Бикмухаметов Роберт Гатович

Муса Джалиль. Личность. Творчество. Жизнь

Р. Бикмухаметов

МУСА ДЖАЛИЛЬ

Личность

Творчество

Жизнь

Часть первая

ЗАРНИЦЫ ВОЙНЫ

Читатели первой публикации стихотворений М. Джалиля из моабитских тетрадей испытали потрясение — перед ними предсмертная исповедь. Вряд ли кто осознал тогда, что возвращение М. Джалиля из забвения — это не только акт справедливости по отношению к поэту, но и одна из самых ранних примет нового этапа в истории советской литературы, в истории страны.

Несколько стихотворений, написанных в Моабитской тюрьме, как было указано в тексте, предварявшем публикацию, увидели свет в «Литературной газете» 25 апреля 1953 года. Стоит вспомнить, что прошёл месяц с небольшим после смерти Сталина. Ещё немало времени протечёт до переломных событий в политике, экономике, во всей жизни страны и народа.

В апреле 1953 года всё, что для нас сегодня стало реальностью, было ещё неизвестно. Никто не знал, как и в чём изменятся критерии, каким масштабом станут измеряться весна 1953 года, предшествующие да и последующие десятилетия. Отсутствовал огромный социально-политический контекст истории страны; он стал возвращаться к нам после февраля 1956 г. и в особенности после апреля 1985 года.

Имя и строки М. Джалиля полыхнули зарницами отгремевшей войны, за ними послышались колокола великой народной печали, великой народной гордости.

Земля наша, выдержавшая тяжёлую битву, хранит память о войне. Волховские леса, где водил бойцов в атаку политрук Муса Джалиль, до сих пор полны осколков. Поэт рассказал о мужестве солдат, защищавших Ленинград на его дальних подступах, поведал миру то, что миллионы невысказанно хранили в своих сердцах или уносили с собой. Бойцы, сражаясь в Брестской крепости и у Ленинграда, на Курской дуге и у Севастополя, штурмуя Берлин, стремились оставить о себе память для близких, для отчизны. «Погибаю, но не сдаюсь», — писали они, оставаясь навек на безымянных высотах. Джалиль заговорил от имени павших под Москвой, победивших под Кёнигсбергом, на Одере, погибших в кабале гитлеровских нелюдей, в огне Освенцима, в атаке на рейхстаг.

Советская многонациональная литература эпохи войны рассказала о всенародной битве с врагом. Уникальность художественного наследия Джалиля в том, что он оставил поэзию осознанного многолетнего единоборства с противником. Его жизнь и его поэзия — поединок с врагом. Умелый, самостоятельный офицер на фронте, он стал отважным хладнокровным борцом в плену, в подполье. Его поэзия — дневник его чувств и мыслей, летопись будней и героики солдатской жизни. Джалиль сражался и писал, — как дышал, он во всём был искренен и последователен. В стихотворении «О героизме» он обращается к земляку, пишущему стихи:

Знаю, в песне есть твоей, джигит,

Пламя и любовь к родной стране.

Но боец не песней знаменит.

Что, скажи, ты сделал на войне?

Джалиль знает, что стихи воюют. Но он напоминает простую истину: словом не поразишь идущего на тебя врага, слово не вызволит в бою, нужно сражаться:

Не спастись мольбою, если враг

Нас возьмёт в железный плен оков.

Но не быть оковам на руках,

Саблей поражающих врагов.

(Перевод А. Шпирта)

Джалилевское противопоставление слова и поступка жёстко, сурово, прямолинейно. Но в этом требовании подтвердить клятву верности в стихах мужеством в бою отражается мироощущение эпохи Великой Отечественной, выражается характер Джалиля.

Судьба по-своему выделила черты поэзии Джалиля — как общие для лирики войны, так и индивидуально-особенные. Стихи поэта увидели свет незадолго до десятилетия победы, они были восприняты как слово тех, кто был доселе нем — пропавших без вести, оказавшихся в плену. Они были услышаны и как слово неведомое — слово павших. Ещё не слышанным доселе трагическим завещанием звучали строки:

Сердце с последним дыханием жизни

Выполнит твёрдую клятву свою:

Песни всегда посвящал я отчизне,

Ныне отчизне я жизнь отдаю.

Пел я, весеннюю свежесть почуя,

Пел я, вступая за родину в бой.

Вот и последнюю песню пишу я,

Видя топор палача над собой.

Песня меня научила свободе,

Песня борцом умереть мне велит.

Жизнь моя песней звенела в народе,

Смерть моя песней борьбы прозвучит.

(«Мои песни». Перевод С. Липкина)

В строках М. Джалиля было уже знакомое — непокорность, готовность к борьбе. Верность песне: песня здесь символ, для поэта это искусство. Но было и непривычное — ситуация стоического ожидания неотвратимой гибели.

В номере «Литературной газеты» от 25 апреля 1953 года увидели свет не только «Мои песни», но также и «Пташка», «После боя» («Прости, родина!»), «Не верь!», «В лагере» («Лес»), «Мой подарок бельгийскому другу» («Мой подарок»). Основные мотивы поэзии и всей литературы военных лет предстали в необычной окрашенности, выявились в глубокой сопряжённости с проблемами вечными — жизни и смерти, величия и низменности, чести и предательства, духовности и нравственной деградации. За ними вставал не уже привычный образ фронтовика — пехотинца, лётчика, артиллериста, за ними виделся человек в трагической коллизии, глубоко осознающий своё участие в противостоянии гуманизма и бесчеловечности, добра и зла. Вместо привычного и дорогого «Жди меня, и я вернусь, только очень жди...» звучали слова совсем иные, тяжкие:

Коль обо мне тебе весть принесут,

Скажут: «Устал он, отстал он, упал он», —

Не верь, дорогая! Слово такое

Не скажут друзья, если верят в меня.

___Кровью со знамени клятва зовёт:

___Силу даёт мне, движет вперёд.

___Так вправе ли я устать и отстать?

___Так вправе ли я упасть и не встать?

Коль обо мне тебе весть принесут,

Скажут: «Изменник он! Родину предал», —

Не верь, дорогая! Слово такое

Не скажут друзья, если любят меня.

___Я взял автомат и пошёл воевать,

___В бой за тебя и за родину-мать.

___Тебе изменить? И отчизне моей?

___Да что же останется в жизни моей?

Коль обо мне тебе весть принесут,

Скажут: «Погиб он. Муса уже мёртвый», —

Не верь, дорогая! Слово такое

Не скажут друзья, если любят тебя.

___Холодное тело засыплет земля, —

___Песнь огневую засыпать нельзя!

___Умри, побеждая, и кто мертвецом

___Тебя назовёт, если был ты борцом?

(«Не верь!» Перевод И. Френкеля)

Пожалуй, так впервые была в поэзии заявлена тема доверия, столь пронзительно вставшая в нашей жизни, в нашей морали.

Стихи обрисовывали путь автора: бои, пленение, лагеря. Они рассказывали о стойкости солдата уже в руках врага. В советской литературе прозвучали слова советского военнопленного, обращённые к родине из-за колючей проволоки:

Прости меня, твоего рядового,

Самую малую часть твою.

Прости за то, что я не умер

Смертью солдата в жарком бою.

Он остался солдатом и в том роковом сражении. Он объясняет родине обстоятельства, вновь вспоминает жену, снова говорит о поэтическом слове, оно было всегда и во всём искренним; он не боится произнести отвергаемые сердцем слова — трусость, измена, предательство — он их не знал, он их не совершал. Слог его свободен, он изъясняется с открытостью человека чести — он говорит о присяге, которую принимал, утверждает свою верность ей, несмотря на плен. Им выговариваются все слова — высокие и низкие, великие и презренные. Это пишет человек высочайшего человеческого достоинства:

Кто посмеет сказать, что я тебя предал?

Кто хоть в чём-нибудь бросит упрёк?

Волхов — свидетель: я не струсил,

Пылинку жизни моей не берёг...

Слезинки не выронил, понимая:

Дороги отрезаны. Слышал я:

Беспощадная смерть считала

Секунды моего бытия.

Я не ждал ни спасенья, ни чуда.

К смерти взывал: — Приди! Добей! —

Просил: — Избавь от жестокого рабства! —

Молил медлительную: — Скорей!..

Не я ли стихом присягал и клялся,

Идя на кровавую войну:

«Смерть улыбку мою увидит,

Когда последним дыханьем вздохну».

О том, что твоя любовь, товарищ,

Смертный огонь гасила во мне,

Что родину и тебя любил я,

Кровью моей напишу на земле...

Поверь мне, родина, был таким я, —

Горела во мне орлиная страсть!

Уж я и крылья сложил, готовый

Камнем в бездну смерти упасть.

Что делать? Отказался от слова,

От последнего слова друг-пистолет.

Враг мне сковал полумёртвые руки,

Пыль замела мой кровавый след...

(«Прости, родина!» Перевод И. Френкеля)

За строками М. Джалиля перед читателем начала 1950-х годов, когда писателям ещё не рекомендовалось столь часто вспоминать годы лихолетья, а предлагалось говорить о сегодняшнем трудовом дне, выступало военное время, открытое до дорог, по которым отступали в 1941-м, до лагерей смерти, разверстое до могильных глубин. Словно бы заговорили те, чья судьба была печалью страны — пропавшие без вести, попавшие в плен и этим уже отверженные. Стихи М. Джалиля были услышаны и как слово неведомое — слово погибших: павших на полях сражений, забитых, замученных в лагерях, исчезнувших без вести в гигантских битвах — в водах Днепра, в болотах Волхова, в снегах бескрайней России, Украины, Белоруссии, Прибалтики, Карелии. Многозвучное колокольное звучание имени и строк Джалиля — в перекличке трагических подтекстов, в их скорбном слиянии.

Надо помнить, что Великая Отечественная война — это не просто схватка страны с гитлеровской Германией. Годы войны — так она была тяжела, так долга, так глубоко вовлекла в себя советских людей — стали этапом в истории страны, её народов. Война — эпоха в истории общественного самосознания, в истории духовного развития народов.

Известность к М. Джалилю приходит мгновенно. Всенародный резонанс — непрерывные публикации, конференции, вечера поэта — объясним. Боль войны не была избыта; миллионы продолжали ждать — и те, кто получил похоронку, и те, кому сообщили о без вести пропавшем, и те, кому было ведомо, что их мужья, отцы, дети узнали и плен, и лагеря. Джалиль явился к читателю не только примером героизма. Он сверкнул искрой надежды — и на казавшееся невозможным счастье встречи, и на грезившуюся радость весточки. Военные грозы отбушевали, но лихие ветры продолжали сотрясать страну. В прошедших грозах безвозвратно и бесследно исчезали люди, но всё же изредка они возвращались. Стихи Джалиля прозвучали вестью о победе человека над фатумом, над самою смертью. Люди той поры знали слепую беспощадность времени, они могли сразу представить цену, которой оплачены джалилевские строки. Джалилевские беды были по тому времени просто неодолимы: не в силах человеческих вычеркнуть из биографии плен, лагеря, невозможно превозмочь связанное с ними недоверие. А вот победил же он их! В этом было указание на избавление от продолжавших кровоточить роковых утрат.

Всенародный резонанс публикации, порождённый поэтически мощным напоминанием о победах, об утратах и бедах военных лет, был подкреплён ещё одним важным обстоятельством: высокое благородство, трагический гуманизм поэзии и схватки поэта с поистине фатальными обстоятельствами оказались созвучны эпохе нараставшего общественного подъёма. Оказалось нужной та человеческая личность, которая достаточно широко выразила себя даже в нескольких стихотворениях первой публикации. Личность сложная, обременённая несчастьем, горем великим, но не утерявшая ни доверия к миру, к людям, ни волевой собранности. Стихотворения явили героя, но не с плаката, не с пьедестала, он — вровень с читателем. Горе не сломило его, он остался человеком безоглядной открытости. Джалиля не покидает самообладание, в жесточайшей ситуации он сохраняет ощущение блага бытия, остаётся полноценной личностью: он полон забот о семье, о дочери; в ожидании казни способен завязать новую дружбу. Это личность жёстких общих правил, но он не скован ими и, искренне раскрываясь миру, людям, бытию, обретая с ними гармонию, набирается энергии, жизнестойкости.

Вот этот сплав идейной твёрдости с философской широтой взгляда на бытие, патриотической целенаправленности с богатством духовной жизни, непреклонной волевой устойчивости с гармонией душевного лада, преданности воюющей отчизне с широтой восприятия истории и мира — они и обусловили необыкновенно сердечное восприятие строк Джалиля в месяцы и годы нараставшего общественного подъёма. В его поэзии предстал человек, возмужавший на войне, расставшийся с недавними прямолинейностью, наивностью, выходящий к мудрости. Менялась страна и люди. Война обострила духовно-нравственные процессы предшествующих десятилетий. Стране нужна была инициатива. Нужны были простор и деятельность. Однако существовало и окаменевшее неприятие перемен.

Время возвращения М. Джалиля к читателю отмечено чертами жёсткой противоречивости. Позади, но совсем невдалеке, была война. Ещё восстанавливались города, ведь в иных не осталось целого дома. Десятки тысяч деревень встретили мир в землянках. Пустыми ещё с тридцатых годов стояли многие сёла и там, куда не дошли фашистские танки. Жилось бедно, подчас просто нищенски скудно. Между тем в эти же годы осваивается атомная энергия, взмывают первые ракеты, которые вскоре понесут в небо спутники. В это время «всё более ощутимо давало себя знать противоречие между тем, каким стало наше общество, и прежними методами руководства. Продолжались злоупотребления властью, нарушения социалистической законности. Были сфабрикованы „ленинградское дело“, „дело врачей“. Короче говоря, недоставало подлинного уважения к народу. Люди самозабвенно работали, учились, рвались к новым знаниям, мирились с трудностями и нехватками, но чувствовали, что в обществе накапливается и тревога, и надежда. И всё это захватило общественное сознание вскоре после смерти Сталина» [1]. Люди, богатырски расправившие плечи в послереволюционные годы, узнавшие значение совместного труда, изведавшие великую победу над страшным врагом, одолевшие холод и не раз и надолго приходивший голод, люди, знавшие, что это их стараниями страна раз за разом выходит из, казалось бы, непреодолимых ситуаций, отходили душой от военных бедствий, оживали, набирались уверенности. Стране памятен тот ветер перемен, он стал приметен и ранее, а в начале пятидесятых он уже набирал силу. На XX съезде были подвергнуты критике культ личности и его последствия, особенно в сфере социалистической законности. Происходило восстановление норм демократии, реабилитация репрессированных. «Были сделаны попытки сломать утвердившиеся в 30–40-х годах командно-бюрократические методы управления, придать социализму больше динамизма, подчеркнуть гуманистические идеалы и ценности, возродить творческий дух ленинизма в теории и практике» [2]. Развитие общества в указанном направлении не прекращалось, но было осложнено трудностями и субъективными, и объективными, трудностями и собственными, и лежащими в сфере мировых процессов.

Естественно, что осуждение культа личности и его последствий вызвало глубокие изменения в мироощущении людей. Система ценностей, утвердившаяся с позиций командно-административной идеологии и рассматривающая людей в качестве «винтиков», обнимает широкий круг духовно-нравственных вопросов. Перед обществом вновь встала проблема личной исторической ответственности: и за прошедшее, где обстоятельства, казалось бы, обрекали на послушание, и за будущее. XX съезд КПСС выявил, что никто не отменял ответственности за совершавшееся — как по личной инициативе, так и по приказу, что гуманизм — целостное и извечное понятие, он остаётся и пребудет фундаментом общественного сознания.

Времени были нужны личности, люди активной социальной и мировоззренческой позиции. Джалиль по всем измерениям соответствовал времени. Джалиль не только отважный воин, стойкий борец. И «не просто стихотворец... Это уже личность и личность трагическая» [1], — говорил К. Кулиев. Это понятие — личность — «определяет многое в художнике, в его творческой судьбе, решает, может быть, всё». К. Кулиев, продолжая свою мысль о поэте как личности, вспомнил имена Лорки, убитого фашистами, Лермонтова, Пушкина, Гёте, процитировал слова последнего: «Был я в мире человеком — это значит — был бойцом». Таких, считал балкарский поэт, как Муса Джалиль, «жизнь создаёт в крутые, тяжёлые, трагические часы. Они необходимы ей. Жизнь не может обойтись без них. Они необходимы людям, как совесть. Без них не будет ни красоты, ни радости» [2].

Послевоенные годы были первым этапом переосмысления установившихся прямолинейных представлений о личности. Этот этап имел свои завоевания и свои трудности. Они легко прослеживаются и на судьбе М. Джалиля. Джалиль был возвращён читателю историческими сдвигами в жизни страны.

Вдова Джалиля вспоминает, что в июле 1942 года от Мусы Джалиля, воевавшего на Волховском фронте, перестали приходить письма. «Долго ждала я, — пишет А. Джалиль, — и вот, наконец, пришло самое худшее известие: Джалиль без вести пропал. Многие годы я не знала о его судьбе. Убит в бою? Ранен? Находится у партизан? Или же попал в руки врага?» [1]

Шла война, на все эти вопросы, волновавшие семьи, которые получили подобные сообщения, трудно было дать ответ.

Первая весть о Джалиле была получена весной 1945 года. Штурмовавшие Берлин солдаты нашли в Моабитской тюрьме среди бумажного мусора вырванный из книги листок с записью Джалиля (Залилова) [2]. Листок этот вместе со своим письмом солдаты послали в Союз писателей. А. Фадеев, к которому попало письмо, сообщал жене поэта: «На полях была запись Залилова, примерно следующего содержания: „Я, известный татарский писатель Муса Джалиль, заключён в Моабитскую тюрьму как пленный, которому предъявлены политические обвинения, и, наверное, буду скоро расстрелян. Если кому-нибудь из русских попадёт эта запись, пусть передадут привет от меня моим товарищам-писателям в Москве“.

...Дальше шло перечисление фамилий, среди них и моя фамилия, а остальные фамилии я забыл. Потом — просьба сообщить семье и адрес семьи. Затем шла подпись и число, которого я не помню, кажется, это был даже 44-й год.

На полях были ещё две приписки, сделанные разными лицами, разным карандашом и, очевидно, в разное время. Одна — выражала надежду, что, может быть, Залилов ещё останется жив. Другая, очень безграмотная, была враждебного содержания к советской власти и говорила, что „вашего Джамбула“ (по неграмотности писавший спутал фамилию „Джалиль“ с фамилией „Джамбул“) уже нет в живых.

Красноармейцы из подразделения, приславшие этот листок, писали, что они ознакомились с его содержанием и поклялись отомстить за смерть писателя Залилова...» [1].

Записка, найденная в Моабите, свидетельствовала не только о том, что М. Джалиль попал в плен, но и о том, что в фашистских лагерях происходили значительные события, война продолжалась и в кандалах. «Было горько и тяжело узнать, что Джалиля больше нет; было радостно, что Джалиль остался борцом и в фашистском застенке» [2], — писала А. Джалиль.

Однако испытания А. Джалиль были ещё впереди. Вскоре в Казань стали приходить стихи М. Джалиля. Начали просачиваться сведения о том, что гитлеровцы создавали национальные по составу легионы с целью использования их против СССР, что М. Джалиль имел отношение к легионам «Идель — Урал» (Идель — по-татарски Волга). Выверенных фактов почти не было, их предстояло ещё найти, собрать, исследовать. Пока что несомненны были стихи — они убеждали, доказывали, заставляли поверить.

В 1946 году в Татарский союз писателей был передан обёрнутый мягкой красной бумагой маленький блокнот со стихами Джалиля. На обложке — адрес жены поэта в Москве и адрес Татарского союза писателей. Тексты стихотворений написаны арабским шрифтом.

На последней страничке блокнота Джалиль обращается к «другу, который умеет читать по-татарски и прочтёт эту тетрадку». Он сообщает: «Это написал известный татарскому народу поэт Муса Джалиль. Испытав все ужасы фашистского концлагеря, не покорившись страху сорока смертей, был привезён в Берлин. Здесь он был обвинён в участии в подпольной организации, в распространении советской пропаганды и заключён в тюрьму. Наверное, его присудят к смертной казни. Он умрёт. Но у него останется 115 стихотворений, написанных в заточении. Он беспокоится за них... Если эта книжка попадёт в твои руки, аккуратно, внимательно перепиши их набело, сбереги и после войны сообщи в Казань, выпусти их в свет, как стихи погибшего татарского поэта. Это — моё завещание» [1].

Человека, принёсшего стихи, «ни о чём не успели расспросить, ни кто он такой, ни имени, ни адреса» [2], — пишет Г. Кашшаф. Впоследствии он и установил, что это был Нигмат Терегулов. Н. Терегулов умер на следующий год (1947), «и узнать, как была спасена первая (счёт ведётся по времени поступления в Казань, в Союз писателей. — Р. Б.) Моабитская тетрадь, какими путями она была доставлена на Родину, уже не представлялось возможным» [3]. Но усилия долгих лет дали плоды: удалось установить, что эту самодельную тетрадку ему вручили во Франции с просьбой сохранить. Н. Терегулов, видимо, любил эти стихи, он их многократно переписывал. Н. Терегулов сражался с гитлеровцами во Франции, уцелел. Сохранил и тетрадь, привёз на родину, отнёс по указанному адресу. Отнёс — и ушёл. Он не ждал благодарности. Он выполнял долг чести. Да и кому интересен тогда был военнопленный, злой судьбой кинутый в легион, убежавший во французское Сопротивление, человек такой трудной жизни; он сам понимал, что его судьба не укладывается в официальные нормы 1946–1947-го годов.

Вторая тетрадь, написанная — в отличие от первой, где алфавит арабский, — латинскими буквами [4], поступила в Казань из советского консульства в Бельгии в 1947 году. Она, как и первая, умещается на ладони.

Первая — в красноватой полупрозрачной обложке, вторая — обёрнута в тонкую серую картонную бумагу. На серой тетрадке написано по-немецки: «Taschenbuch für deutsches-türkisch-russisch Wort und Gedicht» (Карманный словарь для немецких-тюркских-русских слов и стихотворений). Ниже стоят слова, написанные по-татарски: «Муса Джалиль. Стихи и словарь. 1943–1944». Словаря там нет. Все эти пометки сделаны с целью дезориентации в случае обнаружения тетрадки. Блокноты сшиты из разной бумаги. На некоторых листках стоит типографский штамп Feldpost (полевая почта). Большинство листков не имеет этого штампа.

Это и есть то, что именуется моабитскими тетрадями.

Они и помогли узнать о судьбе Джалиля. И не только и не столько записи, которые оставил на их страницах Джалиль: перечень боевых, верных до конца товарищей, имя предателя, даты. Если бы не стихи, мы, наверное, так и не узнали бы о поэте. Песни дали тем, кто был озабочен его судьбой, путеводную нить для поисков:

Как волшебный клубок из сказки,

Песни — на всём моём пути...

Идите по следу до самой последней,

Коль захотите меня найти!

(«Волшебный клубок». Перевод И. Френкеля)

В освобождённой Европе, где долгие годы бесчинствовали гитлеровцы, трудно было отыскать следы одного человека, его соратников и друзей. Только на территории Германии находилось около десяти миллионов пленных, согнанных со всего света. Джалиль, один из этих десяти миллионов, имел ничтожно мало шансов на то, что имя его не затеряется. В легионах «Идель — Урал» были всего лишь тысячи, их разметало в боях — в боях против гитлеровцев! Найти человека, к тому же не входившего в списки легионеров, обнаружить его следы в тюрьмах — задача невообразимо трудная. Стихотворения позволили узнать не только о М. Джалиле, они дали возможность установить, что легионы, сколоченные из коренных жителей Поволжья — Приуралья, преимущественно из татар (хотя были люди разные, были и евреи), выступили с оружием в руках против гитлеровцев. За судьбой Джалиля стояли судьбы тысяч людей. Стихи стали поистине волшебной нитью в чудовищном лабиринте второй мировой войны, вихревом кружении миллионов людей на огромной территории — от наших земель до берегов Атлантики.

Возвращение стихотворений М. Джалиля вызвало весьма различную реакцию. Официальная, видимая всем, такова: были прекращены публикации поэта. В 1947 году Татгосиздат выпускает сборник детских стихотворений «Подарок самым маленьким». Театр оперы и балета ставит в 1947 г. оперу «Ильдар» на либретто М. Джалиля. Журнал «Совет эдэбияты» («Советская литература») публикует отклики на постановку (1947, № 6). Но с середины 1947 года публикации прекращаются [1]. Причины бесспорны: необходимо расследование сложнейшего дела — истории возникновения и существования батальонов «Идель — Урал», истории возвращения стихотворений М. Джалиля.

Ш. X. Хамматов, давний работник партийной печати Татарии, сообщает: «Долгое время имя патриота было скрыто завесой неизвестности. Никто не мог сказать о нём что-то определённое. Ходили разные кривотолки... В редакции газет и журналов шли письма, авторы которых интересовались судьбой поэта-коммуниста. К сожалению, успела распространиться и ложная информация — будто бы Джалиль изменил родине» [2].

Вдова М. Джалиля и в военные, и в послевоенные годы, наталкиваясь подчас на холод, неверие, подозрительность, а иногда и оскорбления, ставя и себя с дочерью под удар, продолжала тревожить высокие инстанции (вплоть до министра МГБ Абакумова) просьбами прояснить судьбу мужа. Её неколебимая вера в М. Джалиля, неуступчивая озабоченность его судьбой заставляли искать, понуждали разбираться в сложнейших ситуациях, которых было немало и на фронте, и в фашистских лагерях. Вдове говорили: Вы получаете пособие как жена офицера, стало быть, соответствующие учреждения положительно оценивают военные годы Вашего мужа, М. М. Залилова. Она же продолжала настаивать на полной ясности: положительное отношение в данном случае означает возвращение поэта М. Джалиля читателю. Вокруг вдовы складывался круг друзей поэта: М. Максуд. Р. Фаизова, А. Файзи, Г. Кашшаф. Круг этот год от году расширялся, присоединились Ш. Маннур, Н. Исанбет, С. Хаким, Н. Юзиев, Р. Мустафин. Со временем за поэта стали бороться его стихи — в оригинале, в подстрочниках они взывали к разуму и совести, к пониманию и благородству. Именно стихи сделали друзьями М. Джалиля русских поэтов, ставших его переводчиками — И. Френкеля, а затем С. Липкина, А. Ахматову, С. Маршака, Т. Ян, А. Тарковского, П. Антокольского. М. Карим вспоминал много позже «слова Константина Симонова, сказанные им тогда, когда над святым и высоким именем Джалиля стояли туман малодушного сомнения и тень трусливого неверия. Он говорил: „Человек, творивший такие стихи, не может быть предателем!“ А в тех обстоятельствах утверждать подобное — тоже нужно было мужество, и немалое» [1]. Без такой абсолютной уверенности не смог бы К. М. Симонов ещё в 1952 году заслать стихи в набор. Год продержал он их, не рассыпая, борясь с теми, кто внушал не доверяться сердцу, стихам, голосу совести, — и напечатал. Разум, доверие, совесть, сердце — это немало и на весах литературы, и на весах истории.

Так появились стихи 25 апреля 1953 года в «Литературной газете».

Публикация нескольких стихотворений М. Джалиля через месяц после ухода Сталина словно молнией высветила новизну исторической и литературной ситуации. Здесь всё было примечательно: выход в свет произведений поэта, узнавшего плен, поэта, погибшего в битве уже в фашистском логове. Признанием Джалиля общество заявляло о своём уважении к поэзии, создававшейся в тюрьмах и лагерях, на гитлеровской каторге. Признанием Джалиля общество отдавало дань уважения личной чести, личной порядочности.

М. Джалиль был, пожалуй, одним из первых, если не самым первым, чьё имя возвратилось на родину. Однако не случайно, что до сих пор в газетах — вплоть до районных — и в журналах восстанавливаются эпизоды схватки с фашизмом, по-прежнему сильна жажда узнать всё, все имена, все эпизоды.

Память войны не уходила, с годами она саднила всё больше. Стало известно о непреклонной стойкости генерала Карбышева, других героев. Татарский писатель Н. Даули рассказал о тех, кто сражался в любых условиях, даже в плену. Бесчисленны записи на чудом уцелевших клочках бумаги, слова на стенах тюремных камер — помните, мы погибаем, сражаясь. Со временем сердечная боль заставила О. Берггольц сказать слова, ставшие всенародным заветом: «Никто не забыт и ничто не забыто». Десятилетия ищут — и по сей день — родственники своих потерянных в военные годы родных; всесоюзное радио продолжает передавать список ищущих и имена тех, кого разыскивают, уже через более чем сорок лет после окончания войны. Десятилетия работают поисковые группы — они идут по линии фронтов, устанавливаются захоронения, уточняются имена воинов: по городам и весям, в том числе и в глубоком тылу, возводятся памятники тем, кто ушёл воевать. Газеты продолжают обсуждать, как лучше, как полнее, как достойнее воздать долг памяти тем, кто воевал, а также тем, кто трудом ковал победу.

Вступление страны в новую эпоху ознаменовано и усилением внимания к памяти войны. Во второй половине 1980-х годов, пожалуй, впервые столь полно стали освещаться проблемы, рождённые военным временем, проблемы, связанные с пленом, фашистской оккупацией. Не обошлось без жестоких споров, где всё договаривалось до конца. Вяч. Кондратьев, резюмируя отклики на статью «Живым и мёртвым» в газете «Известия», писал, что судьбы тех, кто в военную пору узнал фашистскую каторгу, учат одному: «Вести себя достойно и мужественно, как вели себя миллионы солдат и командиров Отечественной войны» [1]. Пожалуй, Вяч. Кондратьев здесь точно выразил тот пафос, которым пронизаны читательские отклики, статьи о войне, выходящие по сей день в газетах, журналах страны. Память о войне нужна и обществу, и народам, и людям. В докладе на торжественном собрании, посвящённом 40-летию Победы, было сказано: «В пламени Вечного огня, величественных мемориалах и скромных обелисках, в произведениях литературы и искусства, в сердцах современников и наших потомков навсегда сохранится память о бессмертных подвигах тех, кто первым поднимался в атаку, грудью закрывал амбразуры, шёл на воздушный таран, бросался с гранатами под танки, в матросских бушлатах сходился с врагом врукопашную, кто топил вражеские корабли, пускал под откос эшелоны, мужественно сражался на невидимом фронте, кто стоял насмерть на поле боя, кого не сломили ни пытки, ни фашистские застенки и лагеря» [1].

Со временем становится очевидно, что история страны нуждается во внимательном изучении на всех этапах нашего развития. Это относится и к войне — и к тому, что ей предшествовало, и к тому, что за ней последовало, и, конечно же, к ходу самой великой нашей битвы с фашизмом.

Публикация заставила активизироваться всех: и тех, кто по служебной необходимости занимался установлением истории легионов, и тех, кто, как Г. Кашшаф, председатель комиссии по наследию М. Джалиля, оказался адресатом сотен самых разных писем, и тех, кто переводил, издавал М. Джалиля, и тех, кто занимался изучением его творчества и жизни. Начался путь поэта к народу, последовали статьи, новые публикации, новые находки. Практически всё это совершалось одновременно.

Имя М. Джалиля обретает всё большую популярность. Выходят первые отклики — статья 6 июня 1953 г. в «Правде», написанная председателем Союза писателей Татарской АССР Г. Башировым, 24 июля 1953 г. в «Известиях» печатается статья Г. Кашшафа. Джалиля много переводят, он вызывает искреннее преклонение. Анна Ахматова признавалась: «Стихи Мусы Джалиля я переводила с понятным всякому чувством тревоги и волнения. Нельзя касаться его произведений, не думая о трагической судьбе этого замечательного человека и хорошего поэта» [1]. В 1953 году в Казани выходят «Моабитские тетради» — наиболее памятный для меня сборник: и потому что первый, изданный так быстро, и потому, может быть, что он и внешне похож на моабитские тетради, которые я не раз держал в руках, когда они ещё не были в музее, — небольшая, карманного формата, книжечка в тёмно-красном переплёте. В 1955 году «Советский писатель» и Гослитиздат выпускают сборники М. Джалиля; последний отражал весь творческий путь поэта и стал основой для изданий на языках народов СССР, социалистических стран, на языках Европы и мира.

