, дайте мне руку и посмотрите на меня…

Несмотря ни на что, он по обыкновению поводил своими богатырскими плечами, он обнимал её взглядом. «Сутенёр!» — подумала она. Дело в том, что он играл на бирже, на деньги клиентов своего хозяина, биржевого маклера. Некоторое время всё шло хорошо. Потом он проигрался…

Словом, если Марта захочет, господин де Хутен…

Катерина смотрела на него с каким-то ужасом. Сутенёр, да к тому же ещё и трус. Его трясло как в лихорадке при мысли, что она откажет ему.

— Почему бы вам не поговорить прямо с мосье де Хутен, Блез, если вы думаете, что он может вас вытащить?

Блез позеленел. Она была его единственной надеждой, неужели она откажет? Ведь если мосье де Хутен узнает в чём дело, он ничего не даст, не правда ли? Но если Марта попросит для себя!

— Поймите, Катерина, — каторга! Я наделал ужасных вещей. Подписи… чеки… — Он путался, брал её за руку. Он ещё пробовал подействовать на неё своим обаянием. — Катюша! — Он попытался её поцеловать. Должно быть, Поль ему рассказал… Она вздрогнула от отвращения.

— Бросьте эти глупости, Блез, хватит…

Хорошо, она поговорит с Мартой. Он плакал, зарывшись в подушки госпожи Симонидзе.

Казалось, что на Марту обрушилось небо. Правда, она сама каждый день говорила, что Блез плохо кончит, но она себе не представляла, что это значит. Что она скажет Жорису? Нет, нет, невозможно. Да и с Блезом надо было бы сначала поговорить… возникнет куча вопросов, на которые неизвестно будет что отвечать… Ей было бы легче продать пансион, чтобы выручить брата… чем говорить об этом с Жорисом… но ведь пансион-то принадлежал не ей одной — мисс Бакстон… Просить у Жориса денег! денег! И как раз в тот момент, когда Соланж выходит замуж! Что подумает Гастон дю Байль?! Катерина не может бросить её в такую трудную минуту, пускай она останется и присутствует при разговоре с мосье де Хутен!

Дрожащая Марта! Страх делал её похожей на брата. Она всё не решалась сама сказать мосье де Хутен, своему кумиру, что её семья так страшно опорочена. Она разрыдалась и шепнула Катерине:

— Говори ты…

Господину де Хутен всё это было очень неприятно, но держал он себя вполне корректно. Сто тысяч франков на улице не валяются… Посмотрим, что можно сделать. Конечно, необходимо избежать скандала из-за свадьбы Соланж. Денег у него нет, но, если у Блеза есть здравый смысл, он знает одного человека, который, может быть… Он поговорит с ним.

Когда он ушёл, Марта истерически уцепилась за Катерину. Где Блез? Нет, она не хочет с ним говорить! Теперь Катерина воочию убедилась, какой замечательный человек её Жорис. Она умоляла Катерину остаться к обеду.

На следующий день у господина де Хутен был разговор с Блезом. Он пришёл к Марте, успокоил её. А ещё через день Блеза Ионгенса нашли в небольшой гостинице в Отей [19] с простреленной головой.

— Угрызения совести, — объяснил господин де Хутен. — Ведь всё было устроено, решено… Смерть приостанавливает судебное дело. Должен сказать, что для мёртвого Блеза я не сделаю того, что собирался сделать для живого Блеза.

Катерина была с Мартой в гостинице. В банальной обстановке номера этот труп юноши возродил в её памяти дни в Клюзе. Но здесь — смятые простыни, и этот несчастный, разметавшийся на подушках в дневной сорочке, и страшная дыра на черепе, брызги мозгов на белье, струйка крови по щеке до подбородка, — всё носило характер крушения, подчёркнутого чинно лежавшими на ночном столике, вероятно ещё с вечера, часами.

В газеты почти ничего не проникло. Заметка без имени — господин де Хутен был у префекта, говорил с ним о мадемуазель Ионгенс, о её пансионе…

XV

Свадьба Соланж не состоялась. Гастон не желал родниться с семьёй, которая отказывается от долгов одного из членов семьи, хотя бы даже умершего. Жизнь пансиона шла своим чередом: румынские дамы брали уроки сольфеджио и с утра пели вокализы, мисс Бакстон считала чайные ложки.

Елена вернулась с Ривьеры как будто здоровая, только уж очень худая, и проводила целые дни наедине с Меркюро. Пора было с этим покончить. Врач советовал выдать её замуж. Не надо только сразу же заводить детей. Венчание состоялось в Нотр-дам-де-Шан, а также, по настоянию Елены, в русской церкви на улице Дарю.

Этот брак имел одно преимущество: денег, которые господин Симонидзе посылал жене и дочерям, на троих не хватало, когда же Катерина с матерью остались одни, их стало больше чем достаточно.

Катерина, чтобы не видеть приготовлений к свадьбе, уехала в окрестности Парижа. Местечко, в которое она попала, было взбудоражено избирательной кампанией 1906 года. На деревянных щитах у дверей мэрии, на каждом кусочке стены, уцелевшем от окон, появлялись противоречивые и карикатурные афиши. Катерина презирала политику, и эти стенные бои были для неё совершенно непонятны, тем более что она даже не знала, что́ в сущности означают названия партий: прогрессивно-республиканская, независимая социалистическая, леводемократическая, — что всё это значит?

Но одно стало ясно в этот период, когда даже деревни были заражены избирательным ядом, — это отстранение женщин от происходящего, это возрастающая важность мужчин, гулявших по главным улицам, как напоказ, ежевечерне пьяных, гордых своим избирательным бюллетенем, болваны этакие! Каждый день новые афиши подминали под себя жирные заголовки вчерашних афиш. «Я не отвечу!» исчезало под «Позор!» и в свою очередь прикрывалось «Двумя вопросами господину Пютуа». По домам хлопотали молчаливые женщины, вся роль которых ещё больше, чем обычно, сводилась к домашним заботам.

Но одна афиша всё-таки остановила внимание Катерины: «Враг — это сам избиратель». Это была афиша анархистов. Она объясняла, что единственный логический способ уничтожить законы — это не создавать их. Не надо избирать людей, которые будут их создавать. Депутаты должны быть отменены, но кто же, как не избиратель, отвечает за поступки депутата? Преступник — это сам избиратель! Эта парадоксальная формулировка в достаточной степени соответствовала чувствам Катерины, чтобы она заинтересовалась газетой «Анархия», чьё название красовалось на афише. Достала она газету только по возвращении в Париж. Это была очень бедная газетка, которую тогда редактировали Альбер Либертад и Анна Майе. Во внешнем оформлении газеты было достаточно такого, что неизбежно должно было вызвать в Катерине критическое к ней отношение. Так, например, Анна Майе под предлогом упрощения орфографии писала: jalouzie, plaizir sexuel, hijiene du cerveau, un être intélijent [20]. Но эта вычурность, некоторая несвязность мыслей казались мадемуазель Симонидзе чем-то вроде красного жилета романтиков и привлекали её. Центром внимания «Анархии» был антимилитаризм, и было бы всё-таки наивно утверждать, что Катерина главным образом искала в газете реванш против брака сестры. Антимилитаризм Катерины был выражением её бунта против мужчин, против всех мужчин, а не только против Меркюро или Жана Тьебо. Мужчины — солдаты, мужчины — избиратели. Катерина не требовала избирательного права для женщин, как это делали английские суфражистки.

По правде сказать, «Анархия», которую она теперь регулярно читала, вела антивоенную пропаганду, не всегда лишённую силы. И Катерина понемножку увлеклась статьями Либертада. «Есть люди, стоящие за мир, — писал он, — я же стою за войну. За ту войну, которая не отбрасывает людей к границам — революция не знает границ, — но которая подымает их против каждодневных угнетателей во всех странах».

Если к некоторым воспоминаниям о Клюзе прибавить резкость, с которой Катерина относилась к мужчинам, к мужьям (что придавало разговору Катерины прелесть поединка), то станет понятно, как Катерина понимала слова «каждодневный угнетатель». Она соглашалась далеко не со всеми сотрудниками своей новой газеты. Она считала, что против угнетателей можно принимать самые жестокие меры. Она сильно сердилась на статью Фердинанда Бюиссона. Этот симпатичный человек писал, что мать семейства должна прививать ребёнку с ранних лет мысль о том, что сабля, ружьё, пушка — орудия, к которым мы должны относиться как к старинным орудиям пытки, выставленным в Шильонском замке. Из всего этого Катерина в первую очередь осознала слова «мать семейства», и это выражение выводило её из себя. Что же, теперь уж и анархисты обзаводятся матерями семейств! Словом, Катерине захотелось посмотреть на этих людей, посмотреть в чём тут дело. Она пошла на небольшой митинг в зале Коммерс, на улице Фобур-дю-Тампль; это было на следующий день после ареста двадцати шести человек, подписавших антимилитаристское воззвание «Рекрутам».

В маленьком накуренном зале, набитом рабочими и интеллигентами, она заметила только пафос и пестроту людей. Длинноволосые юноши показались ей красивыми и плохо умытыми, они её, нужно сказать, заинтересовали не меньше многочисленных женщин, ради которых она пришла, надеясь, что они заставят её забыть сестру, Бригитту и Соланж. Но в сущности, кроме ораторов с неизвестными ей именами — Анри Ланье, Виктор Димитель, Жан Гольдски, — она заметила там только одного человека, главного редактора «Анархии», Альбера Либертада.

Это был человек высокого роста, с лохматой бородой и копной растрёпанных чёрных волос, падавших ниже воротника. Он сутулился, должно быть, оттого, что ходил на костылях. Этот человек с огромным выпуклым лбом, ещё увеличенным начинающейся лысиной, так пленявший женщин взглядом и певучим говором уроженца Бордо, этот человек был калекой. Книзу его тело было мертво. Эта упорная воля, эта ярость оканчивались двумя мягкими, как тряпки, ногами, на которых Либертад не мог стоять. Вся его сила сосредоточилась в руках, привыкших выносить тяжесть тела. В этом не достававшем до земли существе была заложена патетическая ярость. Катерина не могла оторвать от него глаз. Он заговорил.

— Уже несколько недель раззолочённая знать, — говорил он, — спорит о том, кому дать право — французским ли финансистам, или немецким капиталистам — обворовывать марокканцев. Говорят, что если у этих типов по какой-нибудь причине зубы заболят или живот, или в любви неудача и так далее, если у них поэтому будет плохое настроение, то честные люди Франции и Наварры начнут избивать честных людей Пруссии и Баварии, и наоборот. Что касается нас, то мы уже теперь — пока правительство ещё только говорит о новых осложнениях — громко заявляем, что мы на это дело не пойдём. Те же, которым достаточно услышать пышные слова — родина, честь, знамя, — чтобы кинуться убивать или позволить убить себя, пусть идут на убой! Тогда, освободившись от этих смиренников, мы водворим на земле анархическое общество, в котором людей будет объединять любовь к жизни.

Но не в словах было дело, а в голосе, в огне, в сиянии, которое озаряло светлоглазое лицо. Смесь силы и слабости, запальчивости и немощности. Катерина смотрела на человека в длинной, чёрной блузе типографского рабочего. Какая болезнь, какой несчастный случай превратили его в калеку? Из-под блузы торчали две болтающиеся ноги в сандалиях на босу ногу.

Когда он спустился в зал, Катерина подошла и заговорила с ним. Странно, ей до головокружения хотелось заговорить с ним. Она не вполне себе это объясняла. Она застенчиво подошла к нему, и они сказали друг другу только несколько ничего не значащих слов. Она смутно чувствовала, что он принадлежит к какому-то чужому, неизвестному ей миру. Не оттого, думала она, что он рабочий. Нет, нет. Но из-за всей его жизни, из-за какой-то тайны. Ей хотелось знать, как он проводит дни, где он спит, каким он был в детстве. Он предложил ей посещать вечера, устраиваемые «Анархией».

Марта чрезвычайно взволновалась, когда на следующий день Катерина рассказала ей про эту невинную встречу:

— Боже мой, Катюша, ты с ума сошла! Разве можно ходить в такие места! Во-первых, кончится тем, что у тебя будут неприятности с полицией. И потом, что тебя интересует в этом человеке?

— Но, Марта, ведь не думаешь же ты, что я в него влюблена?

— Нет! Этого я себе даже представить не могу! В калеку! Почему ты меня спрашиваешь? Боже мой, ты влюблена в этого анархиста!

— Да уверяю тебя…

— Влюблена, ты сама сказала! Подумай, что с тобой будет! Что у вас будет за жизнь? Ты собираешься за него замуж?

Марта, как всегда, всё видела в романтическом свете. Катерина смеялась до упаду. Тут было всё: во-первых, было смешно, что Марта ничего не может себе представить вне законного брака, и это несмотря на красавца Жориса, потом смешно было, как она испугалась, нашумела без всякой причины, как она сразу вообразила себе роман! Сильно смеяться больно, вроде как бежать по морозу: жжёт.

Марта всё рассказала господину де Хутен. Он знал, кто такой Либертад. Жорис всегда всё знал. Марта с восхищением его поцеловала.

— Об этом человеке говорят много разного, и вы хорошо бы сделали, дорогая, если б дали понять мадемуазель Симонидзе, что она ошибается. Не думайте, что я говорю с общественной точки зрения… Кстати, это бы её не удержало, наоборот. Но скажите ей, что об этом Либертаде ходят весьма тёмные слухи. Определённого ничего сказать не могу. Постарайтесь сделать так, чтобы ваша подруга никак не подозревала, что всё это исходит от меня.

Катерина чуть было не оделась и не ушла, как только Марта с ней об этом заговорила. Ходили слухи, что Либертад служит в полиции. У него был обыск, после которого было арестовано несколько человек, его же никогда не трогали, несмотря на его пламенные речи.

Например, когда Альфонс XIII приезжал в Париж, Либертад был арестован на Александровском мосту лично господином Ксавье Гишаром [21]; но в комиссариат он так и не попал.

— Пойми, родная моя, что я тебе это говорю для твоей же пользы. Мне всё это рассказал Жорис. Ему ведь безразлично, служит Либертад в полиции или нет. Наоборот. Он говорит, что такие люди нужны и что не будь их, может быть Альфонса Тринадцатого убили бы. Ведь это было бы очень неприятно. В Париже, подумай! Нам-то, конечно, безразлично, жив король, нет ли, да ещё — испанский король! Но пускай уж он устраивается так, чтоб его убивали где-нибудь в другом месте, не у нас. Его отец приезжал к нам в уланской форме. Такая бестактность, представь себе! А вообще — пускай их, этот их король ещё молод, и потом мне испанцы всё-таки нравятся. Я знала одного, — нет, это был аргентинец. Или бразилец. Уж я что-то и не припомню…

XVI

Редакция «Анархии» помещалась на улице де-ла-Барр, номер 22. Тут, в тени храма Сакре-Кёр, Либертад устроил небольшую типографию. Он работал наборщиком в дневной смене у типографа Дангона, на улице Монмартр. Делать газету помогали товарищи. Среди них — две женщины, учительницы, что ли. Он не принадлежал к тем анархистам, которые, отрицая труд, живут трудом других. Не лентяй. Газета, лекции, диспуты или митинги занимали всё время, свободное от типографии, где он зарабатывал свой хлеб. Это не вязалось с обвинениями Жориса де Хутен.

В «Анархии» собирались по понедельникам, вечером. Катерина стала постоянной посетительницей «Популярных бесед XVIII округа» [22], где бывали все звёзды анархистов от Параф-Жаваля до Либертада. Мадемуазель Симонидзе ходила туда, как многие мужчины ходят в кафе: там можно на время забыть дом, житейские заботы, ребят, жену. Она жила двойной жизнью: машинально продолжала делать то, что мамаша, зять Меркюро, Елена ждали от неё, — встречалась с молодыми людьми вроде Поля Ионгенса. Что это была за жизнь? Самая пустая, самая ненужная. Одна видимость. Зачем каждый день вставать? Какой смысл?

Большинство женщин сначала живут в ожидании брака, потом выходят замуж, становятся прислугой для своих мужей. Но Катерина!..

И у неё была вторая жизнь, в которой статисты первой не принимали никакого участия. По понедельникам вечером она посещала улицу де-ла-Барр. Духовная пища, которую она там находила, была для неё лекарством, действовавшим одновременно и возбуждающе и подавляюще. Сначала на неё смотрели с некоторым беспокойством. Потом привыкли, она стала своим человеком. Она подолгу разговаривала с Либертадом. Предчувствия Марты не оправдались: романа между ними не было.

Но, по правде сказать, влияние, которое он имел на Катерину, объяснялось в какой-то мере его личным обаянием. Она часто навещала его у Дангона. Садилась рядом, в кафе, и ждала. Он выходил, выпивал с ней стакан вина. Газетчики, типографы заговаривали с ними. Юркая и странная толпа улицы Круассан шумела вокруг. В эти часы, когда появление вечерних выпусков бросает в жар весь квартал, когда у типографий свалены прямо на улице груды газет и люди вырывают друг у друга из рук сумеречную ложь прессы, тогда там появляется целое новое народонаселение: безработные, люди, привыкшие жить чудесами, и живописные бродяги. Среди всего этого люда свирепствует азарт, — ведь нигде не встретишь такой страсти к бегам, как в этих кафе, вокруг газетных типографий. Букмекеры рабочей среды непохожи на букмекеров в барах площади Звезды. Всё это вместе взятое Катерина и называла народом.

Катерина была уверена, что ей чего-то не хватает, что есть что-то греховное в её неспособности по-настоящему деклассироваться. Именно это и приковывало её к ограниченному миру улицы Блез-Дегофф.

Странные у неё были отношения с Либертадом. Ей казалось, что она играет роль принцессы, вышедшей погулять в бедные кварталы. А между тем этот человек был ей ближе, чем Меркюро. Но она не шла дальше какой-то точки. С другими же было ещё хуже.

Для Катерины было очень важно, что Либертад снял с неё тяжесть классовой проблемы. Она была ему за это благодарна. Точка зрения социалистов, которые делят весь мир надвое, как яблоко: с одной стороны — эксплуатируемые, с другой — эксплуататоры, — всегда её раздражала. На чьей она стороне? Она никого не эксплуатирует, но она ведь и не работница.

Либертад говорил, что такое деление — нелепо. Существуют два класса: тот, который работает для разрушения социального механизма, и тот, который работает для его созидания. Следовательно, в обоих классах можно найти и тех и других. Катерина воображала, что оттого, что она бывает на улице де-ла-Барр, она — на чистой половине. Это давало ей ощущение духовного благополучия.

Она находила также поддержку в резких выступлениях Либертада против социалистов. Когда он громил социалистов, он становился особенно красноречив. В «Анархии» говорили, что это и является источником обвинений, которые распространяли социалисты, будто Либертад служит в полиции. Там утверждали, что это классический манёвр министерства внутренних дел, направленный против настоящих революционеров. По этому поводу вспоминали Бланки и Бакунина.

Либертад делал исключение для одного только Поля Лафарга. Очень относительно, конечно! Он считал его умным человеком, а Жореса называл болваном. Он просто поносил Лафарга меньше остальных, вот и всё, и «Анархия» даже иногда перепечатывала его статьи.

Катерину с её новыми товарищами объединяло ещё одно — то, что она, как и они, презирала борьбу за насущные требования. Они были за революцию, а не за восьмичасовой рабочий день.

Однако для большей точности надо сказать, что Либертад стоял за восьмичасовой рабочий день, в отличие от тех его друзей, которые требовали четырёхчасового, и от тех, которые требовали двенадцатичасового рабочего дня. Последние надеялись довести рабочего до отчаяния и тем заставить его выйти на улицу. Но, говорил он, восьмичасовой рабочий день имеет смысл только в том случае, если выигранные два часа из десятичасового дня будут посвящены всеобщей забастовке. Ежедневная двухчасовая всеобщая забастовка… Никакое нарушение этого правила не допускается, платные сверхурочные запрещаются.

Либертад и «Анархия» боролись не только с социалистами и синдикалистами: главным врагом Либертада были свободолюбы.

— Я анархист! — орал он. — Свободолюбы, эти круглые идиоты, ставят себе целью — свободу. Свободу как таковую. Свободу с продажными ляжками, как «Республика» Далу [23]. Принцип! Статуя! Вначале была свобода. Исходя из этого, они считают себя свободными и борются с обществом, как с силками, накинутыми на этот божий дар. Чёрт их возьми! Это же глупее глупого. Я — анархист и считаю, что свобода — это конечная цель. Я отлично знаю, что я не свободен. Что же в таком случае — детерминизм?

Тут, когда начинался научный разговор, Либертад взмахивал широкими чёрными рукавами.

— Нет, — продолжал он, — я не свободен. Но я хочу быть свободным. Свобода — это цель. Вот почему я анархист, а не свободолюб. Свободолюбы в анархизме опасная вещь, они принимают тень добычи за добычу. Мы не родились свободными. Что это за штучки под Жан-Жака Руссо? Я не молюсь на свободу, я не свободофил. Именно оттого, что я хочу быть свободным, я знаю, что мне придётся угнетать других. Революция — это акт насилия одних над другими.

Его любимой темой был половой вопрос. Цинизм его мало интересовал Катерину, и в этом пункте её большой друг казался ей слабым. У неё в прошлом было немало любовников, были у неё любовники и сейчас, и она довольно развязно относилась к вопросу, который для неё не являлся проблемой. Разговоры об извращениях, о пороках её не интересовали. Она не была лесбиянкой, а всё остальное — это мужские разговоры. Многожёнство Либертада ей не импонировало. Она относилась к нему отрицательно, как к ухудшенному виду брака. Они ссорились на эту тему все четверо: Либертад, она и обе жены. «Половое наслаждение!» — кричала Анна Майе визгливым голосом.

Во время восстания виноделов между сотрудниками «Анархии» разгорелись споры. В 17-м пехотном полку произошёл бунт, солдаты отказались стрелять в население. И это всё? Маловато!

«Штык в землю! Вот мой лозунг», — говорил Себастьян Фор. Либертад отвечал: «Когда солдатам дают приказ стрелять, у них есть три возможности: исполнить приказ, воткнуть штык в землю, стрелять в тех, кто отдал приказ. Я стою за третье решение».

С этим Катерина была глубоко согласна. Она не представляла себе, как бы она могла не согласиться с этим. Она закрывала глаза и видела Жана Тьебо во время забастовки, взмахивающего саблей. Он кричит: «Пли!» И солдаты целятся в него. Пли! И он падает в грязь, в кровь. Она уже видела, как умирает человек. Мысль о Жане была всегда где-то рядом. Она его ненавидела.

XVII

Мукомолов из Сен-Жан-д’Анжели поймали с поличным: они подмешивали к муке тальк. Так как этот продукт обходился им по 3 франка 10 сантимов за 100 килограммов вместо 30–35 франков, которые стоила мука, то за полтора года они потребили 100 тысяч килограммов талька. Или, точнее, потребляла их публика.

Начался шум, возбудили судебный процесс. Либертад говорил об этой истории с пеной у рта.

— Общественное мнение возмущается промышленниками, — говорил он, — но разве они главные виновники? В течение полутора лет тальк доставали им рабочие, и рабочие же по их распоряжению примешивали тальк к муке. Настоящие виновники — это рабочие, железнодорожные служащие и, очевидно, хлебопёки.

— Они только исполняли то, что им приказывали, — протестовала Катерина.

— Да, и они, конечно, изготовляли этот хлеб только для бедных. Для богатых они по приказанию булочника делали хлеб из другого теста. Вот оно — преступление! Преступление рабочих — самое тяжкое преступление.

Катерина чувствовала, что это всё-таки преувеличение: ладно, она согласна обвинить в сообщничестве хлебопёка, но нельзя же при этом забывать хозяина. Разве он не остаётся главным виновником?

В общем, такого рода рассуждения дополняли социальные понятия Либертада и его отрицание классов.

— Буржуй, который потребляет, ничего никогда не производя, — говорил он, — представляет собой опасность не большую, чем рабочий, потребляющий и никогда не производящий ничего полезного. Должны быть в одинаковой мере истреблены и капиталист, ворочающий делами, и служащий в метро, целый день пробивающий дырки в картоне. В самом деле, разве рабочему, производящему реальные ценности, не приходится их кормить, одевать, заботиться об их жилище и всех остальных нуждах? Каждый человек, который ничего не производит, должен быть уничтожен, без ненависти и злобы, как истребляют клопов, паразитов…

Таким образом, вся сила, вся ярость Либертада, уравнивая буржуа и рабочего, оборачивалась в сущности против рабочих. Он не прощал рабочим, он проклинал их за то, что они не борются немедленно за революцию. Несчастные контролёры метро! Он особенно был зол на них. Он мог говорить на эту тему целый час, делая при этом движение рукой, как будто он пробивает машинкой билет. Он предлагал как лекарство против всех социальных бед — уничтожить ненужные жесты: «Податной инспектор и контролёр железных дорог, палач и банковский служащий, ткач церковных облачений и ленточек Почётного легиона, корректор и наборщик Свода законов и евангелия, золотоискатель и гранильщик алмазов могут все погибнуть в водовороте прогресса, и я не сделаю ни одного движения, чтобы спасти их!»

Отсюда и его ненависть к профсоюзу. Как! Эта рабочая ассоциация организует рабочих всех профессий для того, чтобы лучше жить при теперешнем обществе? И она даже не думает о том, чтобы уничтожить вредные профессии, ненужные ремёсла? Зачем рабочему рисовать рекламы, вывески, делать газовые счётчики, печатать кредитки? Они становятся соучастниками газовой компании, хищничества государства, воровства коммерсантов. И профсоюз встаёт на защиту требований этих людей. Да было бы гораздо лучше, чтоб они сдохли с голоду, чтоб они умерли, чтобы некому было больше рисовать вывески и так далее. Подумать только, что существуют люди, печатающие визитные карточки!

Вот это и есть то, что он называл антисоциальной работой, и эта концепция вела к тому, что он боролся в одинаковой степени с профсоюзами, с социалистической партией и с милитаризмом.

— Что же, поговорим о военных! Во-первых, армия у нас демократическая, все были в солдатах, все были соучастниками. Но если б у военных не было оружия, они бы не долго продержались. А кто снабжает их оружием? Рабочие. Возьмём такой город, как Сент-Этьен. Весь город живёт орудийным заводом. Весь город работает на войну. Если собираются прикрыть какой-нибудь цех, уменьшить производство оружия, рабочее население устраивает восстание. Посмотрите, например, Бриан, депутат-социалист из Сент-Этьена, выступил с протестом против сокращений на заводе…

С этим Катерина была согласна. Это произошло в 1908 году. Бриан был у власти. Бриан, вышедший из рабочего класса, поддерживаемый им. Он пустил в ход против рабочих оружие, изготовленное его избирателями. У народа было то правительство, которое он заслужил. Безработица не может быть извинением.

— Они продолжают верить в давнишнее требование — требование тысяча восемьсот сорок восьмого года: работы! — говорил Либертад. — Это крик рабочих, которые сами предлагают ковать свои цепи! Рабочие согласны делать движения, рождающие смерть: они изготовляют пушки, ружья, сабли, порох, крейсеры, мины и многое другое!.. Целые города построены и питаются за счёт военной язвы, патриотической гнили, за счёт развития смертоносной работы. В городах, на улицах во всех странах встречаешь пропитанных спиртом или патриотическими чувствами людей, они кричат: «Да здравствует армия, да здравствует сифилис, да здравствуют солдаты, да здравствуют вши, да здравствует грязь, да здравствует честь!»

Когда Либертад начинал развивать такого рода мысли, он совершенно переставал считаться с тем, где он находится. Он кричал, декламировал, приподнимался на костылях. Ему было всё равно — будь то в кафе или на улице. До некоторой степени его защищало то, что он калека.

Катерина не сходилась с ним также по вопросу о машинизме. У этого лирика на костылях была точка зрения, шедшая вразрез с её давнишней любовью к Руссо, которая когда-то сблизила её с Жаном Тьебо.

«Люди, — объяснял Либертад, — сердятся на машину, как ребёнок сердится на нож, которым он обрезался».

Но и здесь, как всегда, он считал, что виноват сам рабочий: пусть пеняет на свою неловкость, неуменье или слабость. Вагоновожатый в метро, который в течение десяти часов прикован к своей машине, мог бы ведь просто поставить на своё место в течение пяти часов контролёра… А тот — знай билеты пробивает… Либертад повторял жест контролёра с таким оскорблённым выражением, что Катерине становилось немножко смешно.

Но с каким бы удовольствием она ни слушала Либертада, как ни ценила она жар и смелость тех людей, которых встречала возле него, — ни постоянное обновление этого круга, куда, как правило, принимали всякого, никогда не спрашивая, откуда и кто он, ни необычное мелькание странных, тут же исчезавших лиц, сумасшедших, преступников, существ без имени, без судьбы, без цели, — ничто не могло заполнить ужасающую пустоту жизни Катерины Симонидзе.

Она попробовала было заняться музыкой, единственным, что по-настоящему заставляло её забывать весь мир и свою жизнь. Она стала брать уроки, в которых когда-то, когда она была ещё ребёнком, госпожа Симонидзе отказала ей. Она набросилась на музыку, не зная меры. Она училась также и пению. Но было поздно: Катерина поняла, что никогда не достигнет того мастерства, которое бы у неё было, если бы она начала учиться лет десяти. Она бросила музыку.

Ну хорошо, она могла провести несколько часов тут или там, но время точно остановилось. Оно было похоже на замёрзший фонтан. Катерина пугалась, думая о предстоящем дне, о вечере. Читать… Ну что ж, ещё одна книга! То же, что и романы в жизни, все на один лад: ещё один мужчина. Хорошо, она старалась увлечься этой игрой. Ей нестерпимо нравились молодые мальчики, как мужчине нравятся актрисы. Их тело. Их сила. Чемпионы тенниса, — и если бы только они! Какие-то сутенёры. Среди них не нашлось ни одного, с кем бы она могла разговаривать. В её желаниях был разлад. Её влекло к каким-то грубым животным или к хорошеньким тупым мальчикам, а те, к которым она могла бы привязаться не только физически, были немощные существа, люди, лишённые привлекательности, от которой она не могла отказаться в угоду идеям. Она всё-таки не могла бы любить Либертада.

Даже, чтобы провести время.

Тысяча девятьсот седьмой год, например. Лучше не думать о том, что это был за год: ужас, сплошной ужас. Вроде кости поперёк горла.

XVIII

Тысяча девятьсот восьмой год был немногим лучше. С каждым днём Катерина всё сильнее чувствовала тяжесть своей ненужной, нелепой жизни, или, как говорила она, жизни вообще. Может быть, за столько веков, что женщины сидят и вышивают за оконными занавесочками или шатаются от фонаря к фонарю на углах улиц, поджидать мужчин стало конечной целью их существования. Катерина не могла согласиться на это.

На её долю выпало немного иллюзий: несколько июльских дней в Савойе, перед стрельбой в Клюзе. Когда надежда, безрассудная, смутная надежда, в ней возрождалась, Катериной овладевали мысли о любви. Ах, если б она кого-нибудь любила! Но неожиданно она замечала, что любовь — это чудовищный обман. Любить! Оказаться вдруг во власти какого-то человека, чтобы с ней было то же, что с другими: рабство, бесконечные часы вышивания за занавесочками. Нет, ни за что!

Пока что она с невероятной усталостью плыла по течению часов, дней, недель. Вот миновал ещё один сезон. Замечательнейшая в мире весна, самое знойное лето, день — и нет их, и уже наступает разумная осень, правдивая зима. Если вы когда-нибудь скучали в праздничные дни, может быть, вы поймёте жизнь Катерины. Неизвестно почему, но хочется воспользоваться свободным днём, выезжаешь со знакомыми, с семьёй куда-нибудь в пыльное место, где растут жалкие деревца. Это называется выехать на лоно природы. Идёшь немного дальше в надежде, что там будет лучше. Встречаешься с другими гуляющими, они рассуждают так же, как и ты, но в обратном порядке. Разговоры. Людям не кажется удивительным то, что они разговаривают. Разговор — это игра, похожая на калейдоскоп, только восхищаться в нём нечем. Потрясёшь человека, и из его слов складываются новые дурацкие созвездия. К вечеру начинаешь чувствовать усталость, а до дома ещё далеко. Отчего это люди так редко бросаются под пригородные, возвращающиеся к ночи поезда, отчего они так редко бросаются под эти поезда, держа в руках нелепые букеты из веток безделья?

У Катерины были, что называется, друзья. Она бывала у них, садилась в кресло с подушками. На маленькие столики перед гостями ставили птифуры. Мысли и слова порхали в свете розовых абажуров. В середине комнаты раскинулась большая пустыня или поле — французский ковёр с блеклыми цветами. Женщины составляют часть декорации в зависимости от расположения стульев, на них интересные платья, они спускают с плеч норковые палантины и чернобурых лисиц. Они поворачивают свои затянутые бюсты, шляпы, похожие на высокий торт с кремом, и вдруг всё сооружение накреняется под тяжестью рассказанной истории. Шум в передней предупреждает о приходе новых гостей.

Существуют универсальные магазины, где женщины так хорошо умеют убивать время. Существуют кафе, музыка. Катерина с удовольствием ходила в концерты. Они давали ей силы продолжать странную каждодневную жизнь, похожую на макраме [24], которое тогда было в моде. Катерина со скуки бывала даже на журфиксах у сестры.

И вот, вдруг, начиналась лихорадка… Она засматривалась на мужчину, на первого попавшегося, который ей приглянулся. Она была хороша собой, Катерина. Проходило несколько дней как в цыганском романсе. Но всё-таки, обнимая нового любовника, она не могла совсем забыть квартиру специального назначения, гарсоньерку [25], номер гостиницы, весь этот гротескный социальный фон, похожий на брошенные на стул брюки, когда на них смотришь с кровати после любви.

Интерес мадемуазель Симонидзе к «Популярным беседам XVIII округа» сильно упал. Она стала реже встречаться с Либертадом. Впечатление бесплодности и смерти охватывало её и среди анархистов и у Марты Ионгенс. Всё-таки странности, вычурность её утомляли. Внимание, с каким большинство этих бунтовщиков относилось к своей собственной персоне, к одежде, волосам и растительности на лице, в конце концов раздражало её не меньше, чем шляпы дам или статуэтки на камине в гостиной. Бывали минуты, когда над орфографией Анны Майе можно было заплакать. В Либертаде была какая-то излишняя болтливость, и потом Катерина не разделяла его ненависти к контролёрам метро. Люди как люди.

Но всё-таки в середине ноября, после противного приключения с каким-то дураком, которого она встретила в «Пале де глас», Катерине захотелось повидать Либертада, послушать его речи. О почитании мёртвых, например, — одна из его любимых тем. Как яростно он потрясал головой, когда говорил о похоронах, памятниках, кладбищах. Под вечер она села в Нор-Сюд [26] и доехала до остановки Абесс.

На улице Шевалье-де-ла-Барр царило необычайное оживление. Крики. Свалка. Полиция разгоняла толпу. Фараоны тучей налетели на этот уголок Монмартра, с идиллическими лестницами, о которых так трогательно поют в «Ша-Нуар» [27]. Эти крепкие, упитанные скоты, с красными затылками, вылезающими из форменных воротников, работали на совесть, люди бежали под ударами дубинок, а посредине улицы четверо или пятеро стервецов добивали лежачего.

Это был Либертад.

Лёжа на спине, он защищался костылями, видно было, как они взлетают в воздух. Обернув руку пелериной, фараоны пытались вырвать у него его оружие и изо всех сил топтали его ногами. Катерине были видны сломанные ноги Либертада, с голыми, бессильными ступнями в сандалиях, — не ноги, а какие-то жалкие тряпки. Лица же ей не было видно. Она услышала его голос. Она бросилась к нему.

В тот же момент кто-то ударил её кулаком под подбородок, и она потеряла сознание. Она пришла в себя в комиссариате Гранд-Карьер, одном из самых отвратительных комиссариатов Парижа. Её спросили, кто она, её адрес. Но без разговоров согласились с тем, что она только проходила мимо. Что-то, казалось, смущало комиссара. Он спешил, — может быть, он ждал вечером гостей. Словом, он не пожелал вдаваться в подробности сцены, при которой присутствовала мадемуазель Симонидзе. Ей сказали, что она может идти.

На следующий день она не пошла на улицу де-ла-Барр, чтобы справиться о состоянии Либертада. Она обещала провести вечер с Мартой. Во всяком случае, так она оправдывалась перед собой. Через два дня она зашла в типографию на Монмартре. Либертада там не было. Один из его товарищей по работе сообщил мадемуазель Симонидзе, что редактор «Анархии» скончался.

Он умер от последствий побоев, нанесённых ему на улице Шевалье-де-ла-Барр, от кровоизлияния в брюшной полости.

Девятнадцатого ноября «Анархия» дала об этом короткую заметку, извещавшую одновременно о смене редактора. Ни подробностей смерти, ни некролога. Ведь Либертад ненавидел то, что он называл поклонением мертвечине. Пал человек, но мир продолжает двигаться.

В тот же день Катерина обедала с матерью у Меркюро. После обеда зашли Марта Ионгенс и Жорис де Хутен, и Катерина вспомнила то, что Марта, со слов Жориса, ей говорила о Либертаде. Уверенная в том, что его ввели в заблуждение, она хотела ему это доказать и, отведя в сторону, рассказала о случившемся. Жорис, покручивая ус, видимо, главным образом интересовался тем, что касалось лично мадемуазель Симонидзе. Почему мадемуазель Симонидзе так неосторожна? Что вы хотите, полиция шутить не любит. Катерина ещё очень легко отделалась на этот раз.

Но Либертад, Либертад, о котором Жорис говорил, что он служит в полиции! Господин де Хутен покачивал головой и украдкой посматривал на Марту. Прелестна, но болтлива. Он, правда, сказал ей, чтобы она предупредила мадемуазель Симонидзе, но никак не от его имени. Он вздохнул… Ну что же… «Случается, милая барышня, что полиции приходится бить своих…»

Ужасная фраза так возмутила Катерину, что она даже не задумалась над тем, зачем господин де Хутен так нападает на несчастного калеку, раздавленного полицейскими сапогами. Она не задумалась над тем, зачем Жорису де Хутен, элегантному другу Марты, нужно осквернять самую память наборщика Альбера Либертада и к крови мученика примешивать поганую грязь префектуры.

XIX

Августовский вечер в Булонском лесу. День ещё волочится вслед за наступающей ночью. Нестерпимая послеобеденная жара не совсем спала, и цыганские романсы кружатся над столиками «Арменонвиля», «Королевского павильона» и «Китайского павильона», где едят мороженое. Это парижане, не покинувшие Парижа, несмотря на курортный сезон, мужчины, которых не пускают дела. И в то время как их жёны проводят лето в Сент-Адрессе или Ульгате, они по вечерам выезжают сюда с весёлыми подругами в огромных шляпах, придающих ночи на берегу озера какую-то сказочную, как они говорят, фантастику.

Катерина бродит по боковым дорожкам, скамейки отталкивают её, как разбитое судно. Печальная и усталая. Её знобит. Она чувствует себя в конце этого летнего дня, как в конце целой жизни, — так толпа, бродящая по Сен-Клу, думает о переполненных трамваях, которыми неминуемо кончается солнечный разгул воскресенья.

Она бежала от своих мыслей, от своих друзей. Ждала ночи. Она устало погружается в странную искусственность этого леса на заказ, по мерке, в который вливается Париж. Проходят парочки, останавливаются. У поворотов тропинок пристают женщины. У Катерины не хватает духу наблюдать за ними. Она прислушивается, как в ней подымается и растёт страх. Боль в спине напоминает ей с ужасающей точностью о том, из-за чего она избегает огней, о реальности, к которой надо будет привыкнуть. Рука её чувствует лёгкую влажность лба. Ах, лучше уж сразу покончить со всем, чем это осторожненькое будущее, закутанное в шерстяные шарфы… Катерина встаёт, оттого что на скамейку, очень близко к ней, сел господин в канотье и с франтоватыми усами.

Целый день она читала медицинские книги. Она знает, что её ждёт. Новые слова заняли место в её жизни. Например, слово «геод».

Она думает о сестре, об осторожной жизни сестры. Елена лечилась, и ещё сейчас её муж следит за тем, чтоб она не утомлялась. Меркюро… Катерина представляет себе свою жизнь с Жаном, наподобие жизни сестры. Конечно, Жан человек другого рода, чем её зять. Но в конце концов — он тот же Меркюро, только более высокого сорта. К чему? Теперь всё должно так быстро кончиться. В детстве шесть месяцев кажутся целой жизнью. Как она, бывало, каждый год прощалась с летом! А теперь… два года! Нет, об этом даже не стоит говорить. Два года! Ничего не успеешь ни увидеть, ни сделать. Два года. Этого слишком много или слишком мало. Что за эти два года изменится на свете? Ничего. Покинуть всё, не увидев, что будет дальше.

В «Китайском павильоне» играли вальс. Подозрительные тени качались под соседними деревьями. В прошлом месяце как раз на этом месте кого-то убили. Катерина хорошо помнила подробности, газеты с удовольствием их размазывали. На жертве была шляпа цвета шампань, со светло-голубыми перьями. Проститутка, должно быть. У неё вырвали из рук сумку. Музыка заглушала крики. Катерина думала о том, что сказали бы Меркюро, если б её здесь сегодня убили.

Какой-то тип подошёл к ней совсем близко. У неё немного закружилась голова. Она оценивала его. Сутенёр, что ли. Двадцать три, двадцать четыре года, ослепительные зубы, панама, огромный галстук в полоску. В общем, очень хорош собой. Как раз то, что требуется некоторым. Её испугали не его похабные, отрывистые слова, не ясность его предложения, похожего на приказ; она бросилась вдруг к фонарю, к свету, просто оттого, что он дотронулся до неё, вместо того чтобы обнять.

Он пошёл за ней. Тени двигались взад и вперёд. Очень старая проститутка покачивалась при свете фонаря. Навстречу шла странная пара, Катерина обратила внимание на женщину, она была очень накрашена. Сутенёр нагонял Катерину. Ей не было страшно. Но ей не хотелось сцены. Она боялась шума.

Вдруг свистки разорвали ночь. Побежали какие-то люди, женщины спасались по дорожке, идущей от аллеи Акаций к воротам Дофина. Человек, шедший возле Катерины, как в воду канул. В один момент на мостовой оказалось человек тридцать оцепленных полицейскими. Облава.

Первое, о чём Катерина подумала, были Меркюро. Хорошенький скандал в перспективе. Испуганное и кудахтающее стадо женщин толкалось вокруг неё. Полицейские в штатском и в форме сгоняли в кучу весь этот загнанный скот. Некоторые, уже стреляные, для порядка вяло спорили: «Отпустили бы, чего уж там?» Брань, хлопанье по ляжкам. И тут же мужчины с блуждающими глазами, с позором завтрашнего дня на лице, парочка заикающихся застигнутых врасплох педерастов.