Имя М. Джалиля торжественно прозвучало на Втором съезде советских писателей (декабрь 1954 года). А. Сурков в докладе о поэзии сказал о М. Джалиле как о советском патриоте-интернационалисте, цитировал строки из стихотворения «Палачу». Другой докладчик, Самед Вургун, также цитировал М. Джалиля (прочёл стихотворение «Не верь!»), поставил «светлый образ поэта-патриота» в общественный контекст: в годы войны «лучшие качества советской поэзии проявились со всей мощью» [2]. Муса Джалиль создавал стихи гордые и победоносные. Позже, уже в Казани, С. Вургун скажет запомнившиеся и часто цитируемые слова: «Мир и мировая литература знают много поэтов, обессмертивших свои имена неувядаемой славой, но таких, как поэт-герой Муса Джалиль, увековечивший своё имя и бессмертными творениями и смертью, которая сама является подвигом, не так уж много. Вот они: великий Байрон, славный народный поэт Венгрии Петёфи, герой Юлиус Фучик и, наконец, Муса Джалиль» [3]. О поэте сказали и выступавшие на съезде, в частности, С. Щипачёв: «И в докладе Суркова и в содокладе Самеда Вургуна было отдано должное пламенному татарскому поэту-герою, погибшему мученической смертью, — Мусе Джалилю». И С. Щипачёв напоминает о долге общественности перед поэтом, о требованиях порядочности, совести: «Но прошло десять лет со дня его гибели, прежде чем книга его стихов, написанных в Моабитской тюрьме, вышла в Казани на татарском языке.

Нелегко было бельгийскому партизану — товарищу Мусы Джалиля — выполнить его завещание и доставить эту тетрадь стихов в руки советских людей, но ещё труднее было преодолеть сопротивление тех сил, которые препятствовали изданию этих стихов, ещё труднее было справиться с людьми, которые пытались очернить честное имя Джалиля» [1].

Второй съезд писателей СССР явился триумфом М. Джалиля далеко не случайно. В словах А. Суркова, С. Вургуна, С. Щипачёва о поэте выразилось вызревавшее новое понимание поэзии, её роли в жизни, воплотились новые тенденции в развитии советской литературы. Вспомнить надо, что в первые послевоенные годы «жестокий и непраздничный опыт, который несли с собой поэты фронта» [2], не принимался. С. Наровчатов лишь в 1947 году смог спросить, сколько же можно отмахиваться от фронтовых стихов [3]. Стремительно — в 1947–1954 годы — формируется «узловое», по выражению Л. Лавлинского, поколение — поколение поэтов-фронтовиков: М. Луконин, С. Наровчатов, С. Гудзенко, К. Ваншенкин, А. Межиров, М. Дудин, А. Недогонов, Е. Винокуров, Б. Окуджава, М. Львов, Б. Слуцкий, Ю. Друнина, С. Орлов. А также — А. Малышко, Д. Кугультинов, К. Кулиев, М. Карим, Г. Эмин, П. Воронько, Э. Межелайтис, Я. Ухсай, Н. Наджми, С. Хаким, З. Нури, Ш. Мударрис. И в сороковые, и в пятидесятые это поколение находилось на стержне многонационального литературного развития. В этот ряд вошёл и М. Джалиль. Между прочим, понять и принять трагизм его произведении помогли именно эти поэты. Они заставили принять жестокое слово правды о войне. Без них вряд ли смогли бы читатели воспринять весь ужас, который несли джалилевские строки, всю силу преодоления, образующую ритм и ткань его стихотворений. Примечательно, что К. Симонов дважды принял участие в судьбе военной поэтической плеяды. В 1944 году в статье «Подумаем об отсутствующих» он заявил о возникновении нового поколения и, обильно цитируя, представил А. Недогонова, М. Луконина, С. Наровчатова; после этого они ещё долго ждали признания. Второй раз он встретился с этим поколением, когда прочитал Джалиля и первым их опубликовал. Это поколение, воссоздавшее судьбу солдата Отечественной. С. Наровчатов сказал о себе и своих известных и безвестных сверстниках по историческому опыту: «Наше поколение не выдвинуло гениального поэта, но всё вместе оно стало таким» [1]. Они оставили лирико-драматическую исповедь поколения. В нём — и джалилевские страницы.

Второй Всесоюзный съезд писателей явил новый облик литературы страны. В литературе работали не только те, кто зачинал её, но и те, кто пришёл с новым опытом и новыми взглядами: В. Овечкин, А. Твардовский, А. Яшин, К. Симонов, А. Еники, С. Хаким, Э. Казакевич, С. Капутикян, З. Нури, М. Карим, Ф. Хусни, О. Гончар, О. Берггольц, Р. Нигмати. Писали в те годы А. Платонов, М. Шолохов, В. Гроссман, М. Ауэзов, А. Ахматова, Б. Пастернак, А. Толстой, Л. Леонов, С. Айни. М. Шолохов констатировал, что «бедствием» стал «серый поток бесцветной, посредственной литературы, который последние годы хлещет со страниц журналов и наводняет книжный рынок» [2]. Шолоховский диагноз был поставлен почти сорок лет назад, а точность и своевременность его со временем становились лишь очевиднее. Полнота отражения жизни, художественная её глубина невозможны без уважения автономности писательской позиции. Съезд был согласен с О. Берггольц, что надо «как можно бережнее относиться к индивидуальности, личности поэта» [3]. Работа съезда, выступления М. Шолохова, В. Овечкина, О. Берггольц выявили и противоречия, накал внутреннего драматизма и гуманистическую направленность тогдашнего и последующего литературного развития.

Съезд как бы принял в лоно советской литературы моабитские тетради М. Джалиля, они были восприняты как органическая составная литературного развития страны. Стихи поэта, как писал чуть позже правофланговый военного поколения М. Луконин, дают «наглядный ответ на вопрос, что такое советская поэзия» [1].

Татарский обком КПСС в ноябре 1955 года, опираясь на предоставленные ему данные, обращается в ЦК КПСС с запиской. В ней сказано, что М. Джалиль, начав в 1919 году творческий путь, вырос в крупного поэта яркого общественного темперамента. «С первых дней Великой Отечественной войны, — говорилось в записке, — Муса Джалиль ушёл на фронт... Тяжело раненный поэт попал в фашистский плен, но и там, в тягчайших условиях фашистского застенка — берлинской тюрьмы Моабит, со всей силой поэта-борца продолжал воспевать героизм советского народа, твёрдо веря в его победу. Здесь он вёл большую работу по разложению фашистского легиона „Идель — Урал“, за что был казнён.

Поэт-коммунист Муса Джалиль до конца своей жизни остался предан своей Родине и партии, он жил и погиб как герой» [2]. Записка рассматривалась в декабре 1955 года в ЦК КПСС.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 февраля 1956 года Мусе Джалилю посмертно присваивается звание Героя Советского Союза.

Указ вызвал новую волну интереса к пути поэта в военные годы, к его личности, к его биографии. Сообщалось о героизме поэта, но читателю хотелось знать самому, как же складывались обстоятельства, приведшие М. Джалиля к трагическому финалу. Критики, литературоведы не располагали ничем, кроме того, что содержалось в джалилевских тетрадках: там имелись упоминания о друге, товарище по заключению бельгийце А. Тиммермансе, о татарском поэте А. Алише, которому посвящалось одно из стихотворений и стихи которого были в первом блокноте; там назывались тюрьма Моабит, река Двина, Волховский фронт. Путь поэта был прорисован и в вошедших в лирику деталях, подробностях. Казалось бы, ничтожно мало, но хватило — ниточки были весьма надёжными.

Журналистская хватка К. М. Симонова принесла одну из первых, но крупных удач.

В 1956 году в Брюсселе должен был состояться международный форум поэтов. Туда направлялись К. Симонов, П. Антокольский. И вот, продолжая, как он писал, коллективные поиски, К. Симонов взял у вдовы Джалиля письмо и зачитал его на конгрессе. Роже Бодар, поэт, член Бельгийской Академии наук, связался с Министерством иностранных дел, и вскоре стал известен адрес Андре Тиммерманса. К. Симонов опасался, что это может быть другой человек, так как фамилия «Тиммерманс» так же распространена в Бельгии, как Кузнецов, Петров в России. Но К. Симонову повезло. А. Тиммерманс, страховой служащий, житель городка Тирлемон, знал Джалиля.

А. Тиммерманс принимал участие в движении Сопротивления. Его задачей было составление списков предателей — коллаборационистов, сотрудничавших с фашистами, распространение подпольной газеты. После ареста А. Тиммерманса судили и отправили сначала в брюссельскую тюрьму, а позднее он побывал и в Моабите и в Шпандау. Потом А. Тиммерманса и его товарищей судили во второй раз. В последние месяцы войны он находился в лагере около Эльбы.

А. Тиммерманс сообщил много нового. Он рассказал, что Джалиль говорил о предательстве, которое погубило подпольную организацию.

Долгие годы официально признанной датой смерти Джалиля считалось 10 января 1944 года, когда он будто бы был казнён. Но рассказ А. Тиммерманса позволил уточнить эту дату. Оказалось, что он видел поэта в тюрьме Шпандау в августе 1944 года. В то время, в связи с покушением Штауфенберга на Гитлера, туда свозили всех политических заключённых. Во время прогулки Тиммерманс услышал шёпот Джалиля, поэт сказал по-немецки, «что суд состоялся и что ему отрубят голову» [1]. Потом они встретились в бане. Муса «похудел и выглядел бледным... Я сообщил ему, что рукописи находятся уже в надёжных руках в Бельгии. Он был счастлив» [2]. Да, это значило для поэта невероятно много.

Как выяснилось, Тиммерманс сидел с Джалилем в одной камере в Моабитской тюрьме в Берлине. Очевидно, Джалиль знал, что его могут в любую минуту увести, и поэтому заранее передал блокнот Тиммермансу. Интересно, что, хотя потом они были вместе ещё полмесяца, Джалиль ни разу не напомнил А. Тиммермансу о блокноте. Не напомнил и когда они встретились позже, в Шпандау. Сам А. Тиммерманс так говорил об этом: «Он один раз сказал мне и, наверное, верил, что я сделаю это, раз обещал. Я повторяю — он был очень спокойный и мужественный человек. Я не мог не выполнить его просьбы. Встаньте сами на моё место: мне передают тетрадь на незнакомом языке, я не могу её прочесть, я не знаю, что в ней написано. Я знаю, что человек, который мне отдал свою тетрадь, — поэт. Я не знаю, какой он поэт, хороший или плохой, но я знаю, что он хороший человек, я его глубоко уважаю за его спокойствие и мужество, и раз такой человек — товарищ по камере — просит меня что-то сделать, то я знаю, что это надо сделать. Я думаю, что он мне при последнем свидании не напомнил о своей просьбе потому, что знал, что я сам помню о ней» [3].

У фашистов существовало правило: заключённые до суда носили ту одежду, в которой они были схвачены. Все лишние вещи после суда переправлялись на родину. Это правило не распространялось на советских людей. Когда из Моабита А. Тиммерманса перевели в Шпандау, там ему предложили сдать вещи, среди которых была маленькая тетрадь со стихами. Немцы, вместе с безопасной бритвой, молитвенником отправили её в Бельгию, в город Тирлемон. Старушка — мать Андре — отнесла тетрадь знакомым; она боялась обысков в своём доме, уже взятом фашистами на заметку.

Освобождённый Советской Армией, А. Тиммерманс долго болел. Заветную тетрадь отнёс в советское консульство в Брюсселе его друг.

К. Симонову мы обязаны не только тем, что он нашёл А. Тиммерманса. Его встречи и беседа с А. Тиммермансом продемонстрировали, что искать свидетелей жизненного пути М. Джалиля можно и нужно не только у нас в стране, но и за рубежом. В ГДР нашлись почитатели таланта поэта, они — Л. Небенцаль прежде всего — много помогли. Практически поиски и шли через ГДР. Впоследствии разыскания за рубежом дадут серьёзные результаты.

Но главными оставались разыскания у нас в стране. Удачи приходили постепенно, частенько поиск осложнялся. Дело в том, что Г. Кашшаф, Ю. Корольков, И. Забиров — все они работали на свой страх и риск. Бывали случаи, когда, казалось, являлась ослепительная удача, а по прошествии времени выяснялось, что в новых данных многое неверно. Это было закономерно: возникали естественные расхождения в воспоминаниях, трудно было отличить истину в наслоениях, которые появлялись по разным причинам — по прошествии времени просто трудно ясно и чётко восстанавливать давние события, нелегко помнить даты. Фактически всем, кто шёл по следам поэта, приходилось по нескольку раз выверять свои же публикации, основанные на, как казалось поначалу, абсолютно достоверных данных, но которые вступали в противоречие с другими сведениями. Сам я, причастный к судьбе джалилевской поэзии с 1953-го года, отдал силы исследованию его поэзии, не занимаясь его биографией, борьбой в тылу врага. Изучению героических деяний Джалиля и его соратников посвятили десятилетия своей жизни его биографы. Жаль, что поэзия М. Джалиля в контексте татарской, советской и мировой литературы раскрыта ещё весьма приблизительно, хотя здесь есть хороший задел, созданный Н. Юзеевым, В. Воздвиженским, а также и его биографами — Г. Кашшафом, Р. Мустафиным. Работа по исследованию жизненного пути поэта велась сразу в нескольких направлениях. В Берлине восстанавливались данные о лагерях, тюрьмах. В Казани, Уфе, Ташкенте — пути соратников М. Джалиля (Н. Лешкин, Ю. Карчевский, И. Забиров и другие). Меж тем поток материалов нарастал. Воспоминаниями стали делиться родные поэта (брат, сёстры), товарищи по учёбе, по редакциям журналов. В этих условиях возрастала необходимость некоего фильтра, который просеивал бы постоянно пополнявшиеся материалы, помогая отобрать многократно проверенные свидетельства.

Центром разысканий стала Казань, нити сходились к Гази Кашшафу. На его авторитет, честность и добросовестность, на его труд полагались те, кто становился обладателем новых сведений о поэте и связанных с ним событиях — и сотни добровольных помощников по всей стране, и писатели, ставшие друзьями поэта в Москве (К. Симонов, И. Френкель, Ю. Корольков, а также С. Кристи, Л. Шилов), в Ташкенте (И. Забиров).

Своим биографом Г. Кашшафа сделал М. Джалиль. Известно, что на войне возможность гибели осознавалась весьма ясно. Мысли эти приходили и к М. Джалилю. 20 марта 1942 года, посылая Г. Кашшафу 11 стихотворений, М. Джалиль рассказывает о своей жизни, об отправлении на фронт, добавляет: «Ты был и остался самым сердечным, близким и заботливым другом моим. Ты в такие трудные мои дни поддержал меня дружескими искренними письмами, заботился о моём творчестве, о книге и моей семье... В случае моей гибели я целиком всё моё творчество доверяю тебе. Завещаю, что всё, что я творил при жизни, целиком передаётся под твой контроль, под твоё покровительство и заботу... Я от (из) части пришлю официальное завещание такого содержания» [1]. В письме от 27 мая 1942 г. Джалиль действительно прислал «Завещание». В это же время он пишет жене. Амине-ханум, большое письмо, где размышляет о жизни, о том, что на войне смерть недалека, о судьбе поэта. В «Завещании» М. Джалиль достаточно подробно пишет о том, что надлежит сделать Г. Кашшафу в случае его гибели: собрать его произведения, напечатанные и рукописные, письма, дневники, издавать их под его редакцией, с его комментариями. Поэт просит всех помогать Г. Кашшафу в исполнении его завещания [2]. Кашшаф издал «Моабитские тетради» (1953), подготовил совместно с А. Джалиль трёхтомное, а затем и четырёхтомное собрание сочинений.

Но, пожалуй, главным делом его стал поиск друзей и товарищей поэта по 1920-м, 1930-м годам, его соратников по борьбе с гитлеризмом.

Появление в печати произведений М. Джалиля, присвоение ему звания Героя Советского Союза заставили заговорить тех, кто долгие годы молчал. Молчал так долго, что стали возникать сомнения: быть может, участники антифашистской акции полностью уничтожены. «Действительно, — пишет Г. Кашшаф, — многие патриоты, боровшиеся вместе с Мусой в одной организации, погибли, а оставшиеся в живых оказались в различных республиках. В плену многие ходили под чужими фамилиями, вернувшись на родину, они восстановили настоящую. Это затруднило поиск. Тут сказались и последствия культа личности, породившие настороженность у тех, кто побывал в плену» [1]. Соратники Джалиля писали письма, но с большим запозданием. Так, Ф. Султанбеков отозвался в 1959 г. В 1957 г. пришло письмо Р. Хисамутдинова, которого Г. Кашшаф считал погибшим (на основании рассказов Г. Фахрутдинова). И уже в 1957 году выходит в Казани книга [2] Г. Кашшафа, где прослежен путь поэта от Марьино, от Малой Вишеры, от Волховского фронта, от 2-й Ударной армии с её горестной судьбой до лагерей (их было множество), до фашистской тюрьмы Моабит, до тюрем в Шпандау, в Дрездене, до тюрьмы Плетцензее. Жизненный путь поэта всё больше уточняется, обследуются тюрьмы, всё более обоснованными становятся перечни его соратников, устанавливаются и имена тех, кто оказался предателем. Выходят новые дополненные и заново выверенные исследования Г. Кашшафа. Их существенно дополнила работа Ю. Карчевского и Н. Лешкина [3], обративших особое внимание на роль гестапо в раскрытии патриотической деятельности организации в лагерях и батальонах, установивших, что некоторые из предателей и изменников, погубивших М. Джалиля и его товарищей, впоследствии перешли на службу к новым хозяевам, пришедшим на смену гитлеровскому гестапо.

Серьёзно дополнили сведения о патриотической организации, о соратниках М. Джалиля воспоминания итальянского антифашиста Р. Ланфредини. Памятуя об удачном творческом поиске К. Симонова, татарский поэт Ш. Маннур поехал в 1958 г. в Берлин, познакомился с пастором Г. Юрытко, навещавшим заключённых в тюрьме Шпандау. Пастор помнил и М. Джалиля, и других узников. «Я помню ещё поэта Мусу Джалиля, — писал он. — Я посещал его как католический священник, приносил ему для чтения книги Гёте и научился ценить его как спокойного благородного человека. Его товарищи по заключению в военной тюрьме Шпандау очень уважали Джалиля... Как рассказывал мне Джалиль, он был приговорён к смертной казни за то, что печатал и распространял воззвания, в которых призывал своих земляков не сражаться против русских солдат» [1]. Слова эти — из статьи Л. Небенцаля, немецкого журналиста, также познакомившегося с Г. Юрытко и внёсшего большой вклад в исследование истории провалившейся гитлеровской затеи с легионами, в изучение биографии М. Джалиля. Пастор Г. Юрытко показал книги из числа тех, что он давал читать узникам. Л. Небенцаль нашёл в «Божественной комедии» адрес итальянца Р. Ланфредини, списался с ним. Р. Ланфредини рассказал не только о последних месяцах, но и о последнем дне М. Джалиля и его товарищей по борьбе. Рассказ таков:

«5 июня 1944 года меня засадили в 53 камеру тюрьмы Шпандау. Там были Муса Джалиль и господин Булатов. Они меня встретили очень приветливо. Мы сразу стали хорошими друзьями. Они рассказали мне, что уже многие месяцы назад были приговорены к смерти и ждут смертной казни. Даже в ожидании смерти они были спокойны, более того, шутили. В это же время я познакомился с некоторыми их другими товарищами, такими же, как и они, татарами, занимавшимися пропагандой против нацистов. В этой камере я находился около месяца. Затем меня перевели в 153 камеру. Там встретил друзей Джалиля и Булатова. Их было двенадцать, и все они были приговорены к смертной казни.

25 августа 1944 года в 6 часов утра немецкие охранники открыли дверь камеры. Жандарм окликнул узников по фамилиям и велел выходить. На вопрос „Для чего?“ стражники ответили, что не знают. Однако узники сразу поняли, к чему это. Их слова подействовали на меня как удар: „Ты очень боялся умереть. Сейчас мы уходим умирать“, — сказали они. Все вещи они оставили в камере. Когда они выходили, я отчётливо услышал голос Мусы Джалиля и его товарищей, которые шли по коридору, переговариваясь друг с другом. Позже я спросил пастора Юрытко, куда делись мои соседи — татары, и он ответил, что все двенадцать в тот же день в десять часов утра были казнены. Где они были убиты, я не могу вам сказать, однако пастор Юрытко должен знать об этом больше, потому что он рассказывал мне, что „татары умерли с улыбкой“» [1].

Л. Небенцаль отыскал документы (они сохранились в районном загсе и в тюрьме, а позже были найдены в государственных архивах), удостоверяющие, что татары были в тот же день переведены в Плетцензее, где и были гильотинированы 25 августа 1944 года с 12 часов 06 минут до 12 часов 36 минут. Были найдены записи, где зафиксированы имена, фамилии, номера книжки узника, место заключения, год рождения, профессия, вера. И — характер преступления («разложение государства»), вид наказания («смертная казнь»), дата. Печать. По указанному времени следует, что М. Джалиля бросили под нож пятым [2].

Сказки-песни из «Волшебного клубка», действительно, остались на всём пути поэта. От детства, от деревни Мустафино до Оренбурга, от Оренбурга до Казани, Москвы. От фронта до Плетцензее. Песни — произведения поэта — вернули родине Мусу Джалиля и его товарищей по схватке с фашизмом, подтвердили их высокие чувства национальной гордости и советского патриотизма. Произведения М. Джалиля стали свидетельством верности советского человека национальному долгу, социалистическим идеалам.

В 1957 году Мусе Джалилю за цикл стихотворений «Моабитские тетради» присуждается Ленинская премия. Он стал первым поэтом лауреатом Ленинской премии, он был и остаётся единственным писателем, отмеченным Ленинской премией и званием Героя Советского Союза.

С первых известий о М. Джалиле внимательно собирались и сообщения о его борьбе, и стихотворения. С самого начала стало понятно, что не всё, написанное им, содержится в тетрадках, дошедших до Казани.

В блокноте Н. Терегулова 60 стихотворений, А. Тиммерманса — 50. Девятнадцать стихотворений повторяются в обеих тетрадях. В тетрадке А. Тиммерманса есть запись: «В плену и в заключении с IX 1942 по XI 1943 написано 125 стихотворений и поэма». Но даже в известных нам тетрадях имеются произведения, созданные до сентября 1942 года и после ноября 1943 года. Следовательно, общее число написанных Джалилем в плену и в заключении стихотворений превышает названную им цифру. Г. Кашшаф считает, что поэт написал около 150 стихотворений [1]. Возможно, что их было и больше.

Вернувшиеся военнопленные рассказывали о драматическом произведении «Шурале». Г. Кашшаф, опираясь на их же свидетельства, говорит также и о повести, написанной Джалилем [2].

Нет сомнения, что неизвестные ныне произведения Джалиля находились в блокноте Симая — Иконникова. Он был передан Михаилу Иконникову осенью 1944 года в Тегельской тюрьме.

Михаил Иконников, встретив в Тегеле татар, подружился с Ахметом Симаем, одним из товарищей Джалиля. Иконников знал стихи Джалиля, так как в переводах на русский и немецкий языки они ходили среди заключённых, и поэтому с большой ответственностью отнёсся к просьбе А. Симая — сохранить блокнот со стихами, написанными арабской вязью, непонятной Иконникову. Он скрывал его в одежде, прятал в решётке, и тюремщики, еженедельно производившие обыск, так и не смогли его обнаружить.

М. Иконников привёз блокнот, но, переходя из рук в руки, он на этом пути затерялся.

В памяти товарищей М. Джалиля сохранилось немало стихотворений; они публикуются, но в канонический текст моабитских тетрадей, определённый тетрадками Н. Терегулова и А. Тиммерманса, обычно не включаются. Г. Кашшаф полагал, что авторство М. Джалиля в каждом случае надо тщательно устанавливать; сам он предпочитал ограничиваться «теми стихотворениями, которые записаны рукою самого Мусы» [1]. Этого же мнения придерживается и Н. Юзеев, более других причастный к редактированию и изданию произведений М. Джалиля, ставший после кончины Г. Кашшафа председателем комиссии по наследию поэта. Разделяет это мнение и Р. Мустафин, продолживший работу Г. Кашшафа по составлению выверенной биографии М. Джалиля. Надо полагать, что будут и в дальнейшем обогащаться биография поэта, пополняться его моабитские тетради, всё более полно раскрываться его творческий путь.

Поэзия Джалиля глубоко личностна, её пафос — борьба со смертью — воспринимается с очевидным усилием: читающий словно бы медлит — медлит взглянуть глаза в глаза погибающему, смотреть на исповедующегося у гильотины.

Порой душа бывает так тверда,

Что поразить её ничто не может.

Пусть ветер смерти холоднее льда,

Он лепестков души не потревожит.

Пускай мои минуты сочтены,

Пусть ждёт меня палач и вырыта могила.

Я ко всему готов. Но мне ещё нужны

Бумага белая и чёрные чернила.

(«Случается порой». Перевод С. Маршака)

Диалог со смертью, неоднократно возникающий в стихотворениях Джалиля, всегда открыт и лишён таинственности. Смерть ждала его, и он сам шёл ей навстречу; что ж, и гибель Джалиля была победой, он погиб, утверждая себя и свою родину.

«Я не боюсь смерти, — писал Джалиль в письме жене с фронта, в письме интимном, частном, в котором вдруг выпукло обозначились черты идейности и характера, определившие его военную судьбу. — Это не пустая фраза. Когда мы говорим, что смерть презираем, это на самом деле так... Великое чувство патриотизма, полное осознание своей общественной функции доминирует над чувством страха. Когда приходит мысль о смерти, то думаешь так: есть ещё жизнь за смертью... не та „жизнь на том свете“, которую проповедовали попы и муллы. Мы знаем, что этого нет. А есть жизнь... в сознании, в памяти народа... Цель-то жизни в этом и заключается: жить так, чтобы и после смерти не умирать... Если вот так рассуждать — а я так рассуждаю — смерть вовсе на страшна. Но мы не только рассуждаем, а так чувствуем, так ощущаем. А это значит — это вошло в наш характер, в нашу кровь...» Джалиль одушевлён высоким осознанием смысла своей жизни, это даёт ему силу. Но он остаётся ранимым. «Все трудности, все муки и страдания может перенести моя душа, но она никак не может мириться с тем, что... Чулпан, провожая отца, видела его последний раз. Вся душа протестует против этого — ибо так сильна моя любовь к Чулпаночке». И вновь добавляет: «Эта любовь сильнее всех смертей» [1].

Поэтические строки словно продолжают письма с фронта жене Амине, дочери Чулпан. Вся поэзия Джалиля, человечнейшая, дышащая теплом сердечного участия к друзьям, полная тоски по близким, остаётся лирикой схватки, в ней слышится тяжёлое дыхание борющегося до конца, там пламенеет ненависть, замешанная на откровенном презрении к врагу. Поэзия его верна своей извечной службе: запечатлеть облик человеческий и тем сохранять его для грядущих поколений.

Подвиг солдата и поэта М. Джалиля не понять, не зная его биографии, его творческого пути. Многие десятилетия вглядываются читатели, критики в столь, казалось бы, простой и ясный и всё же остающийся в глубине сокрытым облик поэта-героя. Меж тем время неудержимо меняет всё, расширяет горизонты, наново освещает и те десятилетия, на которые пришлась его жизнь и смерть. М. Джалиль — сын татарской нации, великого многонационального содружества, он воспитан историей татарского народа, советской страны. Его судьбу не понять, если не знать «как жили, как трудились, во что верили миллионы людей, как соединялись победы и неудачи, открытия и ошибки, светлое и трагическое, революционный энтузиазм масс и нарушения социалистической законности, а подчас и преступления» [1]. В судьбе М. Джалиля отразилась история татарского народа и страны. В свою очередь, судьба М. Джалиля стала и воплощением, выражением этой истории; в ней есть и предуказание на будущее.

Часть вторая

ПОИСКИ ПОЭЗИИ

1. РОЖДЁННЫЕ РЕВОЛЮЦИЕЙ

Осенью 1919 года в редакцию оренбургской газеты «Кызыл йолдыз» («Красная звезда»), орган политуправления Туркестанского фронта, вошли два мальчугана. Газета, как и весь Оренбург, жила по-боевому: город сжимало кольцо дутовских банд, люди напрягали силы, чтобы выдержать жестокую осаду.

Визит мальчиков удивил. Впрочем, об этом эпизоде хорошо рассказал впоследствии один из них, Муса Джалиль.

«Помнится, я со своим одноклассником, засунув за пазуху стихи, направился в редакцию... Вошли в редакцию. И оба, не зная, что сказать, только озирались да растерянно глядели друг на друга. Все работники редакции в военной форме. К нам подошли.

— Ребята, что пришли?

Я смущённо вытащил из-за пазухи бумажный свёрток. Я принёс три стихотворения: „Счастье“, „Ушли“, „Красной Армии“. Все, кто был в редакции, сгрудившись, стали их читать. Стихи, кажется, очень понравились.

— Кто это написал?

Мой приятель Идият торопливо ткнул в меня:

— Вот он написал...

Я покраснел. Я был очень маленького роста. Редактор ошарашенно поглядел и, быстро приподняв меня, поставил на стул. Все смотрели и смеялись:

— Сколько же тебе лет? Где учишься? Чей сын?

А я и не знаю, что сказать» [1].

На другой день на первой странице газеты появилось стихотворение Мусы Джалиля «Счастье» [1]. Это было первое опубликованное произведение поэта.

Джалиль наивно, но с искренней верой и страстью клянётся в верности революции:

Если б саблю я взял, если б ринулся с ней,

Красный фронт защищая, сметать богачей,

Если б место нашлось мне в шеренге друзей,

Если б саблей лихой я рубил палачей,

Если б враг отступил перед силой моей,

Если б шёл я вперёд всё смелей и смелей,

Если б грудь обожгло мне горячим свинцом,

Если пуля засела бы в сердце моём,

Если б смерть, не давая подняться с земли,

Придавила меня кулаком, —

Я бы счастьем считал эту гибель в бою.

Славу смерти геройской я в песне пою.

Друг-рабочий, винтовку возьми — и в поход!

Жизнь отдай, если надо, за волю свою.

(Перевод В. Ганиева)

Взволнованность речи, подчёркнутая напряжённость и метафоричность языка — всё это идёт от действительных романтических чувств тринадцатилетнего поэта.

Под стихотворением стояла подпись — «Кечкенэ Жэлил» («Маленький Джалиль»). Поэт действительно был ещё очень юн.

Вот стихотворение того же 1919 года — «Коршун» с подзаголовком «Песенка ребят, стерегущих утят»:

Прочь, прочь, коршун,

Не спускайся вниз.

Не мечтай

Об утёнке, коршун!

Ты слетаешь, хочешь

Схватить утёнка!

Улетай прочь

Поскорей, коршун! [2]

«Коршун» написан в мае 1919 года. «Счастье» и другие революционные стихи — в октябре этого же года, через четыре месяца. Но эти четыре месяца вместили столько больших событий, что «кечкенэ» Джалиль сразу повзрослел.

Оренбург сыграл значительную роль в раннем возмужании и вообще в жизни Джалиля.

Стоит вспомнить, что Оренбург вырос там, где издавна взаимодействовали разные племена и культуры, языки. Оренбургские степи издревле населяли башкиры. Оренбургская крепость, основанная в 1735 году, должна была служить традиционной для края цели — быть посредником между уральскими народами, русским народом и народами Востока. Река Саилмыш, на которой родился М. Джалиль, несёт воды в Урал (прежний Яик), пересекающий черту между Востоком и Западом. Уроженец этих мест прекрасный поэт Дэрдменд (1859–1921) писал о своих краях:

Высятся горы, горят самоцветами горы.

Взгляды прикованы к золоту, меди, свинцу.

Это они континент пополам раскололи,

Запад с Востоком столкнули лицом к лицу!

(«Уральские горы». Перевод Н. Беляева)

Оренбург издревле стоял на дорогах, соединяющих Хиву, Бухару, Самарканд, далёкие Индию, Китай, Ближний Восток с Булгаром, Казанью, Уфой, Москвой и далёкой Западной Европой. М. Джалилю с юных лет был знаком старинный Караван-Сарай со стройным минаретом — память древних и новых путей взаимознакомства, взаимосвязи.

Оренбург в конце XIX и в начале XX столетий был важным центром татарского просвещения, культуры, книгоиздательства, периодической печати. Выходили общероссийские журналы («Шуро», «Карчыга»), газеты («Вакыт», а в 1907 году — первая татарская большевистская газета «Урал»). Редактором «Урала» был X. Ямашев, которого М. Джалиль вспомнил уже в Моабите. Оренбург видел С. Рамеева, Ш. Бабича, X. Такташа. В Оренбурге протекала жизнь поэта Дэрдменда, оказавшего на М. Джалиля огромное влияние.

Оренбургская область известна своими культурными и прогрессивными, революционными традициями. Здесь бывали Е. Пугачёв, С. Юлаев. По пути Пугачёва проехал А. С. Пушкин. Сюда ссылали вольнодумцев из Петербурга, Москвы. На эти земли были привезены сосланные на поселение поляки — участники восстания против царизма. В 900-е годы в Оренбурге начали возникать социал-демократические кружки. Первая русская революция ознаменовалась забастовкой железнодорожников. Освободительные веяния проникали и в среду башкирской, татарской, казахской интеллигенции города.

В годы революции и гражданской войны в Оренбурге, как и во многих других городах и селениях России, происходили бурные события.

После февральской революции город превратился в центр контрреволюционного казачества, которым верховодил атаман Дутов. Большевики имели опору в самом городе: на их стороне были железнодорожники и воинские части. Октябрьская революция заставила реакцию пойти на новые, решительные действия. Были распущены Советы солдатских и крестьянских депутатов. На этот акт Дутова большевики ответили организацией Военно-революционного комитета. Дутов в ту же ночь арестовал комитет. Но борьба не прекратилась. Пролетариат Оренбурга объявил забастовку. 25 декабря 1917 года арестованные большевики совершили дерзкий побег и приступили к собиранию сил для борьбы с контрреволюцией. Соседние города оказали поддержку. И вскоре, 18 (31 января) 1918 года, под напором красных отрядов Дутов бежал из Оренбурга. Трудящееся население города одержало победу.

Однако выступление контрреволюционного чехословацкого корпуса изменило расстановку сил. 3 июля 1918 года Дутов снова захватил город. Многие оренбургские рабочие и интеллигенты, стоявшие за большевиков, были брошены в тюрьмы. Свирепствовал белый террор. Особенно ожесточились белые казаки в последние дни своего владычества, когда части Красной Армии подходили к городу. Приговорённых «связывали одной верёвкой за шею и нагайками гнали бегом до места казни. Одного из заключённых пытали перочинным ножом... Всего казнено из числа заключённых в тюрьму более семисот заложников» [1].

22 января 1919 года в 3 часа дня красноармейцы отбили Оренбург. Их вышли встречать жители, хотя стоял тридцатиградусный мороз.

Этот день был радостным и для юного Джалиля. Двоевластие 1918 года, разгром Дутовым Советов и его изгнание, возвращение контрреволюционеров и разгул террора — всё прошло перед глазами подростка, всему он был свидетелем. Старший брат Мусы Ибрагим Залилов, вспоминая эти тревожные дни, рассказывает: «4 апреля 1918 года белоказачьи банды совершили налёт на Оренбург и зарубили саблями несколько красноармейцев, которые спали в казарме. На другой день мы с Мусой были в караван-сарае, видели убитых казаками красноармейцев. Муса возвращался домой взволнованный...» [2]

Так происходила закалка молодого поэта. И когда атаман Дутов вновь попытался захватить город после трёхмесячной осады, Муса Джалиль принёс в редакцию газеты «Кызыл йолдыз» свои боевые стихи. Они были полны того энтузиазма, с которым защищали город рабочие.

Революция раскрыла в народе дремавшие таланты. «Таланты эти гибли под гнётом нужды, нищеты, надругательства над человеческой личностью... — писал В. И. Ленин в 1919 году, — ...это — преданнейшие, искреннейшие и способнейшие люди из тех общественных слоёв, которые капитализм искусственно держал внизу, делал „низшими“ слоями, не давал им подняться вверх. А силы, свежести, непосредственности, закалённости, искренности в них больше, чем в других» [3]. Эти слова прямо относятся к Джалилю, будто написаны именно о нём.

Муса Джалиль (Муса Мустафович Залилов) родился 2 (15) февраля 1906 года в деревне Мустафино Шарлыкского района, нынешней Оренбургской области, в семье бедного крестьянина [1]. Его отец Мустафа Габдельзалилов в 1913 году, в поисках не дававшегося в руки счастья, приехал в Оренбург; тут он стал старьёвщиком, затем работал в пекарне, был коробейником. Но жизнь не налаживалась, нищета не отпускала. В семье к тому времени было семь детей. Рахима, мать Мусы, брала бельё в стирку, подрабатывала. После революции, весной 1918 года Мустафа, полный надежд, возвращается в родную деревню. Но вскоре, в сентябре 1919 года, умирает. Большая семья остаётся на попечении Рахимы.

Муса рано научился читать, и в шесть-семь лет знал наизусть множество стихов. В 1915 году он пишет своё первое стихотворение. Оно не сохранилось. Рассказывают, что Мустафа, пожалев гостя, у которого сваливалась с ноги галоша, взял в бумагах Мусы исписанные листки и дал их гостю. Затем Мусе вновь не повезло. Его новые произведения были отданы ребёнку — ради забавы. Ребёнок разорвал их. Расстроенного Мусу мать уговаривала:

— Не кручинься, сынок, ты ещё напишешь...

М. Сайфетдинова вспоминает, как Муса по секрету признался в своём желании быть таким, как Тукай [2]. С произведениями Тукая, основоположника новой татарской литературы, маленький Муса не расставался, они всегда были с ним. Потом он узнал и полюбил и другого татарского поэта — М. Гафури (1880–1934). Скоро в городской библиотеке «Белёк» не осталось книг, которых бы не читал Муса. Одно время он решает создать домашнюю библиотеку. Но денег на книги не было — семья жила в ужасающей бедноте. Поэтому «книги» для библиотеки пишут сам Муса, его сёстры, брат. В медресе Муса выпускает газету, где помещает свои стихи, сказки, статьи о жизни города.

Сестра поэта Зайнаб Залилова рассказывает про один случай, который отразился в его детской поэзии.

«Стояли лютые зимние морозы. Мы с Мусой как-то ходили на базар и наблюдали такую картину: на площади натянут стальной канат, а по канату, краснея от мороза... ходит молодой узбек. Народ аплодировал ему и кое-кто бросал монеты. Так он зарабатывал на хлеб. Муса удивлённо спрашивает меня: „Как же его босые ноги не прилипают к канату? Такой мороз, он же умрёт“. И действительно, через две недели этот узбек умер от воспаления лёгких. Муса написал стихотворение „Против злодеев“, в котором выразил ненависть к бессердечным людям, погубившим жизнь молодого талантливого узбека» [1].

С переездом в город, в 1913 году, Муса Джалиль поступает в медресе Хусаиния. О жизни Джалиля в медресе интересно рассказывает башкирский писатель С. Агиш, учившийся там же. «Около него, — вспоминает С. Агиш, — всегда толпились ребята. Муса Джалиль не только хорошо учился, но и был хорошим товарищем, умел говорить с ребятами, писал стихи, одноактные пьески из детской жизни. Такие пьесы в медресе любили. Старшие шакирды иногда ставили „взрослые“ пьесы; сдвинутые столы служили сценой, декорации делали из одеял. Естественно, хотелось играть и малышам, а ролей для них не было. А если и бывали, то всего на два-три слова: роль мальчика на побегушках, который молчал или говорил что-то вроде „отец возвращается“. Вот поэтому-то и писал Джалиль пьесы. Одна из таких пьес называлась „Варенье“. Сюжет этой одноактной пьесы был довольно занятным, особенно колоритен был язык... Пьеса ставилась много раз. В медресе девочек не было. На женские роли приглашали девочек из соседнего медресе. Сколько же надо было их упрашивать! А впрочем, юный драматург, учитывая эти трудности, старался обходиться без женских ролей» [2].

Пьеса Мусы Джалиля «Злой» была поставлена на городской сцене. «Это было большое произведение тоже о детях... Там говорилось о борьбе добра со злом, о победе добра. Пьеса была романтична, свидетельствовала о возвышенных идеалах автора» [1].

Размеренная жизнь медресе Хусаиния была нарушена событиями 1917 года и гражданской войной. Любимые занятия Мусы: рисование акварелью, игра на мандолине — отходят на второй план. Весной 1919 года медресе Хусаиния преобразуется в среднюю школу, находящуюся в ведении Наркомпроса. Передовая молодёжь организует комсомольскую ячейку, в ряды комсомолии вступает и Джалиль.

Из ранних вещей Джалиля примечательно стихотворение «Сирота» (1918). Начинающий поэт рассказывает о страданиях сироты, нигде не находящего утешения и приюта. Он приходит на могилу матери и... умирает. Стихотворение наивное, но впечатления мальчика характерны. Он не принимает жестокости жизни.

Произведения Мусы Джалиля («Истина», «Счастье», «На празднике свободы»), опубликованные в 1919 году, показывают, как быстро шло его развитие. В них выступает уже не унылый страдалец, а борец. Не случайно эти стихи были напечатаны в армейской газете.

Армия была колыбелью большого числа советских поэтов. Не будет преувеличением сказать, что татарская советская поэзия зародилась на страницах военных газет. И хотя многие из выступавших тогда не выросли в профессионалов, такие, как М. Джалиль, К. Наджми (1901–1957), Ш. Усманов (1898–1937), Г. Нигмати (1897–1941), образовавшие костяк татарской советской литературы, начинали свой творческий путь во фронтовой печати [2].

В Оренбурге Джалиль проходил не только политическую, но и поэтическую школу. В те годы в этом городе жили и творили такие крупные писатели, как Шариф Камал (1884–1942), Хади Такташ (1900–1931), Шейх-заде Бабич (1895–1919), Тухват Ченекай (1892–1960), пробовал своё перо ещё совсем юный С. Агиш (1905–1973).

Стихотворения М. Джалиля, опубликованные в газете «Кызыл йолдыз», знаменуют начало его гражданского созревания. Тяжёлые условия осады, кровавой борьбы с контрреволюцией обнаружили в подростке силу воли, мужество, творческую жилку. Поэзия и борьба слились для него в нерасторжимое целое. Муса Джалиль — поэт и гражданин — был рождён величайшим общественным подъёмом, вызванным революцией.

Юный патриот помогал отчизне не только словом. В декабре 1919 года, после смерти отца, Муса Джалиль выезжает в родную деревню. Здесь подросток создаёт детскую организацию, насчитывающую до сорока ребятишек. «Назвали её сначала „Кызыл йолдыз“ („Красная звезда“), а потом переименовали в „Кызыл чечек“ („Красный цветок“)» [1]. Организация выпускает журнал, готовит спектакли. Клубов тогда в деревнях ещё не было. Дети арендуют дом и делают спектакли платными, чтобы на выручку покупать керосин для освещения, грим, оплачивать помещение, бумагу, чернила, краски и т. п. Работой детей заинтересовались губернские власти. М. Джалиль в 1920 году выступает на совещании учителей, которое состоялось в деревне Мустафино, с докладом об опыте работы своей организации, которая явилась зародышем пионерского движения в Оренбургской губернии.

В 1920 году, 17 февраля, в деревне создаётся комсомольская ячейка. Джалиль становится её членом, входит и в волостной комитет комсомола, принимает участие в борьбе с бандами.

Но активная работа Джалиля в родной деревне вновь была прервана. В 1921 году в Поволжье начался голод. Два самых младших брата Мусы, Закир и Заки, умерли в этом ужасном году. Старший брат Ибрагим, вернувшийся после смерти отца в деревню, работал учителем и кормил всю семью. Но, конечно, заработка его не хватало. И Муса Джалиль, желая освободить семью от лишнего едока, уходит в Оренбург, пешком преодолев сто пятьдесят километров пути от Мустафино до города. «Но и в городе меня не поджидало счастье. Я попал в толпы людей, бежавших от голода, сдружился с мальчишками, промышлявшими хлеб насущный в базарной сутолоке. Два месяца ел что попало, ночевал где придётся, воровал, был беспризорником» [1], — рассказывал много позже Муса Джалиль. Джалиля случайно встретил его прежний учитель Нургали Надеев и один из сотрудников газеты «Кызыл йолдыз». Муса был ещё очень юн, но, несмотря на это, друзья, уломав работников губкома, устроили его в Оренбургскую военно-партийную школу. Чем только не занимались курсанты этой школы! Они ловили беспризорников, охотились за спекулянтами. По рассказам однокашника Джалиля, З. X. Рахманкулова, они создавали и детские дома: подыскивали для этой цели здания, белили их, наводили чистоту и порядок, собирали по улицам беспризорных детей [2]. То были годы, требовавшие огромного напряжения, годы, как пишет Джалиль на фотографии, где он снят вместе с З. X. Рахманкуловым, «когда на изрешечённые снарядами наши поля ползла засуха с голодом... Мы тогда... были среди выносливых, смелых, жизнерадостных, жадных к знаниям джигитов» [3]. Курсанты выполняли и воинские обязанности, несли в городе караульную службу, сражались с бандами. Джалиль вспоминает: «Обязанности эти оказались мне ещё далеко не по силам. Проучившись в военно-партийной школе шесть месяцев, я тяжело заболел...» [4]

В это время в Оренбурге открывается Татарский институт народного образования (ТИНО), основанный на месте медресе Хусаиния. По выздоровлении Джалиля берут в институт (так называлась обычная школа).

В институте выпускается рукописный журнал «Шэрык голлэре» («Цветы Востока»). М. Джалиль активно сотрудничает в нём [5]. Там помещаются его стихи. Джалиль выступает и в роли редактора, литературного правщика. Юный поэт любил самодеятельные издания и работал над ними с огромной любовью, неистощимой энергией. Это и понятно: через эти издания он как бы приобщался к большой литературе, с которой он ещё, по существу, не был знаком практически, как автор.

Вряд ли его сокурсники видели тогда в этих опытах пробу пера в будущем знаменитого поэта. Да и сам поэт, вероятно, не подозревал, что стихи, которые он писал в это время, скоро будут по достоинству оценены в Казани.

Сохранилась тетрадка, начатая Джалилем в январе 1920 года и дополненная во время учёбы в ТИНО. В ней собраны стихи, начиная с 1918 года. На обложке значится: «Собрание революционных песен», нарисованы букеты цветов, лира, восход солнца на море. И тут же грозные серп и молот. Путаница стилей на обложке рукописного сборника соответствует его пёстрому содержанию.

Пестрота будет отличать большой этап в творчестве Джалиля. В двадцатые да и тридцатые годы поэт как бы пробует свои силы, увлекаясь то одним, то другим литературным течением.

Это объясняется и его молодостью, и не знавшей сомнений уверенностью в эстетическом приоритете всего, что было ново. Когда были напечатаны первые стихи Джалиля, ему было тринадцать лет. В этом возрасте часто не доверяют своим собственным вкусам. У Джалиля это усиливалось характерным для его живой, увлекающейся натуры полным погружением в события сегодняшнего дня, полным растворением в них. Это качество сохранится в нём. Он постоянно находился в атмосфере споров, которые велись на страницах газет и журналов, в атмосфере борьбы литературных групп, следовал за иными из них.

Кроме того, знания, полученные им в медресе, по существу ограничивались первоначальным знакомством с татарской древней, средневековой и отчасти современной литературой, а также с восточной классикой. Вряд ли он и тогда, да и много позже осознавал, что эти знания представляют фундамент его поэзии, что всё лучшее, созданное им впоследствии, будет вырастать из этих традиций.

Двадцатые годы стали для Джалиля годами, затраченными на поиски совершенно нового слова, невиданной новой поэзии.

Особенности роста поэта отражали не только своеобразие его творческой личности, но и исторически определённую сложность развития татарской литературы, которая, с одной стороны, богата тысячелетними традициями, а с другой — молода, особенно бурно расцвела лишь после революции 1905 года, к тому же её традиции в послереволюционные годы были в значительной мере смыты волной всеохватывающего обновления.

В двадцатые годы, когда значительный напор традиции сочетается с усилившимся влиянием новых направлений русской литературы, рождается множество школ, претендующих на единственность, на представительство от имени новой действительности. Художественное развитие Джалиля — неразрывная часть этого процесса; сама действительность, литературный поток несут от школы к школе, от увлечения к увлечению. И лишь там он достигает успеха, когда нащупывает традиции.

Татарская литература в это время развивается с поразительной быстротой. Каждый месяц приносит новые писательские имена; каждый год радует вроде бы обильным литературным урожаем. Многочисленные татарские газеты и журналы издаются не только в Казани, но и в Москве, Уфе, Ленинграде, Баку, Оренбурге, на Урале, в Поволжье, в Сибири.

Большой вклад в татарскую советскую литературу внесли писатели старшего поколения, получившие известность ещё в начале века: М. Гафури, Г. Камал (1879–1933), Г. Ибрагимов (1887–1938). В их романах, повестях и драмах наиболее полно, полнее, чем в поэзии этих лет, отразилась новая действительность.

Большинство молодых поэтов выступило почти одновременно в годы гражданской войны. Но развитие их шло неравномерно. Зрелые произведения создали уже во второй половине двадцатых годов Такташ, Туфан. Особенно ярко и быстро развернулся огромный талант X. Такташа. Его поэмы «Мукамай», «Алсу», «Деревня Сыркыды» оказали влияние на всех без исключения татарских поэтов. Начав вместе с этими поэтами свой творческий путь, Джалиль затем как бы отстал. Известное возмужание его таланта приходится на тридцатые годы, когда обрели зрелость писатели — его сверстники, выступившие, однако, позже его: Т. Гиззат (1895–1955), И. Гази (1905–1971), Г. Кутуй (1903–1945), Ш. Усманов (1898–1937), Н. Баян (1905–1945).

Сложность творческой эволюции Джалиля требует чёткого разграничения её этапов. Правильная периодизация не только облегчает восприятие его поэзии, но и помогает подойти к раскрытию внутренних закономерностей её развития.

Исходная точка развития Джалиля-поэта — 1919 год, год опубликования стихотворений в армейской газете «Кызыл йолдыз». Знания, вынесенные из медресе, литературное окружение толкают Джалиля к стилям татарской и восточной классики, к революционно-романтической декларативности. Отход от традиций татарской и восточной классики Джалиля происходит к концу 1923 года.

Этот период (1919–1923) рассматривается как первый этап творчества Джалиля почти всеми его исследователями (Г. Кашшафом [1], Г. Халитом [2] и др.). Сходно характеризуются и его черты. Г. Кашшаф пишет, что это «годы романтического изображения революционной действительности, годы увлечения классической поэзией Востока» [3].

Однако при дальнейшей периодизации довоенного творческого пути Джалиля нет подобного единодушия. Г. Кашшаф считает, что время с 1924 по 1941 год — это один период. «Это были годы расцвета многогранного таланта Мусы Джалиля, когда он, преодолевая эпигонские, формалистические ошибки в своём творчестве, обусловленные „теоретическими“ установками РАППа — ТАППа, создавал идейно и художественно ценные поэмы, стихи, песни, драматические поэмы и либретто» [1].

Вряд ли возможно говорить о «расцвете многогранного таланта Мусы Джалиля» во второй половине двадцатых да и в тридцатые годы. Муса Джалиль — поэт замечательного таланта. Но далеко не сразу он нашёл себя. Рассматривая 1924–1941 годы как один период, Г. Кашшаф тем самым преувеличивает достоинства произведений Джалиля второй половины двадцатых и тридцатых годов. Прав башкирский поэт Сайфи Кудаш, отмечая в своей в целом положительной рецензии на первую книгу Кашшафа: «В книге заметно излишнее внимание к начальному — детскому — периоду творчества Мусы Джалиля... По-моему, стремление дать завышенную оценку ранним произведениям поэта не повышает ценности книги» [2]. Равно как и стремление переоценить всё, написанное до войны.

Выделяя в довоенном творчестве всего два периода — с 1919 по 1923 и с 1924 по 1941 год, — Г. Кашшаф прав в том смысле, что они действительно наиболее резко отличаются друг от друга: бесспорный традиционализм сменяется движением от одной школы к другой. Однако, правильно определив основную линию движения Джалиля-художника в период с 1924 по 1941 год, Г. Кашшаф не намечает этапов этого движения, тем самым отказываясь от попыток обнаружить качественные изменения внутри этого периода.

Отчётливо выделяется в творчестве Джалиля 1924 год (конечно, и здесь и в дальнейшем точные даты носят в той или иной степени условный характер, границы между отдельными этапами приблизительны). Он на всю жизнь сохранит, как фундамент, поэтику восточной и татарской классики. Политическая точность и конкретность, завоёванные в 1924 году, также останутся у Джалиля. Период 1925–1929 годов характеризуется удивительным многообразием художественных проб, экспериментов. Джалиль пишет обо всём — и о деревне, и о городе, о крестьянах и рабочих, о прошлом и настоящем, о детях, о религии. Смысл художественного творчества Джалиль в эту пору видит в умении быстро откликаться на все злободневные вопросы действительности. Его интересует прежде всего политически точное выражение мысли, политически чёткое осознание факта. Художественность, поэтичность при этом отступают на второй план.

После 1933 года Джалиль создаёт крупные поэмы, отмеченные воздействием фольклора, и лирику, запечатлевшую разнообразные и глубокие переживания. Но и в эти годы он остаётся в немалой степени газетным поэтом, откликаясь на все сколько-нибудь значимые и привлёкшие внимание советской прессы вопросы.

Военные годы приносят моабитские стихотворения, вобравшие в себя весь довоенный опыт Джалиля, являющиеся органическим продолжением предшествующих произведений и в то же время совершенно на них непохожие. В них он впервые воссоздал духовный мир современника, в них он впервые дал синтез классики и опыта своих исканий.

«Муса Джалиль был поэтом постоянно ищущим и требовательным. Может быть, именно потому не всё у него шло гладко, не всегда ему было легко» [1], — писал Г. Баширов. Дело не в том, что он был ищущим, точнее, не только в этом. Он был человеком и литератором, вызванным к жизни тремя революциями, он шёл дорогой революций. А дорога оказалась сложной, трудной. Джалиль хотел быть ей верным до мелочей, а не только в главном. Он стремился во всём идти с той литературой, которая общепризнанно служила стране. Ему было трудно. В его поэзии очень сильны диссонансы. Однако надо сказать, что Джалиль всегда сохранял цельность. Она в единстве нравственных, несокрушимости идейных принципов, в неутомимости эстетических исканий. Цельность поэта легко объяснима. Джалиль рождён революцией; он обожжён её пламенем и на всю жизнь — верный её солдат. Здесь ключ к его биографии, к его творческому пути, к своеобразию его поэзии, которая при этом всегда стремилась к полноте национального художественного опыта.

2. РОМАНТИКА БОРЬБЫ

Для юного Джалиля поэзия — искусство лирического обнажения мысли и чувства, искусство эмоциональной откровенности и романтической приподнятости.

Юношеская лирика Джалиля при всех её недостатках — интересное и значительное явление. Подросток-поэт много думает, глубоко переживает и умеет впечатляюще рассказать о себе, о своём понимании жизни. Странным может показаться для пятнадцатилетнего мальчика стихотворение «Душе моей» (1921), где он с серьёзностью мыслителя вопрошает:

Чем тебе, душа, земля не приглянулась?

Почему так страстно к небу ты взметнулась?

Много ли чудес на небе встретить можно?

Всё отринь ты, что поверхностно и ложно!

Увидав звезду лучистую, не думай,

Что и месяц тайно полон чистой думой.

Только издали спокойно солнце тоже —

На цветок оно лишь издали похоже.

Всё едино на земле, на небосводе, —

Там и тут одна материя в природе.

Так вернись, душа, спустись на землю снова!

Где ни будешь ты — всему одна основа.

В небе не витай, земли верней жилище,

На земле одной ты сущее отыщешь!

Ты ищи смелей — и всё найдёшь. Но прежде

Укрепись, душа, в желанье и надежде.

(Перевод М. Фофановой)

Это стихотворение типично для раннего Джалиля, склонного к философскому глубокомыслию, к раздумьям о вечных вопросах — о любви, о смерти, о жизни и вселенной. Типично оно и сочетанием различных настроений: бодрости, уверенности в себе — и сомнения.

Читая стихотворение М. Джалиля «Душе моей», нельзя не вспомнить строки гениального татарского лирика Тукая:

Я презираю бренный мир и век его мгновенный.

Смириться — это тяжкий грех перед душой нетленной.

Я устремляюсь в высоту, в безмерность, в бесконечность,

К бессмертной, вечной красоте, в сияющую вечность!

Я вечно юным быть хочу, рождая радость всюду.

Пусть гаснет солнце в небесах, я новым солнцем буду!

Теченье времени по мне привыкнут люди мерить.

Любой из них свои часы по мне сумеет сверить.

(«Иду своим путём». Перевод Р. Морана)

Лирика Джалиля, несомненно, во многом традиционна. Юноше трудно было отыскать интонации, соответствующие его личным раздумьям о мире, о людях. Но, говоря о традиционности, нельзя зачёркивать раннюю поэзию Джалиля. Очень важно не только то, что поэт овладевает опытом философской лирики, притом овладевает успешно; чрезвычайно существенно, что он смог в ней выразить время. В целом же произведения его этих пяти — семи лет отразили целый этап в мировоззренческой, в стилевой истории татарского поэтического слова.

Джалиль идёт за Тукаем, создавшим настоящий гимн мысли:

О, взойди, светило мысли! Туча, прочь, уйди скорей!

Совесть мёртвую, о солнце, оживи, лучом согрей!

Сбился я с дороги верной — протяни мне, солнце, нить!

Вкруг меня бушует пламя. Как его мне погасить?

Пропасть гибели ужасна — всё во мне разорено.

Пусть же мысль верёвку бросит злополучному на дно.

Мой светильник несравненный, драгоценная свеча!

Что мне светочи вселенной, если ты не дашь луча?!

(«Разбитая надежда». Перевод А. Ахматовой)

А. М. Горький, познакомившись со стихами неизвестного ему поэта, писал: «Очень хорошо сказал один казанский татарин-поэт, умирая от голода и чахотки: „Из железной клетки мира улетает, улетает юная душа моя!“

В повторении — „улетает“ — я слышу радость. Но лично я, разумеется, предпочитаю радость жить...» [1].

Эти строки из стихотворения Г. Тукая «Разбитая надежда». Широта лирического образа характерна не только для Тукая, но и для всей татарской лирики. Умение увидеть себя в целом мире, связать личные переживания с большими философскими раздумьями пришло к Джалилю отсюда, от национальной татарской поэзии, от Тукая, который был в эти годы его любимым поэтом.

Влияние поэзии Тукая на Джалиля неоспоримо. Конечно, Джалиль любил и других поэтов. Один из них, Дэрдменд, глубоко врос в его поэтику. Его поэтической любовью был и остался Тукай, но Дэрдменд присутствует во всех его существенных исканиях. Влияние этих поэтов сказалось на всём его творчестве, на своеобразии его ритмики, рифмики.

Лирика раннего Джалиля возвышенна, приподнята. Революционная романтика, отразившаяся в стихотворениях «Истина» (1919), «Счастье» (1919), «Отрывок» (1922), «От сердца» (1922), «Идём, друзья» (1923), помогала юному поэту ярче выразить новую действительность.

Его брат Ибрагим рано вступает в коммунистическую партию и оказывает на своего младшего брата большое влияние. Недаром Джалиль обращается к нему с проникновенными словами, когда сам становится членом ВКП(б).

Ибрагим работает корректором в газете «Мохбир». Через Ибрагима юный Муса знакомится со всеми политическими и литературными новостями. Так проникает в его стихи живое ощущение революционных бурь.

Во многих произведениях Джалиль выступает как поэт революционной мысли и чувства. Он славит силу и мощь проснувшихся к творчеству людей, их пламенный энтузиазм. Лирический герой его стихов полной грудью вдыхает грозовой воздух перемен, ощущает в себе силы перестроить, обновить мир. Он находит счастье в борьбе, в сражениях:

Лечу я в небо, полон думы страстной,

Сияньем солнца я хочу сиять.

Лучи у солнца отниму я властно,

На землю нашу возвращусь опять.

В пыль превращу я твёрдый камень горный,

Пыль — в цветники, где так сладка цветень.

Я разбиваю темень ночи чёрной,

Творю ничем не омрачённый день.

Я солнцу новый путь открыл за мглою,

Я побывал в гостях у синих звёзд.

Я небо сблизил и сдружил с землёю,

Я со вселенной поднимаюсь в рост.

Строки довольно отвлечённые, но из последующих строф становится ясно, откуда у лирического героя такие таинственные силы, откуда его беспредельная уверенность в себе.

Я для друзей прилежными руками

Взрастил жасмин. Огонь принёс врагу.

В союзе я со всеми бедняками,

И наш союз я свято берегу.

(«От сердца». Перевод К. Арсеневой)

Романтика Джалиля — романтика преображения, бушующая в стране и во всём мире, освобождающая человека от оков патриархального и капиталистического общества. К стихотворению «Разные мысли» (1921, октябрь) Джалиль даёт эпиграф: «Умрём, но не будем рабами» — и добавляет: «Слова Маркса». Строки юного поэта исполнены высокого порыва:

Вольная, воинственная сила,

Дорогу мы найдём, пойдём вперёд.

Откроем путь для всех стран,

Достигнем своей цели.

Встретятся преграды — сокрушим,

Сломаем, кровь прольём.

Пусть вешают, мы погибнем,

Но никогда не будем рабами.

Эта лирика питалась конкретной революционной борьбой. Примечательно, что поэт стихотворением откликается на гибель двух комсомольцев (один из них — начинающий поэт Ш. Фидаи), убитых бандитами («За свободу», 1920):

За свободу борясь, на дорогах страны

Свои души они отдали.

«На волнах борьбы за свободу»

Жертвою пал Фидаи.

Джалиль берёт третью строку в кавычки. Это образ, заимствованный у погибшего поэта. В стихотворениях «Мы», «Красный маяк» Ш. Фидаи сравнивает жизнь с морем, а себя с пловцом.

Поэт выступает пламенным певцом личности, который открыл для созидания мир. Личность эта исполнена титанических сил, она осознаёт себя творцом нового бытия. Настроения печали, гнева, присутствующие в умонастроениях этой личности, представляют словно бы эхо его гигантских усилий по созиданию. В то же время юный поэт понимает, что личность эта не может быть противопоставлена народу. В стихотворении «Слово поэта свободы» (1920, январь) М. Джалиль клянётся в верности людям труда:

Всех рабочих людей я считаю роднёй,

Лишь с сынами народа един я душой.

Это мой идеал, это высшая цель —

Быть с народом, вести его светлой тропой.

Джалиль понимает, что в этом — в единстве с людьми города и села — главное.

Может быть, я не складно пою? Ну и пусть!

Потому и пою, что врагов не боюсь...

Я в свободном краю, я с народом всегда

Всё вперёд и вперёд неуклонно стремлюсь.