Один из бригадиров подошёл к Катерине: «Живей! Поворачивайся! Кто такая? Новенькая?» Он игриво схватил её за локоть. «Вы делаете мне больно, вы ошибаетесь…» Она чувствовала, что спорить бесполезно. Тем более что вынырнул тип, пристававший к ней под деревьями, — осведомитель, должно быть, — и докладывал: «Она ко мне только что приставала, я её сразу признал, и конечно, без билета».

Гадина! Катерина не удержалась, крикнула:

— Он врёт!

Дело приняло плохой оборот. Полицейские окружили её. Тут чей-то спокойный голос произнёс за ней:

— Это ошибка, господа, мадемуазель была со мной…

Парень в панаме хихикнул. Бригадир цыкнул на него. Катерина узнала говорившего: это был тот самый человек, которого она встретила с накрашенной женщиной. У человека было бритое, болезненное лицо, очень бледное, с тонкими губами; он был довольно изысканно одет и опирался на палку.

Бригадир и все остальные полицейские его, по-видимому, знали. Тем не менее он вытащил из кармана визитную карточку, как будто происходил какой-то светский приём. Ведя женщину под руку, он подошёл к Катерине. У женщины были чёрные волосы и трагическое выражение лица. Очень красивая. Рука человека в перчатке, маленькая для мужчины, легла на руку Катерины. Женщина увлекала её за собой, говоря певучим голосом:

— Пойдёмте, дорогая, не бойтесь, они вас не тронут. Не правда ли, господа?

Полиция расступилась перед ними; они удалились, уводя Катерину, — вслед им из толпы женщин полетели ругательства.

Сначала они шли молча. Они уже подходили к воротам Дофина, когда Катерина смущённо начала благодарить.

— Останьтесь с нами, — сказала женщина, — пока мы выйдем из леса.

Они пошли вместе. Около станции Окружной железной дороги Катерина остановилась:

— Простите меня, вы были так любезны… ведь вы ничего не знаете… Но я сегодня совсем не могу говорить. Не знаю, как вам выразить…

Женщина приблизила к ней своё лицо с огромными подведёнными глазами, от которых казались ещё белее её зубы.

— Вот и выразите, согласившись зайти к нам выпить стакан вина. Мы живём совсем рядом.

В Катерине поднялось что-то смутное. Она была сердита на то, что приняла их вмешательство за человеколюбие. Сердита на себя. Она смотрела на него и на неё. Богатые люди, конечно. Под светлой фетровой шляпой мужчина казался странно старообразным. Правда, бледность его объяснялась пудрой. В женщине были какая-то жадность и отчаяние. Казалось, они оба, держа друг друга под руку, ждут её ответа, и в их настойчивом молчании было что-то молящее. Ночь была жаркая, и из-за деревьев долетала приглушённая музыка оркестра «Китайского павильона».

Катерина почувствовала какое-то отвращение к самой себе. В чём дело? Откуда у неё вдруг эта идиотская точка зрения благовоспитанной девочки? Зачем этим людям было вызволять её из полицейских лап, если бы она им не понравилась? И она позволила себе удивиться их приглашению. Чем же я лучше девки? Расширенные глаза женщины смотрели на неё не отрываясь.

— Мы были бы очень рады, если б вы согласились провести с нами несколько минут. Бывают вечера, мадемуазель, когда вдруг чувствуешь себя ближе к незнакомым, чем к друзьям детства. Бывают вечера, когда можешь говорить только с незнакомыми… Останьтесь с нами на несколько минут. Эта просьба, может быть, покажется вам не совсем приличной, но умоляю, пускай это вас не останавливает…

Голос говорившего не был ни особенно прекрасен, ни особенно убедителен. Но Катерина обратила внимание только на то, как странно прозвучали слова: «бывают вечера…»

— Охотно, — с удивлением услышала она свой собственный ответ.

Они пошли по проспекту, по той стороне, где пролегает дорога для верховой езды. Ноги уходили в рыхлый песок. Они не произнесли почти ни одного слова. Самые простые слова приобрели бы какой-то непристойный смысл. Что они знали друг о друге? У Катерины было смутное чувство, что лицо этого человека, что-то монгольское в его глазах, ей знакомо. Расстояние от станции до угла авеню Малаков казалось бесконечным. Они шли маленькими шажками, спешить было как-то неудобно. Голоса их звенели в тишине не по-настоящему, с каким-то деланным равнодушием, будто за словами скрывались другие мысли.

Они перешли на тротуар, ближе к домам.

— Мы пришли, — сказала женщина.

Палисадник перед многоэтажным домом. Дверь. В подъезде зажглись лампы. Несколько ступеней. Подъёмник.

Когда чёрное манто женщины распахнулось, Катерина увидела на её шее опаловое ожерелье. Мужчина заметил её взгляд, улыбнулся и в дверях квартиры сказал, показывая в сторону своей подруги:

— Она — само несчастье!

Катерина вошла в переднюю.

XX

В этой роскошной квартире, где чувствуется не только комфорт, но известный художественный вкус, Катерина неотступно думает об улице Шевалье-де-ла-Барр и смерти Либертада. В атмосфере этой жизни, которую Катерина словно бы угадала ещё в Булонском лесу перед облавой, казалось, происходила борьба несогласованных элементов. В первый момент она это только смутно ощутила, но позже, вспоминая, Катерина ясно осознаёт, что в этой обстановке происходила борьба и что действующими лицами были не только этот мужчина и эта женщина.

Богатство. От хрусталя Лалик до шелковистых персидских ковров. На софе, заваленной подушками, — тяжёлая душа парчи от Либерти. Среди всего этого глаза Катерины уже отметили открытый прекраснейший рояль. Странная смесь искусства, любви к искусству с чувственностью. И по всему видно, что чувственность, покинувшая этого худого человека, с большим оголённым лбом, на котором живут только бьющиеся артерии, пророча необычную смерть, воплотилась в женщине, стоящей посередине гостиной с шляпкой в руках и в полусброшенном манто. Она с невероятной напряжённостью смотрит на Катерину; потом на своего спутника, — его тонкие пальцы уже играют узкими бокалами для шампанского.

— Ведь лёд у нас найдётся, мой друг? В такой вечер можно пить только шампанское.

Когда он сказал — «в такой вечер», — Катерина почувствовала непонятную дрожь, как когда он произнёс: «бывают вечера».

Этот человек умел придавать какой-то свой смысл до неловкости банальным словам.

Лёд нашёлся.

На стене и на мольберте — картины невысокого качества. Портреты. Цветы. Есть недоконченные полотна. Очевидно, Катерина находится у художника. У художника, чьи незначительные способности подчёркиваются пышностью обстановки. Всё это, вместе с любопытством девушки, тонет в полумраке трёх-четырёх несветло горящих ламп.

Открытое окно выходит на авеню дю Буа, и теперь оттуда веет ветерок, принося последний душистый вздох жасмина. В глазах Берты (так он её называет) вопрос, он давит Катерину. Это не ревность, это беспокойство. Ещё одна… но будет ли она той, которая останется?

— Вы не похожи, девушка, — заговорил мужчина, — на одиноких женщин, которых мы встречаем в нашем лесу. И в вашем горле живёт голубиная, нездешняя песня… Грузинка? Я знал одну тамошнюю княжну, она умерла, оттого что слишком много любила… может быть, вы с ней встречались…

— Я не встречаюсь с княжнами.

Женщина звонко рассмеялась. «Дикий зверёныш!» От холодного шампанского у неё в глазах появились золотые точки. Катерина, чувствуя вокруг себя заговор мыслей, решила разбить его, нарушив молчание. Она устала с самого утра носить в себе секрет. Она повторяла про себя всё те же слова: «бывают вечера…» Она заметила страшную статуэтку: это было существо с живыми ещё ногами, но с торса клочьями свисали мускулы, обнажая скелет, держащий в костлявых руках сердце.

— Послушайте, девочка, слишком гордая, чтобы знаться с княжнами. Это только неуклюжая копия чуда, которое находится в Бар, на могиле одного из герцогов Лотарингии. Душа, освобождающаяся от тела…

— Я не знаюсь также и с душами, — сказала она.

Они заговорили о смерти. Смерть была его навязчивой идеей. И разве то, что он искал в каждом человеке, не был этот хрустальный звон смерти, неотступная мысль о могиле, и разве сама его внешность не оправдывала этого?

Берта разливала шампанское.

И Катерина заговорила о своей смерти.

Совсем простой случай, но в нём была вся таинственность молодости и могилы. Эта не осознанная до сих пор жизнь, как будто так и полагается жить. Искание чего-то, непохожего на то, что ты есть сам, влекло её к мужчинам, столь же отличным друг от друга, как зимние дни от летних. Невозможность ограничиться одним человеком. Мир — клетка вокруг каждого человека в отдельности. Возмущённая женственность. Влечение к тому, что стоит за этими ограниченными жизнями, к неведомому им миру. Огромный рабочий мир, который не считается с границами и над которым разыгрываются светские комедии. Настоящая сила, в которую она, как женщина, верит. Уверенность в том, что весь этот мир рано или поздно взлетит на воздух. И потом…

И потом отрывистый, сухой кашель, который не проходит. Незнакомая прежде усталость. Боль в груди. В один прекрасный день — странный вкус во рту. Кровь. Не нужно делать трагедии. Как-то утром она оделась возможно скромнее: она ведь знает, что правда — только для бедных. Она пошла в Лаэнек на приём. Это недалеко от неё, а в Неккере [28] она боялась встретить приятеля, врача. Она узнала всю правду. Ей сказали её без прикрас. Каверны в обоих лёгких. Безнадёжно. Кончено; если лечиться, можно протянуть. Года два, если повезёт — три. Вот и всё. Она целый день читала в Сент-Женевьев [29] медицинскую энциклопедию. Вечером, чувствуя, как поднимается жар, она не хотела возвращаться домой, разговаривать с матерью, с кем бы то ни было. Она пообедала в ресторанчике на набережной Сены. Потом села в метро и доехала до Булонского леса.

— Вы приняли меня за проститутку? Правда ведь? Знаете, я не считаю это обидным для себя…

Берта гладила её руки. Мужчина, облокотившись на одну руку и закинув голову, покусывал тонкие губы.

— Врачи меня приговорили, — сказал он. — Видите, я не умер от этого. Но я знаю, что значит, когда в один прекрасный день время перед вами уже не расстилается точно бесконечная равнина… Как вы решили поступить?

Нелепый вопрос! Катерина сама удивилась тому, что отвечает на него. Разве человек, веривший в загробное существование и переставший в него верить, меняет образ жизни? Катерина говорила, думая о калеке Либертаде. Если заранее знать, что жить остаётся недолго, нет ли способов умереть — более достойных, чем агония? Анархистка? Да, она анархистка, оттого что всякая власть, всякое правительство, право, государство, — это всегда власть мужчины над женщиной. Ей осталось жить два года! В течение двух лет она будет стараться властвовать над мужчинами, каждую минуту опровергать их мужской закон… У неё будет сколько угодно любовников. Нет, смерть не может вселить в неё отвращение к жизни. И каждая минута этих двух лет будет вызовом порядку, выдуманному мужчинами. Что касается конца, она не отвечает за то, что ей удастся удалиться с блеском, но не в этом суть.

Внезапно Катерина узнала хозяина дома. Или скорее его портрет на стене, который она видела в прошлом году на выставке: Анри Батай [30]. Писатель отвечал на её последние слова, она прервала его:

— Простите, но я должна вас предупредить, что я знаю, кто вы.

Эта искренность лишь вернула разговор к прежней теме, как поворачивается со скрипом дверь. В шампанском таял лёд.

Теперь Батай говорил о себе.

— Да, я долго жил с мыслью о собственной смерти. Я смотрел на окружающий меня мир, как на блестящий огонь, который должен погаснуть. Эта уверенность не исчезла, когда я убедился в том, что буду ещё жить, когда я излечился от недуга, так долго бывшего остовом всей моей жизни. Я знаю, что всё, что меня окружает, должно погибнуть. Недуг не во мне, но в этом мире, к которому я принадлежу, который вертится, унося меня с собой. И именно этот мир исчезнет. И именно эту драму я выражаю, и эта драма и есть мой театр и моя жизнь.

В летнем воздухе комнаты веяло беспокойством, оно чувствовалось в глазах женщины, этой Берты Бади, одновременно исполнительницы главных ролей в его пьесах и великой любви всей его жизни. То было желание соединить свою жизнь со своим искусством. Этому человеку, казалось бы, всё дано и во всём отказано, успех его в равнодушном Париже был велик, но не был тем успехом, какой он, богатый и больной человек, до смешного артист, хотел бы иметь.

— Мы находимся в конце эпохи, на пороге нового мира. Мы, дети Византии, что можем мы сделать? Мы проклинаем этот прогнивший мир, являющийся нашей плотью. Я изо всех сил взываю к будущему, я вижу иногда его серьёзный лик. Вы говорили, девушка, о рабочем мире. Я приветствую всем мною написанным зарю социализма. Но на нас лежит проклятие, на нас, на мне. Эта умирающая вселенная и я, мы — неделимое целое. Как римский патриций, читающий в глазах рабов приговор языческому обществу, я трачу мои последние дни на кровавые пиршества Нерона… Нет, вы не знаете, до какой степени сознательности можно дойти в этой квартире на авеню дю Буа в начале двадцатого века. Придёт день, когда новые люди будут читать мои книги с открывшимися глазами. Они увидят, как я ненавидел судно, на котором плыл, как я молил о буре и гибели и как огни бриллиантов не могли отвлечь моих глаз от звёзд!

Что с Катериной, она пьяна? Потеплевшее шампанское оттеняло слова, как аккомпанемент играющего под сурдинку оркестра. Пережитое Катериной сливалось с этой обстановкой. Воспоминания о Клюзе как-то странно населяли ночь, такую же жаркую, как тогда, когда в маленькой убогой комнате мать говорила над телом большого мёртвого ребёнка. Этот богатый человек, плод, завершение целой цивилизации, среди произведений утончённой роскоши, на которые он указывал, как на зримые симптомы смерти, этот человек находил пророческие слова, отзывавшиеся в самом сердце Катерины.

Правда ли, что он каждый день так вот думает, так вот смотрит на вещи? Может быть, в нём было какое-то женское начало, заставлявшее его говорить то, что от него ждало это существо, пришедшее из мрака. Не надо её разочаровывать, она должна унести из этой ночи представление о нём — образ, на который Батай, поэт, лишний раз поставил всё.

Она видела в нём тогда нечто вроде главной фигуры маскарада, скрипача дурного пошиба, ведущего танец смерти. Ей казалось, что она понимает, чего он искал под деревьями Булонского леса. Писатель говорил о нынешнем вечере. Его нравы, безумие, разве они не принадлежат тому миру, в котором он развивался? Разве всё, вплоть до кольца на его пальце, не является признанием этого безумия и в то же время пощёчиной лицемерию общества, которое отворачивается от того, что оно произвело? Низко поклонившийся полицейский, который не решился пойти на скандал из-за его имени, состояния, разве это не гнусность? Но в то же время и победа. «Ведь я ходячий скандал», — говорил он. Катерина, должно быть, никогда не бывала в участке с проститутками? Он мог бы ей рассказать, как там всё происходит, как их вталкивают в тюремную карету.

Нельзя себе представить ничего более печального, чем эти проституточки, которым безразлично даже то, что полиция схватила их.

Красная тень революции рассеивалась: Батай говорил о любви, о том, как люди расходятся. Казалось, судно его незаметно уносит.

Катерина же просто уснула.

XXI

Если вам остаётся жить только какое-то короткое время, измеряемое каждым прожитым вами днём, чем вы заполните это время? В этом новом свете Катерина увидела, что она на самом деле более похожа на свою мать, чем она думала.

Нравиться! Теперь, когда жизнь уходила от неё, это было её почти единственным желанием. Нравиться всё равно кому, всем. Желание мужчин казалось ей победой над смертью. Она не была ни недотрогой, ни девственницей. Вызывать желание ей было мало. Она сходилась с каждым, с кем ей хотелось.

Она не лечилась, она ненавидела осторожность. Ей необходимо было забыться. Пошли месяцы, полные песен и цветов. У неё появилась привычка, естественная для женщин, которых она презирала, привычка рассматривать своё присутствие как плату: она ездила по ресторанам, по ночным кабакам с мужчинами, которые вдруг под столом брали её руку. Она смеялась. Она чувствовала, что превращается в девку. Но ведь она скоро умрёт!

Что это с ней за человек у «Максима» или в другом месте? Всё равно, продолжения не будет, она не станет им дорожить. В таком случае, разве не безразлично, враг он или нет? Только бы сегодня он был хорош собой. В сущности она даже предпочитала глупых. Женский реванш. И гнать их, как только они начинают гордиться своей победой, скоты. Она ненавидела мужчин и любила их любить.

Когда Бригитта вышла замуж, она порвала с Катериной. Бригитта вышла замуж за молодого чиновника, которому надо было ещё делать карьеру. Семейство Симонидзе не понравилось молодому мужу.

У подполковника Меркюро не хватало сил делать замечания своей свояченице, а так как его назначили куда-то в тихую провинцию, в глушь, то он удовольствовался тем, что не пригласил её туда. Кстати, и Елене не очень этого хотелось.

Катерина путешествовала. В Женеве она встречала друзей своей матери, старых русских эмигрантов. Её вид, её поведение их возмущали. Одних — потому что они были республиканцами, которые хотели бы видеть у себя демократию по французскому образцу, и она их считала буржуями. Других, социалистов, — оттого что они мало уважали тех людей, среди которых она вращалась, и один из них откровенно сказал ей, что рабочему движению не нужны проститутки.

В одном провинциальном городе, в Нанси, что ли, у неё были неприятности из-за женщины, поднявшей шум у дверей гостиницы, где Катерина находилась с мужем этой дамы, молодым фабрикантом. Вмешалась полиция, Катерину стали расспрашивать, на какие средства она существует, и ей пришлось телеграфировать Жану Тьебо. Он поставил на ноги всё министерство и даже обратился к господину де Хутен. Господин де Хутен мимоходом замолвил словечко перед префектом, и всё устроилось.

Но когда Катерина вернулась в Париж, Жан опять предложил ей выйти за него замуж, и Катерина чуть было не рассмеялась ему в лицо. Чтобы путаться с ней, в браке нет необходимости. Теперь это было для неё неважно.

Он действительно почувствовал, что она хочет ему заплатить, и страшно покраснел. Ему было смертельно грустно.

Затем генерал Дорш вызвал его к себе, — ведь генерал был товарищем его отца:

— Садись, Жан. Можешь думать, что хочешь, относительно того, что я собираюсь тебе сказать… Ты, конечно, свободен. Абсолютно свободен. Ты меня понимаешь? Абсолютно свободен.

Капитан Тьебо не мог понять, к чему он клонит. Генерал рассказывал о своих похождениях. В Аннаме у него была девочка, гм, словом — миленькая. Что делать — молодость! Молодость требует своего, так, кажется, говорят. «Я, конечно, не провожу никакой аналогии, никакой. В Мадагаскаре у меня была креолка… но всё проходит, мы верные слуги Франции. Сегодня здесь, завтра там». У Жана впереди блестящая карьера. Нельзя из-за глупостей портить эту карьеру.

Всё это за чашкой кофе и рюмочкой арманьяка.

Если Тьебо хочет жениться, пожалуйста, это очень легко. Невест сколько угодно. «Уверяю тебя. Такой красивый парень, как ты! Не скромничай!»

Конечно, его право выбирать. Но в качестве старого друга его отца генерал Дорш позволяет себе советовать ему не делать глупостей. Барышня Симонидзе…

Тьебо встал и вытянулся во фронт. Он резко оборвал отеческое наставление. Его частная жизнь никого не касается. Если его карьера пострадает от…

— Перестань говорить глупости! — воскликнул генерал. — Значит, эта… женщина действительно хочет тебя на себе женить?

Тьебо с великими трудностями удалось восстановить истину. Не думаете же вы, что генерала Дорша можно убедить в том, что такого рода женщины отказываются от брака? Словом, он хорошо сделал, что поговорил с этим сорвиголовой, который утверждал, что женится на мадемуазель Симонидзе, если она его только пальчиком поманит.

Генерал попробовал ему объяснить, что сам префект полиции встревожен тем, что он сбивается с пути из-за… иностранки. Об этом говорилось в кабинете министра. Мадемуазель Симонидзе встречается с анархистами. Известно, что Тьебо к ней сильно привязан. Словом, решили, что Дорш в качестве начальника и друга…

Тьебо церемонно раскланялся и ушёл. Никогда в жизни он больше не встречался с генералом Доршем иначе как по долгу службы.

Но как-то раз — госпожи Симонидзе не было дома — у дверей квартиры на улице Блез-Дегофф позвонили. Катерина сама открыла. В дверях стоял господин, явно чувствовавший себя неловко в штатском платье; из чересчур коротких кожаных перчаток вылезали широкие красные руки; на верхней губе — белокурая щёточка усов. Он с подчёркнутой вежливостью снял котелок, с таким видом, как будто и не обязан был его снимать, и, зайдя в комнату, немедленно обвёл её рыщущим взглядом.

Словом, это был полицейский, но полицейский — военный: не следует смешивать. Он пришёл, чтобы объяснить мадемуазель Симонидзе, что она будет в жизни капитана Тьебо настоящим гандикапом. Очевидно, слово это ему понравилось, потому что он повторил несколько раз: гандикапом. Этого, редкого по своим качествам, офицера ожидало самое блестящее будущее. Известно, что он считает себя женихом мадемуазель Симонидзе. Конечно, он, как рыцарь, не захочет взять обратно своего слова. И, конечно, никогда министерство, которое слепо, просто слепо доверяет капитану Тьебо, не даст мужу мадемуазель Симонидзе тех назначений, которые ожидают капитана Тьебо. Мадемуазель Симонидзе, конечно, понимает. Интересы национальной обороны… Иностранка всегда останется иностранкой, к тому же политические убеждения мадемуазель Симонидзе… Конечно, возможно, капитану Тьебо неизвестны все подробности жизни мадемуазель Симонидзе. Было бы так хорошо, так красиво со стороны мадемуазель Симонидзе понять, самой начать разговор, сказать капитану…

Катерина слушала гостя, не перебивая. Её брала то ярость, то отвращение. И вдруг выгнала его вон; на лестнице он опять обнаглел, он предлагал ей хорошенько подумать.

Она вызвала Жана и рассказала ему всю сцену. Он страшно побледнел. Что он может сделать? Кому пожаловаться?

— И вы думаете, — сказала Катерина, — что я соглашусь из-за вас терпеть такие неприятности? Из-за удовольствия вас видеть? — И она его выгнала, как выгнала полицейского.

Жан так никогда и не узнал, что в эту минуту он упустил свой единственный шанс: если б он тогда сказал, только сказал, что уйдёт из армии, может быть, она бы его полюбила. Да, но Родина? Но — Долг?

XXII

Соланж опять выходила замуж. За довольно богатого человека, фабриканта с севера Франции. Тридцать лет. Отцовское состояние уже на руках; сын старого друга Ионгенсов, которого они потеряли из виду. Словом — подходящая пара. Они встретились благодаря господину де Хутен. Случайно.

Пьер Лефрансуа-Гезэ провёл свою бурную молодость, если верить Марте, в Париже. Теперь приходилось вернуться в окрестности Лилля, в кирпичный замок, откуда он будет управлять фабрикой. В Париже он оставляет за собой небольшую квартиру, недалеко от пансиона Марты. У него было две машины. Он хорошо знал женщин. Соланж будет счастлива.

Не откладывая в долгий ящик, в два месяца всё было сговорено. Катерина, которой в этот день нечего было делать, усталая, — она не понимала отчего, и колено тоже что-то болело, — пошла на свадебный бал.

Жорис де Хутен не мог присутствовать на балу, ему пришлось отлучиться куда-то по делам; он позвонил по телефону, в то время как гости стояли вокруг устроенного кондитерской Гансэ (той, что на авеню Виктор Гюго) буфета и ели птифуры. Марта очень огорчилась, очень.

Говорили главным образом о краже «Джиоконды».

Катерина с любопытством разглядывала новобрачных. Его она видела в первый раз. Несколько одутловат, но в общем не дурён собой; хорошо знаком со всеми видами спорта. Небольшой шрам на щеке: шальная дробь во время охоты… Он, смеясь, объяснил, как это случилось. Красивые, слишком мягкие руки. Глядя на него, Катерина невольно думала о том, как держатся рабочие, привыкшие, чтобы сумка с инструментами оттягивала плечо.

Она внимательно рассматривала господина Пьера Лефрансуа-Гезэ. Прекрасный экземпляр мужчины без изъяна. Бездельник, на котором ничто не оставило следа… если не считать шрама от дроби из охотничьего ружья. Муж, о котором мать семейства, не очень довольная собственным мужем, мечтает для своей дочери. В точности. С вытекающими отсюда материнскими наставлениями. Катерина подробно рассматривала, раздевала его. И господин Пьер Лефрансуа-Гезэ начинал забывать, что в день свадьбы полагается ухаживать только за своей женой. Катерина чувствовала от этого какую-то усталость. Она слишком хорошо в конечном счёте знала мужчин, их повадки.

Марта попросила её не курить. Провинциальные родственники нового зятя могут не понять…

Были тут и Бригитта с мужем. Смешно представить себе его в постели! Борода, волосы бобриком. У него были какие-то особенные воротнички и вкрадчивые манеры мужчин, которые всегда дрожат, как бы женщины не попросили у них денег.

Друзья Ионгенсов и друзья Лефрансуа-Гезэ друг друга стоили. Родственники. Уже отжившие мужчины, неуклюжие молодые люди. Скука. Все они кандидаты на какое-нибудь тёплое местечко. Мужчины, которые будут делать вид, что заслуживают получаемое ими жалованье, женщины, всю жизнь дрожащие, что они не сумеют удержать этих мужчин и с ними двух-трёх слуг, квартиру, платья. Подпоручик с двойной фамилией, из Сомюра, ухаживал за Катериной с неожиданной для кавалериста застенчивостью. Среди всего этого чьё-то бледное лицо: девушка в чёрном. Хотя это не принято. Дальняя родственница новобрачного — мадемуазель Юдифь Романэ; она занимается скульптурой.

Этого было достаточно, чтобы немного заинтересовать Катерину. Девушка с какими-то потугами к самостоятельной жизни. Она попробовала с ней заговорить. Юдифь Романэ не поддавалась. Отвечала односложно. У неё был отсутствующий вид. И право, очень бледна. Что-то не давало ей покоя.

Глаза её, небольшие, карие, чуть загорелись, когда Катерина с лёгкой насмешкой заговорила о предстоящей жизни новобрачных на севере и вообще о жизни женатых людей. Юдифь явно не любила Соланж; может быть, она любила кузена…

Девочка, которую мы пять лет тому назад видели в Морневиле, превратилась если не в красавицу, то в женщину. Никто особенно не обращал на неё внимания. Отец её, недавно женившийся во второй раз, ушёл из министерства: он был теперь членом правления крупного оружейного и велосипедного предприятия. Одно из крупнейших предприятий французского рынка. Связи господина Романэ в различных отделах военного министерства теперь ему были очень полезны. Молодая госпожа Романэ вела весьма светский образ жизни. Она любила охоту, ездила верхом и получила в Трувиле первый приз за купальный костюм.

Юдифь протягивала Катерине бокал шампанского, а Поль Ионгенс, держа блюдо с сандвичами, шутил, что они избегают мужчин, как вдруг бокал опрокинулся. Юдифь стало дурно. Волнение. Гости бросились к ней. «Оставьте меня!» Юдифь отстранила всех. У неё ещё было удивлённое лицо человека, который видел собственную смерть. Она не упала на пол, — её удержали стол с буфетом и Поль.

Она осталась вдвоём с Катериной в комнате Марты. Откинувшись на подушки постели, она вдруг посмотрела на чужую женщину глазами, в которых чувствовалось желание исповедаться. Катерину как будто ударили по сердцу.

— Я в положении, — сказала Юдифь.

Она разгадала Катерину. Союзница. Да, конечно, от Пьера Лефрансуа. Такая нелепость. Просто она была одинока, и он так хорошо целовал. Круглый дурак. Нет. она не собиралась связать с ним свою жизнь. Ужас! И потом вдруг это…

Пьер… Всё-таки, когда она думает о том, что его больше не будет с ней, она чувствует холод во всём теле. Она его презирала, но он был ей необходим, она была отравлена им. И потом — ребёнок. Ей совершенно безразлично, что будут говорить. Отец ей не помогает. Она работает, но зарабатывает пустяки… Не хочет она этого ребёнка. Ей двадцать два года; и жизнь как будто уже кончена. На третьем месяце, если она не ошибается.

Катерина и Юдифь чувствовали себя сообщницами. Катерина подарила своей новой подруге — «Единственный и его достояние» Штирнера и книгу под названием «Мальтузианство и материнство». Они встречались на Монпарнасе, где у Юдифь были знакомые художники. Колено Катерины всё ещё болело.

Катерина вспомнила, что она у Либертада встречалась с одним студентом-медиком и что он помог жене одного товарища отделаться от нежеланного ребёнка. Она с трудом разыскала бывших друзей наборщика. Они снимали теперь помещение в Роменвиле, где они собирались, как когда-то на улице Шевалье-де-ла-Барр. Тут же находилась редакция «Анархии».

Катерина встретила там новых людей. Они отнеслись к ней с подозрением, неизвестно почему. Никто не знал, куда девался эскулап. Буржуем стал. Дали ей всё-таки какой-то адрес. В саду было хорошо, конец весны. Катерина со странным волнением смотрела на этих славных парней, у которых, как и у неё, свои нелады с жизнью и убеждениями. Люди, такие непохожие на тех, с которыми она теперь проводила остаток своих дней. Ей было немного стыдно. Типографы, бывшие рабочие, портные, механики, столяры, интеллигенты.

Тут, среди пригородных кустиков, под звуки выстрелов из винтовки — подруга одного из товарищей стреляла в цель — она почувствовала, что её мучает совесть за то, что она от них отдалилась. Эти люди продолжали свою странную борьбу. Из дома доносился шум печатного станка. К робкому запаху сирени примешивался запах краски и влажной бумаги. Молодой парень, — он служил в мелочной лавке или что-то в этом роде, все уже давно забыли, чем он занимается, — во все глаза смотрел на Катерину. Щуплый, волосы, с пробором посередине, длинные по бокам, свисают прядью на лоб. Она его никогда не видела, новенький, мальчик ещё. Странно, Катерине чудилось, что он замечает, как ей не по себе. Она и сама не знала, что с ней такое. Глаза юноши, казалось, понимали.

Она вполголоса разговаривала с одним из бывших адъютантов Либертада. Очевидно, о ней сохранились не такие уж плохие воспоминания. Она теперь вращается в другом обществе, но ведь вы же знаете, у анархистов нет классовых предрассудков. Катерина думала при этом не без горечи о некоторых более или менее знакомых ей кругах социалистов. Ей дали адрес, который она просила: где-то на улице Лепик. Колено продолжало болеть.

Вдруг у неё потемнело в глазах. Её бросило в жар. Туман. Кашель трясёт, сгибает её, и рот наполняется, наводняется влагой. Её пальцы бессознательно шарят по сумке, никак не открыть, она ищет платок. Рот полон. На неё смотрят.

Мальчик с пробором посередине бросается к ней. И верно: она шатается. Она хочет что-то сказать. Что это течёт по губам? Рука её угадывает кровь. Она чувствует, что теряет сознание.

Она приходит в себя в доме, на кровати, в маленькой комнате; около неё молодая женщина, она качает головой. Кофточка Катерины испорчена, вся в крови. Новенький тоже здесь. Он всё ещё смотрит на неё.

— Это в первый раз? Не отвечайте. Только глазами. Потому что я знаю, у меня то же самое. Надо молчать, чтобы не растрясло. Уже было? Так же сильно? Нет? Нет? Вы показывались докторам?

Было что-то удивительно мягкое и родное в голосе мальчика. Она чувствует себя очень слабой. Всё кружится. Это, должно быть, было очень сильно… очень. Теперь у неё влажные глаза, слёзы. Мальчик опять заговорил:

— Ну, не надо плакать! У меня это было три-четыре раза, уж я и не знаю. Схватило меня в Френ [31]. Хорошего мало. Они не хотели класть меня в больницу. Ну и морда же у меня была, когда я вышел. Тогда меня отправили в Сен-Морис [32]. Всё одно — тюрьма.

Он говорил очень быстро, точно хотел помешать ей вставить слово. Она поняла, что он боится, как бы у неё опять не началось, и что он не хочет, чтоб она шевелилась, даже шевелила языком. Он был некрасивый; но очень милый.

Она пролежала два часа, и её отпустили. Возвращение было не особенно приятное. К счастью, госпожи Симонидзе не было дома. Катерина боялась, что мать начнёт её спрашивать, что это за пятна у неё на кофточке. Она успела переодеться.

Врач с улицы Лепик жил в трёх тёмных комнатах. Одна была отведена под гинекологический кабинет. Всё это было не очень опрятно. На покрытой плюшем каминной доске бронзовый «Давид, побеждающий Голиафа», потерял саблю, которую он собирался вложить в ножны. Но пакетик ваты у его ног напоминал о медицинском назначении помещения.

Женщина, одетая сестрой, открыла им дверь и провела Катерину и Юдифь в кабинет. С доктором она вела себя довольно фамильярно. Доктор Плантэ был толстенький человечек с нервными руками и грязной бородкой. Как только Катерина сказала, кто её прислал, он сейчас же оставил официальный докторский тон и заговорил с пациентками на «ты». Не было никаких сомнений: девочка беременна, и уже давно. Тянуть нельзя, чем позже, тем опаснее. Катерина кашляла, должно быть, от смущения.

Это было совсем не так просто — найти место, где Юдифь могла бы поселиться после операции. Ни на кого нельзя было положиться. Есть люди, которым доверяешь, но которых нельзя просить о таком одолжении. Всё обойдётся очень просто, так сказал врач. У Марты Юдифь не могла остановиться из-за Соланж. И потом это было неудобно — пансионеры. В конце концов порешили на том, что они снимут комнату в гостинице за кладбищем Монпарнас. Подъедут на такси, с багажом, как будто Юдифь приехала из Швейцарии. У неё есть кузина, она будет за ней ухаживать. Взволнованная, романтическая провинциалка, приехавшая в Париж, на юридический факультет.

Пока в квартире врача приготовлялись к операции, пока намазанная сестра надевала на мебель белые чехольчики, под малоубедительным предлогом гигиены, несмотря на взволнованную Юдифь, Катерина вдруг обратилась к доктору Плантэ с просьбой:

— Доктор, вы не могли бы меня выслушать?

Момент был, правда, неподходящий, но доктор ничего нс имел против — послушать немножко. Кашляните, так… вздохните. Мимоходом он поглаживал грудь больной. По привычке, не больше.

Разогнувшись, он с серьёзным лицом стал теребить бородку. Он мялся. Когда он понял, что Катерина знает, чем она больна, он выложил ей всё без обиняков:

— Каверна, и ещё какая. Я дам вам письмо к Кадиу. Прохвост, но лучший специалист по туберкулёзу костей… я был у него на практике…

Операция, как и следовало ожидать, вполне удалась. Юдифь сжимала губы, взгляд у неё был мутный, но скажите на милость! Катерина положила в сумочку визитную карточку доктора Плантэ.

Отчего у Катерины появились мысли о смерти? Может быть, этому способствовала атмосфера аборта? Она бросилась к Кадиу. Он жил в небольшом особняке на площади Малерб. На стене в холле — Ренуар, повсюду китайские безделушки. Флорентийский кабинет, с портьерами, обивками: современная исповедальня, в своём роде — совершенство.

Осмотр занял немного времени. Диагноз — тоже.

Необходима перемена воздуха. Лежать каждый день. Строгий режим. Если мадемуазель Симонидзе не хочет нажить себе всяческих гадостей… потому что отправиться на тот свет, милочка, ещё полбеды… но болезнь Потта, нарывы и всё, что полагается… и вам это угрожает. Лучше всего положить колено в лёгонький гипс, сейчас же, не откладывая. Полная неподвижность. Бациллы Коха не любят неподвижность. Конечно, правое лёгкое… Но при лежачем образе жизни… В хорошем воздухе. Хотя бы — Берк…

Профессор Кадиу так верил в целебные свойства беркского воздуха, что вложил в Берк все свои деньги. У него была там своя клиника, и он был акционером одной из гостиниц и курзала. Он всех посылал в Берк, — туберкулёзных и, в целях профилактики, остальных.

У Юдифь дело шло на поправку. Только температура что-то всё держится. Она была не в духе и в сущности жалела теперь, что избавилась от ребёнка. Катерина была возмущена.

Она готовилась к отъезду. Нет, она согласна умереть, но только не этот ужас. Берк так Берк. Она сняла через агентство маленькую виллу в три комнаты, чтобы не жить в отелях. Ей хотелось чувствовать себя как дома. Пришлось всё рассказать госпоже Симонидзе, которая вдруг принялась разыгрывать роль доброй матери: она была невыносима! Катерина спешила с отъездом. Она зашла попрощаться с Юдифь и нашла её в довольно плохом состоянии. В углу сидела молоденькая кузина, студентка-юристка, и читала «Клодину в школе». Катерина, почувствовав вдруг беспокойство, оставила ей свой адрес в Берке и тихо сказала:

— Если я вам понадоблюсь, телеграфируйте… я вернусь.

XXIII

Катерине не пришлось возвращаться. Не было больше на то причин после полученной через два дня по приезде телеграммы: Юдифь срочно пришлось положить в клинику, но она не перенесла операции. Она умерла. После телеграммы пришло длинное письмо от кузины, со страшными откровенными подробностями и всеми теми фразами, которые эта девочка привыкла слышать у себя в семье по поводу покойников и которые казались ей обязательными: «Я не могу поверить… я просыпаюсь ночью и спрашиваю себя, не сон ли это…»

Вилла Безедье, которую сняла Катерина, состояла, собственно, из двух отдельных половин. Вторая половина осталась за владельцем, господином Фирменом Безедье. Господин Безедье был когда-то крупье в курзале Остенде. Бельгиец по национальности и чувствам, он задумал в пятьдесят лет поселиться где-нибудь на побережье, поблизости от Бланкенбурга. Он любил морской воздух. Но ему случайно подвернулась в Берк-Курорте эта двойная дачка, её отдавали за гроши. Дела остаются делами, и господин Безедье перешёл границу и поселился тут с госпожой Безедье. Он сдавал половину помещения и половину сада — буксовая изгородь делила сад пополам, и господин Безедье сделал в заборе, в конце сада, вторую белую калитку. Таким образом у каждого был свой вход. Его приходящая прислуга убирала также у жильцов, и эта традиция была соблюдена и Катериной. Госпоже Безедье барышня не понравилась. Одеваться в Берке в бархат, на что это похоже!

Господин Безедье любовался своими клумбами и, наблюдая через изгородь, кто ходит к мадемуазель Симонидзе, качал головой и поджимал губы.

Несмотря на то, что нога у неё была в гипсе, Катерина гуляла, опираясь на палку, и в дюнах, на песке, быстро заводила знакомства. Случайные люди, на которых она с жаром набрасывалась, а через неделю — бросала. Но скоро у неё завелись новые знакомства: объявление о митинге привело её на собрание анархистов. В зале было человек пятьдесят, некоторые пришли из Лилля, служащие, рабочие из Берк-Города. Тема вечера мало интересовала Катерину (несмотря на то, что тема была немаловажная: право на стачки. Обсуждался вопрос о свободе личности по отношению к профсоюзной забастовке. Имеет человек или не имеет право продолжать работать?). Катерина искала здесь людей, а не идеи. Таких, которых бы не отделял от неё целый мир идей.

Странная была у Катерины потребность (несмотря на то, что она отрицала самое существование классов) говорить с рабочими, и странно в то же время было то, что она могла говорить только с рабочими-анархистами. Её связывала с ними какая-то общая культура, общий язык; и от Прудона до Ницше несколько положений, на которых они сходились.

Это лето было растревожено известием о прибытии крейсера «Пантера» в Агадир. Крупье Безедье утверждал, что немцы хотят войны. Он приветствовал непреклонную позицию президента Фальера, который объявил на банкете в Тулоне: «Бывают наследства, отказываться от которых значит низко пасть». Кстати, немцы, должно быть, насмерть перепугались: в начале сентября свыше ста тысяч демонстрировали под Берлином против войны и политики Вильгельма в Марокко. Войны избежали: да здравствует Франция!

Но в такое беспокойное время неприятно, чёрт возьми, когда под твоей крышей живёт, даже если и за деньги, девица вроде этой Симонидзе, иностранка, которая водится со всем антимилитаристским сбродом Берка, с самыми сомнительными элементами. И только успокоишься по поводу Марокко, как вспыхивает на Балканах. Что же будет с нашими интересами на Востоке? В кафе друзья господина Безедье озабоченно качали головами.

Итак, в конце 1911 года на вилле Безедье стали бывать люди, которые не нравились ни владельцам, ни полиции. В Берке начали беспокоиться, что это за иностранка, завязывающая знакомства с самыми неустойчивыми элементами. В префектуру Аррас было послано донесение. Из Арраса написали в Париж, и сведения, полученные оттуда о мадемуазель Симонидзе, заставили префекта в раздумье покачать головой. Но придраться было не к чему: ничего конкретного, принимать у себя рабочих не является преступлением. Барышня аккуратно вносит квартирную плату. Проституцией как будто не занимается. То, что она участвовала в митинге, организованном после Феррерских дней [33] в Париже, тоже ещё не было достаточным основанием.

Но всё-таки после этого в конце октября к господину Безедье явился полицейский и долго расспрашивал о квартирантке. Не выступает ли мадемуазель Симонидзе с агитацией против неожиданно разразившейся турецко-болгарской войны? Конечно, что делать, она вправе иметь свою собственную точку зрения относительно политики на Балканах. Другое дело, если б это был франко-немецкий конфликт. Но господин Безедье с этих пор возненавидел Катерину. Нет дыма без огня. Так ведь в один прекрасный день весь дом может взлететь на воздух. Долго ли, какая-нибудь бомба…

Но Катерина сняла виллу на год.

Она лечилась. Скоро снимут гипс. Временами опять впадая в отчаяние, она всё-таки уже начинала сомневаться в правильности вынесенного ей полтора года тому назад, утром, в клинике Лаэнек смертного приговора. Она не отвечала на письма Жана Тьебо, которого только что произвели в подполковники.