(Перевод В. Ганиева)

Однако при несомненной обусловленности реальными событиями романтических стихотворений М. Джалиля нельзя не ощутить, что как раз конкретных примет времени там мало. В стихотворении «Истина» (1919) встречаются давний символический ряд восточной поэзии (свеча, изумруд, меч) и образный ряд современный (Красное знамя, справедливость, свобода): «На горе выстроилось войско. Сверкает оно величественно. В руках играет меч справедливости. Он окрашен красной кровью!» Образные ряды не соотносятся естественно, они вызывают ощущение встречи двух разных стилевых стихий.

Возвышенный пафос, фантастичность сюжета характерны не только для юного Джалиля. Стихотворения, отличающиеся подобными же чертами, создавали тогда многие татарские поэты.

Нетрудно увидеть близость стихов Джалиля стихотворению Такташа «Среди лунных лучей», опубликованному в 1921 году в оренбургской газете «Юксыллар сузе» («Слово пролетариев»):

И душа, и сердце, и совесть

Вместе с лунными лучами

Над волнующейся тьмой

Полетели к горизонту,

Над тёмными лесами,

К красным войскам —

Воспеть их геройство.

Вот, распустив крылья,

Они сели на красное знамя...

Поэт Ш. Бабич, на литературных вечерах которого часто бывал Джалиль, писал в 1917 году в стихотворении «Подарок свободы»:

Дунул ветер... Потухли ложные свечи.

Рассеялись облака и туманы.

Взошло истинное солнце, высохли слёзы.

«Чёрная сила» разбита совсем!

Закрылись ворота ада,

Раскрылся рай родины,

Везде свежий воздух, свободный воздух...

Этого и ждал татарин!

Интересно, что многие современники Джалиля приветствовали подобные произведения, считая их новым словом в татарской поэзии. Г. Ибрагимов, например, приведя стихотворение «На лодке» поэта Самави: «В руках — драгоценное красное знамя. // Сижу — в паруснике. Перед глазами — великий Красный маяк. // Он окружён звёздами», — пишет, что «...эти и подобные им строки ставят товарища Самави в ряд подающих надежды молодых литературных сил новой эпохи». По мнению Г. Ибрагимова, приведённые строки «для тех, кто хочет понять третью эру татарской литературы, могут послужить хорошим образцом настоящих художественных стихотворений» [1].

Романтическая патетика была свойственна не только татарской, но и вообще всей советской поэзии тех лет. Достаточно вспомнить хотя бы «150 000 000» Маяковского, стихи Н. Тихонова, многие произведения армянской, азербайджанской, грузинской, узбекской и других литератур. Причины, вызвавшие их появление, в разных литературах были сходными: революционный подъём, требовавший ярких, броских красок, волнующих, приподнятых слов. Однако сущность этой романтики была повсюду принципиально различной — традиционалистской или авангардистской, разными были основы их поэтики.

Джалиль писал: «В эти годы я прилежно читал древнеиранских поэтов Омара Хайяма, Саади, Хафиза... И стихи мои этого времени, под их влиянием, романтичны» [2]. Чувствуя недостаточность сказанного, Джалиль добавляет: «В 1922–1923 годы я был далёк от реалистического воплощения социалистической действительности. Мои творческие принципы были таковы, что я был не в силах отобразить современную жизнь» [3]. Поэт утверждает, что увлечение классикой имело по преимуществу отрицательное влияние. Однако Г. Кашшаф, рассматривая стихотворения указанного периода, справедливо замечает: «Конечно, воздействием древних классиков нельзя объяснить творческие заблуждения двадцатых годов» [4]. Классики, в том числе и Омар Хайям, Саади, Хафиз, многое дали Джалилю. Он на деле увидел богатые художественные возможности классической татарской и восточной поэзии, и это помогло со временем сделать его стих музыкальным, удивительно лёгким и изящным. Приведённые слова Джалиля написаны тогда, когда влияние восточной классики, а также воздействие тех национальных писателей, которые не укладывались в примитивно понятые рамки реализма, на наши литературы отвергалось или неверно толковалось. В воздействии восточных литератур видели преграду развитию реализма, препоны на пути влияния других литератур, прежде всего русской. Другое дело, что Джалиль подчас некритически переносил в свои произведения мотивы и образы этой поэзии. В результате его лирический герой оказывался оторванным от действительности первых послереволюционных лет.

Джалиль часто рисует героя трагичным — и, очевидно, не без воздействия национальной и восточной поэзии. В стихотворении без названия (написано в Оренбурге в апреле 1922 года; хранится в архиве поэта) мир представляется игралищем фатальных стихий:

Знаю! Высокая совесть на земле

Не может остаться равнодушной:

Огнём, кровью полно море.

Пусть не смотрит на землю

Сошедший на неё ангел...

...У меня нет желаний,

Все желания низки...

Поэт создаёт образ гонимого, несчастного человека и просит быть снисходительным к нему:

Когда вечерние ветры постучат,

____Разбудят тебя,

Когда мрак ночной заберётся в сердце,

____Разбудит страшные мысли,

Когда какой-нибудь путник постучится,

____Тихо, со стонами,

Когда под его шагами заскрипит

____Снег на твоём пороге,

Не проклинай... Неосторожным словом

____Не обижай его страдающую душу.

Оставшийся ночью в одиночестве

____Оборванный путник — это я!

Он пишет стихотворение, обращённое к другу, с примечательным названием «Вместо завещания» (1922, апрель):

Не забудешь ли на заре годов,

Что на земле жил и Муса.

Вспомнишь ли в тихие ночи

Грустные песни этого человека...

Ступай по земле осторожно,

Там может скрываться тайна.

Там, может, таинственные слёзы,

Впитались слёзы Мусы.

Эти мотивы грусти, уныния повторяются в стихотворениях «Это я!», «В сиротстве», «Страдалец». Любопытно, что они нередко сплетаются с боевыми настроениями молодого поэта. В его творческом сознании идёт борьба между представлением о поэте, как гонимом миром пророке, чуждом прозе жизни очарованном страннике, с идеалом другого рода: поэт — революционный борец, всесильный воин. Подчас оба эти представления сочетаются в одном произведении. Рождаются своеобразные мозаичные стихи, где нежность стоит рядом с волей, неверие с надеждой. Герой стихотворения «Перед смертью» (1922), идя «по дороге святой борьбы», упал, «раненный злодейской стрелой»:

Умру... Но (не горюю!) есть одно желанье:

Боже!.. Слушайте, святые родные!

Есть святое сердце, прикрытое этой рубашкой,

Из сердца пролилась на рубашку кровь.

Вы возьмите после смерти моей рубашку,

Повесьте на высокую иву — пусть видна будет,

Пусть видны будут миру эти проклятые слёзы и кровь,

Пусть враги, думая об их тайне, страдают.

Кровь, пропитавшая рубашку, делает её страшной для врагов, делает её знаменем борьбы.

Героика переплетена в этом стихотворении с восприятием реальности как внушающей печаль картиной разгула исторических неуправляемых сил. Голос поэта прерывается; возникают обрывки фраз, восклицания сменяются стенаниями, вздохами. Что за тайну скрывает погибший? Почему слёзы и кровь — проклятые? Недосказанность, невыраженность мысли и контурность образов, которые отличают это стихотворение, можно найти и у Такташа, Бабича и других поэтов.

М. Джалиль был хорошо знаком с татарскими писателями-романтиками, прежде всего романтиками, которые развивались в русле восточной классики. Об этом свидетельствуют воспоминания Ченекая, приводящиеся в новой книге Г. Кашшафа. Тухват Ченекай, который в эти годы был заботливым наставником Джалиля, пишет: «Муса читал все газеты и журналы. В Оренбурге в то время можно было выписывать только газеты Казани; поэтому журналы мне присылали. У меня были сборник стихов Абельманиха Каргалый, „Уммикамал“, „Мухаммадия“, „Бакырган“, „Сказание о Йусуфе“, „Тахир и Зухра“, „Буз джигит“. С творчеством Омара Хайяма и Хафиза мы знакомились с Мусой по журналу „Шуро“. Я хорошо знал арабский язык и объяснял Мусе древние книги. Когда вышла книга Гали Рахима „Шэрык шагыйрьлэре“ („Поэты Востока“), мы её прочитали вместе с Мусой. Муса унёс её домой, долго держал у себя, всю истрепал. Я старался показать Мусе стихотворные метры, раскрыть поэтическую технику» [1].

Свидетельство Т. Ченекая имеет большое значение. Оно подтверждает тот факт, что Джалиль опирался в своих первых опытах преимущественно на восточную поэзию и на тех татарских поэтов, которые творили под её сильным влиянием (Дэрдменд, Ш. Бабич). Соединение революционной романтики с традиционными мотивами татарской и восточной классики, характерное для ранних стихотворений Джалиля, проявилось и в творчестве других татарских поэтов. Очевидно, дело не только в литературных реминисценциях.

Татарский литературовед Г. Халит, более других занимавшийся двадцатыми годами, обозначил это литературное явление термином «гисианизм» (от арабского слова «гыйсьян» — бунт). Термин этот возник не случайно. «Некоторые молодые писатели, сделавшие своим знаменем идею непримиримой борьбы со старым, называли себя „гыйсьянчи“, „гисианисты“» [2]. В стихотворении «Гыйсьян» («Бунт») X. Такташ пишет: «Сын униженного простого народа, я, злой гисианист, иду...» [3] К. Наджми в стихотворении «Каменный город» (1923) пишет о «последнем гыйсьяне на всей земле» [1].

Поначалу Г. Халит определял «гисианизм» как «молодое литературное движение, направленное против буржуазных классов, мещанских элементов и буржуазно-националистических течений в литературе» [2]. Под «гисианизмом» он разумеет также и неопределённость, отвлечённость образов, склонность к сентиментальности. Вернувшись в 1955 году к проблеме «гисианизма», Г. Халит более точно намечает его идейный смысл и художественное своеобразие. В основе «гисианизма» лежит «идеализация романтико-индивидуалистической личности, неумение видеть конкретные черты нового, неумение утверждать их в литературе. Поэтому в центре многих поэтических произведений находился образ романтического „я“, ниспровергающего всё старое» [3]. И критик даёт определение основного содержания этого литературного явления: «гисианизм» — это культ романтической личности.

Найдя черты «гисианизма» в стихотворении «Перед смертью» и некоторых других, Г. Халит причисляет к гисианистам и М. Джалиля. Он пишет: «В творчестве поэта до 1924 года господствовали мотивы „гисианизма“, соединённые с романтизмом» [4]. С этим утверждением Г. Халита солидаризируется и Г. Кашшаф: «...поэт, всё отрицая, сжигая, разрушая на земле, не в силах вынести бури бунтарского сердца, — уходит в лагерь, определяемый Г. Халитом как гисианистский» [5].

Несомненно, что у Джалиля много стихотворений, где можно найти «гисианистские» мотивы. И именно эти «гисианистские» произведения сделали имя Джалиля известным, так как они печатались более всего. Журнал «Безнен юл» публикует стихи «Гори, мир», «Зачем дала ягоды», «В сиротстве», «Раскрыл я сегодня...», «Перед смертью», «В плену».

Однако «гисианизм», конечно, не вбирает всего многогранного творчества Джалиля этих лет. Речь, на наш взгляд, может идти лишь о «гисианистских» мотивах его поэзии. Жизнеутверждающие стихотворения, напоённые свежестью и бодростью, тесно связанные с революционной борьбой, почти не публиковались в ту пору, остались в архивах. Видимо, «гисианистские» стихотворения поэта наиболее соответствовали тогдашней литературной моде, тогдашним вкусам. Очевидно, и сам Джалиль посылал в журналы стихи, подобные тем, которые печатались в них из номера в номер.

Вообще понятие гисианизма недостаточно проработано и в теоретическом и историко-литературном планах. Оно представлено как литературно-эстетическая реакция на ход революции, но нет ответа на существенные вопросы: каково же его отношение ко всему дореволюционному наследию, каково его место в эволюции, внутренней динамике советской поэзии, всей литературы; далее, чем же и как соотносится гисианизм с понятиями реализма и романтизма. Ответов на эти вопросы не было дано, и они даже не были поставлены потому, что ответ тут однозначен: послереволюционная татарская национальная поэзия естественно продолжала — и, конечно же, обновляла — традиции татарской классики, традиции и реалистические, и романтические, и притом самые различные. Явление, именуемое гисианизмом, это продолжение классики. Г. Халит, увлёкшись спецификой послереволюционных проявлений традиций, не обратил внимания на эту сторону поэтического феномена.

Джалилевские строки этой поры поразительно близки тукаевской поэзии. Но не менее отчётливо звучат в его строках отзвуки поэзии Дэрдменда, писавшего в те же годы в недалёком Орске. В его поэзии наглядно это сочетание печали и надежды, отчаяния и веры, а также исповеди и проповеди, которые и характеризуют так называемый гисианизм. Совпадают жанры — лирические излияния, высказывания, заметки по поводу, одинаковы интонации — убеждающие и объясняющие, умоляющие, схожи образная система, опирающаяся на классические восточные мотивы. Дэрдменд пишет в стихотворении под названием «Отрывок», также типичном для поэтической молодёжи тех лет:

О перо, остриём пашню сердца взрыхли

И засыпь семена, чтобы дружно взошли.

И как только исчезну я с лона земного,

Из души прорастёт погребённое слово.

Песня отчих ночей в этом слове живёт,

Сила страсти моей в этом слове живёт.

Это слово слезой оросит сновиденья,

Для влюблённых раскинется бархатной сенью.

Если путники ночью собьются в пути,

Вырежь сердце и пламенем путь освети.

Скажет странник, увидя огонь в непогоду:

«Это он... он оставил светильник народу».

(Перевод Н. Беляева)

Перед нами типичные «джалилевские» строки, «джалилевское» стихотворение. Точнее говоря, М. Джалиль писал как Дэрдменд, в русле Дэрдменда. В истории татарской поэзии — Дэрдменд звезда первой величины, Тукай же — гений животворящий, всеохватывающий. М. Джалиль увлёкся именно ярким выражением одной черты. У Тукая он подхватывал нить за нитью по мере своего роста, а у Дэрдменда поначалу взял всё. Но, всё взяв, он всё озарил идеей революционного обновления. Эта поэзия напоминает бунтарство. Но — поэзия, опирающаяся на прошлое и глядящая вперёд. Это не гисианизм.

Резко отграничивает раннее творчество Джалиля от «гисианизма» и интимно-любовная лирика. «Гисианистские» мотивы в любовной лирике (например, у Такташа) обычно сводятся к варьированию тех же чувств отчаяния, безнадёжного бунта и тоски. У Джалиля же лирика интимно-любовная чаще всего говорит о сильных и радостных чувствах.

Большинство интимно-любовных стихотворений Джалиля также осталось в его рукописных тетрадях. Н. Юзеев отмечает: «В эти годы среди писателей был распространён взгляд, что „век любовной лирики уже прошёл“» [1]. Вполне вероятно, что в тот период, когда с большой остротой осознавалась общественная значимость литературы, интерес к любовной лирике падает. Во всяком случае, любовных стихотворений в эти годы в газетах и журналах почти не отыскать.

Любовная лирика Джалиля также носит следы традиционности, которая прежде всего сказывается на формальных сторонах лирических стихотворений — на ритмике, рифмовке, на стилевой окраске. Она отражается и на самом содержании некоторых стихотворений. Поэт пишет в них о любви возвышенно, но отвлечённо. Любимая и любящий — своеобразные идеальные герои, чувствующие так, как это положено героям классической поэзии Востока. Но, несмотря на некоторую экзальтированность и возвышенность чувств, воспеваемых поэтом, эти стихи полны обаяния, пронизаны глубокой верой в красоту и торжество любви.

Преклонил колени, —

Ты мимо прошла,

___Не поняла...

В слезах я ждал,

Ты далеко ушла,

___Не пришла...

(«Не пришла», 1923)

Любовь, о которой рассказывает поэт, сжигает, любящий гибнет от неразделённой страсти.

Плачу, тоскую по взгляду, посмотри!

Пожалей, подойди, руку дай!

От любви стал рабом, с лица свежесть сошла,

Посмотри, погляди на бледные щёки!

Стенаю от желания увидеть тебя...

(«Раб любви», 1920)

Наряду со стихами, которые не связаны с современностью и действительными переживаниями поэта, в его творчестве появляется и интимная лирика, продиктованная реальными чувствами и мыслями. Среди этих стихотворений много наивных (тут-то ясно видишь, что поэту в ту пору пятнадцать — семнадцать лет!), но написанных своими словами, о своих собственных чувствах. Вот «Воспоминание» (1922):

В солнечные, весёлые дни

Вспомнишь ли, Гайша?

Встретив меня,

Посмотришь ли на меня, Гайша?..

В стихотворении «В памяти» (1922) Джалиль рассказывает, как они, собравшись с друзьями, ходили за цветами, как играли, веселились, пели песни.

Выбирали, отбирали цветы,

Прикалывали их на грудь.

В розовых цветах видели, радуясь,

Наше радостное грядущее.

Джалиль говорит о буднях деревенской молодёжи. В стихотворении «Девушка и джигит» (1922) частушками передан разговор парня и девушки. Они идут на поле убирать хлеб, говорят о счастье, о любви.

Эти произведения, наивные и несовершенные, остались Джалилю дороги как воспоминания детских и юношеских лет. В них просвечивала живая жизнь.

В стихотворении «Рассыпаю золотые, жемчужные слова...» (1923) Джалиль противопоставил друг другу сентиментально-традиционную и близкую к жизни лирику.

Рассыпаю золотые, жемчужные слова

Перед тобой, а ты этого не ценишь.

Хочу раскрыть все свои секреты,

А для тебя они ничего не стоят.

— Не верю, — твердишь.

Не осталось слов,

С чем сравнить сердечную боль?

Сколько тебе ни говорил — не верила.

Не могу же разрезать грудь и сердце

_____________________тебе показать!

«Золотые, жемчужные слова» ничего не говорят сердцу девушки. Поэт растерян. В стихотворении — реальные лица, реальные чувства. Вряд ли сам автор тогда сознавал, что произносит приговор отвлечённой романтике, которая в пух и прах разлетается при соприкосновении с действительностью.

Поэтом, освобождающимся от «гисианизма», выглядит Джалиль и в сборнике «Корэш жырлары» — «Песни борьбы» (1923), представляющем существенную веху на его творческом пути. Существенную потому, что этот сборник, вероятно, несколько неожиданно и для самого Джалиля, поставил его в один ряд с наиболее крупными поэтами тех лет.

Подзаголовок «Песен борьбы» гласит: «Сборник произведений современных поэтов». Составитель Ф. Бурнаш пишет: «...я стремился дать здесь стихотворения, пронизанные искрами борьбы... Кроме того, обращалось внимание на то, чтобы показать технику, стиль, особенности каждого поэта» [1]. Ф. Бурнаш заявляет, что сборник должен познакомить «с поэтами эпохи революции».

В сборнике Джалилю предоставлен, как и другим наиболее крупным, по мнению составителя, поэтам, специальный раздел.

Джалиль дал в сборник, помимо «гисианистских» стихов, таких, как «Перед смертью» (здесь названо «В когтях смерти»), произведения, которые показывали, что он уверенно идёт к более тесному сближению с действительностью, к новой поэзии, насыщенной реальностью.

Патетика, отразившаяся в стихотворениях «Красная сила», «Отрывок», начинает оттесняться героикой труда. Характерно в этом смысле стихотворение «Трон из колосьев» (1922):

Живой рай. Лето цветущее.

Нагибаясь, жну серпом хлеб.

Собираю колосья и

Делаю красивые снопы.

Поставлю свои снопы,

Соберу их вместе,

Сложу их и

Сооружу высокий красивый скирд.

Выше будет скирд всего на свете,

Церквей, мечетей, тронов и дворцов.

Удивится ему весь мир,

Мир придёт смотреть на него.

Когда я сложу скирд,

Я взберусь на него.

И серпом своим погрожу дворцам,

Грозно им улыбнусь...

Строки эти воспринимаются как попытка утвердить в литературе новую поэзию, поэзию труда. Стихотворение говорило о том, что близки серьёзные изменения в творчестве Джалиля. Об этом же свидетельствуют и песни, написанные в народном духе. В этом сборнике есть «Песня шахтёров» — «Из далёких краёв», навеянная, очевидно, народными песнями о тяжёлом труде под землёй, об угнетении, об эксплуатации. Интерес поэта к фольклору, который проявился ещё в 1920 году, в стихотворениях «Разные песни» и «Торговец-спекулянт», подтверждается также эпиграфом к стихотворению «Растёшь...» (1923), взятым из татарской народной песни.

Ещё более ярко этот переход к новой поэзии запечатлён в стихотворении «Ледоход», опубликованном в журнале «Безнен юл» (1923, № 2). Интересно, что в этом же номере журнала было помещено стихотворение Такташа под названием «Такташ умер». Оба эти стихотворения примечательны тем, что представляют рубежи в творческом развитии поэтов. Отказавшись от традиционной символики, от романтизированной патетики, Джалиль пишет простым, понятным языком о весне, о трудовом дне страны.

Разливаясь, пеною блистая,

Затопив луга, вода течёт.

Раздвигаясь шумной белой стаей,

Рушится, грохочет лёд...

Льды идут...

Ты видишь: льды уходят,

И в сердца вливается тепло.

Девушки свою судьбу находят,

Солнце ненаглядное взошло.

Льды идут...

Какая радость это —

Вековые льдины сокрушать!

Трудовое утро,

Утро лета

Разве нам не весело встречать?

(Перевод А. Бондаревского)

«Такташ умер» — это декларация поэта. Умер Такташ — бунтарь, «гисианист». Поэт, как всегда, резок; он доходит до крайности, объявляя ранее написанное, бунтарски-романтическое по духу, «гнильём»:

Я проклял, старый быт,

Твою семью

И все твои прогнившие устои,

И всё,

Что ты считаешь красотою,

Навеки я

Проклятью предаю!

Поэт обращается к строителям, к тем, кто своим трудом разрушал старое и возводил новое общество:

О армия бойцов моей страны,

В свой строй

Меня, певца,

Навек прими ты!..

(Перевод А. Миниха)

Так оба поэта заявили о своём разрыве с романтически-бунтарской поэзией. Но дальнейший их путь резко несходен. Такташ, обратившись к реальности, смог сохранить высоту художественных критериев, Джалиль отказался и от них.

Путь Джалиля к новому искусству связан и с фактами его биографии, биографии комсомольского работника, журналиста, поэта одной среды — комсомолии, считавшего каждое очередное слово, называвшее себя новым, именно таковым.

3. РЕАЛЬНОСТЬ РЕВОЛЮЦИИ

Год 1924-й — славная веха в творческом развитии М. Джалиля. Разница между произведениями 1923 года и года 1924-го так велика, что если бы подписи под новыми стихами не удостоверяли, что они принадлежат Джалилю, читатель мог бы с полным на то основанием предполагать, что появился новый поэт. Видимо, огромную творческую энергию, большой запас смелости таил в себе юноша Джалиль, если он мог так резко рвать с прошлым и переходить к новому.

В 1924 году темы, идейное содержание, даже сама лексика поэзии Джалиля — всё стало иным. И главное — она приобрела политическую целенаправленность. «Красная сила» — это теперь советская власть, партия большевиков. «Молот труда» — рабочие, труженики города и деревни. Троны, злые чёрные силы — это капитализм, буржуазия, эксплуататоры, фашизм. И лирический герой уже не злой «гисианист», не гонимый пророк, не гигант-косарь, поднявшийся на скирд, — это деревенский житель, рабочий завода, комсомольский «заводила». В этой-то примете своего нового героя и видит Джалиль всю необычайность его биографии, биографии революционера, сокрушившего старый мир и возводящего новый.

Герой стихотворения «Молодой человек» (1924, апрель) «кормил лошадей, выезжал с ними в ночное. Ребёнок, который недавно сам играл в лошадок, вот и вырос, стал джигитом». Он «набирает силу на заводе, в клубе, на поле...». Идеалы героя связаны с конкретной борьбой в стране, со строительством социализма. Для него важны «завод, фабрика, шахта, огромный КИМ, Москва, Советский Союз». Он «строит молодую, здоровую жизнь — по-новому».

Чем объяснить такой крутой поворот в творчестве молодого поэта?

Стихотворение «Молодой человек» написано в Казани, куда Джалиль переехал в 1922 году. Причины этого переезда понятны: «Меня вела в Казань, окрыляла вера в поэтическую силу» [1], — признаётся поэт.

Период учёбы на Татарском рабочем факультете — это один целостный этап в творческом развитии Джалиля.

Особенности творчества Джалиля этих лет определяются участием поэта в общественной и литературной жизни, его активной работой в комсомольской организации, в мопровских ячейках.

Г. Кашшаф отмечает в своей книге [2], что в том же 1922 году в столицу Татарии прибыли из разных концов страны X. Такташ, А. Кутуй, Ф. Асгат и другие молодые поэты, прозаики. В это время, после решений XI съезда партии, который обратил внимание на необходимость увеличения числа газет и журналов в тюркоязычных республиках, в Казани начал издаваться журнал «Безнен юл» (ныне «Казан утлары»), ставший центром притяжения молодых литераторов. Оживляется вообще деятельность писателей, создаются кружки, литературные объединения, разгораются дискуссии.

Казань встретила М. Джалиля хорошо. Он писал близкому товарищу по Оренбургу Г. Мухаммадиевой: «Меня ценят высоко» [1]. Джалиль мечтал попасть на рабфак. Но стояла поздняя осень; набор был прекращён. Поэт устраивается переписчиком в газету «Кызыл Татарстан». А с осени 1923 года его принимают на Татрабфак.

Тогда же Джалиль становится участником группы, вернее кружка, «Октябрь», созданного в Казани в первой половине двадцатых годов. Кружок этот, в который входили писатели, музыканты, артисты, именовался «Обществом содействия пролетарской культуре». «Тезисы для приёма членов в объединение „Октябрь“», опубликованные в газете «Кызыл Татарстан» («Красная Татария») 2 июля 1924 года, представляют собой программу, написанную, видимо, его ответственным секретарём Кави Наджми. В них провозглашалась необходимость борьбы с националистами и шовинистами, с мещанством в области идеологии, с религией и попытками её пропаганды. «Октябрь» ставил своей задачей объединять тех, кто «воспитывает трудящиеся массы в классовом духе, кто организует их чувства, мысли, желания для пролетарской борьбы» (пункт первый). Задачи литературной борьбы связывались, таким образом, с задачами партии. «Октябрь» стремился опереться прежде всего на молодых писателей, пробующих свои силы. В «Тезисах» говорится: «Объединив рабочих корреспондентов, впервые взявших перо в руки и стремящихся писать о жизни, чувствах, мыслях, желаниях пролетариата, воспитывать их таланты в духе строительства революционной жизни». «Октябрь» обещал давать марксистскую оценку произведениям молодых, всемерно помогать им в учёбе, расширении образования, способствовать их художественному и эстетическому росту.

В «Тезисах» ни слова не говорится об освоении опыта классической литературы. Явно из пролеткультовских программ позаимствовано требование «неразрывно связать литературу и всё искусство с производством, с производительными силами» (пункт четвёртый). Воздействие Пролеткульта ощущается во всей фразеологии Тезисов, хотя в них и провозглашается, что «Октябрь» далёк от замыкания в рамках какого-либо «изма», способного нарушить идеологическое единство.

Близость к новым течениям русской литературы литературно-художественных объединений Татарии не случайна. Программы «Октября» и «Сулфа» («Сул фронт» — «Левый фронт», созданный А. Кутуем по примеру «Лефа» по выходе его из «Октября») схожи с декларациями русских литературных групп. «Татарские литературные объединения (или группы, кружки) были организованы как бы по примеру групп, появившихся в то время среди русских писателей. Эти объединения выпускали манифесты, декларации, частенько похожие на подобные документы русских писателей» [1], — писал Г. Халит. Конечно, дело здесь не в подражании. Перед татарскими писателями в те годы возникало много тех же вопросов, которые стояли и перед русскими. Одинаково складывалась литературная обстановка. И вполне понятно, что, решая те или иные эстетические задачи, татарские художники обращались к опыту русских литераторов.

Все эти литературно-художественные организации Татарии сыграли немалую роль. Известный критик тех лет Г. Тулумбайский (1900–1939), заявляя, что «Октябрь» и «Сулф», возникшие «без ясного плана, без знания дороги», «как малярики, действовали беспорядочно, шли то туда, то сюда и быстро исчезли... без шума пропали» [2], был вряд ли прав. Татарское литературоведение последних лет единодушно в признании определённых заслуг этих организаций. Но бесспорно и то, что задачи, которые ставились ими перед писателями, никак не увязывались с критериями художественности, они не были порождены родной почвой.

В это время происходил крутой поворот во всей татарской литературе; он сказался не только на поэзии Джалиля, но и на творчестве многих татарских писателей. Внимательно наблюдая за развитием молодой татарской советской литературы, Г. Ибрагимов писал 10 января 1924 года в газете «Татарстан»: «В татарских журналах, выходящих в Москве, Казани, Уфе, в их литературных отделах печатается множество произведений молодых писателей, которые стараются по-молодому чисто, сильно показать жизнь рабочих и крестьян... изобразить борьбу пролетариата против чёрных сил, стараются, расставшись с гнилым идеализмом, увидеть мир по-марксистски ясно...

Если говорить о методе их произведений, то они в большинстве идут путём реализма... Наряду с реализмом действуют символизм, футуризм, имажинизм. Футурист Кутуев делает первые шаги. Но ноги его ещё не окрепли. Кави Наджми попытался двигать вперёд имажинизм, но повернул назад. Это течение у нас или мертворождённое, или потому, что оно искусственно пересажено на татарскую почву, не прижилось, увяло в нашем литературном саду. Что бы ни было, и это течение показало свою слабость. Символизм думает крепнуть и цвести... поэт этого направления, талантливый, сильный Такташ, занимает в нашем литературном мире особое место...» И далее Г. Ибрагимов советует единственному талантливому представителю символизма (в татарском литературоведении до сих пор продолжаются споры о раннем творчестве Такташа, — на мой взгляд, он не был никогда символистом) Хади Такташу: «Такташ, вам одно лишь слово: нужно сжечь все мосты! Для того чтобы очиститься от буржуазного и мелкобуржуазного рванья, надо целиком уйти в пролетарскую идеологию, стать вровень с рабоче-крестьянской массой, нужно там, в этом море жизни, добывать дорогие литературные изумруды».

Призыв, обращённый к Такташу, был услышан и М. Джалилем. В то время как Такташ отходит от гисианизма, К. Наджми — от имажинизма, Г. Кутуй — от футуризма, М. Джалиль расстаётся с традициями татарской и восточной классики. В духе «Октября» написаны некоторые стихотворения сборника «Барабыз» («Идём»), изданного в Казани в 1925 году и явившегося итогом творческой работы Джалиля. Название сборника хорошо выражает пафос творчества Джалиля этих лет, полного подчёркнуто боевого задора. Сборник был издан областным Комитетом МОПРа. На титульном листе стояло: «Материалы для вечеров, организованных в честь борцов революции». Содержание сборника вполне отвечает этой практической цели. Джалиль, как и раньше, воспевает революцию, однако теперь он говорит разговорным языком современника.

Вообще, как по своей тематике, так и по изобразительным тенденциям сборник характерен для литературы.

Джалиль сам так определяет изменения, которые произошли в его творчестве: «Революционная борьба, рабочие, будни фабрик и заводов, темы новой деревни входят в стихи в своём реально-жизненном виде» [1].

Говоря о «реально-жизненном виде», поэт, очевидно, имеет в виду свой отход от отвлечённости и пышнословной риторики. Это было большим шагом вперёд, однако до реалистической поэзии Джалилю ещё далеко.

Основные произведения сборника посвящены революционному движению у нас в стране и за рубежом. Это и большие поэмы — «Больной комсомолец», «Отрывки», и стихотворения — «В прошлые дни», «Из старой истории Сибири», «В тяжёлые дни», «Из письма к зарубежному борцу», «В чугунном котле машины...», «Старик труда».

В поисках корней революционного взрыва, разметавшего старую Россию, поэт обращается к жизни народа, к жизни рабочих и крестьян. Он видит причину народного восстания в нищете и голоде народа. В стихотворении «В прошлые дни» (1924) Джалиль пишет: «Как родился, нечего было есть. У высохшей от работы матери не было молока. Я плакал, горько рыдал». Безысходность — единственное, что видит поэт.

Та же тема — в поэме «Больной комсомолец». В ней изображены уже не только страдания народа, но и воля его к борьбе. Вообще рабочее движение и революционная борьба получили в поэме довольно убедительное для поэзии тех лет воплощение. Недаром она стала одним из любимых произведений Джалиля. Он часто читал её на вечерах молодёжи и не только в Оренбурге, куда он вскоре перебрался, но и в Москве, причём в музыкальном сопровождении. В позднейшей рукописи (московского периода) около отдельных строф стоят пометки: «страдание», «гармонь», «радость», «похоронный марш», «фронт — борьба», «марш победы», «Интернационал». Они появились в работе над «озвучиванием» произведения.

Поэма была подготовлена стихотворениями начала 1924 года: «Молодой человек», «Ленин родился...», «Ленин умер», «Январская повесть». Эти стихотворения не вошли в сборник. Среди них особенно примечательны стихи, посвящённые Ленину. Джалиль не поднялся до той высоты, которой достиг Хади Такташ в поэме о Ленине («Века и минуты»), написанной в том же 1924 году. Но именно работая над образом Ленина, поэт подошёл к пониманию социального облика эпохи.

Сын миллионов отцов и матерей,

Рабочих заводов и шахт,

Ленин —

________мой отец Ленин родился.

Радуйтесь —

___________вы, кто маялся без хлеба,

Кто горб растил на работе,

У кого глаза распухли от слёз —

Несчастные!..

Радуйтесь.

Сегодня наш отец —

Ленин родился.

(«Ленин родился». 1924)

Поэма «Больной комсомолец» неоднократно переделывалась. В сборнике «Барабыз» она называлась «Больной комсомолец», впоследствии получила наименование «Прошедшие годы» (в сборнике «Орденоносные миллионы», 1934), а затем — «Пройденные пути» (сборник «Стихи и поэмы», 1934). Изменение заглавия показывает трансформацию поэмы. Джалиль постепенно уходит от сентиментального подчёркивания болезни героя, пытается представить его как воплощение мужества комсомольцев, прошедших трудный путь революции, гражданской войны.

Автор предисловия к сборнику «Орденоносные миллионы» Ф. Исхаков считал неправильным выбор в качестве главного героя поэмы человека больного физически. С этим вряд ли можно согласиться. Ошибка М. Джалиля (в первоначальном варианте произведения) заключалась в том, что внимание акцентировалось на болезни, а не на выдержке, мужестве героя. Полемизируя с Ф. Исхаковым, исследователь поэм Джалиля Н. Юзеев приводит слова В. И. Ленина: «Если подумать о том, что же лежало в конце концов в самой глубокой основе того, что такое историческое чудо произошло, что слабая, обессиленная, отсталая страна победила сильнейшие страны мира, то мы видим, что это — централизация, дисциплина и неслыханное самопожертвование» [1]. Об этом, о неслыханном самопожертвовании, и пишет М. Джалиль. Больной комсомолец всё отдаёт стране, он жертвует здоровьем и готов пожертвовать и жизнью. Это человек исключительной нравственной силы. Джалиль всегда тяготел к таким героям.

Между комсомольцем из «Пройденных путей» и Павкой Корчагиным Н. Островского много общего. И дело здесь не в подражании. Роман Н. Островского вышел через год после публикации поэмы М. Джалиля. Сходство возникло, видимо, из-за некоторых общих черт биографии их авторов и близости избранных ими тем и героев. Об этом пишут многие исследователи творчества Джалиля. Джалиль «с особой любовью, с восхищением описывает родственника Корчагина, его фронтового друга», — замечает Г. Кашшаф [2]. Действительно, Павел Корчагин и безымянный герой Джалиля — родные братья. Стиснув зубы, преодолевают они страдания, продолжают борьбу. Конечно, речь может идти лишь о сходстве судеб этих двух героев, но не о равноценности художественного воплощения этих образов.

Поэма представляет собой как бы развёрнутый монолог. Она открывается и заканчивается революционной песней:

Смело мы в бой пойдём

За власть Советов

И, как один, умрём

В борьбе за это... —

песней, которая звучит от имени лирического героя. Её поют и идущие по улице — герой рассказывает о своей жизни, стоя у окна, — колонны комсомольцев, продолжающих его дело, борьбу участников революции и гражданской войны. Песня звучит и на русском и на татарском языках.

В поэме нет единой сюжетной линии. Она состоит из отдельных эпизодов — воспоминаний комсомольца, — представляющих собой этапы жизненного пути героя. Дорабатывая поэму, Джалиль увеличил число эпизодов, стараясь раскрыть новые страницы биографии комсомольца. Рассказ о борьбе рабочих против эксплуатации, о событиях на Лене в 1912 году дополняется описанием гражданской войны, боёв против Юденича, Махно, комсомольского съезда в Москве.

В то время, когда писалась поэма, в татарской литературе было мало произведений о рабочих, о гражданской войне. «Пройденные пути» («Больной комсомолец») прокладывали дорогу новой теме, новым героям.

Поэмы татарских писателей А. Сагиди «Герои», «Расставанье», Карима Амири «На берегах Волги», «Два друга», опубликованные в 1919 году в газете «Кызыл Армия» («Красная Армия»), хотя и созданы в гуще событий, в огне боёв, тем не менее схематичны, лишены конкретных примет того времени. То же можно сказать о поэмах Ф. Бурнаша «Беглые караванщики», «Гульчачак», «Белая берёза», «Памятник из цветов».

Джалиль внимателен к конкретной истории страны; жизнь героя, эпизоды его биографии — эпизоды жизни страны, биографии народа. Герой поэмы проходит большой путь, он постигает законы классовых битв, он вырастает в борца, сознательного воина.

Множество эпизодических персонажей проходит в различных главах. Особенно широко разработаны они в главе, посвящённой борьбе с Махно. Видимо, недаром ею заинтересовался в тридцатые годы поэт А. Миних и перевёл её под названием «Против Махно» [1]. Образ комбата, призывающего комсомольцев на войну: «Кто первый идёт добровольцем в строй железных отрядов рабочей страны?» — обрисован в героическом плане. Раненный, он не покидает поля боя. Его храбрость заражает молодых бойцов.

Рисуя образ комбата, показывая массовые сцены, вводя краткие, точные диалоги, Джалиль расширяет тематические горизонты поэмы.

Однако произведение Джалиля имеет, конечно, скорее историко-литературный интерес, чем художественный. Образ героя, несмотря на конкретность его биографии, схематичен, недостаточно индивидуализирован. Это носитель одной резко выраженной черты — мужества. В эпизодах обычно слишком много общих рассуждений, которые лишают поэму художественной цельности и завершённости. Язык её сухой, невыразительный.

Борьба героя «Пройденных путей» для Джалиля — лишь часть всемирной битвы, как борьба российских рабочих — составная часть борьбы мирового пролетариата. Острота восприятия мировых масштабов революции выделяет Джалиля среди тогдашних поэтов Татарии. Интерес, который питал Джалиль к зарубежному революционному движению ещё в годы увлечения романтической поэзией, сохраняется и впоследствии. Мировая революция казалась поэту делом сегодняшнего дня.

В поэме «Отрывки» Джалиль, так близко принимавший к сердцу успехи и поражения зарубежного рабочего класса, пытался создать образ коммуниста, рассказать о его борьбе с капиталистами. Название поэмы объясняет подзаголовок — «Из переписки с немецким коммунистом. Память о Руре». Поэма писалась, как и «Пройденные пути», в 1924 году и была опубликована в сборнике «Барабыз». Она посвящена борьбе рабочего класса с зарождавшимся в те годы фашизмом. Бохумские, эссенские бои, забастовки, разгром рабочих — вот содержание произведения. Избрав форму переписки, поэт не смог, однако, сделать письма живыми и интересными. В целом «Отрывки» уступают «Пройденным путям».

В стихотворении «Из письма к зарубежному борцу» (1925) поэт вновь продолжает развивать тот же мотив: революции на Западе и на Востоке разгромлены, однако борцам не следует складывать оружия. Впереди вооружённые стычки.

Из красного дворца протягиваем,

Мокрый подвал, — тебе руку! Возьми

Её и до последнего фронта, до последней

Капли крови, объединяйся,

________________________весь рабочий мир...

В стихотворении «Плакать ли, смеяться ли?» (1927) поэт говорит о единстве рабочих всего мира, о единстве их задач.

Поэт ставит рядом различные явления: предательство Чан Кайши и рождение в доме китайца-рабочего будущего мстителя. Для него это единый ряд побед и поражений, удач и трудностей. Равно трогают Джалиля дела его отчизны и судьба Китая. Он нарочито заостряет свою мысль композицией произведения, ставя рядом разнородные картины. Плакать ли над поражениями китайского народа или радоваться успехам наших рабочих, рождению новых китайских борцов? Стихотворение заканчивается призывом крепить боевой дух:

Не забудьте,

___________в годы борьбы

Родившемуся ребёнку

Дайте имя «Шлем».

Композиционный приём, использованный М. Джалилем, — контрастное сопоставление разнородных картин, — был не нов. Классические образцы этой композиции дал в татарской поэзии X. Такташ (в поэмах «Века и минуты», «На заре годов», «Деревня Сыркыды» и др.).

Стремление рассказать о мировом рабочем движении, о борьбе пролетариата разных стран, проявившееся в эти годы, сохранится и в более поздних стихах Джалиля.

В 1933 году Джалиль переводит стихотворения коммунара и поэта Эжена Потье «Бедняк Жан» и «Коммуна всё равно жила», печатает статью о его творчестве [1]. Джалиль предлагает выпустить сборник произведений Э. Потье, считая его актуальным. В этом же году поэт публикует статью о работе над переводом «Интернационала» на татарский язык [2]. Джалиль выступает с большой рецензией на опубликованные Институтом Маркса — Энгельса — Ленина письма коммунаров. Он пишет: «Когда мы знакомимся с уроками Коммуны, эти письма помогают нам как бы ощутить сердце пролетариата Парижа» [3].

Интерес к истокам пролетарской поэзии, к борьбе пролетариата не случаен для Джалиля, искреннего и преданного интернационалиста, видевшего мировой размах социалистического движения.

В увлечении революционной тематикой в двадцатые годы сказалось влияние на Джалиля программы «Октября». Но особенно сильно это влияние чувствуется в произведениях, посвящённых жизни рабочих. Один из руководителей «Октября» К. Наджми говорит в стихотворении «Песнь заводов» о «песнях, выработанных на станках» [4]. Такую поэзию и стремится создать Джалиль в стихотворениях «Отрывок», «Старик труда» и др.

Тема труда начала входить в татарскую поэзию уже в начале двадцатых годов. Много писал о заводском пролетариате А. Кутуй. Однако его «язык железный», влюблённость в гигантские огненные машины (поэма «Наш курай») породили большей частью литературные курьёзы. Формальные увлечения, «шаманское отношение» к слову, проявившееся у А. Кутуя («Старая пила»), уводили в сторону от показа живых черт характера. Этим же путём пошёл и Джалиль. Ещё в стихотворении «Дитя труда» (написанном в 1922 году и опубликованном в журнале «Молодой рабочий», 1923, № 10–12), поэт пытается создать образ воспитанника завода. Его герой — сирота, он вырос на заводе.

Одет он в рваньё,

В сорока местах заплаты.

На ногах большие сапоги —

В трещинах и дырах.

Он весь будто вымазан

Чёрным дёгтем. Рубашка — блестит.

Передник на нём

Не видел мыла.

Этот мальчуган — «батыр, дитя труда». Поэту нравятся и заплаты, и блестящая от машинного масла рубаха. Ему кажется, что груды железного лома — лучшая колыбель, заводской двор — лучшие ясли. В этом он видит поэзию завода.

В стихотворении, вошедшем в сборник «Барабыз» и названном «Старик труда» (1925), завод изображён ужасным скопищем металла, огня, а рабочий характеризуется такими определениями, как «кровавых откашливаний собиратель», у которого «грудь... окаменела». Изображение завода и рабочего пугает, а не привлекает... Думая воспеть завод, Джалиль показал его отталкивающим, уродливым. Влияние пролеткультовских принципов сказывается и в других произведениях этой поры («Динамо», 1925, и др.).

Подражая пролеткультовским произведениям, Джалиль стремится преобразовать ритмику, сделать её более разговорной. Но приходит к аритмии.

Такое влияние уводило Джалиля от традиций демократической татарской поэзии, тормозило дальнейшее развитие поэта.

«Вместо того, — говорилось в письме ЦК РКП „О Пролеткультах“, — чтобы помогать пролетарской молодёжи серьёзно учиться, углублять её коммунистический подход по всем вопросам жизни и искусства, далёкие по существу от коммунизма и враждебные ему художники и философы, провозгласив себя истинно пролетарскими, мешали рабочим... выйти на широкую дорогу свободного и действительно пролетарского творчества» [1].

4. ВМЕСТЕ С КОМСОМОЛИЕЙ

В 1925 году Джалиль расстаётся с шумной Казанью, с рабфаком. Он едет на родину, в родное село Мустафино. В письме к Г. Мухаммадиевой 24 апреля 1925 года, за несколько месяцев до окончания рабфака, он пишет, что не спешит воспользоваться после рабфака своим правом поступления в институт и собирается на год-два приехать в родное село. Это не значит, что он считает законченным курс наук и намерен навсегда поселиться у себя в ауле. Но он хочет пожить пока в деревне. «Как бы то ни было, короче говоря: это возвращение — надолго, и в то же время это последнее свидание с Мустафино и Оренбургом, последнее с ними прощание... Но в любом случае я не уеду далеко от Мустафино, не покину КССР; поэтому на рабфаке я взял сельскохозяйственный уклон» [1].

Получив 3 июня 1925 года свидетельство об окончании технического отделения рабфака, М. Джалиль направляется в родное Мустафино. Вскоре Оренбургский губком комсомола посылает его инструктором в уездный комитет комсомола Орска. Через год его переводят на ту же должность в Оренбург. Джалиль бывает на заводах и фабриках Орска и Оренбурга, разъезжает по районам, решает десятки важных задач. Инструктор комсомола — это боевой организатор молодёжи в битве с врагами, бандитами, в борьбе за новую мораль, за новый быт. Он в гуще жизни, он в центре десятков и сотен дел, он связан с молодёжью, с буднями множества деревень и предприятий.

В Орске Джалиль пишет заявление о приёме в коммунистическую партию. Комсомольский комитет города Орска 31 мая 1926 года даёт ему рекомендацию. Его рекомендуют также коммунисты, члены партии с 1918 года. Джалиля принимают кандидатом в члены партии (кандидатский стаж в то время равнялся двум годам). Об этом большом событии в своей жизни Джалиль пишет стихотворение-письмо «Брату, сестре» (1926). Он счастлив, горд, что его брат и он сам — члены одной ленинской семьи. Он клянётся, что всегда будет верным ленинцем, честным, мужественным, прямым.

Стремительный, жизнерадостный Джалиль пользуется среди товарищей большим авторитетом. Но возможности писать почти нет. «Давно уже почти ничего приличного не пишу... Разъезжаю по уезду. Бегу то на губернские, то на уездные совещания, конференции, съезды» [1], — сообщает он татарскому писателю Кави Наджми.

Ещё меньше времени на творческую работу остаётся в Москве, куда он приезжает весной 1927 года в качестве делегата Всесоюзной комсомольской конференции, да так там и остаётся: его избирают членом татаро-башкирской секции ЦК ВЛКСМ. Джалиль вскоре, 17 июня, подаёт заявление о приёме в Московский университет и становится студентом литературного факультета. 19 июня 1931 года он получает диплом об окончании редакторско-публицистического отделения факультета литературы и искусства по циклу критики.

Критик А. К. Тарасенков вспоминает те годы, когда он вместе с Джалилем учился в 1-м Московском государственном университете, на литературном факультете. «Время сгладило за четверть с лишним века подробности его жизни в тот период, — пишет А. К. Тарасенков, — но отчётливо проступает через мглу дальнего времени его молодое смуглое лицо, его небольшая, но полная движения фигура, его страстные речи на комсомольских собраниях, его горячий пыл в учёбе. Это был весёлый, напористый, прямой парень, один из тех, кто из низов угнетённой при царизме национальности со всей страстью молодости рванулись к свету новой культуры, овладевая её высотами, как твердынями фронта. Он был хорошим товарищем. Но ничто тогда ещё не предвещало в нём удивительной биографии героя» [2].

В Москве поэт живёт прежней кипучей жизнью комсомольского вожака. В августе 1927 года его утверждают редактором детского журнала «Кечкэнэ иптэшлэр» («Маленькие товарищи»), который издавался в Москве на татарском языке. Он — член редколлегии журнала «Яшь эшче» («Молодой рабочий»), представитель татаро-башкирской секции ЦК ВЛКСМ при отделе Совнацмен Наркомпроса, редактор журнала «Октябрь баласы» («Октябрёнок») (с 1929 вплоть до 1932 года, когда журнал переводится в Казань). Джалиль успевает читать лекции на заводах, заседать в татарской секции МАППа, выполнять десятки поручений ЦК ВЛКСМ. 9 марта 1929 года партийная организация МГУ принимает его в члены партии. 20 апреля Хамовнический райком ВКП(б) Москвы выдаёт ему партийный билет.

У него выходят новые книги. Вслед за сборником «Барабыз» выходит сборник «Иптэшкэ» («Товарищу». Москва, Центральное издательство народов СССР, 1929), а затем последовали и другие сборники [1].

Основной чертой поэзии Джалиля этих лет является её многотемность. Если в 1924–1925 годах он по преимуществу рисует революционную борьбу, революционные сражения, то теперь поэт стремится написать обо всём, что кажется ему важным в буднях стройки, рассказать о многообразной жизни страны, жизни рабочих и крестьян, колхозов и заводов.

Большая часть его произведений непосредственно связана с общественно-политической и редакторской работой. Это стихотворения и статьи, посвящённые борьбе с религией, стихи для детей.

Пожалуй, не найти татарского поэта, прозаика, который не писал бы об исламе, о священнослужителях — муллах. Это было демократической традицией татарской литературы со времён Тукая, уже в годы революции 1905 года начавшего отчаянную борьбу с клерикальными традициями, противостоявшими становлению личности. М. Гафури печатает в середине двадцатых годов повесть «Черноликие» — гневный протест против человеконенавистничества, клерикализма, против обычаев и законов, отвергавших любовь. X. Такташ создаёт богоборческую «Трагедию детей земли» (1923), которая шла на сценах Казани под улюлюканье мещан и аплодисменты молодёжи. Поэт Н. Исанбет пишет книгу «Происхождение ислама» (1922).

Ещё в 1923 году в татарском сатирическом журнале «Чаян» была опубликована первая поэма Джалиля «Новая история пророков» [1] (поэт сам именовал её балладой), основанная, как и известная поэма Г. Тукая «Новый Кисекбаш», на использовании религиозных легенд, прежде всего книги Рабгузи «Кыйссаи аль анбия» («История пророков»), относящейся к XIV веку. Люди восстают против святых, бросают в огонь пророка Ибрагима. Бог, аллах, начинает войну против вольнолюбивых идей, желая вновь сделать их рабами. Но люди непокорны: «У сынов Адама есть воля, гордость; они не склоняются перед аллахом, перед небом». Поэт воспевает гордость освободившегося человека, противопоставляя её рабской психологии.

Джалиль пишет стихи «Нота» (1924), «Слезай с мечети» (1924), «Победим» (1925), издаёт сборник «Маленькие безбожники» [2], где помещает свою статью о материалах к кампаниям против уразы (пост) и праздника курбан, небольшие агитационные сценки «Исмай и Муртый», «Священный плод», «Колхозу — зерно, мулле — кулак». Поэт пишет и статьи о методике антирелигиозной борьбы [3].

Работа Джалиля была положительно оценена [4], хотя художественная сила многих его атеистических произведений невелика. Поэт связывает антирелигиозную борьбу с обучением в школе, с трудом рабочих и крестьян, делая её частью общего пролетарского наступления на классового врага. Любопытно, что такого рода произведения Джалиль пишет и для детей. Так, в небольшой сценке «Колхозу — зерно, мулле — кулак» (1931) М. Джалиль в доступной форме показывает детям вред религиозных праздников.

Произведения для детей всегда занимали большое место в творчестве М. Джалиля.

В одной из рукописных «книг» маленького поэта дошёл до нас его сказочный рассказ «Страшная картина леса» (датируется ноябрём 1918 года). Подзаголовок указывает, что он написан «в подражание М. Гафури» (очевидно, сказке «Заятулек и Сусылу»). Собравшиеся у вечернего костра дети слушают рассказ деда Салима об отважной девушке, которая не пожелала стать подругой дива и утопилась. Этот рассказ не единственный. В те годы Джалиль написал их множество: «Ежата», «Детская охота», «Актырнак».

В журнале «Маленькие товарищи» публикуются его рассказы «Дневник Гали», «Октябрь» (в № 2–3 за 1924 год). Произведения эти наивны, но полны юного задора.

Думается, не случайно стал М. Джалиль впоследствии редактором детских журналов. В 1929 году поэт выпускает книгу «Пионерская работа в деревне» [1], написанную по поручению Центрального пионерского бюро и татаро-башкирской секции при ЦК комсомола. Книга содержит огромный фактический материал и представляет плод самостоятельного его изучения, осмысления. Джалиль говорит о постановке пионерской работы в Татарии.

Детская татарская советская литература в те годы, когда Джалиль начал писать свои первые произведения для детей, только рождалась; заново осмыслялся опыт классики, произведений Г. Тукая, М. Гафури. Деятельность Джалиля на этом поприще высоко ценилась в то время.

Так, в журнале «Атака» помещена развёрнутая рецензия на журнал «Октябрёнок» [2]. Рецензент отмечает, что «по сравнению с русской детской литературой татарская очень неразвита, однако прилагается весьма мало усилий для того, чтобы изменить это положение». Зиз подробно рассматривает номера журнала, который, по его мнению, «работает с полным пониманием ответственности такого важного фронта». «Октябрёнок», заявляет рецензент, «завоевал право на роль воспитателя детей в духе коммунизма».

Татарский поэт Ф. Карим, также отмечая отставание детской литературы, пишет, что росту, подъёму её во многом способствовал в последнее время журнал «Октябрёнок» [1].

М. Максуд, говоря о Джалиле — редакторе детских и молодёжных журналов, авторе произведений для детей и юношества, — пишет, что он — «один из наиболее результативных, наиболее активных писателей из числа тех, кто создавал литературу для детей, литературу для молодёжи» [2].

Тематически произведения Джалиля для детей очень разнообразны. Поэт пишет о сиротах, которых было много после гражданской войны («Сироты», 1926), агитационные рассказы о гигиене («Нос», 1927), о новом латинском алфавите («Оказывается, вы за новый алфавит...», 1927), о Всемирном молодёжном дне («Праздник дядей», 1927), о борьбе с сусликами («Война с сусликами», 1927), о буднях школы («Октябрьская явь — день роста и побед»), шуточные стихотворения («Шакир и Гали»), о детях-садоводах («В саду на работе», 1920), об отдыхе детей («В лагере», 1929), одноактные пьески о школьной жизни («Буксир», 1929).

Много написано поэтом песен для детей. Среди них и игровые, и шуточные, и марши, и лирические песни. Они созданы в содружестве с композитором Латифом Хамиди. Влияние народного творчества отчётливо выявляется в них. Интерес к музыкальным произведениям, родившийся у Джалиля в эти годы, в будущем приведёт к появлению либретто. Ясность и лаконизм, простота и доходчивость, которых требовали детские стихотворения и особенно песни, сказались на всей поэзии Джалиля.

Вся «черновая» работа агитатора, журналиста делается им вдохновенно. Он действительно весь в буднях страны, вместе с ней на стройках.

Стихи его публикуются в московских и казанских газетах и журналах. О том, как быстро растёт в эти годы поэт, свидетельствует характерный факт. В 1924 году на обложке № 23 журнала «Кечкенэ иптэшлэр» («Маленькие товарищи») помещено сообщение о составе авторов ежемесячника. Актив журнала делился на «молодых» (среди которых назван и Джалиль) и «старых» писателей (среди последних — Кутуй, Наджми, Такташ, Максуд). Ровно через три года «молодой» Джалиль стал редактором этого журнала, признанным писателем. Недаром Г. Ибрагимов в статье «Привет издалека», посвящённой десятилетию Татарской республики (1930), среди заслуженных писателей, которыми может гордиться литература, называет и имя «москвича Мусы Джалиля» [1].

Джалиль писал впоследствии: «Комсомольская работа обогатила мой жизненный опыт, закалила меня, воспитала во мне новый взгляд на жизнь... Закалка в комсомольской работе, накопленный немалый практический опыт, приезд в Москву были для меня большим толчком, усилили творческую активность» [2].

Во «взрослой» поэзии Джалиля этих лет главное место занимает современник, живущий в ногу со временем.

Герой Джалиля полон энергии и веры в себя, в свои силы. Он любит своё время, своих товарищей, ему дорога комсомолия двадцатых годов:

«Невзгоды житейские»

___нас не волнуют,

И «собственность»

___нас не влечёт в западню:

Студент «всем имуществом»

___именует —

Корзину,

___подушку

__________и простыню...

С «застенчивостью»

___мы совсем незнакомы.

Как молния

___взгляд наших острых глаз.

Открыты нам двери

___любого дома,

Везде «без доклада»

___впускают нас.

(«Из дневника студента», 1927. Перевод А. Миниха)

Позднее в посвящении к сборнику «Орденоносные миллионы», куда вошло много работ этих лет, Джалиль писал: «Эти произведения посвящаю 15-летию Ленинского комсомола, проявившего под руководством партии большевиков невиданный героизм на кровавых и бескровных фронтах...» [1]

В стихотворении «О смерти» (1927) поэт показывает, как в каждой семье из поколения в поколение передаётся эстафета борьбы за общее дело. Моряк ушёл воевать, дома остался его сын. И он готов идти по стопам отца. «А у меня есть мать», — пишет Джалиль. Она горда своим сыном, достойным великих боевых лет. Джалиль говорит:

Коротко блистающую молодость

Великой борьбе с радостью отдал.

И потому

________и смерть

Встречу смеясь,

______________горделиво.

Поэт вспомнил потом эти строки в моабитских тетрадях в стихотворении «Прости, родина!».

Путь страны труден. Короткие лирические строки из незаконченного стихотворения «Не говори о нашем детстве» (1928) звучат как запись из дневника строителя:

На наших дорогах нет цемента,

Реки не перекрыты мостами.

И даже оси на телеги

Делаем сейчас сами,

Мы строим жизнь заново,

Борясь с трудностями.

Сами создаём свою жизнь,

По-своему зажигая солнце.

Радость в представлении Джалиля заключается в самой борьбе, в преодолении препятствий. «Ночной мороз леденил тело, пушок на лице застывал ледяной коркой. Но скажите, разве тогда сердце покрылось снегом?» («Солнечному дню», 1928). Он ополчается против тех, кому не дороги радости борьбы и схватки, кто не верит в будущее страны: «Нам не спутники те, кто не видит радостей в завтра, кто побеждён трудностями и отступает со слезами...»

Джалиль, инструктор комсомола, непосредственный участник общего строительства, воссоздаёт атмосферу больших социальных изменений, ломки всего жизненного уклада.

Но он — и в этом его сила — остаётся открытым и другим переживаниям, не связанным с социальными потрясениями.

Одно из лучших его ранних стихотворений о первом дне пахоты:

Поле. Оно ещё черно.

Лежит широкое, весеннее.

Дождливый ветер шумит.

Пыль летит с дорог.

Отец приложил руку ко лбу,

Радостно смотрит на тучу.

— Сынок, видишь, скоро пахота,

Дождь идёт — богатство в поле!

(«Первый дождь»)

Это полнокровное стихотворение стоит особняком среди его произведений этих лет и вообще в татарской поэзии того времени. Оно выделяется свежестью, ясностью и чистотой выраженного в нём чувства. Видимо, поэт, коснувшись родной темы, как бы забыл об ухищрениях пролеткультовской поэтики. Недаром это стихотворение не вошло в сборник «Идём» и было напечатано впервые лишь в 1929 году в сборнике «Товарищу».

В «деревенских» стихах поэта возникают колоритные зарисовки. Вот один из героев Джалиля — из числа тех, с кем ему приходилось работать и бороться. Делегат съезда спешит домой. Пусть шумит весна, пусть дороги стали непроезжими, он торопится:

Ростепель.

Телеге нет проезда...

Но, меся лаптями снег и грязь,

В кожухе, под вешним солнцем тёплым

Он идёт, в деревню торопясь.

Он идёт из города,

Со съезда —

Сельским миром выбранный ходок.

Много дельного он там услышал

И теперь спешит вернуться в срок.

(«Со съезда», 1925. Перевод А. Штейнберга)

Его ждут односельчане. Он должен рассказать о Калинине, которого видел в Москве, о его речи, о новой жизни крестьянина. Чувствуется, что Джалиль хорошо знает своего героя; отсюда лаконизм и психологическая убедительность. Стихи поэта — плоды его наблюдений над быстро изменяющейся жизнью деревни.

Наша деревня

Как высохшая берёза.

А весна пришла — вновь распустились листья.

В стихотворении «На заводе Орлее» (1926) поэт рассказывает о своих впечатлениях от Оренбургского лесопильного завода, ему удаётся найти нужные слова, нужные интонации. Гремит рабочий шум, радостный шум. Завод — не чудовище, он весел и могуч.

Тогда на завод я впервые

Из тихой деревни попал.

И вот, поражён и взволнован,

Я ночь до рассвета не спал,

Я за полночь из дому вышел,

И в ясной ночной тишине

Казалось гуденье «Орлеса»

Бодрящею музыкой мне.

(Перевод А. Миниха)

Поражённый ладным, ловким процессом работы, его своеобразной шумовой оркестровкой, Джалиль пытается в звуках изобразить ошеломивший его творческий гул. Это хорошо передано переводчиком А. Минихом.

Сколь-зит дос-ка

Во-след дос-ке.

Дос-ка — в тис-ках,

Дос-ка — в стан-ке.

Злясь, зубами вгрызлась быстро

В доску острая пила.

И со скрежетом, со свистом

Доску режет пополам.

В шуме «Орлеса» Джалиль слышит интонации боя: грохот похож на треск пулемёта. Его мысли как бы подтверждает рабочий завода, участник боёв 1905 и 1917 годов.

Да, бригады рабочих «Орлеса»

За трудом у могучих станков —

Это те же могучие звенья

Славных красногвардейских полков.

(Перевод А. Миниха)

Джалиль мечтает о том, что тишина сельских полей будет взорвана рабочим шумом машин, что деревня станет иначе жить, так, как живут рабочие.

Поэт находится в дороге вместе со всей страной. К стихотворению «В пути» (1926) Джалиль добавил несколько строф, которые хорошо выражают то главное, что вошло в его поэзию:

Мы и ныне в пути.

Лишь былые года,

Словно вётлы в снегу,

Серебрятся вдали.

Ты, как прежде,

Товар для колхоза везёшь;

Постарел ты, и дети твои подросли.

Комсомол меня сделал поэтом,

И я

Каждой песней отчитываюсь перед страной,

Эти песни — как лозунг,

Военный пароль,

Как путёвка, которая вечно со мной.