Стояли холодные осенние дни. Вилла Безедье отапливалась коксом. Катерина долго валялась в постели, курила, читала. В двадцать пять лет её жизнь становилась похожей на жизнь матери после сорока. Прислуга, Мелани, считала мадемуазель красавицей, а всё то плохое, что она слышала о Катерине у хозяев, делало её только загадочней и милей. Она ходила к Катерине для собственного удовольствия и не считала часов, которые у неё проводила.

Она изо всех сил экономила барышнины деньги. Жизнь в этом году была очень дорога: на рынке происходили драки, хозяйки хотели сами контролировать цены. Они организовали комитет. Мелани вступила в него. Она длинно рассказывала Катерине, как накануне хозяйки отказались покупать некоторые продукты, и торговцы сдались на следующий день.

Она передавала молодой женщине всё, что о ней говорилось у Безедье. Спрашивала, правда ли, что барышня делает бомбы. Она была из рабочей семьи, семеро детей; две сестры пошли по дурной дорожке. Куда они девались — неизвестно. Может — в публичных домах. Младшая вышла замуж за рудокопа из Анзена. Она-то сама уж очень лицом не вышла. Зато она верующая. Не так чтобы очень! Она смеялась. Если б она была красавицей, как мадемуазель, она бы заставила всех мужчин бегать за ней, и уж это обошлось бы им в копеечку! Ну, а как колено, мадемуазель, заживает? Чудно́, верно, без гипса? А когда массаж делают, тоже чудно́? И Мелани тёрла и тёрла коленку. Только одно она не одобряла в Катерине: манеру бросать окурки куда попало.

Двадцать пятого ноября Мелани, как всегда, принесла молоко и газеты. Мадемуазель была ещё в кровати, она развернула газету. Мадемуазель опять везде насорила, паршивые окурки, хуже козы, ей-богу. Мелани ворчала. Вдруг она увидела, как Катерина стремительно поднялась, соскочила с кровати в своей длинной шёлковой рубашке, начала всё выбрасывать из ящиков на пол и набивать чемодан.

Уже через полтора часа Катерина сидела в поезде. Она перечитывала газету: молодая чета, мосье и мадам Лефрансуа-Гезэ, были при загадочных обстоятельствах найдены мёртвыми в их парижской квартире. Катерина думала только о Марте.

Часть III. ВИКТОР

I

По состоянию трупов Соланж и её мужа трудно было решить, является ли их смерть результатом самоубийства или несчастного случая. Из странных разъяснений газет выходило, что смерть — результат наркотика, но какого наркотика, об этом сказано не было. Журналисты больше напирали на то, что касалось семейств покойных, изображая их, как цвет промышленной аристократии Фландрии, что было несколько преувеличенно. Иносказательно говорилось о пансионе Марты, о роли, которую в нём играла Соланж до замужества, а самое замужество рисовали в виде идиллии XX века, с трагическим концом; по этому поводу цитировали Бодлера. Какая смелость!

Марты не было дома, и приехавшую прямо с вокзала Катерину встретила мисс Бакстон. Пятидесятилетняя англичанка, в платье с высоким воротничком и подкрахмаленным жабо, говорила, осторожно взвешивая слова. Несмотря на это, в них проглядывало больше беспокойства за репутацию пансиона, чем сожаления о покойных. В каком-то листке писали, что когда Соланж поручали провожать молодых иностранок на лекции в Лувр или в Анналы, она на самом деле водила их на свидания с мужчинами и даже хуже. Намёки на дома свиданий, которые покойница будто бы посещала вместе с пансионерками Марты и мисс Бакстон, окончательно выводили мисс Бакстон из себя. Молодой муж будто бы узнал о прошлом Соланж; он решил покончить самоубийством и увлёк за собой жену, и так далее в том же роде.

Катерина главным образом беспокоилась о Марте. Неужели господин де Хутен не мог поговорить с префектом и прекратить все эти слухи, ведь сделал же он это после смерти Блеза Ионгенса? Произнося это, Катерина впервые поняла, какая связь существовала между заступничеством господина де Хутен по её делу в Нанси и визитом полицейского на улице Блез-Дегофф.

Мосье де Хутен! Мисс Бакстон поджала губы. Вот что самое неприятное. Вряд ли мосье Лепин согласится что-нибудь для него сделать при таких обстоятельствах. Каких обстоятельствах? Да, правда, мадемуазель Симонидзе не знает. Сегодня, без предупреждения, у мосье де Хутен произвели обыск. Мисс Бакстон с таким ударением произнесла «без предупреждения», как будто в хорошем обществе, прежде чем делать у людей обыск, их об этом предупреждают.

Но какое это имеет отношение? Ну уж этого мисс Бакстон объяснить не могла. Только похоже, что смерть молодых супругов стоит в какой-то связи с этим обыском. Полиция нашла пакет, который мосье Лефрансуа-Гезэ дал на хранение мосье де Хутен. Мосье де Хутен, конечно, понятия не имел, что в этом пакете. Что в нём эта зверская штука. Словом — наркотики. Но Марта скоро придёт, она сама всё расскажет мадемуазель Симонидзе. Она пошла в морг.

Марта была неузнаваема. Старая женщина. Обескровленное, изборождённое слезами лицо. Она переходила от крайнего возбуждения к полной подавленности. Бродила по комнатам. Избегала своих пансионеров. Мисс Бакстон, конечно, следила за тем, чтобы в доме всё шло своим чередом. Марта разговаривала так, словно умерла она сама. В прошедшем времени. Она была настолько потрясена, что соединяла смерть Блеза и Соланж, как будто между первым и вторым несчастьем не прошло нескольких лет. Она говорила о Соланж, как о совсем маленькой девочке, которая опять наделала глупостей. Но над всем этим преобладала мысль о Жорисе, страх за него. Неужели они арестуют его? Ведь это же безумие наконец! Что им от него надо? Всё это кем-то подстроено. Разве им неизвестно, как много он сделал для Франции? Четырнадцатого июля прошлого года он получил орден кавалера Почётного легиона. Правда, как иностранец, но всё-таки. И что же с того, что он имел неосторожность взять к себе на хранение пакет, доверенный ему зятем, человеком общества, приличным человеком, фабрикантом… Мог ли Жорис представить себе что-нибудь подобное? Даже если всё это останется без последствий (он должен явиться к следователю через два дня, в понедельник), то представляете, как это отразится на его делах! Марта чувствовала себя виноватой.

Катерина никогда не задумывалась над тем, чем занимается господин де Хутен. Она задала этот вопрос больше для того, чтобы отвлечь Марту от её мыслей: Марте в морге перед вскрытием показали оба трупа, и, тихонько всхлипывая, она теперь опять вспомнила о них.

Жорис был посредником между заграничными банками и частными лицами, которые ищут средства для своих предприятий. Именно таким образом ему случилось быть полезным французскому правительству. В связи с каким-то займом. Потом он занимался другими делами: экспорт, импорт. Чего? Чего придётся. У него был настоящий дар. Всё ему удавалось. Оттого Марта и думала, что раз брак Соланж устроен Жорисом, то он должен быть счастливым. Что же ей остаётся теперь думать? Она смотрела на Катерину умоляющими глазами:

— Скажите мне, что всё, что говорят об этой девочке, неправда, неправда! Соланж!

Она зарывалась головой в подушки: ужас ведь был не в том, что Соланж умерла, а в том, что она её обманывала в течение нескольких лет, она была девкой… Неужели Катерина этому может поверить? Но что сбивало с толку Марту, от чего она чувствовала себя окончательно обалдевшей, это — наркотики. Тут бесспорно не обошлось без наркотиков, раз от них погибли два человека, — это оставалось чем-то необъяснимым. Если б у Соланж было пристрастие к наркотикам, то ведь это было бы заметно. Значит, дело всё в Пьере… но Жорис его знает уже так давно, и он утверждает, что никогда об этом ничего не слыхал. Жорис! Боже мой, только бы с ним ничего не случилось! Инспектор полиции был у Марты и расспрашивал её о Жорисе. Какой позор!

Марта тихонько плакала, уткнувшись в плечо Катерины. Её жизнь с Жорисом была какой-то изумительной, принадлежащей им одним страной, куда она никогда никого не пускала. И вдруг грубые бесконечные вопросы полицейского! Гнусный субъект! Подумать только, что он ей заявил: «Что же, вы станете утверждать, будто не знали о том, что Хутен торгует наркотиками?»

На улице Блез-Дегофф — везёт же иногда! — никого: госпожа Симонидзе была у Елены. Помогала ей с переездом: Меркюро перевели в Париж. Катерина вернулась ради Марты. Но во всём этом было что-то такое страшное, что ей хотелось провести вечер одной.

Она не могла привыкнуть к мысли, что эта пустенькая Соланж и её муж, из-за которого так нелепо умерла маленькая Юдифь, превратились в действующих лиц драмы. Какое этому красавчику могло быть дело до того, что у его жены прежде были любовники? И оттого ли он её убил? Среди всего этого витала фигура Жориса де Хутен с его полицейскими связями и обвинениями инспектора.

С тех пор как она заболела, Катерина часто думала о самоубийстве. Она, конечно, очень высоко ставила людей, которые кончают с собой, и буржуазное порицание самоубийства её возмущало. Но сейчас вокруг этой двойной смерти было слишком много мути и никакого величия.

Воскресенье, 26 ноября, у Марты прошло в воспоминаниях, рассказах об умершей, рисовавшейся уже в идеализированном свете (Катерина же никак не могла забыть её неискренних глаз и беспредельного нелепого легкомыслия). Воскресенье, 26 ноября, угасло в атмосфере бессмысленной утраты и необъяснимого бедствия, в котором жалкие заботы о том, что скажут, стояли на самом первом месте. Под вечер — в праздности воскресного вечера тоже есть что-то катастрофическое — она шла пешком к метро на Ла-Мотт-Пике-Гренель. На улицах невыносимо грустно и вяло текла толпа, моросил дождик — всё не мог по-настоящему разойтись. Под воздушным метро, на скамейках, там, где потемней, сидели парочки, — ведь комнаты в гнусных маленьких двухэтажных гостиницах бульвара стоят так дорого. У стенки станции скрипка, гармонь и певец собрали кучку народа, зябко толкавшегося, чтобы послушать танго, в котором что-то говорилось о пампасах.

Катерина остановилась вместе с уличными женщинами, моряками, солдатами, медленно тащившимися в казармы Дюплекс, вместе с лавочниками. Потом вдруг произошло что-то невыносимо чудовищное: музыканты заиграли весёлую песню, последнюю новинку Фрагсона. Катерина поднялась по лестнице метро.

Она купила у газетчицы вечернюю газету, чтобы не скучать возле билетной кассы. В метро, недалеко от Камброн, она развернула газету. В окнах среди чёрных масс домов прыгали мигающие огни мрачных притонов и танцевальных залов.

Вот как Катерина узнала, что в это утро, 26 ноября 1911 года, Поль и Лаура Лафарг по собственной воле покончили с жизнью.

II

Из книг Лафарга Катерина читала только «Право на леность».

Его самого она как-то видела на митинге. Он был одним из немногих вождей рабочего движения, которого её друзья-анархисты не ненавидели и не преследовали. Вот почему в постоянном присутствии рядом с ним Лауры, дочери старого Маркса и его (Лафарга) пожизненной сотрудницы, было для Катерины что-то привлекательное, какое-то обаяние, символ роли женщины в будущем обществе. И вот они решили вместе умереть.

Решение это они приняли уже много лет тому назад. Они жили с уверенностью в том, что оба избегнут дряхлости, упадка сил. Они поставили семидесятипятилетний возраст Лафарга пределом своей жизни, каково бы ни было состояние их здоровья.

Ещё в далёкие времена Коммуны, в разгар боёв, Лафарг приезжал в Лондон (невоздержанная речь молодого креола не раз раздражала Карла Маркса), и там он навсегда связал свою судьбу со спокойной и твёрдой Лаурой. Отец её не без юмора думал, что она сумеет взнуздать южный темперамент зятя! Вместе гонимые, преследуемые; Поль передавал, может быть, романтическим, но полным огня языком мысли, которые большими кусками терпеливая Лаура со всей точностью переводила из отцовских книг. Так жили они долгие годы с этой уверенностью, с этим заговором против старости.

И вот, в давно установленный день, они ушли навсегда. В небольшом деревенском домике, оставив садовнику текст телеграммы, извещавшей об их смерти и подписанной садовником.

Мир, который Катерина носила в себе, находил в этой великой и простой истории странный и глубокий отзвук. Это было похоже на жуткое и переливчатое пение птиц, каким оно кажется нам утром, после бессонной ночи. Это обдуманное, сознательное самоубийство само собой противопоставлялось мрачной смерти двух молодых буржуа, где случайность, казалось, играла свою роль в лукавом ансамбле предрассудков и наркотиков.

Катерина, уже два года носившая в себе предначертанную ей смерть, смерть, которая сама по себе — ничто, если она не приходит с длинной свитой гнойников и лекарств, Катерина воспринимала кончину супругов Лафарг, как урок, данный непосредственно ей. Она черпала в нём какую-то горькую уверенность, и ничто не могло её защитить, потому что всё в Катерине располагало к уважению самоубийства, и не было у неё оружия против его мрачного престижа.

Её не могло поразить противоречие, которое на самом деле существовало между этой насильственной смертью и жизнью и убеждениями учеников Маркса. Ибо как ни странно, эти убеждения, эта жизнь задели её именно благодаря такой их смерти, явившейся тем общим лирическим местом, которое связало с ними Катерину. Нечто вроде вращающейся платформы, на грани анархизма и социализма. Оттого что они покончили с собой, они казались Катерине более человечными. В сущности — люди её класса. Катерина весь вечер читала то, что у неё нашлось дома: «Коммунистический манифест» в переводе Лауры, речь Поля о Викторе Гюго.

Она, как была, одетая, заснула на софе. В голове её теснились фразы, которые с 1848 года призывают пролетариев к организации и восстанию. Она забыла о самоубийстве и смерти.

Но проснувшись в предутреннем холодке (на улице Блез-Дегофф не было центрального отопления, а печурка тихонько потухла), Катерина первым делом вспомнила о Соланж и Пьере, лишённых всех надежд, всех радостей в бледной агонии наркотиков. С улицы, из-под ворот, доносился звон вычищаемых мусорных ящиков, и молочники подымали на мостовой свой жестяной гром.

Никак не разжечь печку. Начинался длинный день.

Ничего нет медлительнее этих утренних часов, когда слишком рано проснёшься и сон безвозвратно ушёл. Приходится ждать, чтобы ленивая вселенная в свою очередь вернулась к жизни. Катерина, застывшая в неприязненной обстановке своего собственного дома, в оставшемся после матери беспорядке, предпочла уйти. У неё дома не было ванны, и она взяла мешочек со всем необходимым для того, чтобы помыться в бане. Но было ещё слишком рано, приходилось дожидаться, когда откроют.

На улице она сначала примкнула к первым кучкам людей, спешивших на работу. На улице Ренн она остановилась у булочной. Рабочие, служащие проходили мимо неё с равнодушием торопящихся людей. Свежие, золотистые хлебы, как мухи, мелькали перед глазами Катерины. Эта будничная жизнь, эта пьеса, разыгрываемая каждое утро, в которой она никогда не участвует… Катерина кашляла. Она не могла оторвать глаз от длинных хлебов, сложенных в корзину, которую женщина в синем фартуке собиралась везти по городу.

Потом на улице стало меньше народа. Антракт.

В кафе составленные на ночь стулья водворялись на места, в то время как у стойки мужчины и женщины маленькими глотками пили слишком горячий кофе. Катерина повернула к Сен-Сюльпис. В магазинах церковной утвари она с раздражением смотрела на гипсовую толпу святых: ещё одна доходная статья. Привратницы подметали перед дверьми. Бедно и тщательно одетые люди терпеливо ждали своей очереди у трамвая. Один за другим. Старухи, как крысы, исчезали в церкви.

Катерина, держа в руках мешочек с мылом, мочалкой и пакетиком соли для ванны, зашла на минутку в кафе около Сен-Жермен-де-Пре. Пока подавали кофе с рогульками, гарсон загонял ей прямо под ноги половую тряпку на швабре. Она машинально следила за тем, как он моет пол. В голове жужжали снившиеся ей ночью фразы из перевода Лауры Лафарг. Вот так она и умрёт, не увидев, как придёт к своему концу тот мир, где женщина — лишь орудие воспроизводства. Поль и Лаура Лафарг умерли, а приказчики «Бон-Марше» [1] спешили на сквер Бусико. Прозвонили колокола. Восемь часов. Катерина может уже идти брать ванну на улице дю Фур.

Она возилась там как можно дольше, ещё раз зашла к себе, и всё-таки, когда снова вышла на улицу, было всего половина десятого. Нужно надеяться, что Марта ещё спит. Кстати, что её привязывает к Марте? В жизни Марты не было места ни для кого, кроме господина де Хутен, даже умершая в сущности занимала эту вечно встревоженную возлюбленную только в той мере, в какой смерть сестры могла отразиться на жизни её Жориса. Катерина, которая только что провела несколько месяцев совсем одна в Берке, впервые ужаснулась пустоте начинавшегося утра. Её жизнь! Стоит она того, чтобы за неё цепляться! И Катерина, которая всегда принимала, не задумываясь, ежемесячно высылаемые господином Симонидзе из Баку деньги, теперь вдруг почувствовала стыд, может быть, потому что увидела этих спешащих на рассвете людей. Её снова одолели те мысли, которые родились в ней восемь лет тому назад, в Клюзе, после расстрела забастовщиков, и которые с тех пор её не тревожили. С кем она? С Мартой и этим подозрительным Жорисом, этой полицейской ищейкой, несомненно спекулирующим если не наркотиками, то деньгами? С Соланж и Пьером? Ничтожные призраки, актёры нелепой драмы. С анархистами, с которыми она встречалась, как чужая, в Париже, в Берке? На дне памяти проступало и светлело лицо матери, у которой убили сына, там, в маленькой савойской комнате… Она думала о Баку, откуда каждый месяц приходила небольшая повестка с цифрами и где тоже жили рабочие и их матери; и обо всех таинственных операциях, позволяющих, чтобы оттуда и до Парижа, через конторы, контроли, благодаря контрактам, концессиям, в один прекрасный день почтальон принёс на дом повестку. Почтальон, встававший очень рано, доставляет её на квартиру, где госпожа Симонидзе уже столько лет курит и грезит, грезит и курит неизвестно зачем.

Сквозь туман этих мыслей, под стоны Марты и болтовню газет по поводу «дела», под рассказ о допросе господина де Хутен шли послеобеденные часы. К вечеру Катерина оказалась одна. Она было вспомнила о Жане Тьебо. Но её тут же охватила глубокая ярость. Нет, с этим — конец. Она поужинала в ресторанчике около Военного училища.

III

Катерина не решалась идти домой, несмотря на то, что боль в спине с назойливостью избитого мотива подсознательно долбила о болезни. Было уже около девяти часов, солдаты возвращались в казармы Инвалидов. Хриплые песни граммофонов вырывались из трактиров, где последние посетители никак не могли расстаться с бильярдом и женщинами.

По площади гулял холодный ветер. Катерина вышла на набережную и пошла по направлению к Альма. Здесь, образуя зону роскоши, Париж пустынен. Напротив, на Кур-ла-Рен подозрительное движение, ходят проститутки, есть ещё какая-то жизнь. Но на левом берегу город как будто вымер и вода Сены чернее, чем где бы то ни было.

Увеселительный парк Мажик-Сити грустно звякал, обещая развлеченья. Понедельник, вечер. Пусто там, должно быть. Музыка, крики зазывал, треск выстрелов в тирах, — верно, сами служащие расстреливают патроны… Катерина прошла мимо, мимо шумящих, как внезапно хлынувший ливень, Сценик-Реллуэ [2]. За мостом Альма ночь становилась светлее. Так можно дойти и до Эйфелевой башни. Текла равнодушная Сена, полная утопленников.

Куда Катерина тащилась вслед за рекой? Моросило. Два поезда метро бежали навстречу друг другу и разошлись над островом Лебедей, там, где Республика на коротких ножках изображает демократию. Дальше, дальше. Катерина сняла шляпу, она не обращает внимания на холодную сырость. Её влажные волосы темны, как вода Сены при свете редких фонарей.

Около моста Мирабо она свернула с набережной, как будто собираясь перейти на правый берег. Но, должно быть, она только хотела посмотреть, как течёт чёрная ночь реки, и потому облокотилась на парапет, ближе к середине моста. Под ней стремительно бежала бурлящая вода. Такое вот ощущение уходящего из-под ног пола бывает во сне. Мысли Катерины плыли вниз по течению, следуя каждой извилине струек. Волны бежали откуда-то издалека, со дна детства к сегодняшнему дню, к этому длинному, нескончаемому дню…

Вдруг, неожиданно для самой себя, она швырнула вниз шляпу: шляпа завертелась и канула в самое сердце вод. Катерина не видела, как она плывёт куда-то, в сторону далёкого моря. Так она стояла без шляпы, среди ночи. Её отдавшееся воле судеб воображение кружилось в водоворотах вслед за шляпой. Она была вся целиком во власти воспоминаний о Клюзе, где её жизнь потерпела крах, там, в взволнованной толпе, где в пыли лежали раненые, бежали солдаты с ружьями наперевес в сторону горящего дома, а солнце играло на жёлтой собачонке.

Да, в тот момент она стояла на перекрёстке. Её отрезало от своих, — она даже крепко верила, она хотела так верить, — от своего класса. Но она не справилась: порвав с одними, она не связала свою жизнь с другими. Всё, что она проявила, — это любопытство путешественницы, не больше. Она так и не сумела сойтись с другими, с врагами её близких, тех, которых она с отвращением ещё сегодня должна признать за своих. Всё оттого, что в ней сохранились от прежней жизни какие-то смешные потребности. Ей было бы невыносимо — совсем как какой-нибудь девке, — если бы ей не на что было купить себе платье. Её свобода, это великое слово, за которым она всю жизнь тащилась на буксире, всегда выражалась только в жалкой возможности не работать, слоняться без дела, и именно этот самый денежный переводик из Баку и удерживал её (хотела она этого или нет) в рядах, из которых она думала вырваться.

Чёрные волны продолжали катиться, и шляпа, верно, уплыла уже сумасшедше далеко. Перед глазами Катерины над рекой прыгало светлое пятно, — должно быть, она слишком долго смотрела на фонарь, — похожее на жёлтую собачонку… Жёлтая собачонка очень испугалась выстрелов, она всё пряталась за Жаном… Невыносимее всего была мысль о Жане. Жан будет генералом, разве только другие выстрелы… Но Катерину преследовала мысль об убитом рабочем в окровавленной рубашке, а не о Жане.

Так же неожиданно, как она поступила со шляпой, так же естественно, не раздумывая, она влезла на парапет и в последний раз провела обеими руками по волосам.

Но кто-то хватает её в охапку и ставит на землю. Держал её здоровенный парень, судя по пальто и кепке — шофёр.

— Вы эти штучки бросьте, Лизетт, — сказал он низким и грубым голосом, плохо вязавшимся с его совсем юным лицом. — Я давно смотрю, что-то барышня дурит. Сначала — шляпу. Досада какая! Не нравилась вам, что ли? Я стоял вон там, на углу набережной. Машину бросил. Ну, ну, это ещё что такое? Реветь? А? Будет, всё пройдёт. Нет уж, позвольте, я вас не выпущу… А то ещё раз… Нет? Больше не будете! Слово?

Он её не совсем отпустил. Она закашлялась.

— Простудились? Сколько вы тут стоите мокнете? Пойдём погреемся где-нибудь. — Он не понял движения Катерины. — Ну уж от рюмочки отказываться не приходится, милок! Правда, мы незнакомы. Одним словом, меня зовут Виктор…

Она вытирала лицо. Может быть, он тогда заметил, как она хороша.

— Во всяком случае, я вас, девонька, не отпущу. Вдруг вас опять потянет. Пойдёмте отсюда подальше. Машина моя в конце набережной. В один момент будем у Альма, там есть спокойный трактирчик. Уж вы не откажитесь выпить грогу или горячего вина. Смотрите, вся побелела!

Вот как Катерина познакомилась с Виктором.

IV

Когда в 1886 году в Деказвиле начались серьёзные беспорядки, Жанна Дегенен как раз была в положении. Дегенен тогда же решил покинуть эти места, где угольный комитет отказывался давать работу принимавшим активное участие в забастовке и находящимся на подозрении по делу убийства инженера Ватрена.

Дегенен увёз жену в Париж, к двоюродной сестре, прачке, и оставил её там до родов, чтобы самому найти работу и тогда уже приехать за ней. Так она его больше никогда и не увидела. Он погиб на рудниках Лауры в первые же дни. Ему было двадцать три года.

И маленький Виктор Дегенен случайно оказался парижанином. Он бесхитростно рос в самом низу улицы Рокетт, около Бастилии, где мать работала у двоюродной сестры Адели. Около 1890 года Жанна сошлась с железнодорожником, кочегаром на экспрессе. Он неплохо зарабатывал, но домой приходил полумёртвый от усталости. Жили они в конце улицы Буле, у Сент-Антуанского предместья. Когда Виктору исполнилось десять лет, дома пошли ссоры, потому что Жанне хотелось учить его катехизису, чтобы он подготовился к конфирмации и был как все, а кочегар кричал, что это позор и что если она так поступит со своим ребёнком, то он её бросит. Жозеф крепко любил Виктора. Раз он тайком увёз его с собой на паровозе. В 1897 году Жозеф погиб во время крушения. Говорили, что это была вина машиниста, а может быть, и самого Жозефа. Как бы то ни было, так как Жанна не была с ним обвенчана, то она не имела права на пенсию, — впрочем, и за Дегенена, своего законного мужа, она тоже не получала пенсии. Она вернулась в прачечную, а Виктора отдали в ученье к ломовому извозчику на улице Паннуайо.

Учение заключалось главным образом в мытье пола и телег; он исполнял также поручения, помогал хозяину по дому, выносил мусор, ходил за водой. Двенадцать, тринадцать часов работы. Но зато его кормили. В школу он ходил только до одиннадцати лет, но он не жалел о ней.

В тринадцать лет он был уже большой и сильный мальчик, и кузина Адель достала ему место у возчика, занимавшегося извозом на Центральном рынке. Кузина стирала на возчика. Виктор продолжал чистить телеги, но он научился также ходить за лошадьми и даже править. В 1901 году ему доверили телегу. Он ездил по ночам за овощами в огороды Аржантейля или южные пригороды и потом медленно, на уставших и еле тащившихся лошадях, возвращался в Центральный рынок и сваливал свою добычу на тротуар. Потом он до двенадцати дня спал, а после двенадцати ему полагалось быть в извозной конторе; он работал от пятнадцати до шестнадцати часов в день. В его возрасте это невредно, не правда ли? И всё-таки в восемнадцать лет его выставили на улицу, оттого что он подрался с хозяйским сыном, этаким сопляком, который всё нагонял сверхурочные, а платить не платил. Хорошего мало оказаться в таком положении, а то бы Виктор был даже доволен, что попробовал свою силу: субчик неважно выглядел, когда он его одним ударом сбил с ног перед конторой. И кругом собрался народ.

Пока что он подрядился грузчиком в Центральном рынке. К живодёру. Был выброшен за грубый ответ. Вот в таких случаях и пожалеешь, что не знаешь какого-нибудь ремесла, настоящего ремесла. Лошади Виктору опостылели: те, которыми правишь, те, которых убивают. И потом он верил в будущее автомобиля. По воскресеньям он ходил на автомобильные гонки. Там он подружился с механиками. И поступил в гараж Сен-Клу — пока чернорабочим, но надеялся на лучшее. Правда, он опять мыл машины, но не только мыл, — и изучал их, и научился править. Разрешение на езду он получил как раз перед тем, как идти в солдаты.

Он должен был бы попасть в артиллерию или кавалерию. Но он больше видеть не мог лошадей. Он умолчал о своих познаниях в этой области, и его сунули в пехоту, в какой-то южный полк, в котором он оказался одним из немногих парижан.

Он был в 17-м пехотном, стоявшем в Безье, когда произошёл бунт и солдаты перешли на сторону виноделов. Виктор Дегенен, росший как попало, никогда не думавший, что можно вступить в профсоюз, теперь в полку, где шли разговоры о том, что правительство будет массами расстреливать солдат за восстание, вдруг понял, что такое солидарность трудящихся. И самый смысл труда для него преобразился. Слышанные с детства рассказы об отце и борьбе рудокопов вдруг приобрели совсем другой смысл. Он стал интересоваться рабочим движением. В казармах тайком читали социалистические газеты. Когда 17-й пехотный, несмотря на все обещания, после предательства, на которое был способен только Клемансо, всё-таки был отправлен в исправительный лагерь, Виктор с помощью новых друзей, которых он там нашёл, превратился в настоящего борца за свой класс. Вернувшись из солдат, он поступил шофёром в Генеральное общество такси в Париже и сейчас же стал членом профсоюза. В 1909 году он вступил в социалистическую партию.

В этот ноябрьский вечер 1911 года он вёз Катерину в маленьком тряском красном «Виснере», потому что он не мог бросить её одну над Сеной, у зовущей воды. А между тем он и так уже опоздал: он ехал на митинг на биржу труда, и дело как раз было серьёзное. Но когда они сели за столик с этой девушкой — красивая, ничего не скажешь, и совсем из другого мира, — он не перебивал её, а она стала говорить о себе, о своей жизни. Ему было интересно. Они пили горячее вино, и она говорила о своём детстве, о Люксембурге, где она жила в пятнадцать лет, о матери, об этом странном мире, где люди не работают, будто харч с неба падает, о денежных переводах, приходящих каждый месяц, о далёких, как эхо, нефтяных источниках.

Ему хотелось знать, почему ей вздумалось броситься в Сену. Это значило рассказать ему всю свою жизнь. От Клюза до Берка, от смерти молодого рабочего-часовщика до смерти супругов Лефрансуа-Гезэ, до самоубийства Поля и Лауры Лафарг. Что же это вызвало её на такую откровенность? Скорее всего, взгляд Виктора, что-то крепкое в нём, а не его короткие замечания во время рассказа, хотя Катерина чувствовала, насколько этот чужой человек, не имеющий ни малейшего отношения ко всему тому, от чего она бежала, сразу, непосредственно, понимает всё то, о чём она никогда не могла бы слова сказать даже Марте. Или матери, — ведь в жизни госпожи Симонидзе самым знаменательным событием была перепланировка бульвара Распай.

Виктор не был, что называется, красивым парнем. Высокий, широкоплечий детина, с резкими, пожалуй даже правильными, чертами лица, но всё дело портил рот, слишком тонкий и широкий. Белокурый, как Ионгенсы, тоже из фламандцев. Но какая разница между ними! Такая же, как между их классами. Его взгляд не был похож ни на взгляд финансиста, ни на взгляд католика. Привычка смотреть жизни в лицо, взгляд боксёра. Уже в двадцать шесть лет на смуглой, покрасневшей на затылке, шее появились морщины. Обветренное лицо обгорело, как у всех людей, работающих на открытом воздухе. Это не похоже на преднамеренный загар спортсменов.

Он посматривал на часы. Митинг! Но всё-таки, когда она заговорила о самоубийстве Лафаргов, он не удержался и начал спорить, так как относительно этого у него было своё мнение. Он читал утром «Юманите». И он находил, что его газета заняла недостаточно отчётливую позицию.

— Как хотите, а меня это дело коробит. Да взять хотя бы вас, какое это на вас произвело впечатление. Конечно, вы к этому были подготовлены. Но всё-таки можно и должно осуждать вождя рабочего класса, бежавшего с поста. Вы-то, конечно, будете спорить. Вы находите такую смерть прекрасной, великой и прочая ерунда. Ну, а я вот не нахожу. Я нахожу, что в этом есть что-то жалкое: зачем это было нужно дочери Карла Маркса? Не знаю, говорит ли это вам что-нибудь, — Карл Маркс? Но для нас, понимаете ли, для нас, пролетариев… Пролетарии всех стран… Нет, к чёртовой матери, такие слова запрещают вдруг взять да и наложить на себя руки, здравствуйте пожалуйста! Я глубоко уважаю Поля Лафарга: он был борцом рабочего движения, отдал всю свою жизнь нашему классу, он никогда его не предавал. Но смерти своей он нам не отдал. Его смерть не имеет ничего общего с его жизнью, с тем, что заставляет меня снимать перед ним шапку. Вот об этом-то «Юманите» ничего не сказала, и напрасно — жаль. Чертовски жаль.

Он дубасил кулаком по столу. Катерина своим мягким, поражавшим французов голосом старалась всё-таки защитить не только Поля и Лауру, но самоубийство вообще. Это же христианский предрассудок… Виктор резко прервал её:

— Это ещё что? Отнимать у революции силы, оттого что боишься болезней или старости и тому подобного, это у меня, матушка, предрассудки? Классовый это предрассудок, вот что, предрассудок моего класса, того, что идёт в бой и не хочет, чтоб у него отнимали бойцов! Самоубийство — это отступление перед трудностями. Что может быть страшнее для пролетария, который знает, что он пролетарий, то есть борец за свой класс, чем дать оружие в руки противника, буржуазии, против самого себя, то есть против кусочка своего класса? Убивая себя, он даёт им это оружие. Кончать самоубийством могут буржуи.

— Безработные тоже кончают с собой, — тихо сказала Катерина.

— Во-первых, их толкают на самоубийство, это больше похоже на убийство, чем на самоубийство. И потом эти ребята накладывают на себя руки оттого, что не знают, как бороться с нуждой, оттого, что думают, будто ничего нельзя изменить на свете, вот они и бегут. Это вы вбили им в голову такие мысли, с вашим христианским или вообще любым смирением, и они от него подыхают. Но если они сознательные…

Катерина слушала его. Она не протестовала против этого «вы», объединяющего её с буржуазией: она думала о денежных переводах из Баку. Она терпеливо слушала этого человека, который насиловал её мысль. Она молчаливо, большими глотками, пила горячее вино.

— Одиннадцать часов. А я всё разговоры разговариваю! Я обязательно должен попасть на митинг ещё до голосования. Знаете, если б вы принимали участие в борьбе, вы бы никуда не кидались. Поверьте мне, что если Лафарг покончил с собой, то, значит, он в чём-то разошёлся с рабочим классом.

С каким пафосом он каждый раз произносил слова — «рабочий класс»! У Катерины сжалось сердце, когда она подумала, что останется одна. Она собиралась попросить его взять её с собой, когда он сказал:

— Не хочется мне оставлять вас одну с вашими мыслями. Зря я, что ли, не позволил вам дурака валять, чтобы вы, только я отвернусь, опять туда побежали? И потом, как знать? Может, если вы пойдёте со мной, вам станет стыдно и вы передумаете?

V

Что Катерина знала о рабочих? Ничего. То, что она встречалась с анархистами, по большей части печатниками — то есть с категорией рабочих, приобретших специальную культуру, а с ней и некоторые идеологические черты мелкой буржуазии, — то, что она знала Либертада и ещё нескольких человек, это ещё не приблизило её к рабочим.

В сущности они были для неё такими же далёкими, такими же абсолютно чужими, как для госпожи Симонидзе. Было ли у неё какое-нибудь представление об их жизни? Нет. Она ничего не знала о детстве рабочих, непохожем на её собственное детство, как кошмар не похож на спокойный сон; в её среде у человека до двадцати лет редко появлялось чувство ответственности, а для мальчиков и девочек рабочей среды жизнь, точнее говоря — ад, начинается задолго до того, как они перестают расти, даже до половой зрелости. Это тоже углубляло пропасть между ними и Катериной. Потом были проблемы, важные для неё проблемы, которых, казалось ей, рабочие не понимали: не то чтобы они не могли их разрешить, но они как будто даже никогда их себе не ставили.

Всё это, вместе с трудностями языка, словаря, заставляло Катерину считать их ниже себя. Она не замечала, что часто всё было как раз наоборот: именно она-то и спорила ещё о том, что на самом деле было уже осколками другого века, мало того — другого мира. У них к тому же не было и времени заниматься спорами — у них были свои проблемы, более насущные, требующие немедленного решения.

Катерина не имела никакого представления о том, что такое рабочий день. Возможно, именно это так резко отделяет буржуазию от пролетариата. Буржуазия любит говорить о тех из её среды, кто «работает». Но работу не ради насущного хлеба, работу, после которой остаётся больше свободного времени, чем нужно для того, чтобы восстановить силы для работы на следующий день, работу имущих, — словом, работу тех, кто откладывает и накопляет, можно сравнить с работой рабочего только благодаря страшной игре слов.

Особенно же работа на заводе, где человек от утреннего до вечернего гудка во власти хронометража, определяющего малейший жест… Возвращение домой — не звучит ли это иронией? — недостаток во всём, трудности, долгие мечты о каждой необходимой вещи; наконец — необеспеченность завтрашнего дня, нависшая над вами гроза — вот станет завод! — безработица. Нечто непонятное, внезапное.

Катерина, которая считала ужасным существование эксплуататоров и эксплуатируемых, сама не знала, до какой степени она права, считая это ужасным. Её собственная жизнь была главным препятствием к тому, чтобы ближе узнать людей, живущих совсем по-другому. Между ними и ею стоял этот денежный переводик из Баку.

Вот почему не было ничего удивительного в её глубоком неведении рабочего движения и жизни рабочих. Когда временами её брало любопытство, она не умела проникнуться насущными нуждами класса, настоящие условия жизни которого ей были неизвестны. Споры, вокруг которых разыгрывались исторические события, например, борьба реформистов, анархо-синдикалистов и гедистов во Франции, были для неё книгой за семью печатями. Слово «профсоюз» было для неё связано с чем-то чудовищно скучным, с какими-то бюрократическими интересами, которые она презирала. Повседневная организованная борьба бледнела перед огнями революции, с которыми она неизменно её сравнивала. В политическом убийстве, в блеске бомбы в общественном месте она находила лиризм, силу воздействия и с презрительной миной упрекала «этих социалистов» за то, что они не понимают этого.

Виктор был для неё совершенно новым человеческим типом. Его манера говорить, несмотря на неприемлемость его убеждений, казалась ей чем-то исключительным, так как она никогда не встречала партийных работников, — авангард рабочего класса, — с ранних лет привыкших говорить и действовать.

И наконец, может быть, в тот вечер Катерина ехала на биржу труда просто с мужчиной. Они с трудом нашли, где поставить маленький «Виснер» Виктора — так, чтобы не слишком далеко от улицы Шато-д’О: всюду вдоль тротуара стояли пустые такси. По соседству, в небольших кафе, шли горячие споры: шофёры вышли на минутку подкрепиться. Виктор на ходу пожимал руки. Большой зал биржи был набит до отказа. Баня. За три часа успели и накурить. Среди шума доносились слова оратора. Сплошная толпа шофёров слушала, сидя и стоя, в рабочей одежде, смахивающей одновременно и на мундир и на ливрею, но в которой всё-таки, несмотря на незначительность возможностей, как-то проявлялся индивидуальный вкус.

Старики, долго работавшие извозчиками в «Урбен» [3], призывали к благоразумию. За трибуной стояли усталые люди, охрипшие, но с живыми глазами. Катерина попала в самый разгар сражения.

Идя за Виктором по проходам между шофёрами, среди которых были и женщины, но совсем на неё не похожие, она боялась, что на неё будут смотреть с любопытством и, может быть, больше чем с любопытством. Но все были слишком заняты, чтобы обращать на неё внимание. Кое-кто из близстоящих обернулся. Лёгкое недоумение на лице. Виктор, подойдя с ней к трибуне, мимоходом сказал кому-то: «Своя» — и тут же заговорил о текущих делах. Катерина не улавливала, о чём они говорят. Они часто повторяли цифру, ту же, что раздавалась с трибуны: тридцать три процента…

В кулуарах непрерывно ходили. На площадке, за трибуной, появлялись загадочные для Катерины посланцы. Оратор, который был несомненно предметом негодования слушателей, едва ли был центром их внимания. Катерина по дороге даже не спросила своего спутника, что это за митинг. Она только что прибыла в Париж, и звучавшее кругом слово «забастовка» не дошло до её сознания. Её больше интересовал вид этих людей и внезапный гнев одного из шофёров, который с места показывал на какого-то парня с квадратными плечами, сидевшего на три ряда дальше:

— Я вам говорю, что я его знаю! Какой это к чёрту шофёр! Нам здесь легавых не надо!

Оратор под шиканье и свист удалился. Аплодировали следующему, одному из руководителей профсоюза. Виктор крикнул: «Да здравствует Фиансетт!» — и продолжал разговор с маленьким краснощёким шофёром: разговор всё время вертелся вокруг гаража на бульваре Шаронн и общества «Метрополь» — за ним всё дело. Во «Французском» всё налажено.

Было около часу ночи, когда председатель митинга поднялся посреди невообразимого шума и стал читать какую-то записку. Непонятное молчание охватило вдруг две тысячи шофёров: поставили на голосование вопрос о забастовке на следующее утро; забастовка была единодушно принята при общем энтузиазме, и зал, стоя, запел «Интернационал».

Выходя, Катерина, которую вся эта картина отвлекла от её мыслей, вдруг почувствовала себя брошенной, чужой. Вот опять начнётся ночь. Её брало отчаяние при мысли, что Виктор уйдёт. Она спросила его:

— Куда вы теперь пойдёте?

— Как куда? На боковую! Спать осталось совсем немного: в шесть часов уже надо бежать в забастовочный пикет.

Что-то разбилось в Катерине. И в то же время ей было немного стыдно своих мыслей: что же она воображала? Теперь идёт сражение. У Виктора свой долг забастовщика, а она…

— Скажите, товарищ, не могла ли бы я быть вам чем-нибудь полезной? Для забастовки? Нет ли для женщины, которая бы отдала своё время…

Виктор колебался, он не совсем себе представлял… Катерина настаивала. Она предоставляла себя в распоряжение забастовщиков. В голосе её была мольба. Это Виктор отлично слышал, и, может быть, потому он сказал ей:

— Что ж, приходите завтра утром, к девяти, на улицу Каве в Леваллуа, дом профсоюзов. Может быть, найдётся…

Теперь он должен, перед тем как идти домой, поставить машину в гараж. Он всё-таки предложил Катерине подвезти её. Без особого восторга, правда. У неё хватило духу отказаться.

Катерина, стоя на тротуаре, смотрела вслед маленькому красному «Виснеру», пока он не исчез за бульваром Барбес. Такси разъезжались во все стороны, толпа расходилась с митинга.

Полицейский в похабных выражениях предложил ей идти домой. Она удивлённо посмотрела на него. Тут она вдруг вспомнила, что уже час ночи и что она стоит одна, без шляпы, возле биржи труда.

VI

В 1866 году император даровал Дебошу титул барона, и муниципалитет Парижа купил у него монополию, проданную ему несколько лет тому назад.