(Перевод А. Штейнберга)

В рукописи рукой Джалиля написано: «Добавлено в августе 1927 года в Москве». Новые строфы как бы подтверждают, что Джалиль не свернёт с избранного пути... Стихи были для него военным паролем, пропуском на строительные площадки страны.

5. ПЕРЕЛОМНЫЕ ГОДЫ

К 1929 году Джалиль прошёл уже десятилетний творческий путь, вписав своё имя в историю татарской литературы двадцатых годов. Итогом работы писателя в двадцатые годы были сборники «Орденоносные миллионы» (1934), вышедший на татарском языке, и «Стихи» (1935), напечатанный на русском языке в Москве. Отношение литературной общественности к обеим книгам поэта было самое положительное.

Однако именно в эти годы (1929–1933) намечается новый поворот в творчестве Джалиля.

Вся поэзия Джалиля двадцатых годов и начала тридцатых, несмотря на её значимость для татарской литературы, была, в сущности, лишь юношеской пробой сил. Джалиль не столь уж серьёзно размышлял над задачами литературы, поэзия была не единственно важным для него делом.

В № 1 журнала «Ударниклар» («Ударники») за 1931 год в разделе, где читатель знакомится с творческими планами писателей, сообщается, что «М. Джалиль работает в области критики и теории литературы». В критических выступлениях Джалиля особенности этого переломного этапа его творчества отразились, пожалуй, даже более наглядно, чем в поэзии.

Джалиль всегда подчёркивал, что борьба — главное в жизни страны, в художественной работе писателя, поэт — это солдат, боец.

Хотя мы только научились говорить,

Слова наши — огненны.

В борьбе зрели наши мысли,

Силы крепли в борьбе, —

писал он в стихотворении «Когда беснуется снежный буран...» (1927).

Стремление к дальнейшему совершенствованию художественного мастерства вынуждает поэта по-новому осмыслить вопросы её специфики, её поэтические задачи.

Понимание Джалилем художественности долгое время оставалось весьма узким. Характерны советы, которые он даёт молодым поэтам. Джалиль поучает: «...стихотворение не получится от зарифмовывания простых слов», он требует от начинающего «красивых слов, новых, интересных, красивых сравнений» [1], приводя как пример для подражания четверостишие:

Из-за моря в нашу сторону

Шею вытягивают пушки, винтовки.

Там вырабатывается план:

Взять родину нашу на кровавую мушку [2].

Поэт явно не понимает, чем достигается подлинная образность. Такое непонимание было свойственно многим поэтам, которые, в поисках слов небывалых, соответствующих небывалой действительности, уходили от традиций, теряли вкус к истинно художественному слову.

Он сам придумывает «красивые» образы. В поэме «Пройденные пути», например, встречаются такие строки:

Из худых тел

Строится тропа в будущее.

Для грядущего борец-воин

Выжимает из тела кровь.

Джалиля привлекают нарочитые, надуманные образы. В одном из стихотворений он пишет: «Меня ждёт смерть, там, в глазу недалёких дорог» («Смерти», 1927). В другом: «Медленно бьётся сердце, а в душе, осмелев, бессмертные желания грозят пальцем смертельной тишине» («В больнице», 1928) [3].

Схематизм в понимании художественной образности сказывается и в оценке творчества отдельных писателей.

Так, Джалиль истинной поэзии, поэзии Такташа противопоставляет «лозунговую» поэзию и выступает в защиту последней [1]. Он не видит, что Такташ тоже агитирует, убеждает, но не лозунгами, не тезисами, а высокой художественной образностью своих произведений.

В этом, несомненно, отразилось влияние на Джалиля рапповской критики.

Однако это влияние всё уменьшалось, чему во многом способствовал всё же происходивший качественный подъём татарской литературы, который был заметен и в критике.

В это время всё больше признаётся необходимость освоения лучших традиций классической литературы. Г. Ибрагимов, например, считая, что высокий идейный уровень литературой уже завоёван, утверждает как самую главную задачу — необходимость достигнуть высокого совершенства формы: «Здесь нужна упорная борьба, здесь перед нами ещё ступени, на которые нужно подняться» [2]. Г. Ибрагимов указывает прежде всего на недостатки в языке, стиле многих произведений. Также остро ставится им вопрос о постижении характера советского человека, о том, какими средствами можно раскрыть этот характер.

Джалиль постепенно преодолевает ограниченность в понимании художественности; говорит о необходимости многограннее отображать действительность, видеть сложность своего героя.

В критических выступлениях Джалиль утверждает, что «людей нужно изображать со всеми противоречиями в сознании и мыслях, на основе сложной общественной жизни, классовой борьбы, в непрестанном движении и внутреннем изменении — ярко и живо» [1].

В статье «На высокий уровень молодёжную литературу» Джалиль с одобрением отзывается о поэме Ф. Карима «Седьмая ночь», в которой автору удалось создать реалистические образы рабочих, и говорит о недопустимости голой патетики, «лозунговости» в изображении героя времени.

Реализм, сторонником которого объявляет себя поэт, требует «отражать действительность точно и широко» [2]. Социалистический реализм, считает поэт, идёт в этом направлении ещё дальше. «Социалистический реализм поможет нашей литературе показать эпоху социализма во всей сложности, со всей правдивостью» [3]. Понятие правдивости в искусстве также сложно. «Нельзя забывать о двух моментах в правдивом отражении действительности. С одной стороны, в наших произведениях должна быть отчётливо выражена партийность, классовая направленность... С другой стороны, наши произведения должны быть высокохудожественными. Они не должны пользоваться методом сухой агитации. В них действительность должна отражаться в живых образах, в живых картинах, своими художественными средствами. У нас многие произведения с этой-то стороны и хромают. У нас вместо живых коммунистов, ударников, колхозников часто даются схемы, непохожие на людей. Их движения напоминают механизм, сооружённый автором, а слова — заранее написанные речи. Вот это уже не отражение правды действительности...» — пишет М. Джалиль в той же статье «Советская драматургия в новый период».

Оценивая повесть М. Амира «Человек из нашего села», М. Джалиль видит удачу «не только в правильности идеи, верности композиции. Удача произведения в жизненности героев, в том, что писатель сумел создать социальные типы, глубоко вскрыть их взаимоотношения» [4]. Он хвалит М. Амира и за «простой, лёгкий язык». Он призывает молодых писателей стремиться «к простоте и ясности языка, обоснованности сравнений, их реалистичности» [1] и высмеивает ряд громоздких, надуманных образов, подобных тем, которые он сам же когда-то восхвалял. Поэт-критик стремится доказать, что в художественном произведении всё решает образ героя. «Работа над живыми характерами — важная задача новой эпохи» [2].

Рецензируя стихи поэта-рабочего Лотфи Валита, ударника завода «Шарикоподшипник», Джалиль главное внимание обращает на то, как молодой поэт показывает человека. Существенным недостатком его стихов Джалиль считает то, что «у него роль главного героя в произведении играют машины, он совершенно забывает о живых людях. Прочитаешь его стихи, и возникает ощущение, что всё это железо, все эти материалы движутся сами, живут самостоятельно» [3].

Утверждая в критике важность создания образа современника, Джалиль и в своём творчестве стремится к осуществлению этой задачи. Намечаются те черты поэтического облика Джалиля, которые яснее проступят в поэзии второй половины тридцатых годов. Но сказать, что перелом в творчестве поэта произошёл мгновенно, было бы неверно.

Прямолинейность в характеристике героя мы ещё находим в стихотворениях 1929–1933 годов.

Вот поэт знакомится с девушкой из села. Очень трудно предположить, что речь пойдёт о любви героев, когда читаешь такие строки:

Трудкнижку твою

___с любопытством беру я.

Внимательным взглядом

___скольжу по листкам...

Трудкнижка мне шепчет,

___что с лучшими вровень

Идёшь ты,

___что план перевыполнен твой,

Что сердцем твоим

___со взволнованной кровью

Разносится

___энтузиазм трудовой.

(«Девушка-колхозница». Перевод А. Миниха)

Пренебрежение основой лирической поэзии — верностью природе чувства, следованию его естественному развитию — разрушает ткань произведения.

Даже такие стихи, как «Пожар», «О полюсе», цикл произведений о Каспии, написанные гораздо лучше, чем названные выше, оставляют нас равнодушными. В них много взывающих к сопереживанию слов, но мало истинного волнения.

Злись, могучий полярный вихрь!

Пусть атаки твои грозны,

Пусть силён ты стужей зимы, —

Мы окрепли в боях трудовых,

Мы спокойны и закалены,

И с тобою справимся мы...

(«О полюсе». Перевод А. Миниха)

Создаются в эти годы и поэмы: «Хулиган» (1928–1929), «Сарвар» (1929), «Зайнаб» (1932), «Письмо с Волги» (1933); наиболее интересные среди них — «Хулиган» и «Сарвар». В этой последней поэме Джалиль с глубоким искренним сочувствием рассказывает о комсомолке Сарвар. Она полюбила и вышла замуж за любимого. Но счастье её отравлено тем, что муж сторонится её прежних друзей — комсомольцев, не пускает её из дому. В произведение пришёл живой человек, а вместе с ним простой, гибкий и звучный язык, прозрачная композиция, обилие бытовых подробностей.

Поэма написана под сильнейшим влиянием Такташа. Разговорность, большое количество рефренов, проходящих через всё произведение, внимание к оттенкам эмоций героини, страстная заинтересованность рассказчика — всё это напоминает «Деревню Сыркыды», «Века и минуты», «Алсу», «Мукамая» Такташа. Лёгкость, подвижность ритма, ранее бывшего угловатым, тяжёлым, также идёт от Такташа, преобразователя татарской ритмики.

В рукописях Джалиля была найдена поэма «Хулиган», датируемая 1928–1929 годами (опубликована в трёхтомнике). Она интересна как попытка глубоко проникнуть в сложность будней, решительно вмешаться в них. Жаль, что поэт не смог опубликовать её ещё в те годы.

Бибинур тяжело переживает, что её любимый Шайхи стал пьяницей: «Это ты пьяный бродил по улицам?.. С криком остановился у фабкома? Камнем кинул в нас, разбил окно, ругался...» О Шайхи написали в стенгазете. «Читай!» — говорит Бибинур, но Шайхи не умеет читать. И вот заседание фабкома, членом которого является и Бибинур. Фабком единодушно осуждает Шайхи. Бибинур не согласна, её отпугивает формальное отношение фабкомовцев к происходящему: «Председатель курит, секретарь пишет. Помощник возится... На столе печать, четыре штемпеля, пяток толстых „дел“...» Она не выдерживает: «Это ли борьба, это ли, товарищ председатель, твоё соловьиное пение насчёт заботы о тружениках? Где культсекция? Где культфонд? Где эти деньги? Десятками делаете печати и штемпеля, открываете пивные для рабочих...» Бибинур заставила расшевелиться фабкомовцев. Но председатель твердил упрямо: «У нас есть циркуляр — объявить войну хулиганам»... Джалиль воюет с компанейщиной, бюрократизмом, бездушием.

Он по-прежнему полон боевого задора, но стремится увидеть сложность и трудность борьбы.

Изменения, происходившие в творчестве Джалиля в 1929–1933 годах, можно с наибольшей наглядностью проследить на произведениях интимно-лирических: Джалиль всё больше обращается к внутреннему миру человека своей эпохи, здесь ищет решение сложных конфликтов, здесь пытается найти ключ к преобразованию своей поэзии. Человек вновь начинает перемещаться в центр его поэзии, через человека пытается поэт показать социальное, классовое, политическое.

Стихотворение 1932 года «Наша любовь» рассказывает о чувстве двух «членов волостного комитета». Любовь не мешала борьбе и в годы гражданской войны, утверждает поэт, она и тогда была красива, высока.

Помнится, была весьма забавной

Наша комсомольская любовь.

Члены волостного комитета,

Ехали на съезд мы.

_________________Вижу вновь

Красный тот вагон и пар морозный...

Мы укрылись шубою одной.

Чёрт возьми, тогда-то показалась

Ты, ей-богу, близкой мне, родной.

Было то в крутом году — в двадцатом.

Кто из нас не помнит той зимы?..

Тут же ты картошки наварила,

И с одной тарелки ели мы...

Свободно и легко входят в стихотворение детали жизни, которые ранее так не удавались поэту, события, картины тех грозовых лет:

В это время нашим фронтом были

Битвы против бунтов кулака,

Были штабом той борьбы великой

И райком и грозное Чека...

Рассказ о борьбе, о тяжёлых испытаниях как-то особенно достоверен, когда в нём — и любовь, и ласковая улыбка.

А когда домой мы возвращались,

Ты, устав, ко мне прижалась вновь.

До чего ж тогда была смешною

Наша комсомольская любовь!

(Перевод В. Звягинцевой)

Вагон, в котором ехали друзья, поэт именует красным. Маленькая деталь, но сколько в ней смысла! Красный вагон, как известно, товарный. И то, что поэт называет вагон «красным», не подчёркивая, что это — товарный, сразу переносит нас в эпоху гражданской войны, когда всё суровое было привычным, естественным.

В этом стихотворении нет и следа надуманных образов.

Так жизнь с её горестями и радостями, великим и малым, прекрасным и низменным начинает входить в поэзию Джалиля, властно изменяя весь её характер.

Это отметила и современная Джалилю критика.

«Огромный идейно-художественный рост, широкая тематика, отражающая многообразие социалистической действительности, глубокая идейная насыщенность и значительный рост художественной культуры — вот характернейшие черты современной татарской литературы, в частности поэзии.

Яркой иллюстрацией к сказанному может служить маленькая книжка стихов татарского поэта Мусы Джалиля в авторизованном переводе Александра Миниха» [1], — писал о сборнике «Стихи» С. Гамалов.

Он выражал уверенность, что «маленькая книжка стихов Мусы Джалиля доставит большую радость советскому читателю подлинной поэтичностью, сочетающей в себе железную волю с мягкой лиричностью, великий гнев с нежной любовью» [2].

Часть третья

ПОЗНАНИЕ НАРОДА

1. ИСТОЧНИК ВДОХНОВЕНИЯ

В 1933 году в стихотворении «Молодость» Джалиль писал:

Молодость со мной и не простилась,

Даже и руки не подала.

До чего горда, скажи на милость, —

Просто повернулась и ушла.

(Перевод В. Звягинцевой)

Двадцатисемилетнему Джалилю ещё рано было грустить о юности. Грусть была, но о другом — ушло время, на которое пришлась юность поэта, двадцатые годы. Поэт грустит по энтузиазму той поры, когда безоглядно принималось всё, что было отмечено новизной. В грусти его и осознание того, что он легко расставался и с тем, что надобно было сохранить, что не все отпущенные ему дни, месяцы, годы были отданы поэзии. Приходит раздумье о творческом пути: всё дальше оставались годы движения в русле классики, годы утверждения новизны, а увлечения рапповскими теориями мало что дали ему. Так что речь не только и не столько о возрасте самого М. Джалиля, речь о поэте М. Джалиле, о стране.

Без размышления о времени и о себе нет не только поэта, без этого невозможна жизнь человеческая. Джалиль, закончив рабфак, обучался в Московском университете (закончил в 1931 году), повидав людей, уже накопил известный жизненный опыт. Честно признаемся: не был этот опыт так уж велик, не было ещё серьёзных и больших знаний, не столь был широк кругозор, не так уж много прочитано, осмыслено. Но дорога была верной: он шёл к истокам национальной, к горизонтам всей советской и мировой культуры. Естественно, Джалиль переживает глубокие внутренние перемены. Невероятная сложность развития страны постигается не острой и дерзкой мыслью, она познаётся сердцем, художнической интуицией. Однако и сердце поэта кое-что стоит. Сердцем М. Джалиль принял революцию (в 1917-м ему одиннадцать, а в 1919-м — тринадцать лет). За М. Джалилем, за татарами стояла многовековая история борьбы против социального и национального угнетения, история вражды людей и народов, история утверждения необходимости дружбы народов страны. Велика была цена социальной справедливости и национального равенства, возрождения национального достоинства, принесённых революцией. М. Джалиль, как бы ему ни было тяжко в двадцатые или тридцатые годы, неизменно, когда речь шла о выборе, избирал верность народу, великим идеалам свободы, национального достоинства и межнационального согласия, всегда сохранял понимание того, что его опора — совесть, честь, человечность, достоинство. Изнутри, из недр его человеческого и национального сознания был продиктован его творческий путь тридцатых годов — к народу. И это отделило его от одних писателей и соединило с другими. Однако выразить этот путь в поэзии оказалось нелегко: надо было фактически возродить чувство слова, обратиться к классике, вспоившей его как личность и художника, переосмыслить итоги самоотверженного труда стихотворца второй половины двадцатых годов. На это и ушли 1930-е годы. В эти годы он открыл и утвердил основные для него категории: свобода человека как условие его жизни, природа и история как среда его жизнедеятельности.

Поэт далёк от простого отрицания того, что сделано им в прошлом. Это были трудные годы, полные испытаний и для него и для страны:

Года, года...

Придя ко мне, всегда

Меня руками гладили своими.

Вы с мягким снегом шли ко мне, года,

Чтоб стали волосы мои седыми,

Чертили вы морщинами свой след.

Их сеть мой лоб избороздили вскоре,

Чтоб я числом тех знаков и примет

Считал минувшей молодости зори.

В оригинале стихотворения сказано ещё резче: «Года не гладили, а царапали лицо, оставляли на нём глубокие шрамы». В реальности, отметим попутно, М. Джалиль сохранил весь юношеский свой облик. Речь опять здесь, очевидно, о том же — о необходимости понять себя, о трудности этого. Мыслитель в отроческие годы, юный поэт, воспитанный в школе Г. Тукая, Дэрдменда, восточной философской классики, ныне утратил поэтическую философскую школу, не готов объять умом грозное и сложное время, его резкие сломы, его одновременно трагический и героический пафос.

Суровости времени он по-прежнему противопоставляет свой юношеский оптимизм — великие идеалы требуют беззаветности:

Я не в обиде,

___________Молодости пыл

Я отдал дням, что в битвах закалялись,

Я созидал, и труд мне сладок был,

И замыслы мои осуществлялись.

(«Года, года...», 1934. Перевод К. Арсеневой)

Джалиль полагает, что новые его произведения были невозможны без политических стихов двадцатых годов.

Солнечный день с голубым поднебесьем

Наших винтовок добыт огнём.

В жарком дыхании наших песен —

Буря борьбы и сражений гром.

В тире, на стрельбище в наши годы,

Верно, немногим пришлось робеть.

Нас научили бои и походы

Метко стрелять и без промаха петь.

(«В тир!», 1933. Перевод Р. Морана)

Известный качественный рост поэзии Джалиля, определившийся к 1934 году, опирается на изменение его отношения к литературе. Джалиль начинает приходить к пониманию значения самой личности художника-творца. Он теперь стремится определить своё личное отношение к тем событиям, о которых рассказывает. Джалиль вновь начинает осознавать себя лириком.

Открывается главная грань его таланта. Это приводит к тому, что Джалиль по-иному начинает писать и эпические произведения, разрабатывать новые жанры. Он приступает к созданию драматических поэм, он обращается к народной песне. Меняются изобразительные средства его поэзии. Кристаллизация его таланта происходит не только в лирике. В его произведения этой поры приходят гармоничные образы.

Крупные эпические произведения Джалиля (поэмы «Алтынчеч», «Письмоносец», оперное либретто «Ильдар») напечатаны были перед самой войной. А всю вторую половину тридцатых годов публикуются стихи и песни Джалиля. И поэтому читатель знает главным образом Джалиля-лирика. Именно лирика помогла ему занять место в истории татарской литературы этих лет. Лирика его этих лет — антитеза поэзии двадцатых годов. Тогдашняя напористость, размашистость, лихость уступают место элегическому или же раздумчивому восприятию природы, бытия. В этом и достоинство этой лирики, но здесь и её неполнота: жизнь-то оставалась суровой.

Своеобразной декларацией поэта является стихотворение «Родник» (1937).

Символом поэзии Джалиль избирает не штык, не пулю, не лозунг, а ручей. Он хотел бы, подобно ручью, «песней землю оплодотворять, души в сады превращать». Действенная поэзия — это поэзия, вобравшая в себя мировосприятие современного человека.

Как по долине льющийся родник,

В дороге пел я песни то и дело.

И всё казалось сердцу, что от них

Земля вокруг цвела и молодела.

Слово должно насыщаться всеми красками земли, всеми её запахами, всеми её радостями и печалями. Слово должно идти от сердца к сердцу.

Обаяние нравственного облика лирического героя определяется его верой в жизнь, сердечной открытостью. Всю полноту своей душевной жизни Джалиль несёт людям, готовый всегда поддержать в них бодрость.

Как путник ловит влажную струю

Губами, пересохшими от жажды,

Так песню задушевную мою

Друзья ловили сердцем не однажды.

Родник и ночью отражает свет, —

Так я светил вам, жил я с вами рядом

И пел друзьям о радости побед,

Пел о любви, что обжигает взглядом.

Откуда эта эмоциональная щедрость лирического героя? Она результат доверия к людям, которые рождает желание и смелость говорить от себя, рождает полнокровие лирики, приводит к расцвету таланта поэта. Такого поэта ничто не погубит, не свалит с ног, не подкосит.

Родник в земле похоронить нельзя,

Частицей станет он морской стихии.

Я буду улыбаться вам, друзья,

И петь вам буду, люди дорогие!

(Перевод Я. Козловского)

Поэт-лирик, Джалиль чувствует себя частицей народа, страны. Прежде отчизна была для Джалиля лишь одним из отрядов революционного движения. В изображении её поэту недоставало объёмности, многообразия. Теперь в стихотворении «Лес» (1939) образ родины вырастает из конкретной картины той природы, которая окружала М. Джалиля в детстве.

И поначалу стихотворение воспринимается как рассказ о детстве:

Путь идёт через лес... Этой тропкой

В детстве бегал по ягоды я.

Мы уходим... Так будьте ж здоровы,

До свиданья, берёзки-друзья!

Как птицы, разлетаются деревенские мальчишки по широкой стране. Но навсегда в их сердцах остаётся память о старом лесе — воплощении родины, её красоты и мощи.

Сколько надо наук одолеть нам!

Сколько ждёт нас несделанных дел!

Для того ведь и созданы крылья,

Чтобы каждый из нас полетел...

Не грусти! Твоя гордая слава,

Твой немолчный зелёный прибой

Разнесутся далеко-далеко

В песнях птиц, окрылённых тобой.

(Перевод В. Тушновой)

Любовь к родине — это любовь к жизни, к её многообразным проявлениям.

Полнозвучность восприятия жизни — одна из главных черт лирики Джалиля тридцатых годов. В «Зимних стихах» (1935) он рисует звонкий студёный день, сверкание снега в лучах могучего солнца и восклицает: это — настоящие стихи!

Снег похож на белую бумагу.

Песню или стих писать начнём?

Солнце, наш поэт, познав отвагу,

Чертит по снегу пером-лучом.

Широко открытыми глазами смотрит он на мир и не может нарадоваться его неожиданно стройной, законченной красоте.

Вот на лыжах, в свитере зелёном,

Ели молодой под стать вполне,

Наполняя лес весёлым звоном,

Девушка моя спешит ко мне.

Вот мелькнула, поднимаясь в гору,

Вот остановилась у ольхи,

Я смотрю на снег, дивлюсь узору...

Это настоящие стихи!

(Перевод С. Липкина)

Жизнь богата, прекрасна, и поэт должен увидеть её красоту. Тогда и родятся «настоящие» стихи. Таково тогдашнее кредо М. Джалиля.

Нельзя не обратить внимания на узость жизненно-тематического спектра оптимистических произведений — лыжная прогулка, леса детских лет, бьющие из-под земли родники. Произведения вбирают в себя большей частью впечатления давних детских, отроческих лет пребывания в деревне Мустафино, в Оренбурге с его живописными рощами, тут и памятные места подмосковных Загорянки, Голицыно, где М. Джалиль катался на лыжах. Одним словом, радостные впечатления, отразившиеся в творчестве М. Джалиля, высвечивают узкий сегмент жизни самого поэта и те стороны его жизни и размышлений, которые впрямую не соотносятся с событиями, происходившими в стране.

Однако, отмечая это, следует сказать о другом, не менее, а, быть может, более важном, — здесь поэт идёт к открытию природы.

Для нас понятия экологии, понятия сращённости человека с историей Земли, её водами, горами, лесами, небесами естественны. Но надо помнить, что и великим умам XX столетия нелегко, не сразу открывалось единство социальной истории и истории Земли, катастрофичность социального развития, не соотнесённого с закономерностями эволюции жизни на планете.

Крутые разломы истории страны находили отзвук в его душе, они врывались в мир поэта.

Так, стихотворение «Слёзы мои высохли» поражает несходством с другими произведениями тридцатых годов. Поэта терзает тяжкое отчаяние: нет друзей, верных товарищей, угасает светлая надежда, не остаётся сил выносить жизнь. Страстный и прямой, Джалиль во весь голос говорил не только о счастье, но и о несчастье:

Слёзы мои высохли,

В руках нет сил.

Перестань, сердце,

Не гори, не гори больше.

Совсем уже высохли

Теперь мои слёзы.

Совсем не осталось

Вокруг товарищей.

С безнадёжной верой

Пройдут дни.

Долго горело, перестань,

Перестань уже, сердце.

Достаточно сказать об огромном напряжении жизни страны, достаточно напомнить о трагическом утверждении культа личности, чтобы объяснить появление у Джалиля этого стихотворения и ему подобных.

Поэта мучит чувство одиночества:

Ночной простор.

Я жгу костёр.

Вокруг туман, как в море.

Я одинок — простой челнок,

Затерянный в просторе.

М. Джалиль находит традиционный образ, полный глубокого значения. Костёр в кромешной ночи — символ одиночества и стремления преодолеть это одиночество, призыв — отзовись! — к другому.

Стихи эти — «Слёзы высохли», «Одинокий костёр», «Бывают ночи» — из архива поэта, они ныне печатаются с пометкой — «Между 1936 и 1939». Пометка эта редакционная, она относит эти произведения к периоду репрессий; однако вряд ли возможно — просто одним волевым решением — так уточнять их дату. Вернее говорить о тридцатых годах. В этих стихах отгадка очень существенных обстоятельств жизни, объяснение многого в судьбе и в поэзии М. Джалиля.

М. Джалиль всё чаще испытывает одиночество. В стране происходили серьёзные сдвиги, социальные разломы вовлекали в себя миллионы жителей города и деревни. А поэт был наделён даром сопонимания, даром вчувствования, даром предвидения. Названные стихи обнажают существование сложных психологических пластов в сознании писателя. Поэт всегда, как любая сильная творческая индивидуальность, подобен камертону, который осязает всю многозвучность мира, хотя осознанно может откликаться лишь на некоторые явления, происшествия, события. Одиночество, посещающее М. Джалиля, примета дисгармонии внутреннего мира поэта, разлада в его художественном сознании. Творческая психология — проблема весьма сложная, но всё сложное имеет свои простые аспекты, выявляется в наглядных вещах, проступает в естественных очевидностях. Поэзия М. Джалиля, помещённая в сетку крупных координат времени, воспринятая в целостности, позволяет понять, что писатель видел, знал, понимал и, наоборот, не осознавал, даёт возможность постигнуть, чем он руководствовался в обращении к той или иной проблеме или теме, в разработке тех или иных стилевых принципов. Случайно ли в тридцатые годы он в некоторой степени отходит от злобы дня и погружается в фольклор? Чем обусловлены наивность поэмы «Письмоносец», либретто «Ильдар»? Почему столь завершённа «Алтынчеч», трагическая по замыслу?

М. Джалиль с полудетских, с отроческих лет вошёл в среду комсомолии и никогда не порывал с ней. Среда эта становилась по составу иной, со временем комсомольских работников заменили журналисты, поэты, литераторы. Верность революционным заветам делала его выразителем идеалов его юности; М. Джалиль знал это, ценил — и оставался всегда верен этим идеалам.

Однако страна проходила полосу тяжёлых исторических испытаний — развёртывалась индустриализация, прошла коллективизация, в газетах освещался один судебный процесс за другим. Эти явления отразились в поэзии М. Джалиля — не впрямую, не в лоб, а в тех или иных особенностях тематики, проблематики, самого его творческого развития. Вряд ли он мог так, как мы, взглянуть на современные ему события. Джалиль очень рано ушёл из родной деревни и больше там не бывал. События в деревне времён перелома доходили до него в основном с полос газет. Поступь индустриализации его творчески не заинтересовала. К сожалению, и город остался для него не до конца раскрытым, в Казани он знал более всего рабфак, в Москве его окружением были преимущественно земляки, а во второй половине тридцатых годов — люди консерватории. Словом, биографически он не был включён в исторические переломы.

Но путь его для внимательного взгляда при несомненном сходстве с торной, одобренной канонами времени дорогой чётко индивидуален. Он индивидуален уже потому, что поэт остался верен проблематике, волновавшей его с юности, — человек и его внутренний мир. Он индивидуален и потому, что поэт был верен своему, к сожалению, не всегда скорому процессу художественного развития — его проблематика (личность и народ, личность и история) углубляется, разворачивается не под воздействием внешних событий, а по внутренней личной логике. Он всегда отвечает на вызов действительности, но отвечает по-своему и не столь быстро. Так создаётся обычное для писателя неполное — весьма различное у разных литераторов — совпадение с днём текущим и его заботами. Если в двадцатые годы, в их второй половине, он юношески азартно жил злобой дня, то в тридцатые годы М. Джалиль, хотя и продолжает откликаться на события, вызывающие общественный интерес, находится весь в поисках авторской позиции, которая позволила бы ему выразить полно, глубоко время и себя, быть в ладу с собой и со временем, найти единство между собой и народом. Он остался в стороне от воспевания вождизма, славословий тяжёлой колеснице эпохи, хотя и не смог избежать общей участи — соавторства в коллективных изданиях [1]. И в лирике, и в эпике М. Джалиль стремился сохранить — и приумножить — гуманистические, демократические начала. У него есть наивность, она идёт ещё от двадцатых годов. Однако время побуждало к иному, необходимо было всё более пристально всматриваться в главное — народные судьбы, народные традиции, народное слово.

События, связанные с репрессиями второй половины тридцатых годов, задевают и М. Джалиля. И его вызывают для бесед, и его многократно испытывают. Но всё это — словно каким-то подсознанием — им отвергается, исторгается из его реальности. К этому времени М. Джалиль уже взрослый человек, он смог держаться достойно. Не привели его эти события и к отказу от идеалов юности — за ними стояли судьбы отца и матери, брата и сестры, судьбы татарского народа, который увидел в революции путь к давним идеалам свободы и справедливости, который вынашивал эти идеалы без малого тысячелетие. Да и судьба тут была к нему — то ли москвичу, то ли казанцу — милостива, тучи собирались, но молния не ударила. Даже прямые печатные обвинения «Алтынчеч» в отступлении от социалистической идеологии не привели поэта к драматическому финалу. Судьба!

И всё же в эту пору он был одинок. Для возмужания личности требуется среда, люди. У него были друзья, великолепные, умные, люди больших знаний и воспитанного вкуса. Но слышал ли он слова полной правды, без которой нет высокого искусства? Трудно сказать, но вот «Одинокий костёр» и все названные стихи говорят только об одиночестве, в них звучит лишь глухое эхо грозных и трагических явлений:

Горит бурьян.

____________В густой туман

Он мечет сноп огнистый,

И смутный свет,

______________минутный след,

Дрожит в пустыне мглистой...

То красный блеск,

________________то яркий всплеск

Прорежет вдруг потёмки.

То погрущу,

__________то посвищу,

То запою негромко...

Огонь, светящийся во мгле,

Заметят ли, найдут ли?

На звук, летящий по земле,

Ответят ли, придут ли?

(Перевод Р. Морана)

Ответ на вопрос, заданный в последней строфе, содержится в другом коротком лирическом излиянии, так же, как и предшествующие стихи, не имеющем названия:

Бывают подчас длинные, тяжёлые

Ночи; сон не идёт, душа болит...

Но важно другое: у каждой ночи,

У каждой ночи есть свой конец.

Каждую ночь ломая, время идёт,

Алея, встаёт смелый рассвет.

Улыбаясь, восходит звезда Чулпан,

Рассеивая все горе-беды...

Ответ таков: поэт не знает, почему так сгустилась тьма, но он не теряет надежды, что опустившаяся безгласная, всеохватывающая ночь минет.

С этими стихотворениями своеобразно перекликаются другие, также оставшиеся неопубликованными и найденные затем в архивах. У поэта была тетрадь, на ней было начертано: «Тайны, воспоминания (лирический дневник)». Там более десяти стихотворений, написанных в эти же годы. Стихотворения — любовно-интимные. Помнится, мы с Н. Юзеевым в 1953 году в квартире А. Джалиль читали стремительную арабскую вязь этой тетрадки и смущались, словно бы нечаянно, не по умыслу прикоснулись к личной жизни поэта. Теперь они изданы — и в трёхтомнике, и в четырёхтомнике — переведены и воспринимаются как естественная часть его лирики. Архив поэта мы тогда с Н. Юзеевым просмотрели весь, и мы были, пожалуй, первыми, кто это сделал. И тогда же отметили, что такого рода дневников — не за двадцатые, не за начало тридцатых — там нет, хотя А. Джалиль сохраняла, сберегала любой листочек бумаги, где было хоть слово, написанное рукой поэта. Лирический дневник создавался и выделился как цикл в эти годы — 1936–1938. Объяснения мы тогда не нашли. Думается, возникновение цикла объясняется тем, что М. Джалиль в ту пору был склонен уходить в себя. Для него приобрели особое значение именно интимные, именно чисто личные переживания.

С точки же зрения историка литературы, интимная лирика эта — немалое завоевание татарской поэзии. Её особенность в том, что поэт рассказывает о трудной любви, подчас приносящей людям мучения и страдания. Так, в одном из стихотворений он изображает чувства человека, когда-то расставшегося с любимой, успевшего жениться и вот опять встретившего её и по-прежнему любящего («Мы расстались...»).

В другом стихотворении Джалиль обрушивается на людей, мешающих своими ханжескими требованиями расцвету любви:

Как-то странно жизнь моя сложилась!

Огонёчек тлел едва-едва.

Пылко полюбил я, всей душою,

А при встрече позабыл слова.

Как-то странно дружба завязалась!

Всё в ней было: искренность и страсть.

Но, два сильных, стойких человека,

Мы друг друга истерзали всласть.

И на всё запрет, везде опаска.

Молодое чувство не росло.

Да и юность пылкую с годами

Ветром мимолётным пронесло.

И стоишь, оглядываясь горько

На отрезок прошлого пути.

Кто же виноват, какая сила

Две души держала взаперти?

(«Хадие». Перевод П. Антокольского)

Последние строки в оригинале звучат несколько по-другому. Поэт пишет: «Какая же вина есть у чувств? Почему закрыты на замок души людей?» Любовь теряла красоту и силу, сталкиваясь с недоверием и пренебрежением.

Но поэт верит в то, что истинная любовь проложит себе путь всегда. Он пишет:

Как нежно при первом свиданье

Ты мне улыбнулась, я помню.

И как ты, в ответ на признанье,

Смутясь, отвернулась, я помню.

Меня ты покинула вскоре.

Отчаяние сердце прожгло мне.

Как часто я плакал от горя

В бессонные ночи — я помню.

Как сон, пронеслись те печали,

По давним приметам я помню:

Любовь — холодна, горяча ли —

Не гаснет. Об этом я помню.

(Перевод В. Звягинцевой)

Вся глубина человеческих отношений, вся долгая и трудная жизнь сердца уместились в три строфы. Это ёмкое и глубокое лирическое произведение — предвестник моабитских стихотворений.

Совсем по-новому звучит тема гражданской войны. Память Джалиля сберегла такие её эпизоды, которых не было в стихах двадцатых годов.

Отделение красноармейцев, уставших от погони за бандой белогвардейцев, располагается на отдых в избушке бабушки Сарби (стихотворение «Бабушка Сарби», 1936):

Осенний лился леденящий дождь.

В село вошли мы. Было уж темно.

Издрогшие усталые бойцы,

Мы постучали в низкое окно.

«Испуганная, дряхлая» бабушка Сарби поначалу недоверчива, но вскоре она оттаяла.

Когда же — кто мы — бабка поняла,

Смягчилась, стала вдруг совсем другой,

Достала, постелила на печи

Единственный тюфяк свой пуховой.

— Сынки! — она сказала. — Печь моя

Натоплена, закрыта в самый срок.

Влезайте-ка на печку и в тепле

Поспите там, как люди, хоть разок!

(Перевод В. Державина)

Прошло время, другой стала родная земля, на которой когда-то гремели бои, но поэт не забыл «материнской ласки» бабушки Сарби. Трагедии гражданской войны Джалиль воссоздаёт в бытовой картине.

Были среди написанного в эти годы поэтом и стихи посредственные. М. Джалиль продолжает, как и прежде, откликаться на новые явления, понятия. Так появляется стихотворение «Парашют» (1936), «Песня о красном лётчике» (1933), «Пожар» (1933), «К полюсу» (1933), примечательные лишь упоминанием новых профессий, последних событий. Есть в его стихах и мотивы, которые ныне читаются с печалью — о бдительности, переходящей в подозрительность. Но они у него, словно внезапная тень, летучи. Есть и просто плохие стихи. Это, скажем, также «Песня о пионерке Мамлакат», «Девушка-милиционер» (1935), «Молодые» (1936), «Из Крыма», «Ветер» (1937). Мелочи выдаются за главное в жизни народа (путёвка в дом отдыха объявляется в стихотворении «Из Крыма» идеалом счастья). Но подобных стихотворений немного, написаны они, очевидно, небрежно, и не они определяют облик поэзии Джалиля.

Ныне поэт стремится к созданию законченного художественного образа, уйти от натуралистической точности деталей и фактов. Это можно проследить, например, по его работе над стихотворением «На ржаном поле» (1937). На рассвете комбайнёр Зайнаб выезжает в поле. Начинает свою работу и солнце. Между ними развёртывается соревнование: кто быстрее дойдёт до горизонта?

До сих пор такого не бывало,

Чтоб сумела девушка пройти

За один лишь день ржаное поле,

Обгоняя солнце на пути!

Солнце в гору —

И смуглянка в гору!

Неразлучны верные друзья,

Оба лучезарны и румяны,

Их двоих остановить нельзя...

(Перевод А. Штейнберга)

Труженику полей, который встаёт с солнцем, весь день работает под его лучами и ложится, когда оно заходит, естественно видеть в солнце своего напарника, такого же, как и он, работника.

В первом варианте стихотворения (архив поэта) оно заканчивалось следующими строками:

На краю поля её ждёт бригадир.

В одной руке у него — букет цветов.

В другой — знамя.

Оно, развеваясь,

С нетерпением ждёт Зайнаб.

Готовя рукопись к печати, Джалиль убрал эти строки и дал другой финал:

Нынче солнце позади осталось...

В честь Зайнаб шумит зелёный лес.

Птичий хор поёт, и ветер дышит

Предвечерней свежестью с небес.

Солнце, закатясь наполовину

За черту пылающих полей,

Словно знамя алое вручило

Молодой сопернице своей.

(Перевод А. Штейнберга)

Флагом победы был для Зайнаб закат солнца. Появление же бригадира с цветами и знаменем в руках не только разрушило бы поэтическую ткань повествования, но и привело бы к лакировочности. В этом маленьком факте отражается то обстоятельство, что творчество равно подчинено и критериям художественности, и требованиям совести, правды. Их не отделить, их не разорвать.

Свидетельством непрерывного преобразования его поэзии стали и пейзажные стихотворения. Конечно, это не признак решительного её обновления. Но это примета того же движения М. Джалиля к вековечным основам литературы, призванной запечатлеть человека в его отношении к обществу, к истории, к природе.

Пейзаж в поэзии Джалиля двадцатых годов фактически отсутствовал, поэт как бы не видел природы, не замечал её. Захваченному энтузиазмом тех лет Джалилю казалось совершенно ненужным обращение к природе.

Татарская древняя и средневековая поэзия вообще почти не знала пейзажа, замыкаясь в кругу проблем морали, нравственности, философии, религии. Лишь в XIX–XX вв. в ней пробуждается внимание к окружающей человека природе. По-настоящему широко пейзаж вместе с новым, более глубоким мироощущением входит в татарскую поэзию прежде всего благодаря Г. Тукаю, М. Гафури, X. Такташу, X. Туфану, С. Хакиму.

В тридцатые годы Джалиль также создаёт ряд пейзажных стихотворений: «Звёзды» (1936), «Облако» (1936); во многих его произведениях встречаются зарисовки природы — «Парная яблоня» (1937), «Следы лыж» (1936), «На ржаном поле» (1937). Особенностью пейзажа Джалиля является его подвижность, изменчивость. Поэт обычно берёт одно явление (наступление вечера, дождь и т. п.) и показывает его в развитии.

От строки к строке он полнее раскрывает увиденное, идёт вслед за изменениями в природе. Вот как пришёл на поля дождь (одноимённое стихотворение, 1937):

Солнце скрылось за облаком,

Облако всё ширилось.

Синеватый туман покрыл горы.

Приближается дождь...

Тихо потрогал ветер травы,

Рябь пробежала по озеру.

Камыши на берегу

Зашуршали, закачались.

Внезапно блеснула молния.

Неторопливо упала первая капля.

Облако пришло, и дождь

Полил как из ведра.

Поле привольно вздохнуло.

По оврагам побежали ручьи.

Глотая капли воды, радуясь,

Засияло, заблестело поле.

Дождь быстро ушёл,

Волоча за собой туман.

Он спешил напоить

Соседние широкие поля.

Из-за облака выглянуло солнце.

День быстро разгулялся.

Сердце не вмещает радости,

Как хороша природа!

В произведениях, где вводятся картины природы, наиболее сильно сказалось влияние фольклора. Следуя традиции татарского народного творчества, Джалиль, давая небольшие пейзажные зарисовки, обращается к устойчивым образам (ветра, листка и т. п.).

Подул весенний ветер,

И сорванный листок

Легко и осторожно

В мою тетрадку лёг.

Быть может, это ива,

Не зная языка,

Мне душу открывала

При помощи листка...

Подуй, весенний ветер,

Теплом своим дохни

И сердце дорогое

Дыханьем всколыхни.

Чтобы, как этот, ивой

Подаренный листок,

Ко мне письмо от милой

Упало на порог.

(«Ива». Перевод В. Тушновой)

В этом стихотворении (1939) нам всё знакомо по народным песням: и весенний ветер, и листок дерева, приносящий привет от любимой, и поклонение любимой, и радостное желание любить, творить. Но в то же время для Джалиля важны именно его чувства, его настроения.

Ещё в середине двадцатых годов Такташ, после увлечения модными в то время литературными течениями, круто повернул к народному творчеству. Его поддержал ряд поэтов. Позднее, на рубеже двадцатых — тридцатых годов, к фольклору обращаются и многие другие писатели. Выступление А. М. Горького на Первом съезде советских писателей подкрепило эту тенденцию. Тридцатые годы стали не только для татарской, но и для всех литератур народов СССР эпохой овладения богатствами народного творчества.

Принципиальной основой поворота к народному творчеству явилось стремление быть ближе к народу, к крестьянам и рабочим. Этот поворот привёл к некоторому обновлению литературы. Однако та бесспорная истина, что художественная литература использует традиции не только фольклора, но и национальной и мировой классики, подчас предавалась в эту пору забвению. А это приводило к сужению эстетического кругозора, к ограничению творческих возможностей писателей.

В тридцатые годы появилось огромное количество стилизаций под фольклор. Их создавали Н. Баян, Ф. Карим, Ш. Маннур, К. Наджми, А. Кутуй, X. Туфан, А. Исхак, С. Хаким, М. Садри, А. Юнус.

Стилизация явилась одним из способов овладения изобразительными средствами фольклора, и с этой точки зрения обращение к ней было вполне оправданным. Однако преобладание в литературе стилизаций, которое наблюдалось в те годы, свидетельствовало о серьёзном неблагополучии в литературе, о нарушении её связи с действительностью.

Среди произведений тех лет было много подделок под фольклор. М. Джалиль, рецензируя сборник «Советские песни», отмечал, что некоторые вошедшие в него песни «не народные, а подделки... Множество песен является грубой фальсификацией, — видно, что составители сами придумали их и внесли в сборник как народные» [1]. Джалиль требовал отказаться от искажения народных песен. Впоследствии, в 1940 году, в докладе на общем собрании татарских писателей, поэт вновь обратит внимание на нетерпимость искажения фольклора. Молодой писатель Н. Зариф написал «Хитрости Джанбатыра и Бикбатыра». «Автор очень просто понял свою задачу: бери какую-нибудь народную сказку и переложи её сюжет стихами! Автора совершенно не интересует художественная ценность произведения и его идейная направленность. Нужно пресечь эту игру с народными сказками, искажение их художественных особенностей, протаскивание халтуры под видом подражания народной сказке» [2].

Джалиль призывал беречь красоту народной песни.

Его собственные песни отличаются благородством и глубиной выраженного чувства при чисто народной форме. Многие любовные песни Джалиля, такие, как «Тоска» (1936), «Земляника» (1937), широко распространились и стали поистине народными. Вот песня «Тоска»:

Я рву цветы полевые,

Раскладываю на стёжке твоей.

___Я тоскую, сердце моё,

___Я тоскую по тебе,

Как я выдержу свою тоску?..

Ветер веет прохладой,

На траву падает роса.

___Как приятно будет,

___Как весело будет

Встретить любимого моего!

Эта песня — как бы мозаика из фольклорных образных выражений. Заимствуя целиком изобразительные средства народной песни, поэт использует их для передачи определённого настроения. В своё время Г. Тукай высказал интересную мысль о том, что первая и две вторые строки в народной частушке связаны друг с другом, но эта связь скрыта. Фальсификаторы легко строчили стишки в народном духе, соединяли двустишия только рифмой. Джалиль утверждает: «Мы видим, что в настоящих, образцовых произведениях народного творчества между строками песни имеется очень точное, художественно ёмкое единство, связь. Эта связь не ощущается лишь при поверхностном взгляде» [1].

Сам Джалиль написал множество песен: «Пусть песня моя будет подарком» (1936), «Песня о богатыре» (1936), «Ручей» (1936), «Прощание» (1934), «Моряки» (1934) и др.

Умение Джалиля подчинять народно-поэтические изобразительные средства своим художественным задачам особенно ярко видно в стихах о деревне.

В 1932–1934 годах Джалиль работает в газете «Коммунист» (издавалась в Москве на татарском языке). Но он меньше всего сидел в редакции газеты. Он постоянно выезжал в районы страны, побывал в подмосковных городах и сёлах, в астраханских степях, в районах Татарии. Оттуда он привозил богатый материал для очерков и стихотворений. Его очерки публицистичны; но и в них виден зоркий глаз писателя [2].

В «деревенских» (они публиковались в «Коммунисте» с подзаголовком — «из деревенского дневника») стихах Джалиль обращается к образной народной речи.

Снег сегодня,

____________как чекмень истлевший, —

Полы в дырах,

_____________локти поползли.

Не прикрыть протёртой одежонке

Смоляную наготу земли.

Сопоставления весеннего пейзажа с порванным чекменем (верхняя одежда) в фольклорных произведениях не найти, но оно, несомненно, органично для народной речи, речи образной и точной. Образ этот не просто яркая пейзажная зарисовка. Он соответствует всему содержанию произведения.

...Некстати нам весна!

Мы по бездорожью сани тащим,

К севу не готовы семена.

От одной к другой заплате снежной

Скачем, чтоб худой чекмень зашить,

С тяжкой возвращаемся поклажей...

Ранний сев? — Куда уж нам спешить!..

(«На весенней дороге», 1933. Перевод А. Штейнберга)

Чекмень, рваный и истлевший, — символ бедности, нерасторопности. А об этом-то и говорится в стихотворении.

Конкретно-бытовое произведение поэт и строит на образах с бытовой окраской, не обращаясь без нужды к народно-песенным оборотам.

Таким образом, восприняв культуру фольклорного слова, Джалиль не стал её рабом, он творчески использует изобразительные средства народной поэзии.

2. ПОВЕСТЬ О БУЛАТЕ И ФАЙРУЗЕ

Обращение к фольклору отразилось не только на лирике, но и на эпических произведениях Джалиля. Плодом этого увлечения явились «Письмоносец», «Алтынчеч». В эти годы у Джалиля растёт желание говорить о важных проблемах, раскрывая их на широком материале, рисуя значительные характеры в их развитии, — иными словами, Джалиль стремится к созданию больших эпических полотен.

Движение к такого рода произведениям обрело у М. Джалиля свои формы, выразилось в обращении к фундаментальным понятиям природы, истории, к феномену человека и нации. Эти категории ещё на начальном этапе его творчества, а затем и в последующее время, особенно в тридцатые годы, разрабатываются в лирике. Путь был таков: природа — человек — история — нация. В центре, конечно же, был человек, проблемы его свободы, детерминированности его личности. В поэмах и становятся героями, окружающими человека, формирующими его и испытывающими его воздействие, — история, природа, нация. Национальное рассматривается поэтом как родовое человеческое качество — качество общечеловеческого порядка, как общечеловеческая ценность. И ценность, неотрывная как от национальных достоинств, так и от уважения национального достоинства всех людей, всех племён, народов. Природа и социальное выступают в слитности, как начала взаимопитающие и взаимоподдерживающие. В «Ильдаре» М. Джалиль смог рассказать ярче всего о яблоневом саде. В «Письмоносце» национальное своеобразие народа стало фундаментом индивидуальной самобытности и красоты его героев. В «Алтынчеч», уходя в глубь истории, М. Джалиль поставил проблему свободы и рабства, личного и национального достоинства, войны за независимость и борьбы за дружбу народов; судьба человека и нации сливаются и выступают как выражение судеб человека, судеб человечества и мира.

Таков был ответ поэта М. Джалиля на вопросы, заданные тридцатыми годами. Ответ, который складывался в труднейших испытаниях, сопровождался обращением к татарской классике, к богатствам фольклора родных краёв, к опыту советской и мировой культуры. Ответ, который вызревал в работе над проблематикой, над словом. Отсюда бесконечное множество начатого и брошенного в архиве поэта, десятки вариантов, из которых подчас ни один не удовлетворял поэта. Не случайно из всего, что написано М. Джалилем до войны, опубликовано было не более трети. И опубликовано не всегда лучшее. Сейчас, когда печатается почти весь архив, забывается главное — это лишь поиски. Результаты работы поэта не столь объёмны, но и не малы. Очевидно, хорошо бы издать однажды том того, что издал бы сам поэт, уцелей он в Отечественной войне. Но это — умозрительная затея ещё и потому, что поэт наверняка многое бы и переписал, и отредактировал даже из числа лучших своих произведений.

К Джалилю трудно приходили широта охвата национальных судеб, искусство художественного выражения национального своеобразия. Н. Юзеев, на наш взгляд, правильно замечает, что в поэмах «Отрывки», «Больной комсомолец» Джалиль «не придаёт значения раскрытию национальных особенностей характеров» [1].

Это умение медленно приходило к Джалилю и в пору зрелости. Говоря об этом периоде творчества поэта, К. Зелинский писал: «...Навыки газетного работника и пропагандиста, на мой взгляд, отрицательно сказывались своей оборотной стороной на иных стихах Мусы Джалиля — в излишне лобовом решении, в лобовой публицистичности, хотя глубоко искренней в своей основе, но в то же время порой проходившей мимо переживаний, раздумий, которыми живёт человеческая душа, всегда богатая оттенками, как небо над нашими головами.

Работа над драматической поэмой „Алтынчеч“, в которой было устранено прямое публицистическое решение, позволило Мусе Джалилю, погружаясь в песенные мелодии родного народа, в живую стихию фольклорных образов, внутренне развернуться как художнику» [2].

Роль поэмы «Алтынчеч» в обновлении эпики, да и всей поэзии Джалиля, велика. Не только эта поэма определила «важный этап в художественном развитии Мусы Джалиля» [3], этап, характеризующийся обращением к народным истокам художественного слова, к первоосновам татарского характера. Он отразился и в лирике. Но в «Алтынчеч» Джалиль подошёл к искомому, к основам народной истории, её смыслу.

Правда жизни — это не те её явления, которые лежат на поверхности. «Чтобы писать правду, надо глубоко знать окружающий мир, вникнуть в его сложные процессы. Некоторые ограничиваются простым призывом „кипеть в жизни, вариться в ней“.

Это верно, но если ты малограмотен, то сколько ни варись в ней, не проникнешь в её глубины. Для этого нужно много читать... Не говоря уж о решениях партии, правительства, официальных документах, надо знать и историю, философию, психологию и многое другое...» [4]

Джалиль ополчается против надуманных ситуаций и нежизненных образов, против увлечения модными схемами. Писатель Кави Наджми создаёт либретто для оперы под названием «Разия», где весело и остроумно рассказывает о молодёжи села. Но, вводя образ врага, вредителя, ломает стройный сюжет, нарушает течение либретто. «Вообще тема вредительства введена в это произведение насильно, она не правдива и не убедит зрителя» [1], — говорит М. Джалиль. Поэт, выступая за гармонию формы и содержания произведения, бывает беспощаден и решителен. Высокое художественное совершенство — совершенство концепции, характеров, сюжета, языка — неуклонно отстаивается М. Джалилем. Поэт требует национальной определённости и героев, и изображаемой действительности, и языка. Рецензируя прозу X. Усманова, Джалиль пишет: «Без нужды употребляются русские слова (вместо „жыелыш“ — собрание). Встречаются нарушения правил грамматики... Подчас, в подражание русскому словоупотреблению, искажаются татарские слова» [2]. X. Усманов — сейчас блестящий стилист, прекрасный знаток татарского языка, и возможно, что здесь сыграло определённую роль и выступление Мусы Джалиля. Башкирский писатель Гайнан Амири, например, с благодарностью вспоминает рецензию на его первые опыты, написанную М. Джалилем [3]: «Критика Мусы Джалиля заставила меня посмотреть на литературное творчество совсем по-новому — требовательно». Г. Амири пишет, что критика М. Джалиля была лишена вульгарно-социологического подхода, распространённого в то время. «Вправду говоря, в ту пору эти требования были новостью не только для меня, но и для многих писателей» [4].

Большую роль в овладении эпическими жанрами сыграло обращение Джалиля к мировой классике. Он перевёл на татарский «Арион», «На холмах Грузии», «Я здесь, Инезилья» А. С. Пушкина, отрывки из «Витязя в тигровой шкуре» Ш. Руставели, циклы стихотворений Т. Г. Шевченко, Н. А. Некрасова, В. В. Маяковского. Переводил Джалиль и песни В. Лебедева-Кумача, М. Голодного. Джалиль изучает самых разных поэтов: Бальмонта, Брюсова, Светлова. В домашней библиотеке у него «Фауст» Гёте и томик Кунанбаева. Поэт стремится овладеть культурой современного стиха.

Всё это сказалось на его творчестве не сразу. До опубликования наиболее значительного довоенного произведения Джалиля — «Алтынчеч» — он напечатал несколько небольших поэм, которые были пробой сил, новых языковых средств. В них затрагиваются самые разнообразные темы: звериный расизм фашистов — «Джим» (1935), благородный труд врачей, сражающихся со смертью, — незаконченная поэма «Врач» (1940), посвящённая доктору Хазановой.

Почти все татарские поэты в эти годы много пишут о деревне, о колхозниках. В историю татарской литературы вошли поэмы Ш. Маннура «Дядюшка Гайджан», «Один вечер из тысячи», А. Файзи «Степь и человек», Н. Баяна «Дождливая ночь», Ф. Карима «Шумный рассвет», С. Баттала «Мусаллям».

М. Джалиль в своих первых поэмах о деревне ещё не может избавиться от шаблонов, угнездившихся в литературе. Вот, например, начало поэмы «Джиган» (1935):

Кончается лето. Плоды созрели, —

___Румяны, сочны.

Цыплята, что вылупились весною, —

___Крупны и жирны.

У стройных берёз опадают листья

___И реют вокруг.

Готовятся дикие гуси и утки

___К отлёту на юг.

Ленивое и нежаркое солнце,

___Осенняя тишь;

В тумане скрывается вечерами

___Река Саилмыш...

Моркови нарыли на огородах —

___Возами везли;

Багровые помидоры пылают,

___Склонясь до земли...

(Перевод С. Обрадовича)

Щедрые краски поэмы не могут скрыть худосочности героев. Джиган и Герей жили дружно. Но вот Джиган стала прославленным бригадиром, заслужила уважение людей, и Герей недоволен.

Забавно! — Герей размышлял с досадой, —

___Где смысл? И какой?

Жена — командир, верховодит всюду,

___А муж — рядовой...

Произошла ссора, и Герей был побеждён; он вновь пришёл в бригаду.

Дом — полная чаша. Трудолюбивый,

___В почёте Герей;

Кленовая ложка плавает в масле

___От трудодней.

Ничтожность, беззубость конфликта не давала поэту возможности «развернуться» как художнику, создать ёмкие, глубокие человеческие характеры.

Характерна в этом смысле и другая его поэма «Директор и Солнце» (1934–1935). В ней действуют сказочные образы Земли, Солнца. В «Песне про Землю» Джалиль пишет:

Белый чекмень снимает земля,

Голой остаётся земля.

Умывается весенней

Дождевой водой,

Она лучится на солнце,

На солнце загорает, чернеет,

И вот тогда мы одеваем

Её в новенькое платье,

Сатиновое, зелёное...

Солнце — это всеобщий друг и любимец, без его ведома ничего не происходит на земле: не цветут поля, не встречаются люди, не спорится работа.

Рядом с этими яркими образами люди выглядят маленькими и неинтересными. Их в поэме немного: директор совхоза и рабочие — ударница Джамиля и лодырь Карим. И знаем мы о них тоже немного. Директор целые дни на полях, и бедное Солнце никак не может его поймать. Джамиля работает хорошо. А Карима впору выгнать из совхоза.

Поэма эта явилась литературным экспериментом. Джалиль сумел найти живые, выразительные средства для создания сказочных образов Земли и Солнца, но нарисовать характеры людей села ему не удалось.

Джалиль не был доволен поэмой. В основном законченная, вполне готовая для публикации, она осталась в архивах поэта и при его жизни не печаталась.

Джалиль редко бывал удовлетворён своими произведениями. Даже поэмы «Письмоносец», «Алтынчеч» увидели свет лишь перед самой войной. И это отношение поэта к своим произведениям можно понять: с огромным трудом прорывался М. Джалиль от агитки, от газетного скороспелого отклика к жизни современника, к жизни народа. Ему не доставало концептуальности мышления, зрелого художнического взгляда на историю и современность.

Поэма «Письмоносец» (начата в 1935 году, закончена в 1938-м, напечатана в 1940 году) явилась своеобразным художественным итогом работы Джалиля над произведениями о современности. В ней нашли отражение как достоинства, так и недостатки, присущие этим произведениям.

Главные герои поэмы — почтальон Булат и бригадир Файруза. Это обычные люди, ничем не примечательна и обыкновенна их жизнь. Они любят друг друга, но не могут объясниться и терзаются сомнениями. Писатель с первых же строк стремится дать представление о том, о чём он, собственно, пишет:

Истомлён Тимербулат,

Почтальон Тимербулат

В бригадира Файрузу

Так влюблён, что сам не рад.

(Перевод Т. Стрешневой)

Джалиль ставил задачу действительно художественную — рассказать о любви, о современниках. Там, где он верен своей задаче, он — истинный поэт. Там же, где он вводит героев своих в штампованные ситуации, он терпит поражение.

Сюжет поэмы традиционен для татарской литературы. История любви запечатлена в знаменитой восточной легенде «Лейли и Меджнун», в татарском варианте «Тахира и Зухры» Курмаши, во многих классических произведениях татарской советской литературы. Г. Кашшаф, соглашаясь с утверждением о традиционности сюжета джалилевской поэмы [1], указывает на необходимость отметить, что традиция эта характерна не только для восточной и древней татарской, но и для советской татарской литературы — поэзии, прозы, драматургии [2]. И это действительно так.

Говоря о традиционности использованного поэтом сюжета, нужно подчеркнуть бросающуюся в глаза разницу между «Письмоносцем» и классическими произведениями с подобным сюжетом. Впервые воссоздаётся любовь счастливая. Но и её ожидают препятствия, вызванные естественной трудностью для героев раскрыться в своих чувствах.

Джалиль, следуя традиции, закреплённой произведениями Курмаши, М. Файзи, широко вводит в произведение мотивы татарского народного творчества.

Образы Булата и Файрузы разработаны в духе татарской песенной стихии. Файруза и Булат — лучшие из лучших, самые красивые, самые трудолюбивые. О Файрузе слагали стихи и песни.

Разве много двадцать лет?

Это юности расцвет.

Ивы стан её стройней,

Щёки — зорьки розовей,

Ярче вишни алый рот,

А слова как сладкий мёд.

«Вдоль по улице пройдёт,

Чёрной бровью поведёт, —

На лугах и на полях

Молодёжь о ней поёт...»

В истории любви героев вскрывается чисто национальный склад их характеров. Булат не осмеливается заговорить с предметом своей страсти. А когда он получает на почте и передаёт Файрузе таинственные письма с неразборчивым обратным адресом, идущие к ней каждые десять дней, то теряется совсем: он путается, считая письма.

Согласно национальным традициям, нет ничего выше страсти, не осмеливающейся проявиться.

Вы не знаете,

____________как сладка,

Как сильна эта скрытая любовь!

Сто солнц заменяет

Одна милая улыбка.

Булат ничем не выдаёт себя. Не показывает своего чувства и Файруза. В конце концов Булат решает написать Файрузе письмо. До революции татарские юноши и девушки в деревнях могли общаться преимущественно с помощью писем. И хотя породившие этот обычай порядки ушли в прошлое, но особая симпатия к письмам осталась и в народе, и в литературе. Многие свои стихотворения X. Такташ именовал письмами. Письма воспеваются в сотнях современных частушек; письмо — уже устоявшийся фольклорный образ, знак любви, тоски. В письме Булата проявились скромность и робость влюблённого, так характерные для лирики Тукая, для народных песен. К письму Булат приложил стихотворение, без которого также не обходится татарский или башкирский юноша, когда он пишет любимой. Интересно, что стихотворения-четверостишия вообще часто можно встретить в татарских письмах. В этом сказалась огромная поэтичность, художественная одарённость народа. Муса Джалиль отразил эту дорогую для него чёрточку характера родного народа.

Любовь Булата к Файрузе сталкивается с чувством долга, ответственности. Письма, которые ежедневно получает Файруза от неизвестного корреспондента, относит Булат. И однажды в сумке его оказались два письма бригадиру: его собственное и неизвестного, в котором Булат подозревает соперника. Может, уничтожить своё письмо? Булат становится комичен в своей безыскусной прямоте и простоте.

Он честный письмоносец.

Он известен всему району.

Как же поднимется рука

Выбросить письмо?

Булат уже расписался, как почтальон, в его получении и потому обязан во что бы то ни стало его доставить.

В наивности этой ситуации отражена особенность замысла поэта, рисующего характеры прямые, доверчивые, искренние.

Безмерно любящие, Булат и Файруза не теряют и гордости, и скромности, и самолюбия. Два месяца прошло с тех пор, как отправлено письмо Булата, а ответа нет. Разговор начинает Файруза:

— Я, наверно, во всём виной,

Ты обиделся, знаю, да?!

На письмо твоё и стихи

Не ответила я весной.

Рассердился ты, милый мой!