Тряские пролётки, в которых мелкие хозяйчики возили по Парижу парижан и иностранцев, уже не соответствовали величию царствования. Господина со смешной фамилией и его предложение скупить все выезды и заменить их наёмными экипажами, соответствующими роскоши Империи, встретили очень благосклонно. Его предложением заинтересовались некоторые муниципальные советники.

Было это во время Всемирной выставки в 1855 году. Извозчикам, у которых была своя пролётка или ландо, очень скоро ничего не оставалось делать, как продать их по цене, назначенной компанией Дебоша. Скупив таким образом триста выездов, компания овладела парижской мостовой. Но накануне грандиозной выставки 1867 года, когда движение в Париже стало больше и доходней, различные финансовые группировки стали нажимать на муниципальный совет, чтобы тот ликвидировал эту компанию и дал возможность новым фирмам использовать клиентуру извозчиков.

Для этого пришлось выкупить данную раньше привилегию и приобрести у компании Дебоша выезды, стоившие по крайней мере по три с половиной тысячи франков. Сумма получалась внушительная. Город залез в долги на пятьдесят лет. В придачу разорились ещё на баронский титул, который, правда, ничего не стоил.

Новоявленный барон, продав свою компанию, основал новую — «Всеобщую компанию наёмных экипажей» — и продолжал наживаться на движении Парижа, как будто он ничего и не продавал. Правда, он делил теперь клиентуру с тремя или четырьмя компаниями, в которых он, кстати, лично или через посредников очень выгодно поместил деньги, полученные от города Парижа.

«Всеобщая компания» была наиболее богатой, наиболее солидной из всех парижских компаний, занимавшихся извозом. Её капитал постепенно разрастался и в 1896 году достиг пятидесяти трёх миллионов, вложенных главным образом в недвижимое имущество. По правде сказать, эта цифра в пятьдесят три миллиона представляла собой номинальную оценку имущества компании, данную непогрешимыми экспертами; а эксперты никогда бы не позволили себе слишком высоко оценить состояние, правда, значительное, но владельцы которого, конечно, предпочитали, чтобы налоги были низкие, а доходы не слишком известны.

Старый барон умер, и имя Дебоша напоминало уже только об анекдоте, забытом с первыми днями Республики. Судьба компании была в руках крупного финансиста, ловкого администратора — Жозефа Кенеля. Под его руководством увеличилось недвижимое имущество компании. Жозеф Кенель, как демократ, держался того мнения, что трудящиеся должны участвовать в доходах дела, успехам которого они способствуют. Вот почему каждый раз, как увеличивался капитал компании, он оставлял акции для извозчиков, чтобы дать им возможность вкладывать в предприятие свои небольшие сбережения. Старые извозчики, те, которые ещё помнили времена барона Дебоша, гордые тем, что они теперь акционеры, и сознавая общность своих интересов с интересами своей компании, защищали перед товарищами тот социальный мир, который, как говорил Жозеф Кенель, царил бы всюду, если бы бесчеловечные и слепые хозяева не были сами же первые его врагами.

Идиллические времена, когда «Всеобщая компания» не знала внутренних неладов! Конечно, везде бывают беспокойные субъекты, и иногда приходилось увольнять слишком шумного, бранчливого извозчика. Но дальше этого не шло. Остальным и в голову не приходило объединиться с этим нежелательным и тут же ликвидированным элементом. Правда, в 1865 году, в последние дни существования компании Дебоша, случилась забастовка, но барон быстро с нею справился и предал стачечный комитет суду.

По мере роста компании и роста её капитала (увеличившегося не только благодаря выпуску новых акций, но и благодаря росту основного капитала, что позволяло рассчитывать на большие проценты в будущем), Жозеф Кенель стал работать над тем, чтобы расширить сеть связей компании с другими предприятиями. Он сумел в отделениях, созданных для эксплуатации земельных участков в провинции, на небольших заводах пищевой промышленности, в предприятиях общественного транспорта, в деревнях и так далее — связаться с полезными людьми, уже входящими в другие крупные предприятия; он вводил их в правление тех предприятий, над которыми простиралась власть старой компании.

Кроме того, этот гениальный предусмотрительный человек понял, что по мере развития самой базы его парижского предприятия в один прекрасный день могут возникнуть нелады как с извозчиками, так и с конкурирующими компаниями; и так как он знал, что на муниципальный совет, меняющийся, подвластный выборным приливам и отливам и дорого стоящий, опираться не приходится, особенно в плохие времена, то он пользовался хорошими временами, чтобы установить связь с префектурой. С незапамятных времён «Всеобщая компания» обслуживала начальников отделений набережной Орфевр [4] и снабжала их не только экипажами, необходимыми для выполнения служебных обязанностей, но и экипажами, в которых господа полицейские с жёнами выезжали по воскресеньям в Мёдонский лес; для высших чинов даже имелись прекрасные коляски, нисколько не похожие на наёмные.

Традиция эта продолжала держаться и тогда, когда в начале XX века компания, отдавая дань прогрессу, пустила по улицам Парижа первые такси или таксометры. Это нововведение было необходимо, так как доходы компании после закрытия Всемирной выставки, в связи с которой количество извозчиков в Париже ещё увеличилось, сильно упали. Новый этап, новые методы работы. Потом компания выпустила автомобили марки «Виснер». Благодаря Жозефу Кенелю префектура также пользовалась «Виснерами». Следует поддержать молодого и смелого фабриканта, которому газеты пели хвалебные гимны и который поставил французскую автомобильную промышленность на второе место в мире после Соединённых Штатов. Нужно сказать, что в правлении «Виснер» можно было встретить крупного сахаропромышленника Жильсон-Кенеля, племянника старого Жозефа Кенеля, и несколько человек — бывших послов и министров, — входивших в «Общество недвижимостей Кенель», завладевшее районом Инвалидов, в «Земельную компанию XVIII округа» и так далее.

Когда пришлось заменить прежний инвентарь более современным, Жозеф Кенель постарался ещё увеличить капитал предприятия. Компания систематически рекламировала себя среди извозчиков: предприятие может принять грандиозные размеры, они будут дураками, если не воспользуются таким случаем. Сотрудничество труда и капитала. Их старость будет обеспечена; вот почему извозчики наскребли и отдали свои последние сбережения и тем самым, помогая компании приобретать автомобили, сами себя, вместе со своими клячами, лишили работы; по крайней мере те, которые не сумели изучить новую профессию и стать шофёрами.

Условия новой работы совсем не походили на прежнюю идиллию. Таксометр поставил извозчиков и шофёров в более тесную зависимость от компании, он устанавливал надзор, приближавший их ремесло к ремеслу рабочего на заводе. И в то же время все эти сложности со специальным тарифом за багаж, загородным тарифом, оплатой обратной дороги, двойным тарифом, согласно количеству седоков, давали возможность всячески обходить компанию. Против этого все компании, сообща и поддерживая друг друга, боролись с помощью специальной полиции и широкой системы шпионажа: они наняли верных людей, ветеранов колониальной армии, бывших полицейских, и поручили им простое дело — записывать у вокзалов, у застав номера машин, количество пассажиров в машинах, чемоданов и узлов. Таким образом обманщиков можно было тут же обличить. Так же как тех, которые ездили с пассажирами, не спуская флажка. Пойманных с поличным выгоняли, а так как организация надзора была общая, то все компании пользовались установленными списками. Обманщики были таким образом известны каждой компании, и достать работу им было невозможно.

И потом автомобиль — это машина. Чем больше она бегает, тем больше доходу. Она никогда не устаёт. Не то что лошадь, выносливостью которой ограничивался рабочий день извозчика. Ничто не ограничивало рабочий день шофёра. Даже закон.

Предложение, сделанное «Всеобщей компанией» — пустить по Парижу наёмные автомобили, — исходило от смелого дельца — Жозефа Кенеля. Но у машин, выпущенных в 1905 году, скоро появилась конкуренция. Создавались новые компании, на которых не лежал мёртвый груз лошадей и колясок. Компании побивали друг друга количеством машин. За два года число авто-такси в Париже головокружительно возросло. Одновременно приходилось набирать шофёров: они приезжали в Париж из глухой провинции, полные иллюзий относительно нового, современного ремесла. Доходы компании росли с ростом количества машин. Но Жозеф Кенель видел пределы своего владычества. Он принял меры для борьбы с грядущими опасностями.

Уже в 1908 году он основал, войдя в соглашение со всеми крупнейшими соперничающими обществами, консорциум, который в сущности делал конкуренцию невозможной. Конец войне тарифов. И главное, это давало возможность, когда нужно, оказывать давление на Парижский муниципальный совет, от которого зависели законы об извозном промысле и налоги на городской транспорт. Кроме того, консорциум был выгоден ещё и с другой точки зрения.

Дело в том, что консорциум организовал в гаражах продажу бензина шофёрам. Это значило, что к 72,5 процента, которые шофёры обязаны были отдавать компании с дневной выручки, следовало прибавить ещё одну доходную статью. Консорциум вступил в соглашение со «Стандард ойл». Полковник Моррис, доверенное лицо этого мощного предприятия, специально прибыл в Париж для подписания договора об импорте румынской нефти и организации её сбыта. Для виду было основано небольшое французское акционерное общество под председательством Виснера. В правление вошли парижский генерал-губернатор, один из бывших лидеров социалистической партии, ставший министром и связанный с Жозефом Кенелем узами давнишней дружбы и общностью демократических убеждений, представители берлинского «Дисконто банк» и «Дейтше банк», крупных французских банков, Жильсон-Кенель, два министра. Словом, это было могущественное собрание, — мирового масштаба. Нефтяной рынок обслуживался не только «Стандард ойл». Акционерное общество вошло в соглашение со своими соперниками, Нобелем и Ротшильдом; рядом с американской нефтью стояли, плечом к плечу, румынская и русская нефть, и таким образом бакинские нефтяные источники Симонидзе через немецкие банки, бывшие в дружеских отношениях с Виснером, стали поставщиками консорциума.

И всё-таки это блестящее предприятие, которое в одном только Париже ежедневно продавало такси около полутораста тысяч литров бензина, не устояло против неожиданного противника: бензола.

С самых первых дней существования автомобиля шла борьба между бензолом и нефтью, но бензолом пользовались только как составной частью. Через посредство чего-то, вроде бензолового треста, нефтепромышленникам удалось прийти к соглашению. Но бензол стоил дешевле бензина, и шофёры такси догадались вопреки богатой научной литературе, убеждавшей их этого не делать, пользоваться чистым бензолом. Несмотря на науку, такси бегали не хуже прежнего. Но это грозило разорить консорциум, влезавший в большие расходы, беспрестанно выпускавший новые автомобили. Могло случиться, что в один прекрасный день он окажется с большими запасами на руках и с договорами, которых он не сможет выполнить.

Но в рождественский вечер, у Дианы Брюнель, в один из тех вечеров, на которых гости целовались под пучком омелы в холле, какому-то муниципальному советнику пришла в голову мысль, что шофёры обкрадывают город, так как бензол не подлежит обложению налогом. С лихорадочной поспешностью вдохновения он составил докладную записку, проект декрета, надеясь провести его ещё до нового года. И уже в начале января муниципальный совет обложил бензол налогом в пять франков — именно это и вызвало в 1911 году конфликт между шофёрами и хозяевами.

Забастовка разразилась в тот момент, когда декрет о налоге, принятый сначала временно, должен был, начиная со вторника, 28 ноября, окончательно войти в силу. В ответ на налог на бензол шофёры требовали, чтобы хозяева, которым они каждое утро оплачивали бензин за целый день вперёд, оставляли шофёрам больше прежнего из выручки. Шофёры требовали, чтобы вместо 27,5 процента им оставляли 33 процента выручки. За день они наезжали для себя не больше 8 франков 50 сантимов, газеты это признавали; 33 процента дали бы им 9 франков 75 сантимов.

Вокруг этого 1 франка 25 сантимов начиналось сражение.

Но конфликт из-за налога на бензол был только предлогом, борьба была уже раньше открыта хозяевами. Они давно дрались за то, чтобы шофёры не рассматривались как служащие: это позволило бы им обойти законы, по которым хозяева отвечают за несчастные случаи. Только что проведённый новый закон о пенсии рабочим, которому консорциум не собирался подчиняться, побуждал сломить боевой дух шофёров; за последнее время они показали себя в целом ряде стычек, не предвещавших ничего хорошего.

Консорциум решил объявить шофёрам беспощадную войну.

VII

Уже с утра вторника забастовка была почти всеобщей. Забастовочным пикетам удалось убедить тех, которые ещё колебались. Ни одна машина не вышла из гаражей «Французской компании» в Леваллуа, на площади Коланж и на улице Боден. «Наёмный автомобиль» присоединился целиком. Во «Всеобщей компании пролёток», во «Всеобщей компании экипажей» не было ни одной машины, которая бы работала.

С «Урбен» и «Метрополь» ещё не разговаривали: в течение дня это можно было уладить.

В то же утро сдались многие хозяева прокатных машин и небольшие компании, не входящие в консорциум. Ладно, пускай 33 процента. На местных митингах эти частичные победы вызывали энтузиазм, но шофёры тех компаний, которые согласились на прибавку, уже не могли отказываться выходить на работу. Везде было принято предложение Фиансетта, сделанное от имени профсоюза: те шофёры, которые выйдут на работу, будут каждый день отсчитывать пять франков стачечному комитету для поддержки товарищей, и чтобы их не принимали за штрейкбрехеров, им будет выдана карточка, которую они вывесят на машине на самом видном месте. А сколько всего штрейкбрехеров? Триста — четыреста?

Всего было 6500 забастовщиков и от 1800 до 2000 работающих, вносящих ежедневно отчисления от заработка, которые составляли примерно сумму в 10 тысяч франков. Правда, по городу ездило меньше четверти обычного числа машин, и потому работать было легче и выгодней. Но если вспомнить, что, включая 33 процента, выручка до забастовки не достигала 10 франков, эти 5 франков были тяжёлой данью.

В доме профсоюзов на улице Каве, в Леваллуа, после некоторых колебаний Катерину приняли на работу. Она бесплатно взяла на себя секретарские обязанности. Сортировала карточки. Записывала просьбы о пособии семейным шофёрам. Она занималась всем понемногу: ей приносили сведения из гаражей, и, разобравшись в неграмотных смятых записках, она передавала их содержание в трёх или четырёх строчках для каждодневного отчёта центральному забастовочному комитету. Каждое утро в девять часов она была на работе, даже не удивляясь своей новой жизни. Автобус довозил её от Монпарнаса до площади Перейр, тут она садилась на тряский громыхающий трамвай, шедший от Маделен. Она узнавала свой трамвай по зелёному фону надписи: Маделен — Леваллуа — Перре. Она карабкалась наверх по узенькой лесенке: внизу от аккумуляторов шёл невыносимый запах кислоты, и она начинала кашлять. Казалось, что от скамеек, обтянутых желтовато-красным сукном, вылинявшим с годами, подымается густое облако пыли.

К двенадцати за ней обычно заходил Виктор. Они завтракали в маленьком кафе рядом с домом профсоюзов, за длинным мраморным столом, где товарищи и чужие по-домашнему подсаживались к ним. Меню, с подтёками от уксуса или масла, написанное расплывшимися лиловыми копировальными чернилами, было не очень богато выбором, и потом — лук во всех блюдах! Зато — разговор, грубоватый, но дружеский приём, который Катерина немедленно там встретила. Она работает для забастовки, верно?

Один раз она пошла на площадь Коланж посмотреть на забастовочные пикеты. После этого она целых два часа провела с Виктором. Странно всё-таки, как он поручился за неё. Немного легкомысленно, может быть? Да что там, он был уверен в ней: он спас ей жизнь. В Леваллуа всё шло как по маслу. Но в гараже Шаронн были замечены лисицы [5]. В субботу Дегенен должен был быть там в семь часов утра, чтобы помочь товарищам. Будет дело! «Можно мне с вами?» Он не знал, что сказать. Впрочем, пускай! Эта барышня, которая просто-напросто превратилась в товарища, была ему симпатична. Пускай посмотрит, как они расправляются в таких случаях.

Она встретилась с ним в трактирчике напротив гаража. Шофёры целой группой стоя пили кофе с коньяком.

В предутреннем свете, по другую сторону бульвара, перед гаражом, темнела группа полицейских. Виктор разговаривал с высоким рыжим парнем, он познакомил его с Катериной: Башеро, из гаража напротив. Говорили, будто компания, чтобы штрейкбрехерам не помешали пройти в гараж, оставила их там ночевать.

Но пока что одного поймали, и группа товарищей привела его в кафе. Он был немного бледен. Старик, бывший извозчик, с седыми усами. Ему было не по себе. Войдя, он осмотрел тех, что стояли у стойки. Его беспокойные глаза встретились с глазами Катерины.

— Ну что ж, выпьем? Смотри веселей, папаша. Ведь мы только поговорить. Что ты будешь пить?

Хозяин вопросительно смотрел на него. Старик как будто с сожалением сказал:

— Мазагран [6].

С ним разговаривали, может быть, немного напористо, но больше для смеха. Рыжий, Башеро, который знал его, спорил с ним. Как это можно после четырёх дней забастовки… Что же он этим выиграет? Разве он не голосовал за забастовку со всеми вместе? Старик стоял опустив голову. У него дети. Жена больна. Дети не его, сына, а сын в больнице, вдовец. Накануне он получил письмо от компании: его предупреждали, что забастовка негласно закончена, — зачинщики будут рассчитаны. От него зависит доказать, сделать первый шаг…

Он вытащил письмо. Все вокруг нагнулись над хозяйской писулькой, дрожавшей в старческих руках.

— Дай мне это, — сказал Башеро, — для центрального забастовочного комитета…

Старик протянул ему письмо. Он как будто решился. Покачал головой. Потом вдруг сказал:

— Ладно, не пойду.

С другими было не так просто. На бульваре шёл довольно крупный разговор с долговязым шофёром, — он во что бы то ни стало хотел пройти, злился. По ту сторону полицейские уже начинали приходить в движение. Ему говорили:

— И у тебя хватит совести? Полицейских на товарищей натравливать?

— Пропустите, я вам говорю, плевать я хотел на вашу забастовку. Я хочу жрать, не знаю, как вы.

Пришлось ему объяснить, что пройти в гараж — дело небольшое, а вот как он выйдет, за это уж никто не ручается.

Кстати, может быть, в гараже действительно находились штрейкбрехеры, но факт тот, что они оттуда не выходили. К восьми часам ворота внезапно распахнулись и выскочили две машины. Тогда стало заметно, что на бульваре Шаронн собралось человек триста. Такси были похожи на крыс, выскочивших из норы и вдруг оказавшихся среди бела дня в комнате, полной народа. Заколебавшись, они повернули и покатили в разные стороны.

Свистки полицейских разорвали утренний воздух. Почти в ту же минуту, пока фараоны наваливались на забастовщиков, зазвенело разбитое стекло: одно из такси неудачно решило свернуть с бульвара, и на углу улицы в него полетели камни.

Полиция завертелась, как рой синих мух. Казалось, что она ищет труп. Но лисица бежала без оглядки. Катерина, стоя у окна кафе, смотрела, как полицейские, не зная на что решиться, оглядывали улицу: зайти в кафе? Задержать кого-то из многочисленных прохожих, которых легко было узнать по форменной шофёрской одежде, но кого? Она вдруг заметила, что Виктор и Башеро исчезли. А тут как раз фараоны со всех ног бросились бежать в обратную сторону по бульвару. Катерина вышла посмотреть.

В двухстах метрах посреди мостовой второе такси жалобно лежало на боку и горело в белых облаках дыма. Человек пятьдесят забастовщиков мчались по бульвару, сворачивая направо и налево. Рядом с машиной стоял выброшенный из неё обалдевший штрейкбрехер и смотрел на случившееся несчастье. Вокруг него жестикулировали полицейские. Он с трудом отвечал, воздевая руки к небу. Катерине было плохо видно, но, верно, его проучили, так как он тихонько потирал морду.

Тут она заметила Башеро.

Сидя верхом на каменной стене, ограждавшей гараж, размахивая кулаками, в кепке набекрень, он говорил с теми, которые находились внутри. Его голос раздавался по всему бульвару. Он воспользовался тем, что полиция, растерявшись, никого не оставила у ворот гаража. Подсадил его, видно, Виктор, стоявший у стены. Кулак там, наверху, подчёркивал фразы. Но это длилось недолго. Полиция возвращалась. Виктор потянул Башеро за ногу, тот спрыгнул, и они оба бросились бежать. Фараоны кинулись за ними; но как раз, совершенно случайно, целая группа шофёров переходила улицу. Может быть, они спокойно возвращались в гараж… Это умерило пыл полицейских.

Катерина нашла Виктора в Леваллуа. Завтра делегация шофёров собирается на похороны супругов Лафарг. Пойдёт она с ними? Они сговорились встретиться.

VIII

Около десяти часов неожиданно на улице Блез-Дегофф появилась Марта. Катерина совсем про неё забыла: ей казалось почти невероятным, что только неделю тому назад она вернулась в Париж исключительно из любви к этой сумасшедшей.

Кстати, всё прекрасно наладилось: с Жорисом оказалось чистое недоразумение. Какой-то болван этот судебный следователь. Инспектор полиции тоже перестарался. Жорис обратился к Клемансо, прекрасно знавшему заслуги голландца перед Францией, и Клемансо заступился за него перед министром юстиции.

Ни слова о покойниках. При имени Клемансо Катерина нахмурилась. При чём тут усмиритель Вильнёв-Сен-Жорж? Зачем ему было покрывать спекулянта наркотиками? Так она теперь про себя называла Жориса де Хутен, не столько из уверенности в том, что он действительно спекулянт, сколько из-за Клемансо. И потом в четверть первого она должна была встретиться с Виктором и делегацией шофёров у выхода из метро Ар-э-Метье. Она одевалась, плохо слушая Марту. Нет, она не может пойти с ней завтракать на Марсово поле. Она отделалась от своей единственной подруги и пришла на свидание за четверть часа до назначенного срока. Погода была омерзительная.

В колонне забастовщиков было человек триста. С Виктором были Башеро и очень молоденькая маленькая женщина, брюнетка, которую он держал под руку. Катерина сразу подумала, что, если б её хорошо одеть, она была бы совсем красивой.

— Моя приятельница, — представил её Виктор, — товарищ Катерина, о которой я тебе рассказывал.

Просто смешно, как хочется плакать. В течение этих нескольких дней Катерина совсем не думала о том, есть ли кто-нибудь у Виктора. Это её не касалось, не влюблена же она в него в самом деле. Жаннетта Бернар работала на улице Мира, у Ворта. Это имя напомнило Катерине былой блеск её матери, госпожи Симонидзе. Жаннетта было одета по моде, как Катерина, но разница была настолько очевидна, что с первого взгляда платье разделило их как пропасть. Несмотря на это, они сейчас же оказались вместе, несколько особняком в толпе шофёров, и Виктор смотрел на них обеих с некоторой гордостью. Жаннетта была так же хороша собой, как и Катерина. На ней была новая шляпа с широкими полями и целой горой чёрного мятого тюля: это тогда называлось «аннюажеман». Виктор и Жаннетта жили вместе немножко больше года.

Шёл дождь с самого утра. Ветра не было, но стоял пронизывающий туман, который время от времени разрезал холодный ливень. Колонна по улице де Фонтен вышла на улицу Тампль. Улица Дюпети-Туар была оцеплена, там набился народ — от улицы Кордери до улицы Франш-Контэ. Катерине показалось, что собралась огромная толпа: тысяч пятнадцать человек. Башеро был недоволен.

— Смотреть не на что! Это называется, по-вашему, толпа? Два с половиной человека! Подумаешь! Пятнадцать тысяч для Парижа — это кот наплакал, говорю вам. В Берлине было четыреста тысяч на похоронах рабочего. А тут для Лафарга, нет, вы себе представляете, что это значит — Лафарг!

Можно было это объяснить тем, что шёл дождь. Даже поразительно, что собралось столько народа в такую погоду.

— Вот как? — ворчал Башеро. — А если б была хорошая погода, вы бы сказали, что в такую погоду рабочий едет за город.

Толпа рабочих сгрудилась за цепью, поддерживавшей порядок. Не было видно ни одного полицейского. Похоронные дроги ждали на улице Кордери. Формировался кортеж. Во главе встали шофёры. Перед ними шествовали музыканты и строй красных знамён, штук пятьдесят. В узкой улице, под дождём, они вздымались над тёмной одеждой людей, как диковинное пламя. Группа хорошо одетых людей. Не рабочие. Вожди. Виктор нагнулся к Жаннетте, чтобы показать ей Лонгэ. Толпа встречала забастовщиков криками «ура» и аплодисментами. В петлицах и на платьях алел шиповник [7]. Жаннетта купила у разносчика два цветочка и приколола один Катерине. Их глаза встретились над бумажным цветком; и Катерина совсем растрогалась.

Башеро подтолкнул Виктора:

— Иностранные делегаты!

Англичан можно было узнать немедленно. Большая группа русских; Катерина особенно заинтересовалась ими. Виктор не мог ей сказать, кто они. В первом ряду шла очень красивая женщина. Кто-то сказал, что это гражданка Коллонтай, представительница заграничного бюро российской социалистической партии. Она разговаривала с широкоскулым человеком небольшого роста, с рыжеватыми усами. Катерина думала о матери, бежавшей из России, от рабского брака. И она смотрела на эту молодую женщину, приехавшую в иностранную столицу с мандатом от большой революционной партии, и странно ей это было. Она сжала руку Жаннетты.

— Красавица, правда? — спросила Жаннетта.

Она, конечно, была красива. Но не это главным образом отвлекало Катерину от горького чудовища — ревности, а мысль о социальной будущности женщин. Над головами колыхались плакаты. Секции социалистической партии, провинциальные организации, группа поляков… Когда кортеж тронулся, по двенадцати в ряд, с красными венками и букетами впереди каждой группы, разразился медный плач труб. Оркестр XII округа играл траурный марш Шопена.

Катерина чуть не поссорилась с Виктором. Её раздражало, что играли именно этот марш. Шопен… Шопен… Виктор не мог понять, что ей надо:

— Что вам в этой музыке не нравится? Грустная, самая для нас подходящая…

Может быть, Катерине действовал на нервы не только этот марш, под звуки которого хоронят всю буржуазию и даже королей. Но несомненно, этот незначительный факт отравил для неё похороны. Тем более что на улице Тампль, авеню Республики, бульваре Менильмонтан, до самого въезда на Пер-Лашез, против улицы де-ла-Рокетт, оркестр безостановочно играл и играл только этот марш. Катерина натолкнулась на одно из обычных препятствий в её восприятии социализма. Достаточно было музыкального аккомпанемента, чтобы снова сделать все вопросы спорными, — она начинала сомневаться в правоте партии, которая хоронит своих под звуки шопеновского марша.

Башеро тоже ворчал:

— Пятнадцать тысяч человек на похоронах Лафарга… Конечно, чего правительству стесняться, когда оно видит перед собой такую мизерную кучку людей.

Виктор спорил. Башеро стоял на своём. В сегодняшней газете есть наглый вызов забастовщикам: обвинительный приговор двум профсоюзным работникам за статью, в которой они обличают муниципального советника, инициатора налога на бензол, в том, что он получил взятку от консорциума. Как он это рассматривает? В то время как этот налог вынуждает целую корпорацию к забастовке, буржуазное правосудие выдаёт этому мерзавцу почётную грамоту, а Гиншара, из профсоюза транспортников, бросает в тюрьму.

Кладбище Пер-Лашез — это странный город, в котором дворцы в миниатюре, стоящие между убогими могилами, напоминают о буржуазном великолепии мертвецов. Ангелы из Сен-Сюльпис [8] охраняют почётные списки с именами покойников, звучащими как имена членов правлений. Бронзовые банкиры, беломраморные дамы, новогреческие часовни, плакальщицы на разбитых, как преждевременно разбитая жизнь, пьедесталах, каменные складки драпировок, воображаемые рыдания. Чёрные деревья на сером фоне. Кортеж, следовавший со знамёнами за похоронными дрогами, покрытыми красными иммортелями, казалось, топтал на мелком щебне дорожек длинные столбцы капиталов и доходов. Оба катафалка двигались рядом. Между могилами люди бежали как вперегонки, к крематорию.

Здание это, похожее на храм, тоже навлекло на себя гнев Катерины. Продолжал накрапывать дождь. Толпа собралась перед крематорием, и ораторы говорили, поднявшись на ступени.

Катерина нетерпеливо слушала первые речи. Она скучала, пока Брак переводил речь немца Каутского, пока Камелина переводил Кер-Гарди. Однообразное урчание, в котором не было ничего нового для неё. Один говорил от имени Интернационала, другой от бельгийской социалистической партии. Она слушала старика Вайяна, чьё имя вызывало здесь воспоминания о Коммуне и последнем сопротивлении коммунаров между могилами. Она потащила Жаннетту вперёд, ей хотелось послушать, что скажет русская социалистка.

От крематория шёл серый дым. Ветер гнал его в сторону толпы и окутывал её флёром. Внезапно толпа оживилась, знаменосцы подняли свой красный груз, грянули аплодисменты: на ступенях храма, в котором будут сожжены тела Лафаргов, появился толстый бородатый человек. Катерине не надо было спрашивать, кто это, она узнала его: столько изображений популяризировали внешность Жореса. Она заранее была настроена против него. Принципиально. Как против шопеновского траурного марша. По множеству причин — уважительных и неуважительных, но преимущественно — неуважительных. Боязнь преклонения перед вождём. И может быть, это предубеждение являлось больше, чем могло казаться, результатом разговоров людей её круга, — но она совсем этого не сознавала и возмутилась бы, если бы ей это сказали. Между тем даже подполковник Меркюро сыграл роль в её недоверии по отношению к Жоресу. Она находила Жореса слишком напыщенным.

Так оно и было. Но была в нём убедительная сила. Южная певучесть его голоса невольно действовала на Катерину: «…Лафарг, со всей своей живостью, неожиданными вспышками гнева и иронии, всегда возвращался к работе в партии, он приносил ей свою преданность, неистощимый, несравненный идеализм, пламенную веру в единство социализма…»

Неистощимый идеализм! Катерине хотелось протестовать. Лафарг — идеалист! Опять Шопен, хуже…

«…Лафарг унаследовал мысли французских философов восемнадцатого века… Вот уже сто лет, со времён нашего Бабёфа, как развивается социализм…»

Ни слова о Марксе. Жорес произнёс с некоторым пафосом слова: «наш Бабёф». Катерина невольно подумала, что оратор умалчивает о Марксе оттого, что тот — немец, но всё же обаяние его голоса действовало на неё: «Хорошо, когда есть старшие, которые показывают, где проходит прямая борозда…» Энтузиазм вокруг неё был заразителен. О дожде позабыли.

Когда затих шум после окончания речи Жореса, выступил русский, которого Катерина заметила на улице Дюпети-Туар, когда он разговаривал с гражданкой Коллонтай, и его вежливо выслушали.

— Сознательные рабочие и все социал-демократы России, — говорил он, — ещё в период подготовки русской революции научились глубоко уважать Лафарга, как одного из самых талантливых и серьёзных распространителей идей марксизма, столь блестяще подтверждённых опытом борьбы классов в русской революции и контрреволюции. Под знаменем этих идей сплотился передовой отряд русских рабочих, нанёс своей организованной массовой борьбой удар абсолютизму и отстаивал и отстаивает дело социализма, дело революции, дело демократии вопреки всем изменам, шатаниям и колебаниям либеральной буржуазии.

— Кто это? — спросила Жаннетта у соседа. Это был делегат российской социал-демократической партии, гражданин Ленин.

После него от имени эсеров говорил гражданин Рубанович. Катерина вдруг вспомнила манифест 1904 года, в котором эсеры требовали, чтобы ответственность за убийство министра Плеве несли они. И она вспомнила, как по этому самому поводу она поссорилась с Жаном во время завтрака, после поездки в Клюз. Рубанович говорил от имени революционеров, сосланных в Сибирь, и романтизм политической ссылки подавлял Катерину. Прошло уже больше года с тех пор, как Егор Сергеевич Сазанов покончил с собой там, в Иркутске, кажется! Она не могла вспомнить где — через шесть лет после убийства Плеве. Но Катерина перестала думать о Сибири, так как теперь говорила Коллонтай.

Катерина слушала её не особенно внимательно, да и выступление её было короткое. Она говорила о цветах на могилах, о красных иммортелях, о чувствах русских социалисток. Русские социалистки… это было больше, чем слова могли выразить, это был для Катерины самый волнующий момент за весь день. Русские социалистки… Эти слова были для неё как вино. И это не сон, вот женщина, которая говорит от их имени. Все виденные ею дома русские картинки опровергнуты. Крестьянки, низко кланяющиеся барину. Женщина на коленях перед иконами. Русские социалистки…

Теперь говорил другой оратор. Вдруг хлынул дождь, такой сильный, что все бросились бежать. Оратор стоял на ступенях крематория, в окружении чёрных деревьев, и дым всё сгущался над его головой среди хлябей небесных.

IX

Может быть, у Катерины, когда она предложила Виктору помогать забастовщикам, было своё представление о забастовке, о её продолжительности, или этот вопрос просто не возникал. Но дней через пятнадцать утреннее путешествие в Леваллуа, работа в бюро стали ей что-то подозрительно в тягость. Разве её интерес к завязавшейся борьбе упал? А борьба продолжалась и становилась всё ожесточённей. Компании упрямо старались сломить забастовку. Каждый день они устраивали нечто вроде автомобильных процессий, от гаража до гаража, не дальше, и за руль сажали новичков, взятых из префектуры (Лепин ни в чём не отказывал консорциуму), или вывезенных за большие деньги из провинции парней, ещё не тронутых красной пропагандой, свеженьких, из патронажей или военной подготовки.

Всё чаще на улицах происходили столкновения: били стёкла, поджигали машины и так далее. До такой степени, что для защиты своих шофёров — дорого стоящей армии штрейкбрехеров, существующей для одного только фасона, — компании сажали рядом с ними солдат муниципальной гвардии. Для публики выдумали предлог: солдаты служат гидами новичкам шофёрам, только что прибывшим в Париж и завозившим своих клиентов куда попало.

Между забастовщиками возникали разногласия относительно методов борьбы с лисицами. Это было вскоре после парламентских диспутов о праве на стачку. Радикал-социалисты выступили против саботажа и охоты за лисицами. В самом профсоюзе извозчиков-шофёров была сильно развита оппозиция против так называемых террористических актов. Но такое законопослушание обычно не находило отклика среди шофёров. Башеро, например, по этому поводу рвал и метал. Он очень подружился с Катериной, жил он в Леваллуа и заходил к ней на улицу Каве.

— Вся их политика, — говорил он, — сплошная гниль. Хватит! Политика — это одни разговоры для буржуев и предателей. Хотя бы Бриан: всем негодяям негодяй. Ведь вчера ещё он у социалистов был первым человеком! А Мильеран, а Вивиани? Мы знаем только наше дело: наши требования, профсоюзную работу. Ах, чёрт возьми! Если б можно было вбить это в голову пролетариям! Это, конечно, совсем недурно — то, что сейчас происходит, но разве же это так нужно делать, посемейному? Надо, чтоб транспорт присоединился. Чтобы ни метро, ни трамваев. Вот когда бы Париж хорош был! И потом — все остальные… Всеобщая забастовка!

Мечтой о всеобщей забастовке были полны все его разговоры. Рабочие не знают своей силы.

— Нет, вы поймите: взять хотя бы одни только забастовки последнего времени… железнодорожники, рекруты, матросы и даже история в Шампани или случай два года тому назад с каменщиками… а в октябре, Феррер? Можете себе представить, если б всё это взбаламутилось разом? — Кстати, Башеро всегда приходил к заключению, что всё равно ничего не поделаешь. — Дураки мы, дураками и помрём.

Всё это мучило Катерину: она тоже презирала болтовню Бурбонского дворца, она теряла веру в забастовку. К чему она поведёт? Консорциум продержится сколько угодно. Катерина видела тяжёлое положение шофёров. Всё это геройство пойдёт прахом! В одном она сходилась с Башеро: они оба верили только в прямое действие — жгите их машины, бейте их по морде!

Раз как-то Башеро сцепился с Дегененом по поводу Фиансетта.

— Да на твоего Фиансетта, — орал Башеро, — мне наступить противно! Ещё одна дрянь, а выйдет в люди, не хуже всех прочих! Во-первых, не его собачье дело, если нам нравится калечить машины. Если б мы его слушались, то и забастовки-то не было бы… Да, да, в тот вечер на бирже, когда решили начинать драку, он сказал, что умывает руки!

Виктор защищал Фиансетта, то есть руководство профсоюза. Фиансетт не был против забастовки, он только опасался, что шофёры небольших гаражей не присоединятся… Башеро оборвал его:

— Как же! Он отговаривался тем, что, мол, им были недовольны в предыдущие разы, — вёл он себя тогда как тряпка, — чтобы на этот раз не брать на себя ответственности. Он только ждёт подходящей минуты, чтобы сказать: я же вам говорил, не надо было ввязываться! Значит, ты против охоты за лисицами?

Нет, Виктор не был против охоты за лисицами. Паршивцы! Но это не мешает пользоваться другими средствами. Если б можно было нажать на компании через правительство. Коммерсантам забастовка приносит убыток…

— Ерунду порешь! — орал Башеро. — Правительство, коммерция и компании — одна лавочка.

Катерина поддакивала.

Возвращение госпожи Симонидзе тоже осложняло жизнь. Она не решалась открыто бороться с дочерью, но не скрывала, что новые занятия Катерины ей не по душе. И потом с точки зрения здоровья — это безумие! Елена поселилась на улице Вавилон. Она иронически спрашивала сестру про её шофёров. Вот поэтому-то Катерина и заупрямилась. Но она была не в духе. Виктор раздражал её своим оптимизмом.

Подполковник Меркюро был вне себя. Всё из-за выступления Кайо в Сен-Калэ. Подполковник уже целый месяц злился с утра до вечера. Подумать, что такие люди, как Саворньян де Брацца, Копполани, положили жизнь за создание французской империи! А Кайо отдаёт Конго Германии. Небывалый позор. Правда, был Седан… И то не знаю, можно ли сравнивать: это всё-таки было военное поражение! С таким же успехом он мог заодно отдать и Нанси. Должно быть, отложил до следующего раза!

Катерина смеялась над зятем. Но когда она встречала шофёров, которые говорили примерно то же самое, она злилась. Башеро торжествовал: хорошенькую речь произнёс Жорес, когда дело рассматривалось в палате. Что Жорес предлагает? Во-первых, что касается сделок с Германией, он согласен с Кайо. Единственное, чего он хочет, это чтобы в Африке не слишком нажимали со стороны всяческих торговых дел: к неграм надо проникать потихоньку. «Тоже социалист!»

И нужно сказать, что Катерина с возмущением прочла знаменитую фразу о трёх силах, которые «удачно» уживаются на земном шаре: международная рабочая организация, современный капитализм и старый американский идеализм. Виктор, правда, пробовал защищать Жореса, но на этот раз не сумел себя показать. Катерина начинала терять к нему доверие.

У Марты она встречала Жориса де Хутен. Он очень интересовался новыми занятиями мадемуазель Симонидзе. Без всякой иронии, очень галантно. Словом, он вёл себя с ней как обычно. Катерина говорила с ним вызывающе. Она защищала своих шофёров. Не то чтобы на них нападали, но Жорис знал Виснера лично, и он утверждал, что Виснер социалист. Это недоразумение: когда рабочие поймут, что интересы хозяина в то же время и их интересы… Разве это не очевидно на примере такси? Тут мы имеем дело не со служащими, получающими определённую сумму от хозяина, но с компаньонами, заинтересованными в деле и получающими известный процент с доходов. Компании, со своей стороны, несут риск, машины выходят из моды, ответственность за несчастные случаи…

Что же касается полосы Конго, отданной Германии, конечно, господин де Хутен не мог переживать этого так, как если бы он был французом. Он улыбался Марте, для которой этот национальный траур сливался с её личным горем, со смертью сестры и воспоминаниями о Брацца. В глубине души Жорис одобрял премьер-министра. Удалось разумно избежать военного столкновения.

— И ведь в сущности, chère mademoiselle, в первую очередь надо иметь в виду интересы Франции, её разнообразные интересы. Разногласия в парламенте выражают эти интересы; вокруг одних интересов группируется большинство, вокруг других — меньшинство. С одной стороны, капиталисты, делавшие ставку на эксплуатацию Конго, с другой — консорциум, финансирующий Марокко, который не может начинать каких бы то ни было операций, не будучи уверенным, что ему дадут свободу действий. Кроме того, совершенно неправильно рассматривать эти дела с национальной точки зрения: в Конго, например, сотрудничество франко-немецких капиталов обеспечено единой компанией…

Элегантный друг Марты был очень хорошо обо всём осведомлён. Ведь Виснер, входивший в различные группы международного сотрудничества капитала, говорил с ним об этом. Странно было наблюдать антагонизм интересов в самом сердце министерства. Стег, например, был связан с Марокко, как, кстати, и сам Виснер, как, к примеру, Жозеф Кенель и весь консорциум такси: земли в Касабланке. С другой стороны, министр колоний господин Лебрен переживал настоящую трагедию: он был обязан защищать франко-немецкое соглашение, и он это сделал с невыносимой болью в сердце; говорят, что он плакал в кабинете министров. И жест депутатов Лотарингии, отказавшихся голосовать за соглашение (раненая Лотарингия не поняла бы такой уступки победителям 1871 года), приобрёл символическое значение: они все вместе пришли, чтобы пожать руку лотарингца Лебрена, который, как министр, не мог голосовать против.

— Ну, знаете, что касается депутатов Лотарингии, то это одна видимость; на самом деле они посланы вовсе не Жанной д’Арк, а «Комитэ де форж» [9].

Виктор увлекался, красноречиво и почтительно объяснял, как действует экономический механизм государства. Парламентские разногласия — только внешний фасад, за которым ведутся настоящие сделки. Между Кайо и его противниками не такая уж большая разница: «Комитэ де форж» ставит на тех и на других. Слушая его, Катерина думала о фразе Жореса, которая её так возмутила: современный капитализм группирует и переплетает капиталы до такой степени, что «если петля кредита спустится в Париже, нарушается кредит Гамбурга…»

Этот современный капитализм действительно может «удачно» ужиться со старинным американским идеализмом и международной рабочей организацией; Катерина понимала теперь, чего стоит эта организация даже в глазах одного из её вождей, великого Жореса, этого воплощения надежды стольких людей, надежды на возможность мира на земле.

Но пока что те же самые капиталисты в Леваллуа, в Гамбурге, или Касабланке, или в Баку принимают решения, от которых зависит хлеб насущный Башеро или Виктора, война и мир, смотря по тому — приходят они к соглашению между собой или нет. На этот раз удалось избежать войны, но на следующий?.. Ещё не кончилась война между итальянцами и турками, как вспыхнула война между турками, сербами и болгарами. Пётр I — король сербский — на днях посетил заводы Виснера: об этом писали во всех газетах. Он даже заинтересовался жизнью металлистов, вот какой хороший человек этот король! Он сказал, что социальное законодательство Сербии будет переделано на манер французского, как только в Сербии начнётся более мирный период…

Ввиду этих перспектив всё отвратительней, всё ненужней казалась Катерине её будничная работа в Леваллуа. Как это ей могло прийти в голову ввязаться в эту историю? Кому какое дело до шофёрских 1 франка 25 сантимов в день, когда каждую минуту может вспыхнуть война! Бомбы, вот что надо, бомбы…

Тут как раз прогремело дело улицы Орденер: подвиги бандитов в автомобиле внезапно заслонили и Конго, и Марокко, и забастовку, и балканскую войну. Центром внимания и споров стало нападение на кассира, это было какое-то поголовное неистовство, поощряемое прессой.

Весь конец декабря и начало января страсти продолжали разгораться: росла кровавая легенда, полиция по-прежнему терпела неудачи, нападения учащались. Несмотря на отсутствие свидетельских показаний, каким-то образом стали известны имена бандитов, и они приобрели странную, преступную славу. Что это анархисты, с этим никто не спорил, но был ли это действительно Бонно? А что это за Каруи, о котором столько говорят?

Из-за героев серого автомобиля Катерина и Виктор сильно спорили. Вообще, по мнению Катерины, забастовщики говорили о шайке в точности как Меркюро и буржуазные газеты.

Она, конечно, находила, что это замечательные люди. Одни против всех. С браунингом в руке они бросают вызов обществу.

Виктор говорил, что это просто-напросто убийцы и что все эти истории на руку полиции. Во-первых, этих людей никак нельзя назвать рабочими… Когда он говорил такие вещи, Катерина начинала его ненавидеть. По мере того как петля полиции туже затягивалась вокруг редакции «Анархии» (в результате чьих доносов?), — газету рассматривали как вдохновительницу и даже соучастницу Бонно, — Катерина, помнившая Либертада и свою поездку в Роменвиль, чувствовала себя всё теснее связанной со своими новыми героями; ещё немножко, и она готова была считать, что Виктор всё равно что полицейский! Разве у Виктора, Башеро, Катерины и у бесстрашных бандитов не один и тот же общий враг? Ах, несколько сот таких вот Бонно, и капитализму — крышка! Виктор пожимал плечами. Башеро выражался менее категорично, но было ясно, что и он думает о «невинных жертвах». Значит, что же? Вечно то же самое! Добиваться цели, и не желать пользоваться средствами.

— Что же, Виктор, разве бомба, убившая Плеве, не убила также и невинных людей? Но эсеры не отреклись от этого покушения, не считали его убийством. Они требовали, чтобы оно было приписано им. Мне стыдно читать рабочие газеты: в них всё те же общие места, которые сообщает полиция в буржуазной прессе…

— Во-первых, — отвечал Виктор, — все эти сказки про индивидуальную экспропорцию и прочие бредни не имеют ничего общего с политическими покушениями. И потом — политические покушения для рабочего класса, знаете ли, большого интереса не представляют! Хорошо ещё, если они не организованы самой полицией…

Именно это больше всего выводило её из себя: Катерина ещё помнила Вайяна, анархиста, того самого, который когда-то бросил бомбу в палате депутатов. Человек, у которого гроша ломаного не было за душой. Она никогда не забудет его глаз… Виктор прервал её:

— Да знаете ли вы, что он наделал, ваш Вайян? Дал повод полиции требовать от перепуганных депутатов те самые законы, по которым сейчас преследуют рабочих, когда они борются за кусок хлеба… Нарочно не придумаешь такой случай. Бросали бомбы и тут и там, всё — без толку, так надо было ещё бросить бомбу в палату, чтобы дать хозяевам в руки оружие против рабочих. Если б мне сказали, что Вайяи работал по чьему-то поручению, я бы не удивился…

Это была последняя капля. Кстати, Катерина кашляла, и вилла в Берке ждала её. В сущности она решила уехать ещё несколько дней тому назад. Она предупредила товарищей на улице Каве, что ей придётся уехать из Парижа. Они очень мило выразили сожаление. Но она отлично поняла, что это опять-таки из добрых чувств наиболее, на её взгляд, плохого сорта, что-то вроде благодарности; на самом же деле она была им действительно симпатична, разве она не отдавала всё своё время забастовке? Но отсюда ещё не следовало, что они чувствовали к ней благодарность! Это уж барышня воображала. Нет, скажите пожалуйста, отчего им было чувствовать благодарность только потому, что какая-то молодая буржуйка заодно с ними, а не с полицией и хозяевами! Разве это не вполне естественно? И даже если бы она заговорила об этом с Виктором, он, может быть, напомнил бы ей про денежный перевод из Баку.

Госпожа Симонидзе была в восторге, что дочь её возвращается в Берк. И здоровье и то, что это вытащит её из всей этой истории с забастовкой: она компрометировала сестру при том положении, какое занимал муж Елены. И потом госпожа Симонидзе привыкла жить одна на улице Блез-Дегофф.

Но пока Катерина складывала вещи, она успела поссориться с матерью. Опять по поводу Бонно. Госпожа Симонидзе повторяла то, что она читала в «Матен» и что говорила Елена. Как она только может так говорить, так переменить свои былые убеждения?

— Ты тоже когда-нибудь переменишься, дитя моё! В молодости мы все любим силу…

— Тут дело не в силе, или нет — именно в силе: в силе тех, у которых всё есть, против тех, у кого нет ничего.

Госпожа Симонидзе всё это хорошо знает. Анархисты совсем не такие, какими её дочь себе их представляет: среди них очень, очень многие связаны с полицией. Это ещё что такое? Её мать начинает разговаривать, как Виктор? В ответ она и ей бросала в лицо имя Вайяна.

— Да, тебе это не на руку, но я прекрасно помню, я была тогда ребёнком, что-то вроде куклы, забытой на кресле, но у меня были глаза и уши. Я помню, помню… У него была дочка, её звали Сидони, и он работал на обувной фабрике в Африке, и булочник бил его, когда он был маленьким…

Она напомнила матери тот вечер, когда госпожа Симонидзе плакала. Но госпожа Симонидзе казалась абсолютно равнодушной ко всей этой истории. Она никак не могла найти спички.

— Ты всё это помнишь, Катюша? Да, я интересовалась этим Вайяном. Странный был человек. Но когда он рассказал мне о своих планах, я решила, что не имею права хранить такую тайну про себя…

— Что?

Катерина вскочила, вся дрожа. Госпожа Симонидзе, наконец, нашла спички. Опять Катерина засунула их в коробку со старыми чулками.

— Ты не помнишь Дюбрея? Такой высокий, чёрный, он привёл ко мне Вайяна… Ну вот, так я ему рассказала о намерении Вайяна… Я не знала в точности, кто такой Дюбрей, я только потом узнала, что он служил в полиции… Следовательно, в префектуре ещё за пять-шесть дней знали, что в палату будет брошена бомба. И ничего не было сделано, чтобы этого не случилось. Наоборот. Ведь адрес Вайяна, комната, в которой он приготовлял бомбу, кажется, на улице Дарю, был известен. Должно быть, им было это на руку, чтобы убили несколько человек депутатов… какая-то министерская комбинация… уж я не знаю.

Когда в тот же вечер Катерина уехала в Берк, глаза у неё были мёртвые.

X

Тысяча девятьсот двенадцатый год начинался плохо.

Виснер не был суеверен, но 1 января, возвращаясь от своего друга Шарля Русселя из Лувсьенн домой, на Бор-де-л’О [10], где его ждала Диана, он проезжал через Пюто, и там его «Мерседес» раздавил старуху.

Её ли это была вина, его ли? По совести, Виснер не мог бы сказать. В серой предвечерней пыли он увидел, как она отделилась от тротуара и мелькнула перед машиной, точно большая чёрная курица. Толчок, и потом там, внизу, ужасный хруст раздробленных костей.

Машина шла быстро, она прошла ещё метров тридцать, прежде чем остановиться. Фары были все в крови. Клочки синего фартука, волос, мяса пристали к радиатору. Старуха была ещё жива. Она сопела, как будто её хватил удар во сне. У неё был раздроблен таз и проломлен череп. Вдруг — откуда взялась эта нечеловеческая сила — она начала кричать. Рабочие, домашние хозяйки угрожающе собрались вокруг машины. Полицейские, узнав, с кем они имеют дело, почтительно составили протокол. Но круг сужался, и дело всё-таки могло принять дурной оборот. Положение спасла сама старуха.

Она умерла.

И не просто, как раздавленная курица, осыпающая перьями дорогу и разом сворачивающая тонкую шею. Нет. Она умерла ужасно, драматично, неожиданно.

Она так и не выпустила из рук клеёнчатую сумку для провизии — чёрную с жёлтыми трещинками, в которой лежал хлеб. Тело её, рухнув на дорогу, в грязь, лежало обессиленное, с развороченным животом под неприглядными юбками, задравшимися над жалкими старческими ляжками, сморщенными и испачканными грязью и кровью там, где кончались грубые, сурового цвета чулки. Лицо тихонько тёрлось о землю, и оттуда, снизу, вырывались стоны, вдруг разраставшиеся в дикий крик, от которого содрогались стоявшие вокруг перепуганные люди.

Внезапно вытертый жакет непонятно зашевелился, и разбитое тело старухи приподнялось. Тут стало видно её беззубое лицо. Широко открыв пустые глаза, она что-то бормотала. Её не успели поддержать. Она выпрямилась, потрясая поднятой к небу сумкой, крикнула: «Хлеб!» — и рухнула в грязь и кровь, как карточный дом.

Смятение было так велико, что про виновных забыли. Один из полицейских, который уже записал всё, что ему было нужно, предложил им уехать, не дожидаясь.

Третьего января бандиты в автомобиле убили в Тие рантье и его прислугу. Паника перед анархией охватила биржу.

Нет, тысяча девятьсот двенадцатый год начался совсем не хорошо. Взять хотя бы падение кабинета Кайо, как его расценивать? Конечно, фактически не могло быть и речи о том, чтобы пересматривать франко-немецкое соглашение, утверждённое палатой. Сенат позволил себе роскошь рассчитать человека, отдавшего Вильгельму кусочек Конго, вот и всё. Сенат не обладал особой смелостью в смысле спекуляций. Учреждение это реакционное. Вопросы престижа стояли для него выше вопросов материальных. Так по крайней мере считал Виснер, который всё-таки был очень рад, что положение в Марокко проясняется. Его группа — Кенель и все остальные — может начать действовать. Земля в Касабланке и Рабате уже значительно поднялась в цене. Если к этому прибавить залежи фосфата…

Фактически падением Кайо особенно не огорчились. Кабинет Пуанкаре насчитывал немало членов прежнего правительства: Клотц, Стег — самое существенное. Следовательно, со стороны Марокко — всё спокойно. Они не позволят вести политику, идущую вразрез с интересами их предприятий. В сущности операция, произведённая сенатом, была вовсе не так бессмысленна: пожертвовав Кайо, которого не любили патриоты, они получили взамен лотарингца Пуанкаре и могли по-прежнему делать дела, а это главное. Конечно, это обязывало сохранять престиж по отношению к Германии, чего требовало общественное мнение. Придётся увеличить военный бюджет, и Виснер на последнем заседании правления компании «Недвижимости Касабланки» говорил с секретарём одного из министров, неглупым человеком, как бишь его фамилия, об одной интереснейшей комбинации: заводы Виснера поставят Транспортному обществу новые автобусы, которые в случае войны легко можно будет переделать для перевозки войск. Виснер сейчас же предложил своему заводу изучить этот вопрос.

Диана вовсе не надоела Виснеру, но он всегда питал слабость к публичным домам. Диана была чем-то вроде лестной для владельца скаковой лошади. Физически они друг другу подходили. Бывший механик очень гордился своей силой. Это был энергичный человек и по природе своей рекордсмен. Он каждый день бывал на заводе, руководил сотней различных дел, занимался международными комбинациями… И при всём том у него ещё хватало времени ухаживать за своей любовницей и проводить ночи напролёт в различных учреждениях, где он любил себя показать.

Что касается портного, Шарля Русселя, то он одобрял поступок сената. Но это происходило оттого, что мадам Кайо одевалась не у него. Очень может быть даже, что она обращалась к Пуарэ, а Пуарэ был для Русселя предметом ярой ненависти. Имейте в виду, что торговый дом Руссель на улице Мира уже перешёл в руки третьего поколения рода Русселей, и всех звали Шарль, от отца к сыну. Виснер дразнил его: «Пуарэ у тебя отбивает, милый мой, всех шикарных женщин, и Диана мне говорила…» Шарль Руссель поджимал губы и поглаживал красивую седеющую бороду. Было это в «Шабанэ». Для смеха Виснер спросил персидскую комнату, — из-за персидских мод Пуарэ. Обедали они поздно, у Прюнье, в театр попасть было уже невозможно. У Виснера на коленях сидели дамы.

— Дорогой мой, — ответил Руссель, — всё зависит… Эта мелюзга, Пуарэ, воображает, что сделал карьеру. У него нет ни малейшего вкуса. Если ты хочешь одевать аристократию, так в чём дело, в чём… надо знать своё ремесло. Я был у него: уже внизу, у лестницы, вас встречают женщины в рубашечках…

Одна из дам, тихонько гладившая Виснера, прервала своё занятие и тоже приняла участие в разговоре:

— Держу пари, что ты говоришь об улице Папильон [11], котик!

Руссель торжествовал:

— Ага! Что я вам говорил! Когда ты одеваешь дам известного общества, в чём дело, в чём… нужно содержать дом в строгости… в чём дело… так, чтобы нельзя было принять его за дом, в чём дело, в чём…

Излюбленное выражение портного заканчивалось лёгким причмокиванием.

— Понимаю, — нравоучительно заговорила девица, потрясая монистами, которые она нацепила для персидского стиля. — Ваш Пуарэ — это не бардак, а дом свиданий для замужних женщин. Красиво, нечего сказать! Мало вам наших задниц? — Она задирала сиреневую рубашонку, отделанную жёлтыми кружевами.

Был тут ещё третий друг-приятель. Вильямс, редактор «Пти репюбликен», знаменитый своими возмутительными нравами; о нём говорили, что он убил свою любовницу, известную актрису. Он был ближе знаком с Виснером, чем с Русселем, хотя его теперешняя жена одевалась у Русселя. Но в этот вечер они развлекались в холостяцкой компании.

— Я, — говорил Вильямс, — целиком поддерживаю Пуанкаре. Он — защитник трёхгодичной воинской повинности, а без этих трёх лет — Франции каюк! Ваш Пуарэ — это Мюнхен. Нам нужны настоящие французские моды. Наши женщины должны одеваться в соответствии с нашей отечественной атмосферой. Надеюсь, вы меня понимаете.

Руссель ликовал:

— Золотые слова, Вильямс. Парижанка должна оставаться парижанкой. У неё свой собственный шик, в чём дело, в чём… она не должна его терять. Возьмите хотя бы восемнадцатый век: вот где вы найдёте Францию! Настоящую Францию!

У Шарля Русселя была знаменитая коллекция XVIII века. Целомудренные Фрагонары, Грёзы, Натье — всё, о чём только можно мечтать. Портной любил XVIII век, но не слишком разнузданный.

— Что же, — сказал Виснер, — Пуанкаре это, по-твоему, восемнадцатый век? Интересно, у кого одевается его жена? Должен тебе сказать, что выряжена она бог знает как… Надеюсь, не у тебя?

Тут Вильямс отпустил несколько вполне уместных острот. Он не очень веселился: люди это, конечно, полезные в смысле деловом, но что ж, так сидеть и болтать в борделе… Он был бы не прочь сходить на улицу Прованс, там, говорят, есть новенькая, совсем в его вкусе. Он под шумок предложил это Русселю, и тот немножко поморщился: у Вильямса была недвусмысленная репутация, и портному вовсе не хотелось быть его спутником.

— Ну вот, — вздохнула одна из канашек: они танцевали, шерочка с машерочкой, под граммофон, — ещё и шампанского не выпили, а уже удираете!

Семь или восемь одалисок, выбранных господами, были предупреждены самой мадам о качествах гостей, и они приготовились к выполнению программы полностью. Они выкладывали приспособления из запасов дома, в которых не было ничего специально персидского. Одна из них, рыженькая, очень понравилась Виснеру.

— Три года так три года! — воскликнул он. — Беру рыженькую на полчасика!

— Я тебе покажу, — прошептала избранница, — новый трюк: я умею делать улицу Орденер…

XI

Конечно, с новым кабинетом министров доверие вернулось, но история с бандитами в автомобиле взбудоражила страну. За всей этой бурей, правда, совсем не было слышно крикунов оппозиции.

Газета «Пти репюбликен» решительно стояла за Пуанкаре, и она отличалась особенно жирными заголовками по поводу «трагической шайки», как тогда говорили. Вильямс обогнал всех, он первый напечатал имена анархистов, на которых падали подозрения. Министерство внутренних дел было очень, очень довольно. И это обязательно отразится на успехах дела, на которое Вильямс ставил всё: казино Флервиля. Необходимо было забить Динар, Трувиль и так далее. Нужно заставить всю поистине шикарную публику Парижа проводить сезон в Флервиле. И как ни странно, это было невозможно без поддержки Сюртэ женераль [12]. Вот почему изобретательность в отношении заголовков, вещающих о ходе ниспосланного небом дела Бонно, была на вес золота. В редакции «Пти репюбликен» шло живейшее соревнование. «Идеи» приносили на рассмотрение главному хозяину. Конечно, следовало нападать на префектуру, но в то же время не слишком. Только так, чтобы разгорячить общественное мнение, чтобы оно лучше оценило разоблачения. Это позволит произвести небольшую чистку среди анархистов. Намекали даже на то, что между шофёрами-забастовщиками имеют хождение вредные мысли и — кто знает? — ищут далеко, а может быть… От саботажа до индивидуальной экспроприации один шаг.

Виснер подписал с «Пти репюбликен» договор на рекламу. Он давал целые страницы рекламы о своей машине с двойными клапанами, он выпускал её к весне и приготовил в Флервиле к сезону великолепные стенды. Прекрасная госпожа Брюнель обещала приехать на неделю, в самый разгар сезона, это значило, что в казино появится сам Виснер. Кстати, его друг, Кенель, был членом правления этой газеты… Лично Жозеф Кенель, протестант, не любил Вильямса. Ему была неприятна его репутация, и он бы с удовольствием вышиб его из газеты. Но Вильямс был persona grata [13] в Вашингтоне. Тамошние нефтепромышленники имели к нему большое доверие. И Делькассэ [14] деликатно предупредил Жозефа Кенеля, что лучше от этой мысли отказаться и не портить отношения с Белым Домом. Ну, раз это дело патриотическое! В конце концов, если господину нравится заниматься гадостями, это его личное дело…

И потом консорциум такси ничего, кроме хорошего, от «Пти репюбликен» не видел. Ведь интересы консорциума были в то же время интересами Рокфеллера. Вильямс вёл ловкую, очень энергичную кампанию, чтобы дискредитировать забастовку и её вождей. Надо было завоевать публику. И даже на шофёров — наиболее честных, работящих, конечно, — можно было подействовать хорошей пропагандой. Правда, не на головорезов, а на отцов семейств, на людей серьёзных, которым до политики нет никакого дела и которые думают только о своих сбережениях…

Однако при всех патриотических замашках линия «Пти репюбликен» была в достаточной мере гибкой. Кушали немцев, но в случае чего некоторые вопросы обходили молчанием. По поводу Конго газета держалась чрезвычайно умеренно. Приходится: нельзя же рвать контакт с берлинским «Дисконто-гезельшафт». Чрезвычайно выгодное дело — и всё благодаря Жорису де Хутен.

Жорис был очень дружен с Вильямсом. Когда с приятельницей Вильямса случилась эта страшная и неприятная история и Вильямса не постеснялись обвинить в убийстве (без особых на это данных, так, для интереса), то благодаря знакомству Жориса с Лепином ему случилось оказать Вильямсу незабываемую услугу. Что такое пресса — этого Вильямсу не приходится объяснять: не всему же верить, что напечатано. Главное — это префектура, и тут Хутен серьёзно подсобил.

Естественно, что Жорис де Хутен, будучи голландцем, не обязан был держаться так уж неприступно по отношению к Германии, как Вильямс. Вот почему он мог быть полезным и удачливым посредником.

Кроме того, он осведомлял Вильямса о том, что происходит в префектуре, о желаниях префекта. Это было ценно. Тем более что в отношении полиции трудно попасть в точку. Понимаете, ведь кабинеты-то министров меняются, а полиция остаётся… В этом вся трудность. Исполнители одной политики становятся исполнителями следующей политики, но всё-таки остаются связанными с предыдущими хозяевами. Наконец, ни для кого не было тайной, что среди персонала полиции существовали, например, две тенденции, как и среди персонала правительства. Они были взаимосвязаны, но, конечно, в полиции всё принимало более непосредственный характер, более личный и до известной степени более грубый. Это вполне естественно.

Скептик Хутен замечательно умел обо всём этом говорить. Вильямс возил его с собой на скачки, на свою яхту. К тому же, что касается женщин, голландец был чрезвычайно скрытен. Романтик. Прекрасная госпожа де Хутен много путешествовала, и ходили неясные слухи о том, что у Хутена какая-то связь. Но он это скрывал, и Вильямс находил, что это очень сентиментально — цветочки, зелёные ставни, с милым рай и в шалаше, — словом, хотя Вильямс беспрестанно дразнил Хутена, но это освежало его самого после общения со специалистами определённого жанра.

Взять, например, Гишара и Жуэна; так вот, между начальником и помощником начальника Сюртэ существовали разногласия. Так считали. Но на каком основании? Говорили, что они просто не ладят между собой. Нужно же всё-таки понять, что один сделал карьеру при Клемансо, а другой при Кайо. Во всяком случае, так объяснял это дело Жорис. Ведь, понимаете ли, Франция колебалась между двумя методами управления. Один, может быть, резкий, но зато гордый, хотя этот метод вовсе не метод правых, поскольку он применялся «старым коммунаром» Клемансо: во внешней политике — ни в чём не уступать Германии, опираться на Англию. Внутри — ежовые рукавицы, железная рука «первого полицейского Франции». Конечно, когда пришлось стрелять в рабочих, то левые несколько раз сильно реагировали. И в конце концов пришлось отступить.

Второй метод был целиком соглашательский. И с Германией, и с профсоюзами, и с социалистами.

Вожжи отпускали. Понемножку разрешали бастовать. И министерство внутренних дел благодаря хорошим отношениям с вождями опять натягивало вожжи. Для виду выдали Клемансо несколько шпиков, отслуживших своё в рабочем движении, и ввели солидную политическую полицию, — не прежние мелкие провокаторы, но ценные люди, даже не полицейские, а просто люди, с которыми можно говорить.

Кабинет Пуанкаре, состоявший из представителей противоположных группировок, ещё придерживался какого-то компромисса между той и другой манерой, между различными интересами. Вот Клемансо и нападал на Пуанкаре, на своего старого врага, хотя этот лотарингец, с голосом петрушки, получил власть только благодаря падению Кайо и его метода.

Всё это было ясно. Но в полиции…

В полиции, как повсюду, борьба шла между крупными интересами, ведущими мир на поводу. Жорис де Хутен приводил в пример самого себя: ведь он сам в конце ноября оказался жертвой настоящего полицейского манёвра, он, который был в таких прекрасных отношениях с префектурой. Его хотели запутать в нелепую историю, касающуюся каких-то двух ненормальных, с которыми он был немного знаком. Вполне очевидно, что это ошибка слишком усердного инспектора полиции. Вот один из эпизодов соперничества двух полиций. Беспричинно, или при наличии оснований, хотя Хутен лично ничего не имел против Кайо (Вильямс знал это лучше, чем кто бы то ни было, так как он сам был решительным противником бывшего председателя кабинета министров), Хутен был на подозрении у той фракции полиции, которая активно поддерживала интересы и политику великого радикала. Это было накануне парламентской битвы вокруг франко-немецкого соглашения, и если удавалось скомпрометировать кого-нибудь из вражеского лагеря и тем внести в него смятение, это считалось удачей…

— И потом, дорогой Вильямс, всё дело в том, что мне нередко приходилось служить посредником при покупках нефтяных источников, принадлежащих Голландии, и таким образом я принимал участие в той борьбе, которую наши американские друзья вели в Голландии за мировой рынок. Как вы знаете, в Берлине, где у меня вообще много добрых друзей, группа, конкурирующая с «Дейтше банк», не может мне это простить. Боже мой, не следует, конечно, делать из этого трагедии, но не странно разве, что часть французской полиции устраивает дела и защищает интересы немецких финансистов? Я живу во Франции, у меня здесь много близких друзей, и я, конечно, всегда действовал в интересах моей приёмной родины…

Вступился за него Клемансо.

Хутен рассказывал с мельчайшими подробностями, касающимися отдельных личностей, о внутренних разладах в полиции. Тут тоже были сторонники грубой силы, метода чистки страны от анархистов, апашей и крикунов. Потом были ещё такие, которые стояли за использование забастовок, преступлений и так далее в политических целях, — без особых иллюзий, зная, что всего от огня не спасёшь, но пользуясь каждым пожаром.

Например, дело Бонно, Каруи, Гарнье и Ко. Одни утверждали, что надо положить этому конец, применяя крайние меры. Нанести глубокий удар, не останавливаясь на том, кто же виноват. Бесчисленные декларации и без того обвиняли десятки, сотни людей.

А вместо этого начальство полиции мямлит. Его даже обвиняли в том, что оно знает больше, чем говорит, и что оно позволяет шайке работать, чтобы отвлечь от правительства удары Клемансо. Жорис де Хутен считал, что это очень преувеличенно. Доля правды есть, но всё же…

И действительно, префектуре удивительно быстро стали известны имена бандитов: Каруи, Метж, Гарнье. «Пти репюбликен» пела хвалебные гимны Гишару, но публика, которая теперь каждое преступление приписывала шайке, находила, что полиция ведёт себя недостаточно определённо. Тогда «Пти репюбликен» приходилось кое-что покритиковать. Надо было на что-нибудь решиться: дело носило слишком явно анархистский характер. В конце января в помещении редакции в Париже, на улице Фессар, были арестованы сотрудники «Анархии».

Но грабежи продолжались. Господин Гишар был в затруднительном положении. В некоторых газетах слишком часто стали хвалить его подчинённого, господина Жуэна: человек смелый, пыль в глаза не пускает, как некоторые другие, и так далее. Популярность неудобная и в смысле иерархии и в смысле дисциплины. Она была основана не только на смелости: публика, разжигаемая газетами, нервничала и требовала энергичных мер.

XII

В газете Вильямса печатались охотничьи воспоминания графа д’Эвре. Стены Парижа покрылись афишами с королевскими лилиями. Шла борьба с конкурирующей газетой, выпустившей роман Мишеля Зевако [15]. «Пти репюбликен» играла на возмущении матерей семейств, вызванном несколько рискованной афишей противника. Афиша была расклеена по всей стране и изображала Изабеллу Баварскую, в истерике, полуголую, в соборе стиля Латинского квартала. Этому бесчинству Вильямс противопоставлял престиж своего аристократического сотрудника, который оставался одним из пионеров французского влияния в мире, несмотря ни на что, несмотря на республику. Родина — прежде всего!

Фактически дело наладилось через портного Русселя: он одевал госпожу Лопес, приятельницу графа д’Эвре, и она что-то давно уже не платила ему по счёту. Он был знаком с Вильямсом, и всё очень просто устроилось.

Графу д’Эвре, надо сказать, приходилось вести образ жизни, который в наше время требует затрат, сильно превосходивших его возможности. Правда, ему не пришлось платить за свою «Лоррен-Дитрих», так как эта фирма стала благодаря ему своего рода поставщицей двора. Доставались ему даром и разные другие вещи в том же роде. Госпожа Лопес обходилась не так уж дорого. Но самое ужасное было баккара.

Ещё со времён Людовика XIV карты губят принцев французского королевского рода. Конечно, со вступлением в индустриальную эру способы приводить в равновесие бюджет их высочеств, нарушенный рулеткой, железкой и улучшением лошадиных пород, не похожи на традиционные мероприятия Гастона Орлеанского. Когда дела идут плохо, уже не приходится посылать посуду на Монетный двор. Но можно выйти из положения благодаря шинам «Дэнлоп», коньякам, нуждающимся в укреплении репутации, курортам, вводимым в моду группой финансистов.

Несмотря на всё это, зима 1911–1912 года была особенно тяжёлой для графа д’Эвре. Он продулся в Монте-Карло, но как продулся!.. Поддержка, которую он получал от Кэ д’Орсей [16] за роль пропагандиста французской мысли в мире, оказалась недостаточной. И в министерстве ему даже отказали, — правда, очень вежливо, но решительно, — выдать ещё раз аванс, о котором просило его королевское высочество. Вот каким образом графу пришлось ещё раз обратиться к ростовщикам.

Он прекрасно ладил с Жоржем Брюнелем, очень забавным, вульгарным и любезным человеком, с которым он познакомился через одну красивую женщину, актрису из «Варьетэ». Он некоторое время был с ней в близких отношениях. Брюнель этот знал всех парижских актрис, и им несомненно перепадало кое-что из денег, которые проходили через его руки… Тем более что эта самая актриса как раз сидела без денег, она рассчитывала на роль в новой пьесе Анри Батая, и уже шли репетиции (история молодой туберкулёзной девушки, которая, зная, что дни её сочтены, начинает жить вовсю)… Но роль она отчего-то не получила. Так как на этот раз сумма была слишком значительная, Брюнель утверждал, что он лично не может её ссудить, и познакомил графа д’Эвре с приятелем, у которого такие деньги были.

Это был регистратор из департамента Сены-и-Уазы. Он жил в небольшом городке — десять тысяч душ жителей — с геранью и племянницей, которая вела его хозяйство. Метру Мепла было не меньше пятидесяти пяти лет, он страдал болями в желудке (повышенная кислотность), и волосы его, — очень мало волос, — ни за что не хотели седеть. Он носил белый галстук и был похож на статую честности в сюртуке. Но он не стал бы задаром ссужать деньгами принцев королевской крови. Он хотел получить должность мирового судьи и орден Почётного легиона.

— Дорогой Брюнель, при чём же я тут? Я не король, и я бессилен в вашей республике…

Граф д’Эвре ошибался.

Если только его высочество согласится, то он может оказать большую услугу одному из крупнейших сановников республики, который, естественно, не будет его об этом просить. Но само собой разумеется, такие вещи не забываются.

А как раз тогда, в начале 1912 года, на Корсике, как и во всей стране, должны были произойти сенатские выборы. Несколько слов его высочества, сказанные в разговоре, могли отнять у кандидата-консерватора немало голосов: людей напрасно пугает ярлык радикализма… Итак, его высочество посреди зимы съездил на Корсику, где господин Пюглиези-Конти, кандидат правых, выставил свою кандидатуру, не имея никаких шансов на успех, где кандидаты левых провалились и был избран кандидат «Комитэ де форж» радикал, господин Поль Думер, один из самых умных людей на свете, как утверждал Брюнель. Было бы обидно — не так ли? — чтобы из-за неудачи на предыдущих выборах человек такого ума не принимал участия в политической жизни. Его надо было избрать где угодно, но только на юге.

Метр Мепла получил должность мирового судьи на Ривьере. Теперь у него были не герани, а пальмы.

Племянница его кашляла, она была очень благодарна его королевскому высочеству; она вырезала его портрет из «Пти репюбликен» и засунула его за золотую с чернью рамку зеркала. Дети госпожи Лопес подружились с маленьким Брюнелем. Его высочество, кстати, получил от этого дела и другие выгоды: о нём замолвили слово на Кэ д’Орсей, и когда кабинет пал после сенатских выборов, опрокинутый бодливым Клемансо, к его высочеству обратились со смиренной просьбой взять на себя некоторую миссию в Англии. Там были кое-какие затруднения, демократическое государство должно уметь с ними справиться, но для этого требуются люди, способные разговаривать с королями, как с равными.

Одна из крупных утренних газет выразилась так: выбрав господина Поля Думера, Корсика лишний раз хотела доказать, что прекрасные слова Жюля Ферри [17] остались в силе и что во Франции нет места для «остракизма, этого раздражительного ребёнка древнего града». Граф д’Эвре перечитывал эту фразу с некоторым удивлением. Он всегда чувствовал себя обиженным, когда чего-нибудь не понимал: между тем на этот раз сие было простительно.

Господин Поль Думер, вероятно, был бы сильно удивлён, если бы кто-нибудь ему рассказал, какую роль играл в его выборах не только член королевского дома, но и регистратор из департамента Сены-и-Уазы. Не менее удивлён, чем двадцать один год спустя, когда на выставке книг в него попала смертельная пуля. Он был из тех политиков, которые с наивной простотой, от нечего делать, занимают положение председателя «Генерального общества электричества», «Французского кредитного общества», «Генерального общества николаевских верфей» и так далее и пишут книги, рассчитанные на сенсацию: он как раз дописывал свою работу о металлургии железа. «Есть предположение, — писал он, — что производство железа было начато на берегах Чёрного моря, где и сейчас находится лучшая на континенте руда…»

Он отдавал должное донецкой руде, к которой его коллеги из «Комитэ де форж» позже отнеслись с таким вожделением, что послали за ней войска от имени французских держателей русских акций. А ещё позже рука убийцы поднялась на него в надежде, что новая экспедиция добьётся успеха.

Но жизнь и смерть господина Поля Думера находятся вне рамок этого рассказа. Несомненно, всем этим господам из Триньяка, Анзена, Крезо, Омекура [18] и других вотчин очень хотелось, чтобы Поля Думера опять выбрали в сенаторы. Виснер им ни в чём не мог отказать: он поговорил на эту тему с друзьями, между прочим с Брюнелем, человеком, наделённым богатой фантазией. Много различных мер было принято, более действенных, чем слова разных высочеств. Всё это было ясно выражено в утверждении, что во Франции нет места для остракизма, «этого раздражительного ребёнка древнего града». И действительно, древнему граду были чужды красоты «Комитэ де форж».

В январе Виснер встретился с одним из членов группы, который был особенно заинтересован в сенатских выборах на Корсике.

После разговора, в котором Диана и её прекрасные глаза принимали деятельное участие, пришли к тому, что новое правительство всех вполне удовлетворяет. Виснер, слывший приверженцем Кайо, не мог нахвалиться новым правительством, Мильеран, кстати — бывший социалист, показал себя достойным военным министром. В момент, когда постоянные франко-итальянские инциденты (пароходы, захваченные в Средиземном море) напоминали о том, как хрупок мир, наш военный министр обеспечивал французскую безопасность: он реформировал генеральный штаб (что это за генерал Жоффр? Вы с ним знакомы? Что это за человек? Говорят, республиканец?), и он заявил в «Матен»: «Безразлично, какой ценой, но я сохраню за Францией место в первых рядах воздухоплавания».

Виснер только что вошёл в правление крупной фирмы аэропланов. Диана никогда ещё не летала. Это можно будет устроить.

Но разговор зашёл о беспокоящем всех вопросе: забастовка такси продолжалась.

— Я в этом заинтересован, — говорил Виснер, — только косвенно, но меня действительно интересует положение несчастных шофёров: оно, должно быть, ужасно… К тому же это тормозит коммерческие дела в Париже. А в отношении нефти — это просто катастрофа! Город каждый день теряет огромные суммы на налоге. Вы скажете, что в сбыте нефти в мировом масштабе большой разницы не замечается. Но как раз в тот момент, когда ведётся бой, который должен всё решить! Вы знаете, что Рокфеллер, большой друг Франции, борется с немецкими нефтепромышленниками. Всё дело в том, сохраним ли мы немецкий рынок, которым распоряжались наши американские друзья, а через них и мы. Если немецкое правительство решит оставить государственную монополию — решение, вынесенное в прошлом году рейхстагом, — тогда группа «Дейтше банк» победит Рокфеллера, и мы проиграли. Конечно, мы рассчитываем на то, что необходимость вооружения отнимает у немцев возможность вложить капитал в нефтяное дело. И для нас это имеет большое значение, тем более что во Франции существует энергичное, решительное правительство, которое, развивая вооружение нашей страны, отнимает у Вильгельма Второго возможность увлекаться империалистическими мечтаниями…

Да, когда-то у Виснера были прекрасные отношения с императором. Но это был безумный человек: Марокко, Эльзас-Лотарингия, нефть… «Может быть, и женщин наших ему отдать?» — И он показывал на Диану.

— Да, кстати, друг мой, разве мы можем отступиться от Рокфеллера? Честно говоря? Знаете, что он недавно сделал? Он послал в Доль пятьдесят пять тысяч франков на покупку дома, в котором родился Пастер! Это, дорогой мой, изумительно! Пуанкаре был растроган до слёз. Как можно в таком случае терпеть забастовку, ведь эта стрела в спину этого верного друга Франции! Я стоял за соглашение. Депутаты Сены предложили арбитраж между консорциумом и забастовщиками. Примерно первого января. Я бы охотно вступил в переговоры с этим Фиансеттом, их представителем, он, кажется, неплохой парень… Но консорциум принял другое решение. Он говорит, что с вредителями не разговаривают: понимаете, сожгли и изничтожили несколько такси… Я нахожу, что они слишком останавливаются на этой стороне вопроса…

— Ещё бы, — воскликнул, смеясь, собеседник, — вы на этом ничего не теряете! Наоборот! Но им-то ведь приходится покупать новые!

Когда с Корсики начали возвращаться некоторые избиратели, то далёким благодетелям господина Думера, его добрым гениям, которые не хотели, чтобы остракизм бушевал на Корсике, как в Афинах, пришлось выполнять обещания, данные людям из Аяччо и других мест. И все нашли, что было бы остроумно предложить через Виснера консорциуму взять на службу ряд молодых людей, только и мечтающих о Париже. Верные люди, не тронутые пропагандой, не заражённые синдикализмом.

Виснер, со своими социалистическими идеями, не отрицал, что в конце концов эти молодые люди имеют право работать, как вы или я. И потом — довольно забастовок! Это было во всеобщих интересах и в первую очередь — в интересах шофёров.

— Я поговорю об этом с председателем консорциума! Дом Пастера! Нет, всё-таки это неслыханно, прекрасный, чистый, бескорыстный жест!

XIII

Первого февраля 1912 года жирная краска газет дышала ужасом. Люди, идущие на работу на заре, с трудом разбирались в огромных, наводящих страх заголовках, в которых переплетались три разных истории: нападение на кассира на улице Мелей, в Париже, у которого отобрали 15 тысяч франков; в Монруже трое молодых людей, угрожая револьвером, ограбили трактирщицу; но главное — случай с анархистами в поезде, — хотя ни одна из этих историй непосредственной связи с шайкой Бонно не имела.

Почётное место во всех газетах было отведено последнему случаю: в Орлеане грабители, застигнутые в конторе вокзала, ранили помощника начальника и служащего и вскочили в уходящий парижский поезд. В Этампе, где все вагоны обыскали, подозрительный путешественник, снятый с поезда, пустил себе пулю в лоб. Какая в жизни этого несчастного крылась трагедия, что его пугало? Никто не поинтересовался. Как бы то ни было, но он не имел никакого отношения к орлеанской драме, это был рабочий-металлист, в кармане у него нашли 7 франков и 70 сантимов и фотографию женщины с двумя детьми. Бандиты на ходу соскочили с поезда, и когда бригадир и жандарм погнались за ними, они где-то в поле пристрелили бригадира: пуля попала прямо в сердце. Жандарм стрелой помчался на велосипеде и привёл с собой солдат. Поставили на ноги весь район, мобилизовали войска и жандармерию. Убийц окружили в болоте, прежде чем успела спуститься ночь. Их было двое, они залегли в камышах и стреляли оттуда. В тот момент, когда их должны были схватить, один из них повернул револьвер дулом к себе и умер, крикнув: «Да здравствует анархия!» Другой бежал.

Его поймали на вокзале Этреши, и толпа его растерзала.

Но народ, с раннего утра запрудивший улицы Леваллуа, собрался здесь не из-за этой драмы, не из-за случая в Монруж или на улице Мелей. Между парижской заставой и площадью Коланж тысячи шофёров такси стояли в ожидании. На них поплёвывал дождичек. Конский топот кирасиров звенел по мостовой. Было объявлено, что в 9 часов компания «Авто-плас» приступит к работе. Из 2500 машин компании должна была выехать 1000. Улицы были переполнены с шести с половиной утра. Куртки шофёров синели на перекрёстках, в трактирчиках. На площади Коланж гарцевал эскадрон кирасиров.

По правде сказать, консорциуму так хотелось сломить забастовку грандиозной манифестацией, что он переоценил свои силы. Или, может быть, это было просто желание спровоцировать инцидент? Как бы то ни было, но в девять часов у них хватило людей только на 36 машин, — правда, на каждую машину ввиду опасности сажали двоих. Да к тому же из этих 72 водителей, набранных бог знает где и как, нашлись такие, которые всё окончательно запутали, объявив стачку «скрещённых рук» [19]. Только к половине десятого удалось организовать выезд: на каждой машине по два водителя, за ней — полицейский на велосипеде, и всё это — под охраной кирасиров.

Недружелюбная толпа на площади Коланж позволила им выехать. Но на улице водитель четвёртой машины, молодой корсиканец, который только-только сдал экзамен, как-то резко дёрнул руль и с шумом наехал на третью машину, впереди. Из окон домов послышались аплодисменты: оценка профессионалов. Что-то вроде смеха, грозного, раскатистого смеха толпы, свело края площади, когда седьмая машина — опять корсиканец! — налетела на эскортировавшего её «фараона на колёсах». Велосипед фараона встал на дыбы и повернулся на заднем колесе. Цирк, да и только! На площади Коланж кирасиры топтали лошадиный навоз.

С грехом пополам процессия двинулась по улицам. На углу улиц Жид и Фарзилло внезапно, когда первая машина свернула за угол, появилась небольшая кучка людей. Человек десять забастовщиков. Проделали они всё очень быстро: в одну минуту оба водителя, выброшенные из машины, барахтались в черноватой грязи, машина была перевёрнута и лежала, как большой жук; нелепо, сбоку, торчали колёса. Поднялся шум, одобрительные крики. Чувствовалось, что заодно с ними стоят толпы, и на улицах они ещё только двинули кулаком. Позади опрокинутой машины вздрагивающий ряд машин со случайными шофёрами остановился, толкаясь, сминая крылья. Полицейские велосипедисты отскакивали в сторону во избежание ударов хвоста этой неуклюжей змеи с плохо спаянными звеньями.

Перевернуть пять машин, выбить стёкла, изломать капот, вылить и поджечь бензин заняло меньше времени, чем надо, чтобы над этим посмеяться. Тогда на площади Коланж блеснула сабля, сигнал к атаке, и кирасиры бросились на улицу Жид, запруженную машинами, манифестантами, жандармами, полицейскими на велосипедах и ещё двумя опрокинутыми машинами.

Вот как получилось, что Башеро перенесли с раскроенным черепом в участок и оттуда — в Депо [20], где его отказались положить в больницу.

Инциденты в Леваллуа, история в Орлеане, Монруже, и особенно на улице Мелей, случившиеся через пять недель после дела улицы Орденер, навели настоящую панику на финансовый мир и обсуждались в кабинете министров. В буржуазных домах дрожали от страха. Жозеф Кенель громко выразил своё мнение: Ксавье Гишар работает в Сюртэ совсем недавно, он не успел взять в свои руки Париж, но его подчинённый Жуэн — бездарный человек. Это было у Виснера, где состоялось небольшое неофициальное, так сказать интимное, собрание консорциума. Раз полиция не в состоянии защитить шофёров, желающих работать, несмотря на растущую анархию, их долг вооружить несчастных, нельзя же их просто-напросто посылать на смерть.

Один из директоров гаража «Всеобщей компании наёмных экипажей» был с ними вполне согласен: следовало даже посоветовать им не дожидаться, пока в них начнут стрелять. Стреляйте первыми, господа, а убийцы сами о себе позаботятся! Виснер немного протестовал. Но он был очень взволнован орлеанской историей. В наши дни стало опасно жить… Его растрогал рабочий-металлист, жертва злосчастной ошибки.

— Семь франков семьдесят сантимов в кармане, — говорил он, — безработный, вероятно… Если бы он пришёл к нам, мы бы дали ему работу!

В профсоюзе извозчиков-шофёров гражданин Фиансетт принимал журналистов. Он мог констатировать, что утренние события произвели на публику самое невыгодное впечатление. Его забастовка могла потерять всякую популярность; действительно скоро уже перестанут отличать шофёров от анархистов. Гражданин Фиансетт относился отрицательно ко всякому насилию. Он был искренно огорчён всем происходящим. Виснер хорошо его понял: это был человек, с которым можно сговориться. Растрёпанные волосы, густые усы, тяжеловесность и крепко сбитое тело трактирщика — словом, как раз та простонародная внешность, которая при Третьей республике помогает умному человеку сделать карьеру.

— Я встревожен, — объявил он представителям печати. — Я бы очень сожалел, если бы опять произошли стычки. К несчастью, я не могу отвечать за нервы шести тысяч товарищей, уже два месяца обречённых на безработицу…

Он ходил взад и вперёд по натопленной комнате, и ответственность проступала у него на лбу капельками пота. Он вытер лоб.

— Какая, — сказал он, — страшная необходимость — забастовка.

Он сделал всё от него зависящее в центральном стачечном комитете, чтобы предотвратить инциденты вроде сегодняшних. Большинство было против него, но он заклинал их: довольно этих анархических приёмов как раз в такой момент, когда анархия стоит в повестке дня. Разве честные шофёры солидарны с убийцами, за которыми охотились возле Этампа?

Весь следующий день прошёл в переговорах канцелярии господина Стега, министра внутренних дел, с биржей труда и консорциумом. Правительство беспокоилось не меньше, чем гражданин Фиансетт. Хозяева слышать ничего не хотели, они были намерены снова организовать выезд машин. Существует свобода труда или нет?..

— В сущности, — объяснил Фиансетт забастовщикам, — число штрейкбрехеров совсем незначительно. Что мы потеряем, если позволим им выехать? Почти ничего. Лучше производить впечатление спокойной, сдержанной силы. — Эта точка зрения взяла верх.

Как только это стало известно в префектуре, она разрешила консорциуму, раз господа настаивают, проделать на следующее утро такую же демонстрацию. И 3-го числа утром 49 машин выехали на площадь Коланж, 55 из гаража на авеню Ваграм, штук 50 — на бульвар Шаронн. Но на этот раз рядом с шофёром сидел не второй водитель, а солдат муниципальной гвардии в форме, с винтовкой. Это было сделано по просьбе Жозефа Кенеля.

Это вызвало горячее возмущение забастовщиков. Но некоторые также говорили о том, что вот какой Фиансетт благоразумный: раз так, то стоит ли идти на бессмысленную смерть. Тем более что машины везде выехали под охраной кирасиров.

Башеро, лёжа в камере, бредил. Ему хотелось пить.

Пятого февраля, развернув газету, Виснер обрадовался. Телеграмма из Пекина извещала о том, что китайская императрица согласилась на основание китайской республики. В честь этого события фабрикант повёз Диану к Маргери, где они позавтракали с шампанским.

— Подумайте, дорогая моя, Китай… Огромная страна, самая отсталая в мире… и вот идеи восемьдесят девятого года проникают за китайскую стену. Императрица сама соглашается на республику!

Какие перспективы открываются перед миром! И в первую очередь — для демократической Франции. Сколько земель, ожидающих прогресса. Везде будет проведён телефон, телеграф, все завоевания цивилизации, борьба с сифилисом, опиумом (хотя это довольно трудно при англичанах), автомобили заберутся в самую глубь Гоби…

— Не горячитесь, мой друг, — сказала Диана, — у вас ещё нет заказов…

Пока что забастовка шла своим чередом, и ежедневные прогулочки дорого стоили. За солдат приходилось платить. В консорциуме волновались. Звонили в редакцию газет: поддайте жару! Отчего Вильямс приостановил кампанию, что это значит?

Господин Пико, комиссар района Сен-Мерри, уже собирался идти домой, сыграть в картишки, когда его предупредили, что его спрашивают двое каких-то мужчин. Что ещё там? Это шофёры Шардер и Бурдерей из компании «Авто-экипажи», разъезжавшие в тот день на машине 232-Ж-7. Машину наняла пара — мужчина и женщина. С виду порядочные люди. На Севастопольском бульваре близ улицы Обри-ле-Буше молодой человек на трёхколёсном велосипеде бросил в них бутылку с серной кислотой. Нет, он не попал в них.

Господин комиссар удивился. Откуда же они знают, что это серная кислота? Стекло было выбито. Чем, серной кислотой? Нет, бутылкой. И все четверо сидящие в машине были обрызганы.

— Как же так? — спросил господин комиссар.

О! В шофёров, понятно, почти ничего не попало, почти незаметно. Да и господину тоже почти не перепало. Но дама, дама! Даме досталось. Всё платье испорчено, вся правая сторона лица сожжена.

— Где эта дама? — спросил комиссар.

Этого, к сожалению, ему сказать не могли: как только такси остановилось, седоки, очень расстроенные, удалились, отказавшись дать свою фамилию и адрес. Понимаете, весьма хорошего общества люди. Не хотели быть замешанными в историю.

— Но всё-таки, — сказал комиссар, — если бы дама была сильно обожжена, ей пришлось бы отправиться в больницу, или хотя бы в аптеку, и потом для возмещения ущерба, по страховке…

Возможно, что они об этом не подумали. Или — может быть — замужняя женщина с любовником. Молодая, довольно красивая. Во всяком случае, была красивой — до серной кислоты.

Случай этот был во всех газетах, и хотя молодой человек с трёхколёсным велосипедом исчез, о нём говорили, как о яром синдикалисте.

По правде сказать, забастовка такси особенно отразилась на количестве несчастных случаев в Париже. Было несколько смертных случаев. Неопытные шофёры, нанятые консорциумом, были сущей бедой. Забастовщики пользовались этим как лишним доводом в свою пользу.

— И это, — говорил Виснер, — не совсем с их стороны справедливо, потому что они до некоторой степени за это отвечают.

Суббота, 10 февраля, была отмечена тремя событиями: в сенате, между Клемансо и Пуанкаре, произошла блестящая словесная дуэль, после которой председатель кабинета министров поставил на утверждение сената франко-немецкое соглашение, прошедшее большинством 212 голосов против 42.

Вечером состоялось первое военное шествие по Парижу под музыку 102-го пехотного полка. Оно должно было загладить в сердцах патриотов впечатление от голосования, имевшего место днём. Госпожа Лопес была в тот вечер в гостях и, так как машина её была в починке, возвращалась домой пешком часов в одиннадцать.

Она встретила кортеж, за которым шли возбуждённые молодые люди; они кричали: «Да здравствует Франция!» — и воздевали руки к небу. Госпожа Лопес всегда любила военных. Музыка показалась ей опьяняющей. Она пошла за солдатиками. Они увлекли её вместе с другими, как играющий на флейте музыкант увлекает за собой крыс. От парка Монсо они отправились на Монмартр, и госпожа Лопес очень удивилась, когда вдруг оказалась на бульваре Барбес. Тут какой-то субъект, рабочий, скорее всего иностранец, навлёк на себя гнев манифестантов тем, что не пожелал снять кепку, когда проносили знамя. Он тупо стоял на тротуаре, крепко натянув кепку на голову. Её сорвали, и толпа расправилась с бесстыдником. Анархист, может быть. Или социалист.

Как теперь вернуться в Нейи? Госпожа Лопес не привыкла ездить в метро, а с этой забастовкой… К счастью, как раз мимо проезжало такси. Госпожа Лопес села в такси.

Около полуночи она пришла пешком в довольно растрёпанных чувствах в комиссариат полиции при муниципалитете Нейи. В укромном уголке парка Нейи машина остановилась. Шофёр открыл дверцу, вырвал у госпожи Лопес сумочку с несколькими сотнями франков, часы с бриллиантами и жемчужное ожерелье, к счастью, не самое большое — она его редко носила, но всё-таки тысяч на пятьдесят.

В печать этот случай почти что не проник. Естественно, что госпоже Лопес, из-за графа д’Эвре, не хотелось, чтобы поднимали шум, но, кроме того, из консорциума позвонили по телефону во все редакции. Консорциум даже послал к госпоже Лопес своего представителя, весьма благовоспитанного человека, который предложил ей чек. Члены консорциума чувствовали себя ответственными за свой персонал, они надеялись, что этот неприятнейший случай скоро забудется. Госпожа Лопес нашла, что это очень красивый поступок со стороны консорциума. Граф д’Эвре, знакомый с Виснером, оценил этот жест.

Кстати, в воскресенье всем было не до того: полтораста тысяч рабочих шли за гробом солдата Аэрну — тело привезли из Африки, где, если верить социалистической прессе, его убили без всяких к тому оснований. Как бы то ни было, но в этот день в Париже ранили двадцать два полицейских. А также несколько человек манифестантов, но это совсем другое дело. Консорциум в докладе министру внутренних дел подчеркнул, что забастовщики всей массой пришли на похороны: вот что это за люди, а к ним ещё относятся с такой преступной снисходительностью. Считает ли правительство достаточным посылать патрули в Леваллуа — крепость шофёров — и изредка разгонять там собрания в кафе?

Между прочим, лавочники Леваллуа начинали жаловаться: почему им мешают свободно торговать? А как же насчёт свободы труда?

XIV

В субботу, 17 февраля, в Париже снова состоялось военное шествие, ещё более блестящее, чем первое, и лучше организованное. В Париже — слава богу! — есть не одни только антимилитаристы.

Съезд социалистической партии в Лионе открылся во вторник. Там обсуждался главным образом вопрос, выдвинутый забастовкой такси: анархистские насилия во время забастовок. Дискуссия эта была открыта ещё во времена движения железнодорожников. В самой партии были люди, не одобрявшие Бриана только для вида, но считавшие, что когда министр юстиции подавил движение железнодорожников, то он сделал только то, что всякий глава правительства обязан сделать в случае таких беспорядков.

Охота на лисиц, саботаж, проповедуемые анархо-синдикалистами, «мамзель Кусака» и «гражданин Браунинг», как говорил Гюстав Эрве, не пользовались популярностью среди «маленьких людей». В Туре радикалы высказались против этих методов, а в палате, 2 декабря, гражданин Гекьер, депутат-социалист, разгромил эти методы среди взволнованного, вплоть до самых правых скамей, собрания. Компер-Морель поддержал Гекьера, за что на съезде в Лионе они подверглись резким нападкам. Они оба защищались, приводя те же доводы, что и в парламенте. Забастовка, сказал один из них, обоюдоострое оружие, которое чаще ранит забастовщиков, чем хозяина.

К этому времени шофёры такси держались против консорциума уже девяносто дней.

«Надо вырвать анархистскую занозу, — говорил с трибуны гражданин Гекьер. — Я уже говорил о том, что насилие не должно вырастать в систему. Я уже говорил о презрении, которое во мне вызывают кованый сапог и бронированный кулак. Я говорил об этом в палате, и я повторяю это здесь. Я питаю к культу забастовки такую ненависть, что я не нахожу достаточно сильных слов, чтобы её выразить!»

Это вызвало шум. Но были и такие, которые говорили, что вот ругают фараонов, избивающих людей в комиссариатах, а что делают забастовщики со штрейкбрехерами? Разве не лучше действовать уговорами?

Компер-Морель с большой силой защищал свою речь от 2 декабря и просил съезд, разоблачая предпринятые против Гекьера и его самого манёвры, вынести резолюцию против саботажа и охоты на лисиц. Найдётся ли у съезда смелость защитить позицию социалистов? Во всяком случае, он аплодировал Компер-Морелю. Но тут выступил Жорес. Его чарующий голос прозвучал над собранием, и казалось, что климат изменился. Он не защищал индивидуальных выступлений, методов Эрве. Но он указывал делегатам на опасность резолюции, поддерживающей Компер-Мореля. Это значило бы, что партия социалистов объявляет войну профсоюзам, разрыв с рабочими массами. На следующий день съезд, 2558 голосами против 18, отпустил Гекьеру и Компер-Морелю их грехи, но отказался поддержать их.

Ответа на лионский съезд пришлось ждать недолго.

Через день, около восьми с половиной часов вечера, в гараже Ваграм, между стоявшими там машинами раздался слабый взрыв, и машина номер 717-Ж-6 загорелась. Пожар потушили, но такси внутри всё выгорело. Около десяти часов то же самое произошло в машине 542-Ж-6. Потом около двух часов утра наступила очередь номеров 51-Ж-6 и 562-Ж-6. Тогда обыскали все машины и в одной нашли невзорвавшийся снаряд.

Такого же рода взрывы произошли в тот же вечер в гаражах Шаронн, «Всеобщей компании» и на площади Коланж в гараже «А», «Французской компании». Всего десять взрывов. На следующий день во всех газетах эти случаи описывались под такими же жирными заголовками, как дело Бонно. Анархистское покушение против консорциума такси. Несомненно, дело рук забастовщиков. Хотели поджечь гаражи. К счастью, бедствие предотвратили.

Все машины, в которых были найдены снаряды, были машинами штрейкбрехеров. Отказ Жореса выразить порицание охоте на лисиц (всего за два дня до этих инцидентов) был с возмущением отмечен.

Между тем начальник бригады, ведущей розыск, господин Кур, сделал следующее заявление: «Взрывчатые снаряды не представляли собой никакой опасности. Они могли лишь поджечь те машины, в которые они были помещены. Состав их обнаруживает познания в химии. С тех пор как приступили к работе, каждый день нанимают новых шофёров, и возможно, что виновные находятся среди них».

Странное заявление! Консорциум выразил протест. Он вполне уверен во всём своём персонале. Даже в шофёре, укравшем жемчуга мадам Лопес? Как бы то ни было, этот мосье Кур странно относится к своим обязанностям, приводя аргументы в пользу забастовщиков. Жозеф Кенель встретился с Вильямсом, и на следующий день «Пти репюбликен» давала полное разъяснение по этому делу.

Следствие показало, что снаряды были положены в машины таинственными седоками. Какой-то русский упорно нанимал машины «Всеобщей компании». И к тому же один шофёр-забастовщик уже два дня как исчез из дому, в Леваллуа. Чтобы не мешать следствию — имя его умалчивали. Писали ещё «о человеке в сером пальто».

На следующий день директор компании «Авто-плас» в Леваллуа получил по почте предостережение: собираются поджечь склад с горючим. Улица дез Ар и улица Марголен были немедленно оцеплены полицией, всех прохожих обыскивали. Арестовали несколько личностей, у которых оказались не в порядке бумаги. «Пти репюбликен» из всех вчерашних предположений остановилась на одном: на пропавшем забастовщике. Только он мог быть автором покушений — ищите, кому преступление приносит выгоду.

В субботу, 24 февраля, Париж засыпал под звуки «Сиди Брагим» и «Лотарингского марша». Военные шествия имели большой успех.

XV

Башеро выпустили из тюрьмы в конце месяца. Ещё не залеченная голова болела. У него бывали головокружения. Доктор уверял, что это пустяки, — может быть, и действительно ничего серьёзного не было… Приговорённый по полицейскому протоколу, Башеро попал сначала в Сантэ, а потом в Френ [21]. Почему его гоняли? Спрашивать не имело смысла. Но именно тогда у него были сильные боли в голове. Раненый великан стонал, как ребёнок.

Когда он оказался на улицах Парижа, 29 февраля, он первым долгом стал искать глазами такси. Такси бегали, но с карточками профсоюза, свидетельствующими о том, что шофёры платят ежедневный налог. Значит, забастовка продолжается. Куда идти? Как вернуться в гостиницу? Ему нечем заплатить за комнату. Вещи его остались там. Башеро не был женат, и у него не было никого, кто позаботился бы об оставшихся вещах.

Между тем он не был одинок: товарищи, биржа труда. Прямо туда идут те, которые выходят из тюрьмы. Меркюро именно это и говорил. Подполковник занимался организацией военных шествий. Правительство придавало большое значение этим прогулкам под музыку. Следовало вернуть армии престиж, подорванный антимилитаристами в заговоре с муниципальными властями. Зло проникло в самую армию (офицеры-масоны проповедовали солдатам неповиновение. Восхитительно!). Специально назначенные люди разрабатывали программу шествий и их проведение в жизнь. Меркюро это дело очень интересовало: каждую субботу у него было впечатление, что он устраивает праздник. Он объяснил Елене, что́ такое это нововведение — биржа труда: цитадель анархии, антипатриотизма, генеральный штаб саботажников. «Если б нам дали свободу действий, мы бы живо очистили это разбойничье логово!» Одна из идей Меркюро состояла вот в чём: каждую субботу войска с музыкой должны дефилировать по улице Шато-д’О [22] или по крайней мере по бульвару Мажента. «Надо, чтоб бандиты слышали наш барабанный бой! Нужно, чтобы патриоты привыкли к мысли, что враг находится именно здесь!»

В предыдущее воскресенье в Леваллуа, на углу улицы Жид и площади Валлье, в такси, управляемое двумя штрейкбрехерами, попал камень. Кругом было много народа, но шофёры вылезли из машины и набросились на двух рабочих, не имевших никакого отношения к происшедшему: это были гости со свадьбы, из трактира рядом, на улице Жид. Другие гости вмешались, и шофёры, чувствуя, что сила не на их стороне, бросились бежать, предварительно разрядив револьверы в толпу. Юноша девятнадцати лет, раненный в живот, упал на асфальт.

В понедельник во время митинга на бирже труда возмущение забастовщиков приняло угрожающие размеры: что ж это такое, теперь лисицам выдают оружие! С возмущением произносили имя директора общества, раздававшего револьверы в гараже. Кто-то требовал его адрес. Руководство профсоюза волновалось: жизнь становилась всё труднее для забастовщиков, возникали трения с работающими шофёрами, так как пришлось повысить каждодневное отчисление в фонд забастовщиков до шести франков, всё это могло вызвать бурную реакцию. Фиансетт огласил анонимные письма, угрожающие взорвать дом профсоюзов на улице Каве. Правда, предположения газет по поводу дела о бомбах в гаражах оказались одно за другим негодными. Все провокации проваливались. До сих пор. Но что-то будет завтра?

Завтра — это тот самый день, когда госпожа де Леренс с Гюи шли под вечер через Тёрн к его друзьям, маленьким Скрябиным, после занятий в лицее Карно. В этот день на площади Гавр из автомобиля, в котором сидели трое мужчин, раздались три выстрела. Был убит полицейский, собиравшийся остановить машину. Потом машина, как метеор, пронеслась через Париж и скрылась, пока преследователей — случайных и полицейских — останавливали неожиданные препятствия: какая-то женщина как дура бросилась под беговую машину, реквизированную двумя полицейскими. У неё было сломано ребро, но Бонно, Гарнье и Ремон-Учёный исчезли, испугав по дороге вдову капитана де Леренс.

Бездарность полиции была слишком очевидна, необходимо было немедленно принять меры; тем более что ночью бандиты ограбили кабинет нотариуса в Понтуаз. Вот почему в среду арестовали Буэ и Диедонне, и кассир Каби, жертва улицы Орденер, послушно узнал в последнем грабителя; оставалось только поздравить полицию.

А бандиты продолжали быть на свободе.

В правительственных кругах считали, что последние события должны послужить уроком. В консорциуме такси Жозеф Кенель встретил всеобщее сочувствие, когда заявил, что наглость анархистов требует применения в стране чрезвычайных мер. Докладчик по бюджету в муниципальном совете Парижа, маститый господин Доссэ, требовал основания в столице «особого Сюртэ».

«Полиция должна предупреждать события, — писал он. — Я хочу этим сказать, что полицейские, на которых лежит анонимная и благородная миссия общественной охраны, должны были бы жить жизнью преступников, входить в организации деклассированных личностей и бандитов, принимать участие в задуманных „делах“, изучать с теми, которые их задумывают, шансы на удачу и неудачу. Мне небезызвестно, что в парижском Сюртэ есть такие тонкие и ловкие полицейские, которые довольно усердно занимаются описанной мною деятельностью. Но…»

Жорис де Хутен читал эту статью Марте в маленькой гостиной пансиона. Он расхохотался:

— Этакий шутник этот Доссэ! Как будто вчерашние аресты, например, не доказывают с абсолютной точностью, что его «особое» Сюртэ уже существует! И так уж говорят, что полиция приложила руку к последним покушениям, зачем же наклеивать ярлык! Мало, что ли, бригады анархистов? Уже синдикалисты и социалисты чуть что кричат — провокация! Почему бы заодно не основать в префектуре отделение провокаторов с вывеской на дверях?

— Друг мой, — сказала Марта, — ваш кофе остынет.

Странный этот день — 29 февраля! С утра до вечера люди думают о редкостном високосном чуде: это как бы каникулы в их жизни, время, украденное у смерти. Год скачет на одной ноге, точно школьник. Но это чувство бывает не у всех. Есть дела, которые не останавливаются даже в воскресенье, не правда ли? Примерно без двадцати семь, в это самое 29 февраля, у Восточного вокзала механик Гудар и шофёр Патриа (последний только два дня тому назад приехал в Париж, и его тут же посадили за руль) обратились за помощью к полицейским Жуанену и Перришо.

Забастовщики, выходившие из биржи труда и направлявшиеся по бульвару Мажента, в сторону Барбес (человек двести), закидали их камнями. Почему Гудар и Патриа торчали у выхода из биржи труда — этим полицейские не поинтересовались. В сущности им не причинили никакого вреда, и спрашивается, зачем они повезли в своём такси обоих фараонов на перекрёсток Барбес и там ещё прихватили полицейских Моро и Ребияра? После чего они все вшестером вернулись на бульвар Барбес и поехали мимо забастовщиков. Поравнявшись с первыми рядами, они замедлили ход с таким расчётом, чтобы Патриа успели узнать. Может быть, новичок шофёр испугался? Он резко повернул руль и налетел на трамвай «Клиньянкур — Бастилия». Здесь такси окружили. Полетел мусор, комки грязи, какие-то обломки. Полицейские присоединились к драке.

Как это случилось, что кто-то выстрелил перед рестораном на бульваре Шапель, номер 26? Это никогда не было установлено. Но по этому сигналу полицейские стали все вместе стрелять. Товарищи уносили раненых. Провокатор, но где он? Забастовщики, вероятно, нашли бы его, несмотря на смятение и драку. Но полиция арестовала какого-то человека: полицейского в штатском. После оказалось, что это с их стороны была простая ошибка.

Проезжавшее такси отвлекло внимание забастовщиков. Лисица! Все бросились за ней, стремительно, как вытекающая из ванны вода, когда вынимают пробку. Человека тут же выбросили из машины. Полицейский Моро хватает за горло забастовщика, который это сделал. Булыжник попадает в голову полицейского, и тот отпускает свою добычу, камни падают дождём.

Арестовали первого попавшегося, человека с забинтованной головой: рецидивиста, шофёра Башеро, только что вышедшего из Френ и теперь вернувшегося туда.

XVI

В зимнем Берке Катерина медленно залечивала свои нравственные раны. Морской ветер, дождь, песок дюн…

Медицинские предсказания, так омрачавшие её жизнь, не оправдывались. Выздоровела ли она? Во всяком случае, болезнь затаилась, приняла безобидную форму. Лёгкие зарубцевались, если верить берковскому доктору. Хотя он тут же поспешно прибавлял: «Но я вам всё-таки советую воспользоваться пребыванием здесь, чтобы ваши лёгкие окрепли…»

Всё кругом засыпало. Даже ненависть четы Безедье, казалось, зазимовала в смежной вилле. Мелани хлопотала, окружая свою барышню всяческим вниманием. Раз как-то она привела с собой сестру и зятя, шахтёра из Анзен, приехавшего в Берк на воскресенье, чтобы посмотреть на хозяйку Мелани. Зять был этаким здоровым, северного типа, парнем: в нём было что-то общее с Виктором Дегененом, и у Катерины защемило сердце. Жена его была похожа на Мелани, только покрупнее, истощённая жизнью при шахте и материнством. Она держала на руках грудного ребёнка. Это пищащее крошечное создание старалось ещё не разжимавшейся ручонкой схватить убогие солнечные лучи февраля.

Это деспотичное в своей беспомощности существо, почти личинка, улыбнулось Катерине, а может быть и не ей, потусторонней улыбкой, задевшей какой-то самый незащищённый уголок сердца Катерины. Молодая женщина робко тронула пальцем комочек, который ещё не служил ребёнку кулачком. И вдруг ребёнок заплакал. Мать извинялась, качая этот свёрток отчаяния, из которого вырывались крики. Она села, расстегнулась и успокоила свой кусочек будущего уже увядшей, — хотя ей не было тридцати лет, — но белой, как дюны Берка, грудью, наполненной молоком, материнской нежностью, материнской болью. Ручка ребёнка спокойно легла на грудь, в то время как в него снова вливалась кровь матери. Он сосал грудь; взгляд его глаз, казавшихся такими огромными на безволосой головке, остановился на Катерине, а рот не прерывал своей жадной работы.

Катерина, сама не зная почему, долго думала об этом ребёнке.

В тот день, когда объединение профсоюзов и федерация транспортников в Париже опубликовали призыв к солидарности с шофёрами такси и в сердце родилась надежда на всеобщую забастовку, в Берке анархисты организовали митинг против недавних арестов в связи с делом бандитов в автомобиле: сотрудники газеты «Анархия» Кибальчич и Риретта Метрежан были арестованы 31 января, типограф Де-Буэ — 28 февраля, позже — Дьедоннэ и две женщины. Одна из них — подруга Дьедоннэ — была находкой для всей прессы, потому что её звали Красной Венерой (сами понимаете!). У Катерины был длинный разговор с железнодорожником Бартелеми Бараем, кочегаром железнодорожной компании «Берк-Пляж — Пари-Пляж». Она всё-таки лучше ладила с анархистами, чем с социалистами. Она с горечью думала о Викторе.

На следующий день она села в парижский поезд, просто так, беспричинно, как она поступала обычно. В поезде её главным образом занимала грандиозная реклама «Пюлсокона д-ра Макора». Этот новый мессия свалился в Париж с американского неба со всеисцеляющим вибрирующим аппаратом. В особняке, обставленном с роскошью, под стать африканскому царьку, жил исцелитель, и все страдания столицы стекались к нему.

На скамейках бульвара Гаусман чудесно исцелённые болтали между собой. Вошедшие в особняк паралитики выходили оттуда, танцуя, ломая о колено костыли на глазах у собравшихся зевак. Новый Лурд [23] со всей пышностью науки и со всем престижем небоскрёбов и миллиардов.

Виктор Дегенен был на бирже труда, когда Катерина зашла за ним на улицу Каве. Поездка в метро от Шамперэ до площади Республики показалась ей дольше, чем дорога от Берка до Парижа. Она не заходила на улицу Блез-Дегофф, и у неё в руках был чемодан. Виктор обратил на неё мало внимания. Забастовщики приносили последние известия. Как быть, спрашивал один, стачечные пикеты в его гараже уже три дня не существуют. На бульваре Орнано закидали камнями машину. Такси из гаража Шаронн опрокинули на углу улицы Огюста Барбье и улицы Фонтен-о-Руа, и полицейский арестовал одного забастовщика. Ребята его отбили, исколотили фараона, и когда он схватился за револьвер — обезоружили его. Подоспевшего второго фараона постигла та же участь. Сто восемь дней забастовки…

Катерина и Виктор пошли вместе обедать. В этот вечер, хотя была суббота, военного шествия не предполагалось, потому что на следующий день в Венсенн готовился грандиозный парад, и парижский гарнизон берёг для этого случая своих солдат и музыкантов. Виктор много говорил об этих субботних шествиях под трубные звуки. Всё-таки шовинизм в стране разрастался, демонстрации на площади Согласия перед статуей Страсбурга повторялись всё чаще. Эта сволочь Мильеран безостановочно требует новых военных ассигнований. То для артиллерии, то для авиации. Что они там готовят?

Катерина смотрела на Виктора. Он ел салат. Она думала о маленьком племяннике Мелани. А Виктор на неё так и не взглянул ни разу! Она с некоторой горечью говорила, говорила. Но всё-таки он вдруг положил вилку и уронил в масло листок салата.

— Ну, как, — сказал он, — настроение лучше?

Он посмотрел на неё и увидел, что глаза её полны слёз.

Должно быть, он не понял, но в голосе его была симпатия:

— Как со здоровьем, плохо?

— Нет, ничего, — сказала она. — Здоровье… Понимаете, Виктор, я себя как-то странно чувствую все эти дни, оттого что я видела ребёнка, совсем маленького. Странно. С тех пор я чувствую какую-то пустоту. Это глупо, но я ничего не могу поделать! Я всё время об этом думаю…

Наступило молчание, слышен был только звон тарелок. Они были одни в маленьком ресторанчике на бульваре Мажента. Около кассы на коленях кассирши мурлыкала кошка. Официант завёл пискливый патефон.

— Почему вы не выходите замуж? — заговорил опять Дегенен, заказав камамбер.

— Замуж!

Она заговорила своим певучим голосом. Только мужчине может прийти в голову такая мысль! Выйти замуж, успокоиться, так, что ли? Виктор сочувственно пожал широкими плечами:

— Знаете ли, когда я говорю замуж, это ведь ничего не значит… Но почему бы вам не завести ребёнка, раз вам этого хочется? Уж если женщине хочется ребёнка, то тут ничего не поделаешь. Кстати, Жаннетта в положении.

Принесли камамбер. Совсем неважный камамбер.

— И мы решили обвенчаться. Приходится — ради ребёнка. Формальность.

Катерина была против формальностей. Но ведь не станет же она спорить с Виктором. Он ещё может подумать, что она ревнует и оттого против брака. Она всё-таки не утерпела и сказала несколько горьких фраз.

— Кофе можно выпить в другом месте, — заявил Виктор.

Они бродили по Большим бульварам. В это время там было довольно тихо, люди уже набились в театры. Около ворот Сен-Мартен Виктору вдруг захотелось зайти в «Парк-Кермесс» [24]. Там толпились мелкие служащие, молодые рабочие, девушки. Возле силомера какой-то моряк показывал окружавшей его толпе свою силу. Каждый раз, как он ударял кулаком по кожаному животу автомата, глаза его освещались и звонил победный звоночек. Дегенен веселился. Под конец вечера они попали в какой-то тесный погребок около ворот Сен-Дени. Ловкий хозяин выгадал место, земля была здесь очень дорога.

— Один чёрный кофе и один с молоком, — заказал Виктор, уже знавший привычки Катерины. Официант, подымая поднос, зычно крикнул: «Налейте два, один — без ничего!», а Катерина смотрела на кулак Виктора на столе. Он тоже мог бы зажечь глаза автомата.

Она говорила о своём одиночестве. Во-первых, Берк… но не в Берке дело. Жизнь. Это влечение к рабочим, и непреодолимая грань между ними. Она не виновата. Семья, близкие, среда, что она имеет общего со всеми этими людьми?

— С кофе ничего пить не будете? — спросил официант, наливая кофе.

— Дайте рому, что ли, — сказал Виктор. Он покачал головой. Он верил ей. Всё так и есть, как она рассказывает. Она бы хотела. А между тем…

— Главное — это что вы ни черта не делаете. Знаю — здоровье… Но всё-таки. Во-первых, когда ничего не делаешь, то скучаешь, к примеру я: если б не приходилось заниматься забастовкой, я бы не мог выдержать забастовки.

Катерина чувствовала, как в ней растёт горечь. Что это за страсть к работе, говорила она. Раб, влюблённый в свои цепи, в свой хомут. Виктор объяснял. Нет, это нормально. Он любит то, что даёт ему возможность существовать. Он ни за что на свете не хотел бы сидеть без дела. Дерутся не за то, чтобы уничтожить работу, но чтобы уничтожить праздность. Они не хотят подыхать от работы, но они вовсе не хотят не работать. Да и не в этом дело. Дело в том, что труд именно и отдаляет Катерину от рабочих и работниц. Пока она не согласится нести свою долю в общем труде, до тех пор она будет чужой в среде, где каждый зарабатывает свой хлеб.

— Согласиться, — сказала Катерина, — нести на себе проклятие труда…

— Это ещё что? Проклятие! Чьё проклятие? Господа бога? Адам, Ева, змий и прочая белиберда? Это христианское понятие, то есть понятие для бедных, ведь богатые-то не очень чувствуют на себе проклятие.

Да, Катерина напрасно не работает. Как все. Или же не надо жаловаться, что она не такая, как все. Что она там болтает об эксплуатации женщин! Это вовсе не правильный путь к раскрепощению женщин — ничего не делать. Именно таким образом они оказываются во власти мужчин. Это буржуазная идея. Все женщины должны работать. Зарабатывать на жизнь и не зависеть от мужчин.

— Я не завишу от мужчины.

Она сейчас же пожалела, что сказала это. Нетрудно, конечно, быть независимой, ежемесячно получая перевод из Баку. Она ещё больше смутилась, почувствовав, что, возмутившись, выдала себя. Виктор великодушно продолжал разговор, как будто она ничего не сказала. В мире, каким он его себе представлял, настоящее равенство мужчины и женщины должно быть основано на равенстве в работе. Государство создаст учреждения, которые будут поддерживать это равенство, подрываемое материнством, — оно будет заботиться также и о старости. Когда женщины начнут работать на производстве, можно будет сократить рабочий день. Виктор уже забывал Катерину, перед ним разворачивалась грандиозная мечта: рабочие продолжали существовать, но быть рабочим становилось делом чести.

Они расстались часов в десять. Дома Катерина застала госпожу Симонидзе в халате, — она раскладывала пасьянс. Катерина сняла шляпу и, присев на персидский диван, у открытого чемодана, смотрела чужими глазами на стены и мебель квартиры.

Она вспомнила, о чём думала в Клюзе, лет восемь тому назад. Тогда, представляя себе свою жизнь, в отчаянии, она не могла придумать никаких других переворотов, кроме переезда на другую квартиру, жизни в другом месте. Годы идут, и переезжаешь на новую квартиру.

Она даже не переменила квартиры.

XVII

Диана де Неттанкур была с Виснером в Венсеннском лесу. На ней было очаровательное весеннее платье из крепа шампань, вышитое коричневым сутажом. Небо было милостиво к французской армии. Чудная погода, даже жарко. Парад прошёл с большим успехом и вызвал энтузиазм. Виснер был в восторге. Прекрасное воскресенье.

Во вторник полиция арестовала ещё двух соучастников Бонно: Родригеса и Белони. И Катерина, за три дня успевшая устать от пустого для неё Парижа и разговоров с госпожой Симонидзе, уезжала в Берк с целым возом книг. В среду инциденты в связи с забастовкой участились: опрокинули несколько машин, избили штрейкбрехеров на углу набережной Берси и моста Тольбиак, на улице Булонского леса, в Нейи, в Леваллуа, в Женвилье. На улице Вега один из корсиканцев консорциума на минуту вылез из машины, оглянулся, а на ней уезжает забастовщик! Вечером нашли его пылающую машину где-то позади драгунской казармы.

В то же время на восьмитысячном митинге федерации транспортников в манеже Сен-Поль была вынесена резолюция — поддерживать шофёров-забастовщиков всеми способами, даже нелегальными, поскольку правительство подаёт пример нелегальных действий. Резолюция была прочитана Гиншаром. Было принято решение о всеобщей забастовке транспортников в течение двадцати четырёх часов.

С каждым днём жизнь для забастовщиков становилась тяжелее. Решение, подобное решению транспортников, рождало большие надежды. Но все отлично знали, что ослабни стачечные пикеты, дай только волю штрейкбрехерам — и всё рухнет. Консорциум по-прежнему отказывался говорить с делегатами. Нефтепромышленники настаивали на том, что надо принять энергичные меры для ликвидации забастовки. Пока что приговоры так и сыпались: пятнадцать дней, месяц… Оставались женщины, дети, о которых приходилось заботиться. Устраивали столовки. Раздавали деньги. Профсоюзу хватало работы.

Суббота 16 марта 1912 года — историческая дата: в этот день префект полиции был избран в Академию моральных и политических наук. Среди рабочих эту новость должным образом оценили. День окончился под звуки медных труб: уже две недели, из-за праздника в Венсеннском лесу, не было военных шествий. Утром во всех газетах были опубликованы маршруты шествий, так как в Париже их было целых три, с оркестрами 102-го, 5-го и 31-го пехотных полков.

На площади Согласия, перед памятником Страсбурга, группа студентов, принимавшая участие в процессии, с таким жаром выражала свой патриотизм, что пришлось со всей вежливостью арестовать одного из студентов. В комиссариате стали проверять местожительство молодого человека, сына судьи, но поместили его не в камеру, а в свободный в это время кабинет комиссара. Перед комиссариатом человек двадцать студентов и женщин кричали: «Да здравствует Франция!» — и размахивали палками.

Но военное шествие, проходившее через XX округ [25], вызвало инциденты совсем другого рода. Толпа рабочих, собравшаяся на улицах, устроила бурную манифестацию. На улице Бельвиль, на улице Жюльен-Лакруа шествие встретили криками: «Да здравствует Руссель! [26] Долой армию!» Свист и крики раздавались из окон; когда оркестр заиграл «Марсельезу», откуда-то грянул «Интернационал». По всему ходу шествия вспыхивали драки, и даже пришлось изменить предусмотренный маршрут и форменным образом бежать от толпы. Весь округ был на ногах до поздней ночи; пели, ликовали. Полиция арестовала тринадцать человек; они были жестоко избиты.

На следующий день после этих инцидентов правительство решило больше не опубликовывать маршрута шествия. Это значило выдать свой страх перед населением. По всей вероятности, людям собирались привить патриотизм без предупреждения. Эта тактика даёт хорошие результаты в начале войны. Меркюро рвал и метал против синдикалистов и против правительства за то, что оно не закрыло немедленно биржу труда и не заняло помещение «Юманите», «Батай синдикалист» и «Герр сосиаль».

И действительно, над событиями в Бельвиле следовало подумать. На собрании «Недвижимостей Марокко» Кенель в разговоре с членом правительства очень резко отозвался о слабости Пуанкаре. Хотя критиковать последнего не было причин. Достаточно было читать газеты, чтобы, как заметил Жорис де Хутен, отдать себе отчёт в том, что развивается новая линия: начиная с 15 марта газеты явно старались навести панику. Хотя не было ни одного нового преступления, которое можно было бы приписать Бонно и его друзьям, психоз на почве бандитов в автомобиле вдруг удесятерился во всей печати. Не было ни одного инцидента, который бы не связывали с Бонно, и полиция, несмотря на многочисленные аресты, подвергалась резким нападкам за то, что главные виновники ещё не арестованы. Уже больше не говорили: «бандиты, шайка Бонно», говорили — «ОНИ!» В то же время всё чаще требовали чистки рабочих организаций, анархистских и антимилитаристских кругов; требовали усиления полиции. К заботам патриотов прибавились ещё новые причины для беспокойства. Движение среди шахтёров в Англии вызвало, около 10 марта, забастовку в Германии, и она стала разрастаться. Во Франции, в бассейне Анзен, после длительных переговоров и несмотря на то, что профсоюз тормозил дело, 17-го числа шахтёры решили бастовать. Даже после того как в Германии приступили к работе, забастовка в Анзене продолжалась. В Англии 20-го был арестован Том Манн за подстрекательство к беспорядкам. Двадцать первого забастовка из Анзена перекинулась в Аниш. Уже говорили о забастовках в Богемии и Бельгии. Эта международная зараза нависла настоящей угрозой.

В Берк до Катерины долетали отголоски борьбы в Анзене и Анише. Зятя Мелани посадили; жену его избили прикладами; получив несколько ударов в грудь, она свалилась в жестокой лихорадке, и у неё испортилось молоко. Как-то утром пальцы ребёнка беспокойно зашевелились, и он умер. Это было в тот день, когда Жуо выступал в Денене. На следующий день шахтёры приступили к работе.

В ночь на 23 марта на Гиншара из союза транспортников напала группа штрейкбрехеров и ранила его. В консорциуме сильно боялись забастовки солидарности, обещанной на митинге в манеже Сен-Поль. Рабочая пресса открыто обвиняла членов консорциума, всяких Жозефов Кенелей, Лорансов, Жерамеков, Сед-де Лиеу, в том, что нападение на секретаря транспортников было организовано ими.

Виснер был возмущён. Наглость вожаков не знает пределов. Нет, действительно пора с этим покончить! Для охраны новых шофёров была мобилизована полиция, рядом с шофёрами сажали гвардейцев. Между тем такси продолжали переворачиваться и гореть. А теперь уже начинают угрожать руководителям консорциума! К кому же консорциуму обратиться за защитой, и неужели они напрасно будут взывать о помощи, когда их жизнь в опасности?

Жозеф Кенель устроил министерству внутренних дел, по телефону, один из тех скандалов, которые заносятся в анналы полиции. Да и вообще в полиции начинало попахивать гарью: 23 марта помощник начальника Сюртэ, Жуэн, был у Лепина и подал в отставку. Всем было ясно, что состояние здоровья только предлог, так же как было известно, что между Жуэном и Гишаром нелады. И Жуэн на два часа заперся с префектом: не для того же, чтобы прислушиваться к биению ею сердца…

Часов в восемь вечера Жаннетта, убирая со стола в маленькой квартире в Леваллуа, сказала Виктору:

— Если мы сегодня вечером не пойдём в кино на Ригадена [27], — тебе несдобровать!

Дегенен с удивлением посмотрел на неё. Она покраснела и стала к нему ластиться:

— Понимаешь, я не могу себя пересилить, я всё время об этом думаю. Должно быть, это потому, что я в положении. Но лучше уж сделай по-моему, а не то — вдруг ребёнок будет похож на Ригадена!

Они вышли на улицу, но так как было ещё немного рано, то они зашли в кафе «Барер». Там как раз шло собрание общества шофёров «Авто-аэро». Виктор поздоровался с одним, с другим. Они сели с Жаннеттой отдельно, у окна. Сидели, болтали. И сколько бы они ни говорили о забастовке, они всегда возвращались всё к той же теме: ребёнок. Как изменится их жизнь! Они смотрели друг на друга и смеялись. Виктор держал Жаннетту за руку.

— Чудно, — говорила она, — я как-то устала.

Виктор забеспокоился: может быть, лучше вернуться домой? Нет, нет: а как же Ригаден!

Жаннетта пила кофе, когда на улице раздалось два выстрела, и пуля, пробив стекло, разбила на столе стакан Виктора.

XVIII

Что случилось? На улицах почти что никого не было. Со всех сторон, из кафе, из домов, высыпал народ. Штрейкбрехеры с площади Коланж направлялись в гараж Боден, «Французской компании». Их было четверо. Среди ночи слышался топот бегущих. Что ж, теперь уж штрейкбрехеры стали убивать нас в открытую! Виктор оставил Жаннетту в кафе и вышел на улицу. Но она беспокоилась и побежала за ним. Он тщетно уговаривал её вернуться, может начаться снова стрельба. Раздался крик: «Ayuda!» [28] Это были корсиканцы.

Смятение было велико. Куда они девались? Рядом с Виктором разговаривали трое шофёров. С одним из них он был знаком, совсем молодой парень по фамилии Бедом.

— Присмотри за моей женой, а я сбегаю…

— Нет, — сказал Бедом, — я сам схожу.

Бедом шёл к гаражу Боден. Он встретил бегущих людей, они кричали ему — «берегись!». В темноте раздались выстрелы. Из гаража Коланж на подмогу товарищам выбежал с револьверами в руках целый отряд корсиканцев консорциума. Они стреляли. Бедом видел, как они повернули на улицу Кормей.

В эту минуту просвистела пуля. Появившийся было обалдевший полицейский отскочил в сторону.

— Что это значит? — крикнул он Бедому.

Бедом ответил:

— Они спрятались на улице Кормей, они стреляют оттуда!

Оба направились к перекрёстку.

Там, по одну сторону улицы, стояли друг за другом вдоль стены какие-то мужчины. Первый из них, бритый, молодой, небольшого роста, в синей куртке и в чём-то вроде серой кепки, крикнул:

— Стой! Стрелять буду!

Раздался выстрел, и Бедом упал к ногам полицейского. Тот нагнулся над телом, а пока что стрелявшие с улицы Кормей исчезли, и подоспевшие люди могли подумать, что Бедома убил полицейский.

Леваллуа кипело. Несмотря на мелкий дождичек, который превращал переулки в нечто вроде холодной паровой ванны, всё население было на улице. Вчера ранили Гиншара, сегодня шофёра. Неужели он умер? Никто не хотел этому верить. Но он был несомненно мёртв. Кто же его всё-таки убил — фараон или штрейкбрехеры? Корсиканцы? О них говорили с дикой ненавистью. На Корсике набирают большую часть полиции. Виктор и Жаннетта не пошли смотреть Ригадена. У Жаннетты начались боли в животе. Они вернулись домой.

На следующий день депутат-социалист Вилльм подал в бюро палаты заявление с просьбой, чтобы правительство возобновило переговоры с консорциумом. Убийство в Леваллуа вызвало большое волнение. На этот раз убийцы были не анархисты. В консорциуме опасались последствий этого дела. В тот же день всем стали известны внутренние нелады в полиции. Сам начальник Сюртэ, Гишар, не хотел больше скрывать положение и объявил журналистам:

— С тех пор как я работаю в Сюртэ, провалили два дела: дело улицы Мелей и дело улицы Орденер. Для того чтобы занимать должность помощника начальника Сюртэ, недостаточно быть хорошим полицейским — отличительное свойство мосье Жуэна — нужно также быть хорошим чиновником, то есть уважать распоряжения начальника, и чиновником дисциплинированным, как это полагается подчинённому. Нужно, кроме того, уметь распоряжаться людьми. Я не спорю, что всё дело улицы Орденер, с начала до конца, вёл мой сотрудник, мосье Жуэн, и это делает ему честь. Официальная причина, скорей предлог, выставленный моим сотрудником, — это состояние его здоровья. Но есть и другие причины, которые я не могу вам здесь изложить. Я являюсь и буду начальником Сюртэ, и я требую, чтобы мои подчинённые меня слушались.

В этот критический момент новое кровавое нападение шайки Бонно дало правительству Пуанкаре возможность действовать. Около восьми часов утра, через два дня после убийства Бедома, в Сенарском лесу произошло нападение на автомобиль; шофёр убит, спутник его ранен. Шесть человек захватывают машину и исчезают. В десять часов они оказываются в Шантильи. Четверо из них проникают в агентство «Всеобщей компании», убивают одного служащего, ранят двух других; четвёртый служащий спасается бегством. Бандиты уносят содержимое несгораемых шкафов и под охраной одного из бандитов, который стоит на улице с винтовкой, садятся опять в машину. Собравшиеся зеваки не смеют вступиться. Человек с винтовкой влезает в машину. Один из его товарищей вырывает у него винтовку и стреляет в толпу. Машина уезжает.

В палате выступает с запросом Франклин-Буйон:

— Нас никто не охраняет. Что такое происходит между Жуэном и Гишаром? Царит полная анархия, это не может продолжаться. Я требую гарантии, что завтра же порядок будет восстановлен в префектуре полиции.

Отвечает министр Стег. Он обещает всё что угодно. Он обещает то же, что он обещает уже которую неделю, чего требует вся пресса: «Полиция будет усилена». В эту минуту, когда палата дрожит при мысли об опасности, в которой находится собственность, министр внутренних дел требует ассигнований. Увеличение бюджета полиции — вот что наладит отношения между её начальниками. Собрание выражает министру доверие.

Немедленно, как по волшебству, нелады между Жуэном и Гишаром улеглись. Вечерние газеты успокаивают общественное мнение. Оно никогда не знало сути дела, оно никогда её не узнает. Но нелады улеглись, и это главное.

Убийство Бедома оставалось единственным тёмным пятном на всей этой идиллии. В кулуарах консорциуму дали понять, что в данный момент повторение таких фактов нежелательно. Придётся кое в чём уступить шофёрам. Господин Лепин ещё не забыл похорон в Аэрну несколько дней тому назад, на которые собрались согни тысяч трудящихся. Он ни за что на свете не хотел, чтобы подобные похороны повторились в Париже, а что же делать, когда тело лежит в морге? Запретить похороны — ещё хуже.

Во время заседания парламента Стег ответил Вилльму:

— Правительство считает, что оно должно выступить в роли примирителя, а в случае необходимости — как арбитр.

Шофёры бастовали целых четыре месяца, прежде чем правительство заговорило с ними в таком тоне.

— Префекту Сены были даны соответствующие распоряжения, — добавляет Стег, — чтобы довести до сведения консорциума о том, что шофёры внесли предложение об арбитраже. Консорциум автомобилей ответил, что он не может принять это предложение, и правительству оставалось действовать только убеждением.

Но правительство приняло проект резолюции и решило вмешаться в это дело, как только палата выразит такое желание. И палата поспешила выразить такое желание.

Пока что Лепин велел перенести тело Бедома из морга в Леваллуа. Это значило — не допустить, чтобы похороны были использованы рабочими. В тот же день палата поставила на голосование добавочные ассигнования полиции. Депутаты-социалисты, за исключением одного только Вайяна, голосовали за кредиты правительству, которое, понятно, могло действовать лишь силой убеждения!

Двадцать восьмого, в день похорон Бедома, на улицах Леваллуа было двадцать пять тысяч рабочих. Виктор, бледный как полотно, смотрел в окна своей комнаты на красные знамёна и на кортеж. Он не мог отойти от Жаннетты, она слегла в тот вечер, после событий около кафе «Барер», и теперь стонала в жару. Он видел далеко, сколько хватало глаз, море рабочих кепок, сдерживаемое домами. Среди него двигался катафалк, заваленный венками белой сирени. Жаннетта стонала.

Жёны забастовщиков шли все вместе и в первом ряду несли огромный венок, перехваченный лентой, красной, как кровь убитого. Они оделись в лучшее, что у них было, чтобы почтить память усопшего. На них были большие шляпы с перьями, высокие и величественные, — такие тогда были в моде. На них были тёмные платья, чёрные или синие, длинные и широкие книзу. Тем, которые несли венок, приходилось, чтобы свободнее было идти, одной рукой подбирать юбку. Их длинные жакетки или пальто были схвачены в талии. Многие женщины плакали. Виктор увидел идущих за гробом представителей профсоюза и социалистической партии. Был тут и Вайян, — тот, что не согласился давать деньги полиции. На Фиансетте был крахмальный воротничок и белый галстук. Толстый Гиншар, оправившийся после ранения, надел широкий чёрный галстук «лавальер», закрывавший всю рубашку.

— Виктор!

Он обернулся: на кровати Жаннетта, отбросив простыни, откинувшись на изжёванных подушках, в отчаянье глядела на свои ноги, по которым стекала кровь вперемежку с какими-то кровавыми кусками. Виктор не сразу понял. Потом, как будто ему нужно было видеть, чтобы убедиться, он подошёл к кровати и поднял рубашку. Да, она истекала кровью. Он заплакал.

На следующий день консорциум через господина де Сед-де Лиеу довёл до сведения сотрудника «Тан», что он отклоняет арбитраж правительства. «Убеждение» не подействовало.

XIX

Господин Марсель Габер, муниципальный советник Парижа, боялся, что ласковые речи господина Стега так и останутся одними речами и что полиция не будет усилена. Он говорил о своих сомнениях в муниципалитете с господином Лепином, и тот его успокоил. Полиция будет усилена. Деньжата уже в кармане. А пока что следовало завоевать общественное доверие. Покушение в Шантильи произошло 25-го. И уже 29-го, через четыре дня, комиссар Ломени получил телеграмму с извещением о том, где найти одного из бандитов, участвовавшего в покушении. Эти необычайные темпы слишком были на руку определённым политическим кругам, чтобы они могли кого-нибудь удивить. Это было лишним доказательством того, что шайка действует с разрешения полиции. В этих бунтовщиках, рисковавших головой, было своего рода геройство, но в их тени прятались Лепин и Гишар и наживались на этой игре.

Катерина как потерянная бродила по Берку. Она не пускала к себе даже тех немногих людей, которых она там знала. Смерть маленького племянника Мелани привела её в какое-то бешенство. Около неё играли дети, и это её раздражало. Она обратила внимание на молодого человека в сером пальто и жокейской каскетке. Он нёс чемодан и свёрток и, казалось, не знал куда идти. Где она его видела? Какое-то смутное воспоминание об окраине города и весенних цветах… Вдруг он тоже заметил её, как будто заколебался, — он, очевидно, знал её. Она инстинктивно направилась к нему. Он смущённо улыбнулся. Это был почти ещё мальчик, довольно бедно одетый. Как только они заговорили, она узнала его: это он держал её за руку в Роменвиле, у сотрудников «Анархии».

— Если я не ошибаюсь, — сказал он, — это вам стало дурно, в прошлом году…

Она кивнула головой. Ей хотелось взять у него пакет, слишком тяжёлый для него. Несчастный, больной ребёнок. Он не выпускал его из рук и тут же:

— Знаете, я должен вас предупредить: лучше, чтобы нас не видели вместе на улице. Меня ищут…

— Пойдёмте ко мне?

Он колебался. Пойти или нет? Может быть, она не поняла его. Он сказал тихо:

— По делу в Шантильи.

Катерине это было безразлично, и они направились к вилле Безедье. Мелани уже ушла. Вот каким образом случилось, что Катерина приютила у себя «человека с винтовкой», того самого страшного Суди, печального ребёнка, не знавшего, куда положить свой тяжёлый пакет, перед тем как отправиться на розыски друга, к которому он шёл.

— Да, в Париже я чувствовал, что за мной следят. После той истории. Ничего определённого. Но я всё время встречал одних и тех же людей. Я стал нервничать и телеграфировал одному железнодорожнику, Бараю. Приятель. Его выкинули со службы во время забастовки тысяча девятьсот десятого года. Верный человек. Он не выдаст товарища. Я только что приехал…

Нашлись консервы. Они закусили. Она расспрашивала его, как дела «Анархии». Он говорил слегка насмешливо. Скольких уже посадили! И самое смешное то, что всё людей, не имеющих никакого отношения к делу. Он безгранично восхищался другими, настоящими. Кто они, сколько их — об этом он умалчивал. Но всё-таки он гордился тем, что играл какую-то роль в Шантильи. Что он теперь будет делать? Да ничего, пускай о нём забудут. У него есть немножко денег, он проберётся в Бельгию. И даже если его схватят — небольшая потеря. Выжатый лимон. Недолго ему осталось жить.

— Это слова, — сказала Катерина. — Доктора меня приговорили, а я вот не умерла.

— Ну, если меня приговорят…

И он сделал жест, словно провёл ножом по горлу. Суди подмигнул Катерине и рассмеялся. Мальчик немножко хвастался. Когда они поели, они разговорились о прошлом, о Либертаде. О тысяче вещей. О любви. Как обычно, началось со скептических разговоров о половом воспитании. Потом Суди рассказал свою историю. Он знает, что такое любовь. Они прожили вместе два года. Она бросила его. Пошла по рукам. Через год он встречает её. Она — нарядная, намазанная, изумительная. Такая же, как прежде, и всё-таки другая. Он взял её к себе на несколько дней. Она исчезла, а у него оказался сифилис. Любовь…

Кто-то стучал в дверь. Кто это, в такой час? Катерина быстро толкнула Суди, с пакетом и чемоданом, в заднюю комнату. Потом открыла. Позади комиссара Берка стоял несомненно полицейский в штатском. И симпатичный господин Безедье.

Видели, что к ней вошёл человек… Ну и что же? Сейчас как раз кого-то ищут, и мадемуазель Симонидзе была бы очень любезна… Нет. Она отвечала сухо, она у себя дома, никто не имеет права. Штатский толкнул её плечом, сопротивление было бесполезно. Они осмотрели комнату и немедленно направились туда, где находился он.

Катерина ясно чувствовала, что она должна что-то сказать:

— Ваше поведение недопустимо, покажите мне ордер…

Господин Безедье, потрясая кулаком, что-то бормотал. Полицию несомненно вызвал он. Но легавый уже открыл дверь в другую комнату: там никого не было. Суди бежал через открытое окно. Полицейские ретировались, извиняясь, но не вполне успокоенные. Безедье был вне себя:

— Я вас уверяю, господин комиссар…

На следующее утро, в субботу, у входа в домик железнодорожника Барая «человек с винтовкой» попал в западню: операцию проводил сам Жуэн с комиссаром по особым делам, Эскандом. Его арестовали на вокзале.

К досье Симонидзе (Катерины) прибавился ещё один параграф. Но пришить её к этому делу было трудно. Суди заявил, что он прямо с вокзала отправился к железнодорожнику.

На следующий день газетная заметка о самоубийстве Пьера де Сабран прошла среди подробностей этого сенсационного ареста совсем незамеченной.

Вечером того же дня военная процессия в Париже была проведена с особым блеском. Согласно последним распоряжениям маршрут не был опубликован. Около десяти часов процессия прошла перед биржей труда. Демонстрация силы. Кругом было изрядное количество полицейских в штатском. Когда грянула «Марсельеза», из окон первых этажей начали что-то кричать, нельзя даже было разобрать, что именно. Но военные повернули прямо к бирже труда, в окна полетели камни, махали палками, потрясали кулаками. У биржи почти никого не было. Двое рабочих, стоявших в дверях, буквально были растерзаны толпой, патриотами в трансе. Это славное сражение шло под звуки «Лотарингского марша» и под крики «Да здравствует Пуанкаре! Да здравствует Франция!»

Это был реванш за Бельвиль. Подполковник Меркюро торжествовал.

Его свояченица в это время продолжала спокойно жить в Берке. Несмотря на господина Безедье, вечно что-то ворчавшего, когда она проходила мимо, несмотря на его жену, всячески старавшуюся её уколоть по мелочам. Мелани злилась:

— Мадемуазель слишком добра. Если б я была на вашем месте…

Дело улицы д’Оффемон (так называли историю самоубийства молодого Сабрана) занимало в печати много места и отвлекало внимание от политики, чем правительство и собиралось воспользоваться. В начале апреля Катерина получила письмо от Виктора: он сообщал ей, что у Жаннетты был выкидыш. Очень грустное письмо, в котором переплетались сообщения о забастовке со смертью Бедома и интригами консорциума. Катерина думала о Юдифь Романэ, умершей от того, что она не хотела иметь ребёнка. Каким ей тогда казалось недопустимым, что эта несчастная Юдифь после аборта стала жалеть, зачем она это сделала. А вот по отношению к Виктору, то есть по отношению к Жаннете, у неё было совсем другое чувство — безграничного сожаления. Какой бы он был, этот младенец? Да, о многом она думала теперь по-другому. Она вдруг почувствовала себя эгоисткой в своём одиночестве. Столько вокруг неё горя, катастроф. К этому прибавилось сообщение в газетах о самоубийстве сестры Суди. Оно не имело никакого отношения к аресту «человека с винтовкой». Жалкая и простая история: родители не давали согласия на брак, и она застрелилась у кровати своего возлюбленного, вот так, просто, из револьвера. Любовь… Катерина опять слышала голос Суди, страшное и насмешливое выражение, с каким он произносил это слово. Мир — это кровавая машина, о которую люди раздирают свои ободранные пальцы.

И Катерина снова покинула Берк. В Париже она опять предложила свои услуги забастовщикам на улице Каве. Атмосфера забастовки сильно изменилась с декабря. Всё-таки ощущались утомление и отчаяние. Обещанные забастовки солидарности не удались. Денег становилось всё меньше и меньше. Весна в Париже — сырая, холодная. На митингах проскальзывала усталость. Ничего не получалось. Раз правительству не удалось заставить хозяев сдаться, что ж тогда…

Но у кого был успех, так это у Аристида Бриана, министра юстиции, когда он в палате отвечал «Аксьон франсез» по делу Сабрана.

Вечером 13 апреля, когда рабочие расходились после митинга, по улице Каве проехал автомобиль, налетел на забастовщиков, раздалось несколько выстрелов, но никто не был ранен. Газеты утверждали, что это шайка Бонно. Но, по правде сказать, это было простое предположение: все забастовщики сходились на том, что это опять нападение вроде того, которое в марте стоило жизни Бедому. Факт тот, что впоследствии — во время процесса шайки — об этом инциденте никогда не упоминалось. У Сюртэ, очевидно, не было сомнений, что за автомобилисты проехали по улице Каве.

Гибель «Титаника», о которой извещали газеты от 16-го числа, вытеснила, как надоедливый романс, все другие мысли. «Ближе к тебе, о боже!» стало в Париже модной кантатой, и иллюстрированные журналы изображали гибнущий пароход, в то время как оркестр продолжал играть эти странные иеремиады. Франция разом забыла Бедома, Пьера де Сабран и прочие неприятности.

Восемнадцатого апреля Фиансетт произнёс на бирже труда надгробную речь забастовке:

— Забастовки больше нет. Правда, мы могли бы ещё продолжать бороться. Сегодня не вышло на работу столько же машин, сколько и вчера. Но есть другие нарушения: многие из работающих шофёров ничего больше не дают в стачечную кассу. Касса пуста. Зачем теперь без конца затягивать безысходную борьбу и доводить до нищеты лучших из нас? Зачем, окончательно и полностью проиграв сражение, рисковать будущим профсоюза, столь же живого сегодня, как вчера?

Его речь, такая чуткая, такая человечная, растрогала многие газеты. Другого и не ждали от этого Фиансетта, которого в течение всей забастовки рассматривали как человека серьёзного и чьи декларации всегда были такого рода, что его нельзя было считать солидарным с достойными порицания поступками забастовщиков.

— Видите, — повторял Виснер Жозефу Кенелю, — я вам говорил, что с этим человеком можно сговориться!

Но всегда что-нибудь бывает неблагополучно: забастовка кончилась, однако у Виснера теперь были неприятности с делом Сабрана. Этот болван Брюнель! И Диана так плохо себя чувствует…

Катерине нечего было делать. Эти несколько дней на службе у забастовщиков сняли с неё некоторую тяжесть. Виктор, побеждённый, не был для неё прежним человеком, она освобождалась от него. Ей даже удалось подружиться с Жаннеттой.

Девятнадцатого — такси забегали по Парижу. Забастовка длилась сто сорок четыре дня. В газетах появились сообщения о волнениях в Феце. Марокканцы восстали. Но то, что остановило внимание Катерины, читавшей газету в ожидании сестры, Елены, на улице Блез-Дегофф, была следующая телеграмма агентства Рейтер:

«Санкт-Петербург, 18 апреля.

По телеграфу из Иркутска сообщают, что беспорядки, длящиеся уже некоторое время на золотых приисках общества „Лена“, принимают серьёзные размеры. Солдаты, посланные на место для усмирения, стреляли в рабочих. 107 убитых и 80 раненых. Событие, кажется, произошло в шесть часов вечера. Группа забастовщиков, безрезультатно просившая об освобождении нескольких товарищей, отправилась на Феодосийские прииски. Войска перерезали им дорогу и окружили манифестантов, бросивших несколько камней. Тогда войска открыли стрельбу».

— Прости, что я опоздала, Катюша, — воскликнула Елена, вбегая в комнату, — я была сегодня утром в церкви на улице Дарю, на молебне о здравии царя!

XX

На следующий день у Меркюро был тот самый обед, на котором Катерина встретила лейтенанта Дегут-Валеза. Назавтра утром они вместе гуляли в Булонском лесу. А ещё через день Катерина сошлась с молодым офицером.

Эта безумная, восторженная девушка, с такой страстью тянувшаяся к мужчинам, около двух лет прожила как целомудренная девственница. Это для неё самой было чудовищно и непонятно. Теперь, сидя раздетая на кровати рядом со своим спящим любовником в случайной комнате, она думала о том, что вот она, как будто это для неё самое естественное, опять сошлась с офицером. Это её смущало и раздражало. Что ж она — солдатская девка? На этот раз это был просто белокурый, восхищённый ребёнок, и ей стоило только посмотреть на него, чтобы он весь загорелся. Красивый мальчик. Те, которые крикнули «пли!» на Ленских приисках, может быть, были такими же красивыми мальчиками, как Фернан. Этого — звали Фернан.

Может быть, она следует своей судьбе, — ведь в первый раз она принадлежала Жану Тьебо? Здесь, в кровати, чувствуя рядом с собой этого ещё вчера чужого человека, она опять думала о Викторе. Из-за него, из-за неприступного Виктора, она отдалась, как только были произнесены первые слова любви, молодому человеку, который в себя не мог прийти от неожиданно лёгкой победы. Слова любви… Любовь… Ах, слово любовь на всю жизнь изменилось после того, как его произнесли губы молоденького Суди, нежного мальчика, больного сифилисом и туберкулёзом, которого в один прекрасный день, на заре, поведут убивать.

Она произнесла вслух: «Любовь!» — и посмотрела на Фернана.

Его молодые, сильные плечи высвободились из-под простынь, голова, склонённая набок, утопала в подушке, рот был полуоткрыт. Он спал так же, как спят они все. Катерина узнавала сон Режиса, Поля Ионгенса, Девеза, многих других, — они спали так же, как Фернан. И этот, как другие, мог заставить её кричать, но не мог её растрогать.

Он не проснулся, когда она встала. Он нацеловался и теперь отсыпался. Она оделась тихонько, как воровка. Внизу её окинул странным взглядом коридорный.

В тот же вечер она бежала в Берк. Она не отвечала на письма лейтенанта Дегут-Валеза.

Из Берка Катерина следила за тем, как протекал кровавый конец апреля, когда погиб Бонно. После истории Суди аресты, начавшиеся с первых дней апреля, участились: Каруи выдал товарищ, Калемена выдала женщина. Но когда во время обыска в Иври помощник начальника Сюртэ, Жуэн, неожиданно встретился лицом к лицу с Бонно, последний убил его двумя пулями из револьвера. Таким образом закончилось соперничество между двумя полициями. Петля доносов так быстро затянулась, что приходится верить в невероятное количество внезапных предательств, — в противном случае придётся допустить, что во время страшной и беспримерной авантюры этих двух сбившихся с пути героев за ними неотступно следила та самая полиция, которая якобы разыскивала их.

Кто привёл Жуэна 24 апреля к перекупщику Гози, где его ждала смерть? Он был слишком, и недостаточно хорошо, осведомлён. Он был послан в Иври, так как подозревали, что бумаги, украденные в Тие ещё 3 января, находятся именно в этом доме — из целой Франции именно там. И случилось так, что из целой Франции Бонно скрывался именно в этом доме. Но ведь начальник Жуэна публично сделал ему выговор, он дисциплинированный чиновник и идёт туда, куда его посылают. Там его ждала смерть.

Наследство правительства Кайо в полиции было таким образом ликвидировано. Ксавье Гишар берёт дело в свои руки. В несколько дней он справляется с Бонно; согласно его собственному выражению, он не только хороший полицейский, но и хороший чиновник. И 29 апреля в Шуази-ле-Руа начинается охота. Теперь следует уничтожить Бонно, он больше не может быть полезен единой полиции. Всем известна позорная история этой осады, в которой принимали участие две роты республиканской гвардии, огромное количество полиции и жандармерии под надзором Лепина и того самого Лекувэ, вокруг которого через двадцать два года, после февральских событий, опять собрались тайны французской магистратуры и полиции.

Тысячи с лишним человек оказалось вполне достаточно, чтобы пристрелить одного человека. Одного человека оказалось вполне достаточно, чтобы с совершенной очевидностью показать низость и трусость французской полиции, такой героической, когда дело идёт о подлоге, о том, чтобы подсунуть револьвер в карман арестованного рабочего, чтобы толкнуть на преступление тех, кто перед лицом банкиров, фабрикантов, провокаторов перестаёт понимать, что есть зло, что есть добро; одного человека было вполне достаточно, чтобы запятнать своей кровью и мозгами защитников строя, которые через два года окружили себя ореолом двух миллионов трупов.

Но вместе с агонией Бонно во Франции начинается агония анархии. Вместе с Бонно рухнуло самое понятие, заставлявшее Либертада отрицать деление мира на классы и требовать одновременно уничтожения банкира и контролёра метро.

Относительно спокойные первые майские дни были для Катерины кошмаром. Она видела два разных боя, — теперь она сравнивала два разных поражения: забастовку такси и драму в Шуази-ле-Руа. Со всем романтизмом молодости она восторженно стояла на стороне падших титанов, молниеносной эпопеи, в течение пяти месяцев мрачно освещавшей какой-то свой мир. Но этой азартной игре, этому чёт или нечет, орёл или решка, противостояли сто сорок четыре дня шофёрской борьбы. Она не могла уже презирать будничное исполнение обязанностей, презирать профсоюзы, социализм, как она их презирала когда-то с высоты человека, которого они не интересуют и который, кстати сказать, каждый день обедает. Она слишком близко видела эту иную форму героизма. В середине мая Виктор писал ей: «Теперь мы вербуем людей в профсоюз. Я устроил в гараже собрание…» Где же сегодняшние титаны? В то время как она, с ей самой непонятным волнением, читала это простое письмо, в Ножан-на-Марне началась осада дома, в котором скрывались Валэ и Гарнье. На этот раз пустили в ход пулемёты. Это было ужаснее, чем в Шуази-ле-Руа. Из Парижа в автомобилях приехали люди общества, у которых были связи в префектуре и прессе. Внуки версальцев прибежали на урок гражданской войны, как два месяца тому назад они ездили в Венсеннский лес, как они 14 июля ездят в Лонгшан брать уроки патриотизма. Для этих людей, изменивших театру ради реального зрелища, бандиты — имейте это в виду! — были в первую очередь взбунтовавшимися рабочими. Ведь не напрасно домовладельцы обучают своих собак бросаться на людей в кепках. Итак, Гарнье и Валэ умерли в три часа ночи.

В Берке господин Безедье становился всё невыносимей. Это было особенно неприятно, оттого что квартиры находились рядом. Раз как-то, это было в начале июня, Катерина сидела в саду, отгороженном от сада господина Безедье только буксовыми кустами, — хозяина, когда он увидел её из-за ограды, вдруг охватил припадок бешенства. Правда, уважаемому крупье в отставке не миновать было удара и паралича, а может быть, сожаление, что он пожизненно связан с госпожой Безедье, заставляло его с такой силой ненавидеть красивых женщин. Как бы то ни было, но, перекинувшись со своей жилицей несколькими незначительными словами, он сделал какое-то замечание, на которое мадемуазель Симонидзе ответила своим надменным певучим голосом, и Безедье начал орать:

— Шлюха! Шлюха! Шлюха!

Катерина не могла похвастать особенно хорошим характером, но поставьте себя на её место! У неё в руках была палка, — она собиралась пойти погулять, — а Безедье по другую сторону изгороди копал гряды. Безедье и ахнуть не успел: налетев на кусты, как волна, она ворвалась к хозяину и сломала палку об его физиономию.

Полиция Берка, не забывавшая посещения Суди, ухватилась за этот удобный случай, чтобы отделаться от подозрительной особы, против которой до сих пор нельзя было выдвинуть ничего определённого. Понимаете, ведь она не только ударила почтенного мосье Безедье, но к тому же ещё и вломилась в его владения.

Катерина была русской подданной. Её выслали из Франции с запрещением въезда на два года.

Она уехала в Лондон. Поселилась в небольшой гостинице в Сохо [29]. Там она прожила до зимы. Жизнь текла всё такая же кровавая и хаотичная, но в чужой для неё стране все события окрашивались по-другому. В одной из улиц, выходящих на Тотенхем-Корт-Род, находился отель-ресторан, где обедали люди общества и люди искусства. Нечто вроде интернационального аквариума, с пальмами и серебряными вазами. Кузина мисс Бакстон как-то раз привела Катерину туда, и Катерина стала часто там бывать с молодым художником, который заговорил с ней на улице, потому что принял её за француженку.

Гарри Литтон был очень хорош собой, в стиле Кембриджа. Его видом спорта была гребля. Он выигрывал ежегодный матч на Темзе. Они целовались в кино. Наступило лето. Он возил Катерину на субботу и воскресенье к друзьям на дачу. Гарри был для Катерины удобным разрешением некоторой проблемы. Она смотрела на своего глуповатого красавца и думала: «Любовь…»

Этот период своей жизни она посвятила чтению. Пока Гарри рисовал или грёб, она читала. Она проводила в библиотеке целые дни. Она изучала историю рабочего движения. Разговаривая в Париже с Виктором, она, бывало, стыдилась своего невежества. Рабочие так много знают, они упоминают о стольких вещах, имеющих отношение к истории их класса и неизвестных тем, кто получил исключительно буржуазное воспитание.

Лондон полон воспоминаний, не только воспоминаний о кровавой истории его королей, о празднествах, но и о жизни тех, кто там скрывался. И эти воспоминания, никем не оживляемые, ожидали там Катерину, их чары были сильнее тумана. Лондон — город политических эмигрантов. Их тени в Ковент-Гардене, в Ист-Энде, полном евреев и романтики, строем проходили перед ней, переливчатые, как муар. Все те, кто бежал из Парижа и от господина Тьера, казалось ей, ещё бродили здесь, вокруг. Она искала следы маленькой Лауры, умершей прошлую зиму. Вот каким образом она услышала голос Маркса.

Есть книги, которыми замыкается некий мир. Они — конечная точка, их оставляешь и идёшь дальше. Есть другие книги, книги — двери нашей собственной страны. Почему эту роль для Катерины сыграло именно «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»? Для этого нужно было бы знать, о чём она думала в своей комнатке в Сохо, где её будили в восемь часов утра и приносили кувшин горячей воды.

Итак, именно в Лондоне, куда такая же девушка, как она, тоже русская, привозила во времена Коммуны Марксу вести от восставших (красивая девушка, у которой были там, у царей, богатые родные), именно в Лондоне, Катерина по-настоящему стала сомневаться в анархизме. Вся история последнего года, наконец, прояснялась для неё. Через грузин-эмигрантов она познакомилась с английскими социалистами, она встречала русских из социалистической рабочей партии. В сентябре, пока Гарри был в Ирландии у богатой тётки, она поехала в Чёрную Страну: в смрадном от шахт воздухе Уэльса она увидела суровых мужчин и женщин, о существовании которых она никогда не подозревала. Она увидела самую бездну нищеты. Истощение после последней забастовки было явственно заметно, как недуг на лице ребёнка. В этом районе, где каждый год с каторжного труда шахтёров взимаются не только прибыль компаний, но и миллионы, идущие владельцам земель (среди которых — несколько членов королевской семьи), в этом районе смертность была чудовищно велика: была и есть. Катерина спускалась в шахты с лидерами тред-юнионов. Она ходила с митинга на митинг. Здесь, как нигде, она возвращалась к первоначальному уроку, к Клюзу. Везде рабочий походил на того большого ребёнка, погибшего в Клюзе у неё на глазах.

А в это время по всей Европе проносилось эхо убийств на Балканах. От войны к войне, огонь, как будто временно утихавший, возрождался с ненасытной яростью. Вселенную лихорадило; температура резко поднималась, потом спадала, нет, это ещё не тиф, которого опасались. Жорис де Хутен, проездом в Лондоне, по делам, зашёл к мадемуазель Симонидзе.

Ей не хотелось с ним встречаться, у неё были кое-какие сомнения относительно него и его отношений с Лепином. Но в конце концов поскольку она в Англии! И потом — Гарри ей немножко надоел. Она была рада провести вечер без него.

Жорис знал ресторанчик возле Тотенхем-Корт-Род, ему казалось, что это изысканнейшее место, и он бы ни за что не согласился обедать в другом ресторане. Они едва успели сесть, как с соседнего столика протянулись руки: два француза, друзья Жориса.

Старые клиенты Брюнеля, знавшие, что он ростовщик (скандал в этом смысле не открыл им ничего нового), относились к нему по-прежнему, — карьера его пострадала только в Париже. Кстати, граф д’Эвре говорил: «Я человек широких взглядов, я могу пообедать даже с моим портным». На самом же деле, посланный в Англию с некоторой миссией, он был очень рад, когда встретил там Брюнеля, облегчавшего ему материальную сторону важного для него предприятия. Если б вы знали, как в Лондоне дорога жизнь! И потом — как эти англичане живут! Брюнель тоже, казалось, приехал в Лондон с какой-то миссией. Он немножко изменил свою фамилию. Теперь его звали Брюнелли. Впрочем, это была его настоящая фамилия: он был уроженец Ниццы.

В результате обед получился скучноватый, оттого что эти господа всё время говорили о бирже и нефти, о курсе бумаг, о делах Манташева и так далее. Близость войны их волновала не меньше Кер-Гарди или Тома Манна.

Брюнелли попросил у мадемуазель Симонидзе разрешения нанести ей визит. Конечно, это был подозрительный субъект и не очень достойный, но он был весел и непохож на Гарри. И потом — он ничего не уважал, и его цинизм часто совпадал с точкой зрения Катерины. В октябре и ноябре они провели вместе несколько вечеров. Они встречались в кафе «Ройял», обедали на Лестер-сквере, бывали в мюзик-холле и даже в рано закрывавшихся кабаках псевдо-Монмартра. Они говорили на политические темы, и Брюнелли утверждал, что он обожает запивать социализм шампанским.

Катерина презирала его, и эти вечера странно отличались от её обычных занятий и среды. Но что-то в ней этого требовало, какое-то противоречие. Она не отделалась от тех вещей, которые нравились её матери и отцу, владельцу нефтяных источников в Баку. Она иногда упрекала себя за то, что она, в декольтированном платье, сидит рядом с этим бандитом в смокинге где-нибудь в ложе на Пикадилли. Перед глазами вставала южная часть Лондона, дальше за Темзой, где Катерина была только сегодня утром. Но — что делать? Она одновременно ненавидела и любила роскошь. Бывали вечера, когда ей хотелось позабыть о нищете. Её социализм ещё немножко линял.

И потом она бросалась на что угодно, лишь бы отвлечься от глубоко засевшей в ней мысли, в которой она сама себе не признавалась. В конце концов не было большой разницы между страстью, с какою она накидывалась на ученье, и безумием этих вечеров. Ей было всё равно с тех пор, как ничто не связывало её больше с Виктором.

Но всё-таки какой-то инстинкт не позволял ей сойтись с ухаживавшим за ней Брюнелли. Он становился всё настойчивее. Иногда она спрашивала себя — почему бы ей не согласиться? Но у неё был Гарри Литтон… Это уберегло её от ошибки: просто-напросто она достаточно целовалась с Гарри. Брюнелли в половине ноября уезжал в Швейцарию. Он всё время уговаривал Катерину поехать с ним, она будет в Базеле как раз во время международного конгресса социалистов.

Эта перспектива прельщала Катерину, но она не хотела ехать туда с Брюнелли.

Брюнелли как-то случайно, вечером, — может быть, он слегка выпил, — заговорил о своей жене. Его внезапно охватило глубокое, острое волнение. Может быть, он не такой уж безнадёжно плохой человек? Катерина с любопытством наблюдала за этим новым для неё Брюнелли. Она уже слыхала о Диане, ей даже как-то раз, если вы помните, пришлось её защищать против Дегут-Валеза, и вот вдруг она видит её в ином, странном освещении. Брюнелли любил её, но как-то чудно. Этот странный и циничный человек, охотно деливший Диану с Виснером, никак не мог оправиться после окончательной разлуки с женой, понимавшей в делах больше него. В настоящий момент она была в Египте.

Когда Катерина открыла это слабое место Брюнелли, она почувствовала себя ближе к нему.

Потом пришло письмо от Виктора, и Катерина сильно затосковала по Парижу. Всё чаще и чаще говорили о войне. Вчерашние союзники перегрызали друг другу горло на Балканах. Это было смешно, но когда дело шло о войне, Катерина неизменно думала о Викторе: Гарри Литтон был уж слишком глуп!

Когда Брюнелли совсем собрался уезжать, Катерина вдруг объявила ему:

— Знаете, я еду с вами. Но только до Парижа. На два дня — и обратно.

Он на мгновение подумал, что, значит, всё налажено, но она его ласково и решительно оттолкнула:

— Нет, дорогой мой, руки прочь!

— Знаете, — сказал он, — со мной этого никогда в жизни ещё не случалось.

— Что? Святая невинность!

— …чтобы меня так послали к чёрту!

— Ничего, это вам полезно.

Они приехали в ноябрьский Париж. Катерина поселилась в отеле, возле площади Звезды, под фамилией Кэтти Симон; за два дня с ней ничего не случится. Она известила Виктора. К своим она не собиралась.

Брюнелли зашёл к ней, не предупредив. Он был очень весел, очень предприимчив. Она думала только о том, как бы от него отделаться. Но он, будто нарочно, буквально прирос к месту. Она делала вид, что не понимает его шуток, довольно пошлых. А он начинал уже нервничать. Он рассчитывал, что ещё успеет в последний момент уговорить это прелестное дитя. И почему она вообще отказывается? Потом она вернулась бы в Лондон, он тоже уезжал.

Вдруг он потерял терпение и схватил её. Он стоял позади неё и усатым ртом приник к её шее. Она выпрямилась и с силой отшвырнула его. Она была в бешенстве.

— Вон, убирайся вон, собака!

Он хотел подойти к ней, не веря силе её возмущения, и получил по морде.

— Ах, вот как, дитя моё! — сказал он, разом протрезвившись. Он взял шляпу, пальто и вышел.

В тот же вечер полицейский инспектор явился к мадемуазель Симон и предложил ей следовать за ним. Катерина переночевала в Депо и на следующий день была в Сен-Лазар.

Небольшая заметка в газетах попалась на глаза Жану Тьебо. Жан явился в Сен-Лазар и получил свидание с заключённой. Они не виделись уже много лет. Первое, что блестящий офицер генерального штаба предложил Катерине Симонидзе, женщине, нарушившей постановление о невъезде во Францию, это стать женой подполковника Тьебо. Она посмотрела на него несколько взволнованная. Он постарел. Неплохо всё-таки с его стороны сделать ей такое предложение.

— Нет, друг мой, — сказала она, — никогда.

Подполковник добился того, чтобы Катерину выслали административным порядком, и её доставили к бельгийской границе.

Она не видела Виктора.

Эпилог. КЛАРА

I

В 1912 году международное социалистическое движение добилось огромных успехов. Весною немецкие выборы дали социал-демократической партии большинство в рейхстаге. Социалист Шейдеман занял председательское кресло этого собрания.

В Базеле, где должен был состояться Международный конгресс против войны, Большой Кантональный Совет был в руках социалистов. Их было только пятьдесят из ста тридцати, но остальные восемьдесят мест распределялись между либералами, радикалами и католиками, и эти последние вступили с социалистами в блок.

В те годы в Базеле было сто тридцать тысяч жителей, и из них по подоходным спискам насчитывалось сто девяносто миллионеров. Там производили сталь, красящие вещества, бумагу, пиво, не считая электрической аппаратуры. Большой Совет пригласил делегатов социалистических партий всех стран, и епископ предоставил конгрессу свой собор. В этом выражался союз креста и социализма, который служил парламентской базой режима ста девяноста миллионеров Базеля-на-Рейне.

Брюнелли приехал из Женевы. Господин Совбон, его, как говорил сам Брюнелли, «духовный наставник», посоветовал ему остановиться в гостинице «Трёх королей». Это было 23 ноября, над Рейном низко стлался ватный туман. Из-под этой серой скатерти доносился плеск воды, как звон разбитой посуды. Сверху — солнце рвало туман, ложилось на другом берегу Рейна пыльцой из серебра и золота, — и там проступали макушки домов, а иногда их было видно даже до половины. Старинные базельские дома с двойными рамами, зелёными ставнями и порыжевшими от времени черепицами крыш.

В «Трёх королях» Брюнелли по списку постояльцев убедился, что господин Совбон хорошо осведомлён: тут были уже Камелина, Вайян, Жорес, Компер-Морель и Дюбрей. Брюнелли насвистывал, думая не без иронии о том, что невыгодных профессий не существует. У него были великолепные чемоданы, настолько великолепные, что всякий обязательно обернётся на них, даже социалист, и костюмы его были из английской материи. Гостиница тоже неплохая. Но Брюнелли чувствовал какую-то страсть к потерянному им Парижу, над которым он когда-то властвовал. Он твёрдо решил его снова завоевать. Теперь здесь для него действительно начинались и новая профессия и новые надежды. Когда-нибудь он вернётся в Париж победителем. Он будет у власти, и все эти идиоты, эти ханжи, которые от него отвернулись, опять будут к нему подлизываться.

Он привёл себя в порядок и вышел на улицу. По улицам проходили процессии. Бургфогтейлхалле, где должен был открыться конгресс, исчезал под драпировками, красными знамёнами, надписями на всех языках. По улицам шли оркестры, капеллы. Кроме делегатов, в город собрались крестьяне соседних деревень, рабочие со всей Швейцарии. Все эти люди бродили по городу, задравши головы, как огромная экскурсия, устроенная Куком. Над всем этим в тумане звонили колокола собора. Тяжкий, тяжкий, тяжкий, тяжкий гуд. Низкий звон беспокойно качался в воздухе. Он как будто опровергал праздничный вид города. Он звал спасителей на далёкий пожар.

И действительно, разве правительство Австро-Венгрии в виду победы Сербии не отдало приказ о мобилизации? Австро-сербский конфликт повлечёт за собой вмешательство России. Колокола рассказывали об этом облакам. У базельских колоколов невесёлый звон, их тревожный голос ещё в средние века возвещал об опасностях и войнах. Голос, говорящий другое, чем красное пламя публичных зданий. Голос отчаяния и страха, казалось, твердил Брюнелли: «Войны всегда будут!»

Жорж не был ни особенно суеверен, ни особенно сентиментален. Но, как он сам говорил о себе, он был «хорошей публикой». Он был сыном мелкого лавочника одного из пригородов Ниццы и сохранил свойственную его происхождению способность умиляться, глядя на мелодрамы. В готовящемся к празднику Базеле его вдруг поразила странная смесь прошлого и будущего, реальности и легенд. В глубине души он презирал все эти пацифистские манифестации, он рассматривал их как бутафорию. Кому как не ему, близко знавшему Виснера, дававшему в рост деньги стольким министрам и генералам, кому как не ему было знать, где решаются судьбы войны и мира. В зелёном сукне заседаний правления куда меньше романтики, чем в этой вот готической декорации, возведённой на одном из наиболее ревматических суставов старой Европы. Между тем жалоба колоколов, всем казавшаяся естественной, будила в сердце мужа Дианы почти что человеческое волнение.

Он вошёл в собор. Строение это напоминает крепость. Во всяком случае, так в тумане показалось Брюнелли. Сходство между религиозным и военным искусством прошлого заставило его усмехнуться. Он подумал, что социалисты укрываются там же, где в прежние времена буржуа прятались от властителей феодалов. Он думал о сегодняшних властителях, о властителях стали, угля, нефти. Он представлял себе, как бы он выглядел в каком-нибудь забавном костюмчике XV века!

Хоры собора уже были декорированы красными знамёнами и флагами. Положение показалось Жоржу настолько комичным, что он не заметил всей мрачности обстановки. Брюнелли совсем, совсем не был верующим. Церкви ему нисколько не импонировали, они даже вызывали в нём какое-то невежливое веселье, как при виде фокусника, все трюки которого вполне ясны. Простота приёмов, начиная со света, падавшего через цветные стёкла окон, и кончая высотою сводов, заставляла его только пожимать плечами. Но на этот раз превыше всего была нелепость присутствия здесь тех самых знамён, с которыми выходят на уличные бои, знамён восставших рабочих, коммунаров, тех, что стреляют в священников… Брюнелли посмеивался, шутка была уж слишком груба. Эти мне священники… Внезапно он увидел прогуливавшегося сбоку, со шляпой в руках, Жореса.

В тот же вечер Брюнелли писал господину Совбону:

«…Выйдя из собора, я постарался не потерять из виду мосье Жореса. Я стоял недалеко от него и раздумывал, как бы мне с ним заговорить, но тут случай помог мне: мосье Жорес, стоя на мостовой, с таким вниманием разглядывал старые дома, что его едва не переехал автомобиль. Мне повезло — я схватил его за руку и оттащил в сторону.

Он поблагодарил меня, и я поздоровался с ним, назвав его по фамилии. Мы познакомились, как соотечественники. К тому же мы живём в одной и той же гостинице. Я выдал себя за эксцентричного миллионера и завоевал его доверие тем, что в разговоре с ним без стеснения говорил о своём богатстве. Я рассказал ему, что приехал из Марокко, где мне, как человеку состоятельному, беспрепятственно разрешили разъезжать повсюду, и я нарисовал ему чудовищную картину того, что там происходит. Он очень заинтересовался, сказал мне, что расспросит меня более подробно или будет рад просмотреть мои заметки. Мне не пришлось выдумывать примеров французских зверств в Марокко. Достаточно было без прикрас повторить то, что я несколько недель тому назад слышал от адъютанта генерала Лиотэ. А вы знаете, какая у меня чувствительная душа.

Мы вместе, великий трибун и я, отправились в картинную галерею. В Базеле есть драгоценнейшие полотна. Я лично предпочитаю этим старым мастерам Поля Шабаса, но Жорес настолько красноречив, что он действительно заставил меня восхищаться всем, чем ему было угодно.

Он обещал достать мне журналистский билет на конгресс, и я его горячо поблагодарил. Потом мы, естественно, заговорили о военной опасности. По правде сказать, Жорес, как мне кажется, не верит в возможность войны. То есть он верит в возможность войны, но он твёрдо убеждён, что рабочие всех стран не допустят этого. Он очень многого ждёт от немецких рабочих и говорит, что это — главное, так как он считает, что самый существенный вопрос — это вопрос франко-немецких отношений и что французы никогда первые не выступят. Опасность, по его мнению, идёт от немецкой военной касты. Он долго и с энтузиазмом говорил о манифестации в окрестностях Берлина, кажется, в Трептове, в сентябре прошлого года. Сотни тысяч рабочих протестовали в связи с событиями в Агадире и против немецких притязаний в Марокко, чреватых войной. На следующий день кайзер произнёс речь, свидетельствующую об отступлении, и Жорес утверждает, что именно манифестация, а не твёрдая позиция французского правительства и не пламенная речь нашего президента в Тулоне, спасла ещё на этот раз мир.

Мне кажется, что такого рода манифестации — это всё, что придумали социалисты на случай тревоги. Кстати, мосье Жорес говорил со мной о своей точке зрения на реорганизацию армии, и я должен сказать, как бы парадоксально это ни звучало, что она мне не показалась ни безумной, ни невозможной, ни даже лишённой чувства патриотизма».

Брюнелли мимоходом отмечал некоторые разговоры, слышанные в ресторане «Трёх королей», и заключал:

«Вы должны признать, что для начала это не так уж плохо. Не успел я приехать, как сразу же вошёл в сношения с главным актёром комедии, и он сам посадил меня в первые ряды. Между прочим — аппаратик бесподобен. Я его испробовал и думаю, что у Вас будут все фотографии, о которых Вы просите. Среди немцев мне уже удалось поговорить с женщиной, которую считают здесь одним из опаснейших элементов. Её зовут Цеткин, но я не уверен в орфографии, я проверю…»

II

Кларе Цеткин в Базеле было больше пятидесяти лет. У неё позади длинная жизнь, длинная история, но что это в сравнении с тем, что готовит ей будущее?

Она не красива, но есть в ней какая-то сила, незаурядная для женщины. Невысокого роста, с удивительно крупными чертами лица. У неё ещё белокурые волосы, из тех тяжёлых волос, с которыми не могут сладить ни гребни, ни шпильки.

Остов лица — резкий, мощный. В толпе её нельзя не заметить. Одета она довольно небрежно, но не полосатые кофточки, не мех, кое-как накинутый на плечи, привлекают внимание, — поистине необычайны её глаза.

Автор этой книги видел Клару Цеткин двадцатью годами позже, уже почти умирающей. И тогда ещё, в Москве, когда она, изнурённая болезнью и летами, исхудавшая, задыхалась после каждой фразы, каждой из этих стрел, вырывавшихся из живого прошлого, в ней воплощённого, — и тогда ещё у неё были эти непомерно большие, великолепные глаза, глаза всей рабочей Германии, голубые и подвижные, как глубокие воды, волнуемые течениями. В них — и фосфоресцирующие моря, и легендарные предки, и старый германский Рейн.

В ночь перед базельским конгрессом в отеле «Трёх королей» шпик, со рвением неофита, проявляет у себя в комнате фотографию Клары Цеткин; ему удалось сегодня снять её. Он нагибается над ванночкой, он страшно увлечён — это первая фотография, которую он сделал маленьким аппаратом, спрятанным в набалдашнике палки, переданной ему господином Совбоном из Женевы. Негатив крошечный, но чёткий, его легко увеличить. Человек нагибается над ванночкой, он следит за тем, как проступает образ Клары Цеткин, который попадёт в папки полиции, во Второе бюро [1] военного министерства, где секретно готовится ответ на открыто созванный конгресс, начинающийся завтра.

Шпик этот — циник, но он ещё не привык к новому своему ремеслу, и, может быть, оттого он нервничает. Этот субъект, знавшийся с самыми красивыми женщинами Парижа, вдруг, забыв, что перед ним портрет старой женщины, задумывается, не в силах оторваться от этого странного, украденного им взгляда. Он не замечает узкого германского рта с опущенными углами, — рта Гёте и Гегеля, нет: он видит только взгляд, светлые глаза Клары.

Что он в них видит? Тюрьмы военного времени или ослепительную минуту, когда эта старая женщина появилась, несмотря на всю французскую полицию, в разгар конгресса в Туре, в 1921 году, и выступила с огненными словами, родившими французскую коммунистическую партию? Должно быть, он просто смотрит на этого врага, как на всякого другого, стараясь запомнить его черты. Для этого человека женщины, занимающиеся политикой, всегда немножко смешны, но он на минуту забыл об этом.

В это самое время Катерина Симонидзе в Брюсселе, в гостинице разбирает свои вещи. Сидя посреди чемоданов, она открыла коробку, и из неё посыпались пожелтевшие любительские снимки, воспоминания, которые тащатся за ней по жизни. Как ей теперь всё это чуждо! Фотография Анри Батая с надписью, группа в Вирофлей с Режисом, Бригитта и Меркюро… Гарри (она рвёт этот снимок). Она вспоминает, как она приезжала в гостиницы, давно, ребёнком, с матерью, в роскошные отели. Фотография Григория, которую вынимали из чемодана прежде всего. В первый раз она думает о том, что у неё нет ни одной фотографии Виктора… Между всеми изображениями мира и ею встают последние картины, те, которые она вынесла из тюрьмы. Падение и величие человечества. Она видела в Сен-Лазар проституток и работниц. Всё немножко страшнее, чем это себе представляешь. Но в её сердце окрепло убеждение: она знает теперь, что такое женская доля. Она знает, что, в общем, существует два сорта женщин. Она ушла от паразитизма и проституции. Перед ней открывается мир труда. Виктор был прав.

Виктор был прав, но я не могу больше говорить о Катерине. Колеблющаяся, шаткая Катерина, как медленно она приближается к свету! А мы ведь уже в конце 1912 года, и уже существует человечество, чьи тени такие вот Катерины Симонидзе видят только через экран. Посмотрите — Кларе Цеткин больше пятидесяти лет. Я беру Клару Цеткин, как пример, но всё неудержимо приводит меня снова к ней.

Скажут, что автор сбился с пути, что давно пора ему закончить барабанным боем книгу, где до отчаяния поздно появляется образ женщины, которая могла бы быть её центральной фигурой, но никак не должна играть в ней немую роль. Скажут, что автор сбился с пути, и автор не будет этого оспаривать. Мир, читатель, по-моему, так же плохо построен, как, по-твоему, — моя книга. Да, нужно переделать и то и другое, и героиней будет Клара, а не Диана и не Катерина. Если я сумел вселить в тебя стремление к этому или хотя бы только простое желание, — ты можешь с презрением разорвать эту книгу, мне это будет безразлично.

Но пока что я буду без конца рассказывать тебе о глазах Клары… Как? Ты думал, что я уже всё о них сказал? Об этих глазах, которые в один прекрасный день, с высоты председательской трибуны рейхстага, накануне гитлеровского наступления, спокойно осмотрели скамьи, забитые врагами, измеряя огромную предстоящую работу… и тогда старая партийка мирным голосом объявила о том, что в Германии будут советы. Ты думал, что двумя или тремя сравнениями я исчерпал всё, что я могу сказать об этих глазах? Когда в глазах этой старой женщины — глаза всех женщин завтрашнего дня, молодость глаз завтрашнего дня! Прежде чем я исчерпаю все образы небесные и все морские метафоры, прежде чем в безднах и в сияниях я возьму всё, что можно использовать, чтобы дать тебе некоторое представление о том, что можно сказать о зорях, встающих над XX веком, как окна, прорезанные в невежестве и ночи, — ты сдашься, читатель. Но я не хочу злоупотреблять твоим терпением, и потом твои силы нужны для того, чтобы переделать мир. И твои силы тоже.

III

Двадцать четвёртого ноября, в десять часов утра, в Бургфогтейлхалле, конгресс был открыт бельгийцем Анзееле, заменившим больного председателя Вандервельде. Рядом с ним — два бельгийца: Камиль Гюисманс и Фюрнемон. Пабло Иглезиас не прибыл к открытию. В бюро входили: Бебель, Вайян, Каутский, Адлер, Жорес, Кер-Гарди, Брантинг, Роза Люксембург, Пернерсторфер, Грейлих и Саказов. Социалистический хор Базеля исполнил кантату. Всего в Базель прибыло пятьсот делегатов.

Первым выступил базельский социалист Вуршлегер от имени местной секции партии и от имени правительства. Он высказал странно успокоительное утверждение — не один только пролетариат вступает в борьбу с войной: «Некоторые просвещённые элементы буржуазии присоединяются к нему от глубины души. Вот почему нам дали здесь, для этой пацифистской демонстрации, собор и вот почему сегодня же будет прочитано обращение всех правительств к конгрессу…»

Снаружи большой колокол собора низким голосом, идущим из глубин веков, комментировал оптимизм Вуршлегера. Со всех концов города шли самые разнообразные люди, делегации со свёрнутыми знамёнами перекликались между собой. Моросило. Народ сокрушённо покачивал головами. Досадно… но такое уж время года. Дома опустели, крестьяне собирались в городе. Пивные переполнены. Все шли в сторону казарм. Вокруг здания конгресса стояла толпа. Около полудня, окружённые любопытствующими, оттуда вышли делегаты, а голос собора звучал всё громче, властней, безграничней. И можно было сколько угодно думать о том, что собор заодно, что именно в соборе раздадутся речи мира, звон колоколов непоправимо походил на набат. Они звонили о войне, об опасности. Они не могли отвыкнуть от своей вековой роли. Они тяжко стенали, как во времена Карла Смелого. Разве опасность не шла опять со стороны Священной империи? Это было похоже на мелодию с неподходящими словами. На улицах пестрели деревенские костюмы, короткие штаны, свежие рубашки, зелёные шапки. Во дворах пробовали голоса флейты.

Возле казарм формировался кортеж.

Он тронулся около двух часов.

Огромная толпа окружала эту змею в тридцать тысяч голов. Люди пришли из Базельской области, из Эльзас-Лотарингии, со всей Швейцарии. Компактное шествие плечо к плечу. Повсюду знамёна и плакаты. К красному цвету знамён примешивался целый яркий цветник украшений, костюмов. Двенадцать духовых оркестров играли каждый своё, от «Ранц де Ваш» [2] до «Интернационала». Поверх — безостановочно катился припев колоколов.

Во главе шествия, расчищая дорогу, ехали сто велосипедистов социалистической партии. Они ехали так трудно-медленно, что внезапно то один, то другой, чтобы не потерять равновесия, отъезжал в сторону. Улицы разверзались перед этим мирным эскадроном. Потом шла базельская социалистическая молодёжь. Тут начиналась идиллия.

Сотни молодых людей в национальных костюмах; представьте себе двадцатилетних Вильгельмов Теллей, шагающих толпой, в шапочках, в рубашках с широкими рукавами, в зелёных подтяжках, с арбалетами на боку. Они шли под колокольный звон, архаичные, как первое жертвоприношение богу войны. Они шли, эти оперные герои, под пронзительный свист дудок, точно под грохот обстрела артиллерийской заставы, играя и прыгая, несмотря на мрачный ноябрь. Казалось, что эта деревенская свадьба не слышит похоронного звона, воцарившегося над городом как неоспоримый хозяин.

За кортежем Вильгельмов Теллей шли молодые девушки. В белых, античных платьях, смешивая эпохи и предания. Одни — пешком, другие — на колесницах. Они несли эмблемы мира с голубями, снопы, картонные инструменты. Почти у всех были распущенные волосы.

Дети в белых коротких туниках размахивали пальмовыми ветвями, на которых золотыми буквами было написано, что более доблестно осушать слёзы, чем проливать потоки крови. И сразу позади этой группы шли — не Христос, вступающий в Иерусалим, но Жорес и Каутский в тёмных одеждах. Делегаты шагали среди знамён. Знамён было много. Большей частью это были не простые флаги, — на них виднелись корпоративные эмблемы, уводившие процессию в самое сердце средневековья.

На колеснице, убранной белыми цветами, как для боя цветов, королева Мира, окружённая своими фрейлинами, делала вид, что дует в серебряную трубу. Таким образом кортеж смахивал на оперу и на карнавал. Но перезвон колоколов казался зловещим ответом на эту человеческую беспечность, на это странное легкомыслие, на фоне которого выделялись важные лица вождей социал-демократии.

За ними — национальные группы, каждая отдельно, на некотором расстоянии друг от друга: немцы, венгерцы, хорваты, французы, бельгийцы, англичане, русские. Они шли и пели, каждый своё — у каждой страны была своя песня. Французы умели петь только «Интернационал». Диссонанс минутами был ужасающий, но всё это в конце концов объединялось звоном обезумевших колоколов. Четверо рабочих несли громадную книгу со словами: «Долой оружие!»

Когда кортеж подошёл к собору, знамёна повернули к главному порталу, и казалось, что огромная красная роза исчезает в пасти великана. Людской прилив наводнил собор и наполнил все его уголки. Вдвое больше народу осталось снаружи: около двадцати тысяч человек. Они расположились вокруг собора, — частью на террасе над Рейном, — и там образовалось четыре больших митинга, где, между прочим, выступил Вайян.

Собор, проглотив десять тысяч социалистов, ещё несколько раз прогудел. Потом колокола внезапно замолкли, и стало тихо, как перед домом, где лежит умирающий, когда на тротуаре разбрасывают солому.

Колокола слушали ораторов.

IV

Когда-нибудь учебники истории расскажут о благородных речах и высоких мыслях, прозвучавших на конгрессе в Базеле. У нас же и цель и намерения иные. Мало показать, как Блокер, премьер-социалист базельского правительства, и многие другие ораторы склоняли головы перед христианской религией и никак не могли прийти в себя, оттого что им приходится выступать под сводами храма; мало показать, как сам старик Бебель благодарил епископа и утверждал, что, если бы Христос воскрес, он пошёл бы не к христианам, а к социалистам; даже если наряду с этим привести другие слова старика Бебеля о тех людях, которые говорят: «Мир на земле и в человецех благоволение», и призывают с амвона народ к смертоносной войне, к уничтожению человечества и всеобщему разрушению; мало показать Грейлиха и Кер-Гарди, считавших, что мир зиждется на избирательных успехах социалистов; Саказова, стоящего за миролюбивую борьбу за мир; и всех других… Гаазе, у которого уже тогда была нечиста совесть и который, произнося свою речь, запутался в колоколах и балканской войне; Адлера, вдохновляющегося евангелием; а что говорил в своём выступлении поляк Дашинский? Мало выбрать из всех речей революционные зёрна, утонувшие в фразах: призыв Вайяна к борьбе против войны любыми средствами; призыв Жореса к легальному или революционному действию, — этого мало, ибо мы всё равно не услышим, как билось в Базеле в тот день великое сердце.

Может быть, и правда, что в этом параде Вильгельмов Теллей и ангелов мира было больше смешного, чем действенного. Может быть, шутовская сторона была сильнее трагической стороны. Может быть, среди этих шагающих в шествии торжественных бонз мы теперь замечаем только лица предателей, через полтора года продавших заправилам войны европейский пролетариат. Может быть, это и так.

Но всё же на этом празднике, от которого подымается смешанный запах ладана и тления, предвестник страшной груды костей Мазурских болот и Вердена, мне не хочется смеяться над детьми, бросающими в толпу цветы. Что с ними будет, с этими ангелочками 1912 года? Их руки научатся держать винтовки. Вот этими же руками они будут бросать несущие смерть цветы — гранаты.

Мне не хочется смеяться над огромной толпой, собравшейся в Базеле, над огромной надеждой, которая будет обманута. Среди этих людей не одни предатели, есть между ними люди, отмеченные кровавым перстом. Я смотрю на террасу над Рейном, где говорит сейчас Прессансэ. Вижу тысячи молодых живых людей. Тело у них горячее, в них трепещет жизнь. Кровь румянит их щёки. Двигаются они свободно, ловко, как люди, привыкшие работать. С ними их жёны, невесты, дети. Движения их непринуждённы, они весело подталкивают соседа, глаза их загораются, они с нежностью заглядываются на чьи-то губы, плечи. У них человеческие желания, они чувствуют голод, жажду, они томятся, когда женщина подымает обнажённую руку. Они доверчиво следят глазами за жестами оратора, за красным трепетом знамён. Эти огромные толпы собрались здесь как на праздник. Я боюсь глядеть в глаза их судьбе.

Это страшно, как дачный поезд в праздник, если знать заранее, что он потерпит крушение. Взять хотя бы эту группу баденских крестьян…

…Он был из Бадена, этот мальчик призыва 1918 года, из-под города Ульши-ла-Вилль, и было это, кажется, 2 августа 1918 года. Французские пушки наводнили плато новыми удушливыми газами, действие которых нам было неизвестно, и когда этот девятнадцатилетний мальчик, потерянный, ослеплённый, шёл, вытянув вперёд руки, в нашу сторону (мы укрылись за насыпью дороги), я увидел что-то неестественное в его лице. Мгновение он колебался, потом, как человек, у которого очень болит голова, приложил левую ладонь к лицу и сжал его слегка. Когда он отнял руку, она держала нечто кровавое, невообразимое. Это был нос. Постарайтесь хорошенько себе представить, как выглядело его лицо…

С тех пор меня никогда не покидает вполне запах гангрены. Труп лошади и человеческий труп пахнут не совсем одинаково. Я ощущаю этот запах иногда ещё во сне. Он будит меня. Я лежу в кровати. Я не вижу трупа рядом со мной. Я тупо и успокоенно улыбаюсь в темноте. Ладно, всё это, может быть, начнётся снова, но сейчас этого ещё нет.

Кажется, мы были в Базеле.

Нас ничто не останавливает: мы легко прокладываем себе дорогу сквозь толпу к битком набитому храму. Подумайте, сколько рук, сколько ног, которые мы расталкиваем, чтобы пройти, будут искалечены, оторваны в грядущие годы от этих крепких тел. Мы проходим через митинг калек и трупов. В храме Жорес произносит речь.

Осведомитель Второго бюро теперь уже не хвастается, что он так ловко обошёл великого трибуна, теперь он молчит и слушает. Он слушает изо всех сил, он уж не так уверен, что хорошо выполнил своё задание. Пускай недостатки, ошибки, но в эту минуту, когда слова ещё раз уносят Жореса за пределы буржуазного благоразумия, в эту минуту он чувствует, как бьётся сердце рабочего, всё-таки, несмотря ни на что, он — его выразитель, воплощение борьбы с войной, и слова, которые он сегодня произносит, отзываются где-то в далёкой классной школы Станислас, где учитель Вилен [3] с ненавистью слушает эхо его слов, и уже в Базеле, в голове шпика Второго бюро, эти слова рождают мысль о необходимости убийства.

Ещё никогда в этой церкви, где в минуты опасности вожди христианства во время оно созывали собор, — современным и фантастическим повторением которого является сегодняшний конгресс, — ещё никогда в этой церкви, где в течение веков преклоняла колени гордая буржуазия, покровительница искусств, ещё никогда там не раздавался такой мощный голос, никогда такая мощная поэзия не поражала сердца.

Жорес говорит о базельских колоколах:

«…колокола, голос которых взывает к всемирной совести…» И в его голосе начинают звенеть базельские колокола. Всё, что эти колокола вызвонили за свою колокольную жизнь, проносится теперь под сводами в певучем пафосе Жореса. Проносится с обаянием, которое он умеет придавать словам, с обаянием колокольного звона его слов. В них — все страдания человечества, якобы облегчаемые религиями и обрядами. Надежда на революцию растёт и проходит через его мчащуюся речь. Слова вышли на праздник. Мысли в Базельском соборе похожи на песни. Надпись, которую Шиллер, великий и ничтожный поэт, сделал на символическом колоколе своей самой знаменитой поэмы, Жорес театрально повторяет здесь: «Зову живых, оплакиваю мёртвых, низвожу громы небесные!»

Мы стоим над пропастью, и тот, который будет убит первым, кричит эту магическую фразу. Живые и мёртвые слушают его стоя, тесно сгрудившись в притворах и часовнях. Церковный свод изумлён до самых стрелок готических арок словами, от которых из мостовых вырываются камни. Хоры, покрытые знамёнами цвета крови, вздрагивают: «Зову живых, оплакиваю мёртвых, низвожу громы небесные!»

По всему европейскому небу и там, в далёкой Америке, собираются тёмные тучи, насыщенные электричеством войн. Народы видят, как тучи сгущаются, но за тенью их не видно места их рождения.

Виснеры, Рокфеллеры, де Бендели, Финлейи, Круппы, Путиловы, Морганы, Жозефы Кенели движутся в закрытых для толпы высших сферах, где решаются судьбы масс.

Цифры проступают на чёрных досках. Бумажные ленты ползут из автоматических аппаратов. Война. Готовится война. Вот она. «Зову живых, оплакиваю мёртвых, низвожу громы небесные!»

Увы, заклинания напрасны. Громы небесные не будут попраны. Живые… но кто же ещё смеет сегодня рядиться в это чудесное слово? Когда всё так неверно и когда в два счёта из живого делают мертвеца.

— Правительства, когда они говорят об опасностях войны, — говорит Жорес, — не должны забывать одного: народы могут сделать простой расчёт, что собственная революция будет стоить им меньше жертв, чем чужая война.

Он замолчал. Может быть, рухнет собор от возгласов и криков «ура»? Триумф Жореса — обагрённый кровью триумф. Вершители войны и мира не простят ему его никогда. Мы, которые ему аплодируем, подписываем его смертный приговор.

V

В номере «Юманите», в котором напечатан отчёт о Базельском конгрессе, об одной из речей совсем не упомянуто. Не сказано даже, что она была произнесена. Присутствие оратора на съезде не отмечено газетой. Читая «Юманите» на следующий после конгресса день, невозможно даже заподозрить, что в Базеле присутствовала немецкая партийная работница — Клара Цеткин, выступавшая там от имени всех женщин-социалисток.

«Если мы, матери, внушим нашим детям самую глубокую ненависть к войне, если мы поселим в них с самого нежного детства чувство, сознание социалистического братства, то настанет время, когда в час острой опасности на земле не будет силы, способной вырвать этот идеал из их сердец. Тогда, когда настанет опасность и возникнут самые страшные конфликты, они прежде всего будут думать о своём человеческом и пролетарском долге.

Если мы, жёны и матери, восстаём против бойни, то это не оттого, что мы эгоистичны и слабы, что мы не способны к большим жертвам во имя великих целей, великого идеала, — мы прошли через жестокую школу жизни в капиталистическом обществе, и в этой школе мы стали бойцами…

И мы сумеем встретить нашу собственную битву и пасть, если потребуется, за свободу…»

Она говорит. Она говорит не только от себя, от имени женщины, осознавшей великую истину, женщины, которой исключительные обстоятельства дали познания и способности мужчины, гениальной женщины, родившейся в лаборатории человечества.

Нет, она говорит как женщина, выступающая за всех женщин, чтобы выразить то, что думают женщины её класса. Она говорит как женщина, чей ум вырос в условиях гнёта, среди угнетённых. Она — не исключение. То, что она говорит, имеет значение, оттого что тысячи, миллионы женщин говорят это вместе с ней. Она сформировалась, как и они, не в спокойной кабинетной работе и достатке, но в борьбе нищеты и эксплуатации. Она просто в высшей мере совершенное завершение нового типа женщины, которая не имеет ничего общего с теми куклами, чьё унижение, проституция и праздность легли в основу песен и поэм всего человеческого общества до сегодняшнего дня.

Она — женщина завтрашнего дня, или, лучше, осмелимся сказать: она — женщина сегодняшнего дня. Равная. Та, к которой ведёт вся эта книга, та, в лице которой социальная проблема женщины разрешена и превзойдена. Та, с которой эта проблема просто исчезает. С ней социальная проблема женщины встаёт не иначе, чем она встаёт для мужчины. «Именно потому, что будущая победа социализма подготовляется в борьбе против войны, — восклицает она, — мы, женщины, отдаём свои силы на эту борьбу! Национальные государства, ещё в меньшей степени чем для рабочих, могут быть настоящей родиной для женщины. Мы должны сами создать эту родину в социалистическом обществе, единственном, которое может гарантировать условия полного освобождения человечества».

Здесь начинается новая романтика. Здесь кончается рыцарский роман. Здесь в первый раз на свете отводится место настоящей любви. Той, которая не запятнана иерархией мужчины и женщины, гнусной историей платьев и поцелуев, властью денег мужчины над женщиной или женщины над мужчиной. Женщина сегодняшнего дня родилась, и это о ней я пою.

И это о ней я буду петь.

1934 г.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

«Базельскими колоколами» открылся в 1934 году цикл романов Арагона «Реальный мир», в состав которого, кроме этой книги, входят: «Фешенебельные кварталы», «Путешественники на империале», «Орельен» и «Коммунисты».

План этой обширной серии романов, объединённых общими героями и проблемами, складывался у писателя в полемике с буржуазной литературой тех лет, бежавшей от действительности и открыто заявлявшей об отказе от реалистической французской традиции.

Прогрессивная критика приветствовала появление «Базельских колоколов». Жорж Садуль писал в 1935 году в журнале «Коммюн», что «Базельские колокола» — одно из первых проявлений «социалистического реализма» во французской литературе. Отрывки из романа печатались в прессе. Глава «Диана» появилась в сборнике новелл и повестей, выпущенном издательством «Французская библиотека» в 1947 году — «Шесть интересных историй» — вместе с рассказами Веркора, Триоле, Авелина, Кассу, Карко.

В 1954 году во Франции было отмечено двадцатилетие со дня выхода романа из печати. Издательством «Деноэль» роман был переиздан в специальной серии «карманных книг». Прогрессивная пресса опубликовала ряд юбилейных статей, отметив, что «Базельские колокола» представляют резкий контраст современной буржуазной литературе, занятой изображением «маленьких групп, обыденных конфликтов», отвернувшихся от «обширного мира во всей его сложности, с его падениями и величием».

Советский читатель познакомился с романом в 1935 году (Москва, Гослитиздат, перевод Эльзы Триоле). Отрывки из романа были опубликованы в журналах «За рубежом» (№ 12 за 1934 г. и № 8 за 1935 г.) и «Красная новь» (№ 4 за 1935 г.).

1

Сен-Жермен — аристократический квартал Парижа. (Прим. перев.)

2

Вивиани — министр и впоследствии председатель французского кабинета министров. (Прим. перев.)

3

Римская премия — академическая художественная премия. (Прим. перев.)

4

«Вопреки всему» (франц.).

5

Дорогая мадам (франц.).

6

Перефразированное изречение из «Женитьбы Фигаро» Бомарше, которое служило эпиграфом газете «Фигаро». (Прим. перев.)

7

человек, который сам всего добился (англ.).

8

Корабль его величества «Виктория» (англ.).

9

Франсуа де Лессепс — строитель Суэцкого канала. Скомпрометирован во время постройки Панамского канала. (Прим. перев.)

10

Няня (англ.).

11

«Максим» — знаменитый ночной ресторан. (Прим. перев.)

12

«Прохожий» — пьеса Франсуа Коппе. (Прим. перев.)

13

Сен-Лазар — женская тюрьма в Париже. (Прим. перев.)

14

Фашода — африканская деревня на озере Чад, оккупированная во время экспедиции капитаном Маршаном; Маршану пришлось отступить и сдать деревню египетским войскам, которыми командовал англичанин Китченер (1897). (Прим. перев.)

15

Дорогая дамочка (франц.).

16

«Мумм» — марка шампанского. (Прим. перев.)

17

Сен-Сир — военное училище. (Прим. перев.)

18

«Пале-Рояль» — парижский театр лёгкого жанра. (Прим. перев.)

19

Бонно — знаменитый главарь шайки бандитов, с которыми французской полиции не удавалось справиться в течение пяти месяцев (1911–1912 гг.). (Прим. перев.)

20

Андрэ де Фукьер — законодатель мод Парижа и церемониймейстер во дворце президента республики. (Прим. перев.)

21

Румпельмейер, Мирабо — парижские фешенебельные кондитерские и кафе. (Прим. перев.)

22

«Арменонвиль», «Каскад» — фешенебельные кафе-рестораны в Булонском лесу. (Прим. перев.)

23

Порт-букеты — вазочки, прикреплённые к раме автомобиля. (Прим. neрёв.)

24

Королева Драга (Драга Машина) — жена сербского короля Александра, убитая вместе с ним в 1903 г. (Прим. перев.)

25

Филанзан — особые носилки, которыми пользуются на Мадагаскаре. (Прим. перев.)

26

«Человек, который тушит звёзды» — намёк на фразу, произнесённую Вивиани в палате депутатов, в речи по поводу отделения церкви от государства. (Прим. перев.)

27

«Аксьон франсез» — орган монархистов. (Прим. перев.)

28

Шарль Моррас — реакционный писатель, редактор «Аксьон франсез». (Прим. перев.)

29

Леон Доде — главный редактор «Аксьон франсез», один из лидеров монархистов. (Прим. перев.)

30

Имеются в виду звёзды на рукаве генеральского мундира. (Прим. перев.)

31

Лоррен-Дитрих, Делонэ-Бельвиль — автомобильные магнаты. (Прим. перев.)

32

Мон-Валерьен — форт под Парижем. (Прим. перев.)

33

на смертном одре (лат.).

34

Сомюр — кавалерийское военное училище. (Прим. перев.)

35

Пежо — автомобильный магнат. Братья Изола — театральные антрепренёры. «Шабанэ»— публичный дом в Париже. Дюфаэль — универсальный магазин, отпускающий товар в рассрочку; покупатели — главным образом рабочие. (Прим. перев.)

36

Лебоди — крупный промышленник, миллионер, называвший себя императором Сахары. (Прим. перев.)

37

Променуар — стоячие места в мюзик-холле. (Прим. перев.)

38

Вебер — большое кафе и ресторан в центре Парижа. (Прим. перев.)

39

Уэлш — горячий сухарь с растопленным маслом и сыром.

(Прим. перев.)

40

«Дохлая крыса» — дорогой ночной кабак. (Прим. перев.)

41

«Путешественник и его тень» — произведение Ницше. (Прим. перев.)

42

Томсон — французский политический деятель, много раз занимавший пост министра. (Прим. перев.)

43

Манесман — немецкие дельцы, владевшие марокканскими концессиями. (Прим. перев.)

1

См. роман Марселя Прево «Demi-Vierges». (Прим. перев.)

2

Станислас — аристократический лицей, в котором преподают католические священники. (Прим. перев.)

3

Лоран Тайяд — французский поэт и журналист конца XIX века, анархического направления. (Прим. перев.)

4

Марсель Швоб — один из крупных французских прозаиков-символистов анархического направления. (Прим. перев.)

5

«Пале-Рояль» и «Нувотэ» — парижские театры, в которых шли лёгкие комедии. (Прим. перев.)

6

«Патри» — вечерняя реакционная газета того времени. Сейчас не существует. (Прим. перев.)

7

Пасси — район Парижа. (Прим. перев.)

8

Сюрен — предместье Парижа. (Прим. перев.)

9

Эмиль Генри — анархист, приговорённый к смерти в конце XIX в. после террористического покушения. (Прим. перев.)

10

«Бальзар» — кафе в Латинском квартале. (Прим. перев.)

11

В те часы, когда парижская биржа открыта, вокруг неё на всех соседних улицах стоит шум от голосов, выкрикивающих курс. (Прим. перев.)

12

Внешние бульвары — бульвары, расположенные полукругом по отношению к так называемым Большим бульварам. Здесь речь идёт о той их части, где в начале века находились дешёвые публичные дома по соседству с бедными кварталами иностранных рабочих. (Прим. перев.)

13

Теруань де Мерикур — знаменитая актриса «Комеди франсез», героиня Первой французской революции. (Прим. перев.)

14

Миллиард Шартрэ — один из знаменитых процессов, имеющих отношение к антиклерикальной борьбе буржуазных радикалов. (Прим. перев.)

15

Комб — председатель кабинета министров, радикал, символ буржуазного антиклерикализма. (Прим. перев.)

16

Пикар — военный министр, масон. (Прим. перев.)

17

Кригер — фабрикант мебели в стиле «модерн». (Прим. перев.)

18

Париж — Лион — Средиземное море. (Прим. перев.)

19

Отей — район Парижа. (Прим. перев.)

20

jalouzie — вместо: jalousie — ревность; plaizir sexuel — plaisir sexuel — половое наслаждение; hijiene du cerveau — hygiene du cerveau — гигиена мозга; un être intélijent — un être intelligent — разумное существо. (Прим. перев.)

21

Ксавье Гишар — начальник охранного отделения, позже (в 1934 г.) скомпрометированный в деле Ставицкого. (Прим. перев.)

22

Париж делится на округа. XVIII округ — округ рабочий. (Прим. перев.)

23

Статуя на Национальной площади в Париже. (Прим. перев.)

24

Макраме — толстая вышивка, употребляемая преимущественно для скатертей, занавесок, абажуров. (Прим. перев.)

25

Гарсоньерка — квартира холостяка. (Прим. перев.)

26

Нор-Сюд — подземная железная дорога в Париже. (Прим. перев.)

27

«Ша-Нуар» — знаменитое кабаре на Монмартре. (Прим. перев.)

28

Лаэнек и Неккер — парижские больницы. (Прим. перев.)

29

Сент-Женевьев — публичная библиотека. (Прим. перев.)

30

Анри Батай — известный французский драматург и поэт начала XX в. Левый по своим убеждениям, он запретил критикам «Аксьон франсез» писать о его пьесах. Во время войны он писал патриотические стихи, однако им же была написана единственная пацифистская пьеса, которая шла в войну в Париже. (Прим. перев.)

31

Френ — тюрьма в департаменте Сены-и-Уазы. (Прим. перев.)

32

Сен-Морис — больница при тюрьме. (Прим. перев.)

33

Ферреро — испанский профессор-анархист, приговорённый в Испании к смерти и расстрелянный, несмотря на международную кампанию в его защиту. После расстрела в Европе и Америке произошли манифестации, принявшие особенно грандиозные размеры в Париже. (Прим. перев.)

1

«Бон-Марше» — универсальный магазин. (Прим. перев.)

2

американских гор. (Прим. перев.)

3

«Урбен» — старая извозчичья компания. (Прим. перев.)

4

Набережная Сены, на которой находится префектура. (Прим. перев.)

5

Лисицы — штрейкбрехеры-шофёры. (Прим. перев.)

6

Мазагран — кофе с коньяком. (Прим. перев.)

7

Красный шиповник — революционная эмблема во Франции. (Прим. перев.)

8

Сен-Сюльпис — район Парижа, в котором находятся магазины с церковной утварью, гипсовыми ангелами и т. д. (Прим. перев.)

9

«Комитэ де форж» — комитет, объединяющий крупнейших предпринимателей тяжёлой промышленности Франции. (Прим. перев.)

10

Бор-де-л’О — набережная Сены у опушки Булонского леса, фешенебельный район Парижа, где находятся исключительно особняки-дворцы. (Прим. перев.)

11

Улица Папильон — улица, где находилось много публичных домов. (Прим. перев.)

12

Сюртэ женераль — тайная полиция. (Прим. перев.)

13

Человек уважаемый (лат.).

14

Делькассэ — французский политический деятель, несколько раз занимавший пост министра иностранных дел. (Прим. перев.)

15

Мишель Зевако — популярный автор бульварных исторических романов. (Прим. перев.)

16

Кэ д’Орсей — набережная, на которой помещается министерство иностранных дел. (Прим. перев.)

17

Жюль Ферри — председатель кабинета министров в начале Третьей республики. (Прим. перев.)

18

Триньяк, Анзен, Крезо, Омекур — города, в которых находятся большие металлургические заводы. (Прим. перев.)

19

Стачка «скрещённых рук» — стачка, во время которой рабочие выходят на работу, но не приступают к ней. В данном случае — шофёры садятся за руль, но не едут. (Прим. перев.)

20

Депо — место предварительного заключения. (Прим. перев.)

21

Сантэ и Френ — тюрьмы. (Прим. перев.)

22

Шато-д’О — улица поблизости от биржи труда. (Прим. перев.)

23

Лурд — место паломничества во Франции, где собираются сотни тысяч католиков в надежде на исцеление. (Прим. перев.)

24

«Парк-Кермесс» — нечто вроде ярмарки в закрытом помещении, с палатками, играми, автоматами. (Прим. перев.)

25

XX округ — часть Парижа, где живут рабочие. (Прим. перев.)

26

Руссель — солдат, приговорённый к каторге военным судом, символ антимилитаристской борьбы. (Прим. перев.)

27

Ригаден — знаменитый персонаж во французских комических довоенных фильмах. (Прим. перев.)

28

На помощь! (испанск.)

29

Сохо — район Лондона, где живёт особенно много итальянцев, французов, а также театральной богемы. (Прим. перев.)

1

Второе бюро — французская контрразведка. (Прим. перев.)

2

«Ранц де Ваш» — швейцарский национальный гимн. (Прим. перев.)

3

Вилен — убийца Жореса. (Прим. перев.)

Content

Арагон Луи Базельские колокола

Б.Полевой О НАШЕМ ДРУГЕ

БАЗЕЛЬСКИЕ КОЛОКОЛА Перевод Эльзы Триоле

Часть I. ДИАНА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Часть II. КАТЕРИНА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Часть III. ВИКТОР

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Эпилог. КЛАРА

I

II

III

IV

V

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

1