Но ведь время шло не в гульбе,

Я ведь в поле до темноты...

А потом, сознаюсь тебе,

Не пишу красиво, как ты...

Не владею я так пером.

Я тебе завидую в том...

Может, нынче достанет сил,

Всё открою я, на словах...

Булат, перестрадавший, передумавший многое, уже не в силах так быстро, так легко поверить, открыться. Булат не ждёт ничего хорошего от продолжения разговора и резко перебивает:

Можешь смело поверить мне:

Не случалось ни слёз мне лить,

Ни гореть в проклятом огне,

Что любовью привыкли звать.

Никогда не стал бы страдать!

А письма, стихи —

________________просто так,

Написал я для баловства...

Файруза замолчала. Но пройдёт время, и она сама напишет письмо Булату.

Оба героя — индивидуальности. Задорная, любящая плясать, петь и смелая Файруза — это современница Джалиля. В отличие от Файрузы Булат — робок, несмел, не так предприимчив и энергичен.

Одной из главных своих задач Джалиль считал ясность изложения, которая сделала бы поэму доступной для любого читателя. Он ввёл в текст поэмы ряд повторений. Приблизительно в одних и тех же выражениях говорится о волнении Булата при встрече с Файрузой, появление Файрузы каждый раз также сопровождается одними и теми же словами. В поэме часто звучат песни. Они создают тот фон, на котором происходят важные события в жизни Файрузы и Булата. Вообще вся поэма воспринимается как песня о любви, о светлых, покоряющих своим обаянием людях. Песня сменяется плясовой запевкой, изображение танца — живой бытовой сценкой, лирическим монологом, пейзажем.

Лиризм поэмы усиливается постоянным присутствием в ней личности автора, его вмешательством в происходящее. Рассказав о любви Булата и о том, что Файруза пока делает вид, будто не замечает его чувства, автор добавляет:

Эх, Файруза, милая,

Почему ж ты так делаешь?

Зачем сердце джигита

Режешь на куски?

Автор обращается к читателю, комментирует поступки героев, спорит с ними, досадует, радуется, печалится — словом, живёт в поэме как самостоятельный полнокровный образ.

Я тоже ходил голубыми полями,

Росы ощущал освежающий холод.

Сбивая с кустов семицветное пламя,

Я тоже влюблён был, я тоже был молод.

Любовь вместе с юностью к нам приходила,

Сияя звездой, предвозвестьем рассвета,

Твою и мою она жизнь вдохновила,

Но ты это знаешь, ты пережил это!

И с радостным чувством, глубоким и чистым,

Я мысленно снова на озере синем,

Где юность прошла, где на луге росистом

Следы моих ног ещё видны поныне.

Джалиль хорошо знал фольклор и умел отыскать в нём никем не отмеченные, не увиденные интонации, краски. Он подметил в народных песнях своеобразную «философичность» описаний. Так, поэт рассуждает:

И весна бывает, и зима бывает,

Озёр края покрыты льдом бывают,

В сердце девушки парень бывает,

На душе у парня девушка бывает.

И весна бывает, и зима бывает,

Дни холодные бывают.

Хотя и бывают холодные дни,

Огонь — в сердце бывает.

Древняя, как мир, мудрость — «всё бывает» — согревается улыбкой — «в сердце огонь бывает». Фольклорные образы по-новому звучат у Джалиля, воспринимаются как своеобразные «открытия».

Так создаётся живое, энергично развивающееся повествование. Это не просто поэма, а представление. Вероятно, к ней легко было бы написать музыку, превратить её в спектакль.

В стиле поэмы сливаются три речевых потока: песенный, повествовательный и разговорный. Единство их придаёт свободу рассказу, позволяет легко менять интонации, эмоциональные планы произведения. Песенная струя соединяется с бытовой речью современного жителя села, переходит в кристально ясную, литературную речь, впитавшую лучшие традиции Тукая, Такташа.

Поэма насыщена народными поговорками, присказками, традиционными образными выражениями.

Булат радуется тому, что полна его сумка, что в ней много газет и журналов. И сразу новый поворот: он вспомнил любимую, ему стало грустно.

Всё это так-то так...

«Задуди-ка ты в курай!» —

Так говорили старики,

Когда дело не ладилось.

Народная пословица помогает поэту передать перелом в настроении героя.

Стремясь добиться простоты изложения, Джалиль делает каждую строку самостоятельной по смыслу и в грамматическом отношении. Переносятся лишь самостоятельные части предложения. Одна фраза обычно укладывается в одну, максимум две строки.

Поэтическое обаяние поэмы во многом зависит от богатства её ритмических форм. Каждая песня, каждый эпизод движется в своём ритме. Ритмические потоки переходят один в другой, переплетаются, создавая богатейший интонационный рисунок. Эта сложность интонационных переходов не является самоцелью и полностью подчинена идейным задачам.

Джалиль насытил «Письмоносца» богатыми рифмами, создал особый рифмический рисунок. Большие строфы (12–15 строк) объединяются подчас одной рифмой. Цель Джалиля — добиться единства в пёстрой сложности поэмы.

Однако цельность и единство поэмы всё же оказались нарушенными. Кроме Булата и Файрузы, в произведении есть ещё и другие образы: начальник почтового отделения Емельянов, академик, с которым переписывается Файруза, работники почты, подружки Файрузы.

Булат долгое время страдает, убеждённый, что Файруза пренебрегает любовью простого почтальона. Он собирается даже уйти с работы. Но все его опасения оказались напрасными. Файруза сказала ему о своей любви, а на торжественном собрании почтового отделения объявили, что он — лучший работник. Булат едет в Москву учиться на инженера связи. Файруза тоже не засиживается в бригадирах, её посылают в Москву, как и Булата. Поэма завершается картиной их отъезда.

Все эти сюжетные линии возникли из-за стремления Джалиля показать своих героев «всесторонне»: не только в любовных коллизиях, но и в трудовой деятельности, в общественном окружении. Однако сделано это чисто описательно. К тому же Джалиль прибегает здесь к неестественно розовым краскам. А жаль! Поэма могла бы состояться как крупное достижение.

Поэма, по существу, окончена, когда молодые люди объяснились в любви и зазвучали свадебные песни. Но после этого идёт ещё несколько страниц — рассказ о сборах героев в Москву.

Но при всех недостатках «Письмоносец» — примечательное произведение, свидетельствующее об огромном потенциале татарского фольклора, об огромных творческих возможностях М. Джалиля.

3. ИСТОРИЯ И НАРОД

В 1934 году при Московской государственной консерватории открылась Татарская оперная студия. «Главная задача этой студии — подготовка кадров певцов и композиторов для будущего татарского оперного театра» [1]. В то же время студия должна была готовить и репертуар. «Опера рождается на литературном материале. Основа оперы — хорошее в драматургическом отношении, содержательное, высокохудожественное либретто» [2], — писал М. Джалиль. В 1935 году при студии организуется литературный сектор; во главе его становится Муса Джалиль.

Трудно было сделать лучший выбор. Джалиль хорошо разбирался в музыке. Он был человеком высокой культуры, хорошим организатором [3]. Энергичной деятельности Джалиля в основном и была обязана студия тем, что 17 июня 1939 года в Казани открылся оперный театр с богатым репертуаром.

Татарской оперы до революции не существовало. В конце двадцатых годов в Казани создаются первые оперы — «Сания» и «Рабочий». Последняя написана на либретто М. Гафури (по его поэме «Рабочий»). Но эти оперы были очень далеки от совершенства, и татарская опера угасает, чтобы возродиться уже в 1939 году.

В первые годы работы студии литературный сектор занимался переводом на татарский язык арий, романсов, песен. Так, в 1937 году Джалиль переводит около десяти песен и романсов на слова Пушкина, а за апрель — май 1939 года — девятнадцать песен и романсов. Им переводятся также целые либретто: «Свадьба Фигаро», например; отдельные эпизоды из опер — весенняя сцена из «Снегурочки», части из «Севильского цирюльника». В содружестве с композиторами Дж. Файзи, М. Музаффаровым поэт пишет десятки песен.

М. Джалиль собирает вокруг себя талантливых поэтов: М. Максуда, X. Туфана, А, Файзи, А. Исхака, Ш. Маннура и других. М. Максуд переводит либретто «Фауста» Ш. Гуно, «Чио-Чио-сан» Пуччини, М. Максуд и X. Туфан — «Евгения Онегина» П. Чайковского, Джалиль и А. Файзи — «Матери» Желобинского.

Переводы были лишь частью большой работы, проводившейся под руководством Джалиля. Он стремился к созданию оригинальных произведений на татарском языке. Казанский театр открылся постановкой оперы «Беглец» (либретто А. Файзи, музыка Н. Жиганова). А. Файзи написал более десяти вариантов либретто, и в итоге татарские зрители получили прекрасную оперу. М. Максуд создал либретто оперы «Черноликие», З. Сафин — «Воля», А. Камал — «Свадьба», Ш. Маннур — «В ледоход», X. Вахит — «Сад», Т. Гиззат — «Наёмщик».

Джалиль — требовательный и заботливый критик работ своих товарищей. Через его руки за три-четыре года прошло свыше двадцати либретто, не говоря уже о песнях, романсах. Он не только заведующий сектором литературы студии (а затем, после открытия театра, заведующий его литературной частью), но и музыковед. Во всей своей работе Джалиль опирается на опыт и мощь русских деятелей оперного искусства. Об этом он пишет в статье «Татарский оперный театр».

Джалиль и сам создаёт несколько либретто: «Алтынчеч», «Девушка-рыбачка», «Первая весна», «Дружба» (одно из первоначальных названий «Ильдара»). На сцене появились оперы лишь по двум либретто — «Алтынчеч» и «Ильдар».

В художественном отношении «Ильдар» уступает как «Письмоносцу», так и «Алтынчеч». В нём есть целый ряд явных художественных просчётов.

Либретто написано по свежим следам финской войны. Советско-финская кампания, разыгравшаяся в 1939–1940 годах, была как бы грозным предвестником другой, Отечественной войны.

Литература об этой войне довольно обширна, но значительных произведений создано не было. Художественное воплощение военных впечатлений началось уже после войны. Василий Тёркин, например, точнее — Вася Тёркин, родился на страницах армейской печати во время финской войны, однако осознание Тёркина как настоящего героя войны, как фигуры типической, пришло к А. Твардовскому уже в годы Великой Отечественной войны.

Слабость либретто во многом объяснялась тем, что у М. Джалиля не было личных впечатлений от войны.

Джалиль смог добиться одного — показать счастье мирной жизни.

Любовно созданный образ родины — яблоневого сада — проходит через всё произведение. В первом акте красноармейцы идут мимо пронизанного ароматом спелых яблок осеннего сада. В финале опять возникает тема сада — символа родины, на этот раз сада цветущего.

Яблони не расцветали бы,

Если б красное солнце не грело.

Счастье не росло бы постоянно,

Если б не пришли эти радостные дни...

Яблони покрыты белым цветом,

Улыбаются солнечным лучам.

Цветами сыплется наша радость

На дорогу победителей.

Однако, сумев показать народ, занятый мирным трудом, Джалиль не смог рассказать о народе на войне, а именно это было одной из главных задач, которые он ставил перед собой.

Джалиль даёт сцены окопной, фронтовой жизни, но в самом содержании произведения война не стала главным событием.

Фабула произведения весьма далека от военных будней. Односельчане Ильдар и Саджида любят друг друга и намерены соединить свою судьбу. Но возникает осложнение. Лейтенант Арслан, офицер расквартированной поблизости части, и Саджида становятся друзьями. Саджида откладывает свадьбу с Ильдаром, который, естественно, потрясён этим и полон ревности. Но Саджида утверждает, что она не любит Арслана.

На фронте Ильдар спасает Арслана. И тогда неожиданно выясняется, что Арслан — брат Саджиды, потерянный в голодный год.

Ясно, что подобная сентиментальная фабула никак не помогает раскрыть замысел произведения.

Большой творческой удачей Джалиля явилось создание одного из его самых крупных довоенных эпических произведений — драматической поэмы «Алтынчеч» (алтынчеч — золотоволосая). Это полусказочное повествование из древней татарской истории, рассказывающее о борьбе против угнетения и насилия, о непобедимости народа. «Алтынчеч» представляет одну из первых серьёзных попыток художественного раскрытия исторического прошлого татарского народа.

Писалась «Алтынчеч» в течение ряда лет (1935–1939), имела свыше десяти вариантов [1]. Задуманная как драматическая поэма, она впоследствии стала либретто для оперы.

В тридцатые годы, как известно, интерес к истории, к историческим темам заметно возрос, равно как и желание вернуться к истокам великой социалистической революции, более полно и ясно увидеть вызвавшие её исторические обстоятельства. Джалиля, несомненно, привлекала не только историческая тема сама по себе, а и возможность связать прошлое с современностью.

«Когда мы, советские писатели, пишем на исторические темы, — говорил М. Джалиль, — мы всегда стремимся видеть историческую перспективу, отыскать нить, связующую прошлое с настоящим, увидеть будущее. В этом сила социалистического реализма. Сегодняшняя тема является естественным логическим развитием исторической темы. Связующая нить — это борьба народов за счастье в разные эпохи» [2]. Татарские писатели А. Файзи, Н. Фаттах, Н. Исанбет, М. Галяу создали ряд высокохудожественных произведений о прошлом своей страны.

«Алтынчеч» представляет одну из серьёзных попыток художественного отражения исторического прошлого татарского народа.

Пафос поэмы — в идее патриотизма. Она пронизывает всё произведение. В первой части, именуемой прологом, рассказано о нападении пришлого хана на коренное татарское племя, которое было почти целиком уничтожено. Уцелели «мать племени» — Тугзак и её внук Джик. Дальнейшее повествование посвящено борьбе против угнетателей. Между прологом и остальными событиями поэмы проходит, как указывает Джалиль, двадцать лет. Джик становится могучим богатырём. Совсем древней старухой видим мы Тугзак. Прежние кочевники стали оседлыми. Это уже крестьяне. И они борются теперь не с пришлыми племенами, а с феодальным разбоем, с гнётом тарханов. Произошли, таким образом, значительные исторические изменения. Несмотря на общих героев, пролог и остальная часть произведения по существу совершенно самостоятельны. Такое построение позволило Джалилю раскрыть главную идею поэмы: во все века, во все исторические эпохи народ, несмотря на самые жестокие испытания, не складывал оружия, не покорялся.

Джалиль хотел показать непрерывность исторического развития, извечность традиций борьбы с угнетателями.

Традиции эти пронизывают всю историю и татарской культуры, литературы. Они отражают многовековую историю борьбы народа за свободу и независимость. Традиции эти живут в истории каждого народа, каждой культуры нашей страны.

Татары связывают свою историю с булгарским государством, существовавшим на волжско-камских берегах в IX–XII веках [1]. В XIII–XIV веках волжские булгары оказываются под властью Золотой Орды. Древний Булгар был сожжён [2]. Возникает Казань [3], объединяющая местное население [4]. Именно к этому периоду и относит М. Джалиль описанную в «Алтынчеч» историческую эпоху.

Джалиль довольно точно определяет историческую эпоху, о которой идёт речь в поэме: это была эпоха нашествий на Поволжье и Приуралье. Племя Тугзак разорено пришельцем из Золотой Орды. «Когда Золотая Орда развалилась, пришедший на берега Волги, Камы, Белой золотоордынский хан покорил местные народы (прежде всего татар, башкир, мари, чувашей и др.) и создал новое маленькое ханство... Восстание народов против хана представляло собой народную борьбу против угнетения» [1], — писал Джалиль. Этапы этой борьбы и показаны в поэме.

Однако, несмотря на то, что в произведении «взят определённый исторический этап», оно «построено как сказка» [2]. Джалиль обратил внимание на то, что целый ряд произведений татарского, башкирского фольклора отражает события народной войны с завоевателями, в том числе и эпохи походов золотоордынских ханов в Поволжье. В варианте сказки о «Джик-мергене», обработанном и опубликованном в журнале «Ан» в 1916 году Ф. Валиевым, довольно подробно рассказано о тех исторических фактах, которые легли в её основу. «Джик-мерген по совету отца, которого он увидел во сне, собрав башкирских парней с берегов реки Белой, отправляется в поход на казанского хана. Из сказки видно, что башкирские люди бежали в эти края от злодеяний и поборов казанского хана. В этом, безусловно, есть историческая правда» [3], — пишет М. Джалиль. Сказка о Джике и легла в основу поэмы. Были использованы и другие татарские народные сказки — «Алтынчеч», «Золотая птица», «Золотое перо», а также предания и легенды башкир, казахов, узбеков, монголоязычных народов.

Так слились в воображении М. Джалиля легенда и исторические факты.

В произведении, как пишет он сам, «реальная жизнь связывается с фантастическими элементами. Переплетается сказка и история, реальная действительность и фантазия» [4].

Принцип создания реалистического произведения по мотивам народных легенд не нов для татарской и мировой литературы. Джалиль сам указывает: «Примеры того, как, сохраняя темы и основную сюжетную схему народных сказок, создают литературные произведения, во множестве можно найти и в татарской и в русской литературе (сказки Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Тукая, Гафури и др.). „Алтынчеч“ я писал, имея в виду этот опыт...» [1] Обращение Джалиля к сказке вызвано не желанием сделать произведение более красочным, оно — выражение восхищения волшебной мощью и величием народа, его всеодолевающей силой.

Мысль о верности народу, преданности родине благодаря сказочной форме поэмы получает в ней особенно отчётливое звучание. Выражению этой идеи подчинены обе основные части произведения. Рождение Джика, которым начинается пролог, превращается в радость для всего племени.

Поэма открывается хором невесток, поздравляющих Каракаш с рождением ребёнка:

Словно солнце краснощёкий,

Сын родился, Каракаш!

Плещут радости потоки

В каждом сердце, Каракаш!

Пусть он вырастет джигитом,

Но джигитом крепко сбитым!

Пусть разит в бою открытом

Вражье войско, Каракаш!

Пусть он будет самый ловкий

На охоте, в джигитовке!

Разгадать врага уловки

Он сумеет, Каракаш!

(Перевод В. Ганиева)

Возвращаются охотники, Тугзак, мать девяти богатырей, бабушка девяноста внуков, встречает их:

О сыновья мои!

О внуки!

Орлы, парящие в небесной выси синей!

О тигры, рыскающие в пустыне!

Вернулись вы с добычей в край отцов,

В кровавых пятнах руки храбрецов.

Отчизне нашей радость принесли вы,

Затрепетал наш супостат спесивый,

О, слава вам, наследники Тугзак!

Тугзак поздравляет народ с рождением нового защитника, сына Янбулата и Каракаш:

Вы, дети,

Звёзды на небе широком,

Которое зовётся «дом Тугзак».

Семья бобров на озере глубоком,

Которое зовётся «дом Тугзак».

Чем больше звёзд в ночных дозорах,

Тем краше небу зацвести;

Когда бобры живут в озёрах,

Озёра в славе и чести.

Наш дом звездою одарила новой

Девятая невестка Каракаш,

Светильник счастья засветила снова,

Девятая невестка Каракаш!

Родился Джик. Для Тугзак и Каракаш — «ломтик сердца», «зрачок глаза», для народа — щит родины, стрелок мерген — меткий, лучник.

Охотники пируют в честь рождения мужчины — защитника и кормильца. Но пир прерывает вестник: на племя напал враг. Тугзак обращается к сыновьям и внукам:

Сыны мои! Пришёл в наш край свободный

Из Золотой Орды захватчик хан.

На берегу Идели многоводной

Возвёл он ханство, кровью нашей пьян,

Быть холуём у хана не желая,

Ушёл отец ваш биться с пришлецом

И от меча дракона Колупая

Геройски пал на поле боевом.

Но рано хан торжествовал победу, —

Я вас укрыла от его когтей.

Теперь коварный враг идёт по следу

Горючих слёз вдовы, её детей,

Я заповедь одну скажу вам, дети,

Её вы помните и впредь:

Чем на коленях жить на свете,

Достойней стоя умереть!

Последние строки неоднократно повторяются в драматической поэме. Повторяются они и в моабитских тетрадях, где и развернутся в мощный символ свободолюбия и героизма.

Гибнут в битве воины. Спасаются лишь Каракаш и Джик — их сажают в лодку. Но стрела достигает Каракаш: падая, она закрывает сына — будущего мстителя. Тугзак умоляет не стрелять в ребёнка. Враг жесток. Пехлеван Колупай пьёт из чаши кровь Янбулата. Тугзак, уверенная в гибели Джика, просит:

Убей меня, чтоб я

Погибла стоя,

Но не рабой...

Ей выкалывают глаза, вспарывают ступни ног.

Дикая жестокость обрушивается на людей, живущих на родной земле по древним гуманным заветам, берегущим любовь и материнство, охраняющим леса и воды.

Пролог — цельное драматическое повествование, в центре которого образ Джика, символизирующий свободолюбие племени. Джик должен продолжить и осуществить то, за что отдали жизнь деды и прадеды, его отец и мать, он должен спасти племя и дать ему свободу.

Пролог уводит в глубь веков: этносы рождаются во мгле времени, чтобы, пройдя огромные пути, стать народностями, народами, нациями. Этносы несут идеи свободы, в них — связь с праматерью Землёй, с космосом рода человеческого. Появляясь со своими языковыми и иными особенностями, они втекают в человечество, открывая социальную историю земли, историю её национального развития, у которой одно будущее — единство и дружба. Но будущее приходит в крови и муках, в отстаивании свободы. Звериные законы силы властвуют в мире, где развязаны тёмные социальные инстинкты. Но этим силам издревле противостоят добро, красота, а с ними и мужество, стойкость, верность.

В центре драматической поэмы — встреча Джика и Алтынчеч. Джик, вскормленный лесом и полем, родниками и реками, родными небесами и звёздами, встречает Алтынчеч — олицетворение неиссякающей красоты народного бытия. Джик — сын мощных и защитительных сил родины, Алтынчеч — дочь Идели. С Джиком приходит давняя тема М. Джалиля:

Дремучий лес, мой дом, мой кров зелёный!

Ты укрывал меня от бурь и гроз,

Из родников поил водой студёной,

Ты дал мне силу, чтоб я крепким рос.

Джик — брат горы Каратау, он сродни орлам; от них его сила. Он «дитя лесного края».

Джик и Алтынчеч встречают одинокую Тугзак:

Потеряла верблюжонка, —

Как верблюдицу унять?

Блеет, потеряв ягнёнка,

Бедная овечка-мать.

А со мною внука нет,

Он глаза мои, мой свет.

Мой весёлый верблюжонок,

Где же, где тебя найти?

Сероглазый мой ягнёнок,

Встречусь ли с тобой в пути?

Джика узнают по родинке, по тому, что он — батыр и патриот. Алтынчеч признают: она плоть от плоти родного края. И мысль у всех одна, её выражает Тугзак:

Ты живой. И как ты вырос!

Ты единственный остался

Из всего большого рода,

Так возьми железный щит,

Лук возьми с собой —

Мстить врагам тебе велит

Честь страны родной.

Алтынчеч похищает фаворит хана Урмай и приводит во дворец.

Изображение хана и его окружения, резко противопоставленных народу, служит раскрытию основной идеи поэмы. В процессе работы Джалиль убирал всё, что могло ослабить контрастность этого противопоставления. Так, Урмай был в одном из ранних вариантов зятем Тугзак, но затем Джалиль отказался от этого.

Ничтожество угнетателей народа особенно ярко показано в сцене появления во дворце Алтынчеч. Визиры хана, поражённые её вольнолюбием, способны только удивляться. Смотри — она не ценит золото и драгоценности, бросает ожерелье на пол. Смотри — она не понимает, что хан благосклонен к ней. Атмосфера низкопоклонства, безудержной лести, рабьего поклонения с большой сатирической силой воссоздаётся поэтом. При появлении хана воины дружно ревут: «Слава герою, слава хану!» По-татарски Джалиль прекрасно оформил это в звуковом отношении; слова «Дан боек ханга, дан пэхлуанга!» напоминают лай.

Джик идёт в бой и побеждает хана, его войско. Враг посрамлён.

Главные герои произведения — сказочные персонажи, но они изображены как реальные живые люди; таковы они в сценах любовного объяснения.

Джик прям — он уже сделал выбор:

...Будь навечно подругой моей!

Алтынчеч не даёт прямого ответа. Она полна любви, но не может быть откровенной, как Джик, и поэтому просит:

...Будь моим стражем!

В этом доверии к юному батыру Алтынчеч выражает свою любовь к нему.

Джик и Алтынчеч дополняют друг друга. Она — символ красоты, вольнолюбия. Он — символ мужества и силы. Джалиль писал: «Рисуя Алтынчеч символом вольнолюбия, я стремился придать глубокий смысл любви Джика и Алтынчеч. Это необычная любовь. В ней — стремление к свободе, к воле, к счастью. Алтынчеч — счастье, свобода, надежда Джика. Значит, она и — счастье, свобода, надежда народа» [1]. Джик и Алтынчеч воплощают неисчерпаемое богатство народного духа. Но в то же время они «конкретные индивидуальные личности» [2]. Джик задумчив, полон почтения к старшим, прям и откровенен в любви, смел до самозабвения, до преувеличения своей силы. Алтынчеч застенчива, скромна, нежно заботится об отце. Несмотря на своё мужество, Алтынчеч знает и страх: ханские слуги, ловившие её в лесу, вызвали у неё ужас.

Очень интересен и образ «матери племени», Тугзак. В ней воплощена мудрость народа. Она появляется на сцене в решающие моменты драматического повествования, чтобы продемонстрировать неудержимость гнева народных масс. Но Тугзак — не схематическая «носительница» идеи народного протеста. Национально-историческое содержание, вложенное в этот персонаж, не помешало сделать его жизненным, правдоподобным. Тугзак и воинственна, и мудра, и по-женски хлопотлива. Речь её медлительна, плавна и величава. На её монологах лежит явственный отпечаток старины: замечание Джалиля о том, что и «строение песен и стилистические приёмы либретто создавались в соответствии с древними народными сказками и эпосами» [1], более всего относится к Тугзак.

Так сочетает Джалиль обобщённость образов с их конкретностью, полнокровием. Образы своими корнями уходят в реальную действительность. Атмосфера древней воинственной эпохи отчётливо передана в произведении.

Поэма наполнена жизненными зарисовками, бытовыми подробностями, пейзажными деталями. «Алтынчеч» может именоваться энциклопедией национальных обычаев древнетатарской жизни: в ней показан и обычай «сююнче» (подарок за радостную весть), и обряд называния ребёнка, и многое другое.

М. Джалиль довольно часто прибегает к «степным» образам, к былинным оборотам, воссоздавая яркий колорит древней эпохи.

Волнующая песнь Каракаш, убегающей на лодке с Джиком от разорённого кочевья, вся пронизана ароматом древней кочевой жизни:

Край отцовский, с детства сердцу милый,

Родина любимая, прости!

Ты меня вспоила и вскормила,

Родина любимая, прости!

Если пламя выжигает травы,

Что стелились шёлковым ковром,

Расстаёмся, родина, прости!

Если превращён в поток кровавый

Ключ, что был медовым родником,

Что же будет с жеребёнком белым?

Расстаёмся, родина, прости!

Где слеза, чтоб увлажнить ресницы?

Не слеза потоками струится —

Кровью плачу в горький час разлуки,

Расстаёмся, родина, прости!

Принцип художественной оправданности выдержан и в ритмике, рифмовке поэмы. Языково-ритмические конструкции повторяются, в своём повторении усложняясь, но внешне сохраняя простоту.

Кояш тосле ал йозле

Угыл таптын, Каракаш!

Кунелебезгэ син шатлык

Утын яктын, Каракаш!

(Солнцеликого сына

Родила ты, Каракаш!

В душе огонь

Радости зажгла, Каракаш!)

Древние ритмические и рифмические фигуры органично входят в стих, в целом очень современный.

Джалиль называл «Алтынчеч» и оперным либретто, и драматической поэмой. Вначале произведение писалось как драма в стихах, но затем, вследствие тесной и долгой связи Джалиля с создателями татарской оперы, было превращено в либретто. Джалиль писал: «...ставилась задача создания драматической поэмы и имелась в виду возможность использования её в качестве либретто» [1]. Характерно, что в изданном варианте «Алтынчеч» на титульном листе написано: «Литературный вариант». Там, где текст поэмы расходится с текстом либретто, в сносках даны изменения, сделанные, как указывает Джалиль, по просьбе композитора Н. Жиганова. Тем самым Джалиль отстаивает право «Алтынчеч» называться драматической поэмой.

Откуда возник термин «драматическая поэма»?

Возможно, что он был подсказан поэту В. Г. Белинским, который говорил про пушкинского «Бориса Годунова», что это «совсем не драма, а разве эпическая поэма в разговорной форме» [1]. В докладе «В борьбе за высокое качество» Джалиль отмечает: «Начали появляться в последние годы драматические поэмы типа „Бориса Годунова“, особенно в связи с привлечением поэтов к оперным либретто» [2]. В «Алтынчеч» также налицо смещение лирического, драматического и эпического планов, позволяющее назвать «Алтынчеч» драматической поэмой.

В «Алтынчеч» была предпринята невероятная по смелости попытка воссоздать историю формирования этноса, нации и её самосознания с позиций XX столетия, принимающего всю протяжённую историю рода человеческого: человек на всех этапах своей эволюции был гениален и гуманистичен, хотя и на всех этапах он встречался и с леденящим душу варварством, дикостью. Современное сознание включает в себя как необходимые компоненты особенности мировосприятия всех ступеней эволюции рода человеческого. Путь этносов, наций один — это путь к человеку. Утверждение его стало основным смыслом всего творческого развития М. Джалиля. Эпоха всё глубже, всё масштабнее отзывалась в его художественном самосознании, вырабатывался целостный взгляд на мир, историю, человека.

Дорога «Алтынчеч» на сцену была довольно трудной. Осенью 1937 года критик Ф. Мусагит выступил в газете «Кызыл Татарстан» («Красная Татария») со статьёй об оперной студии, в которой он весьма решительно зачёркивает значение всей проделанной студией работы. Ф. Мусагит касается и произведений Джалиля, говоря, что «Алтынчеч», «Рыбачка» (незавершённая работа Джалиля) не похожи на произведения сегодняшнего дня. Здесь же говорится, что «Орлы» (одно из названий «Ильдара») клевещут на Красную Армию. Выступление Ф. Мусагита могло, конечно, иметь весьма серьёзные и далеко идущие последствия.

Джалиль послал в газету письмо, где признавал свою ответственность за недостатки в работе студии. В очень спокойном тоне он отвечал на критические замечания [1].

Довольно серьёзную критику вызвала «Алтынчеч» в чисто художественном плане. Не всё в этой критике было справедливо. Так, первые рецензенты поэмы, известный поэт Ф. Бурнаш и X. Тухватуллин, предложили выбросить пролог. Их поддержали Ш. Камал, К. Тинчурин. Джалиль ответил, что «это было бы искажением эпоса. Основа эпоса, его идея — в сближении двух эпох» [2].

В защиту поэмы решительно выступил композитор и музыковед Б. В. Асафьев. Асафьеву поэма так понравилась, что он решает писать оперу. Поэт и композитор плодотворно работали. Б. В. Асафьев говорил, что в Джалиле он «нашёл чуткого либреттиста близкой ему культуры». В письме академик благодарит Джалиля «за всё: и за либретто, и за художественно-проницательное отношение ко всему творческому делу» [3].

Б. В. Асафьев написал по либретто оперу (1938), однако она не была поставлена. В том же году оперу «Алтынчеч» написал композитор Н. Жиганов, и она нашла горячее признание слушателей.

«Алтынчеч» — один из самых высоких взлётов драматического и лирического таланта поэта. В. Г. Белинский писал про «Русалку» А. С. Пушкина: «Великий талант только в эпоху полного своего развития может в фантастической сказке высказать столько общечеловеческого, действительного, реального, что, читая её, думаешь читать совсем не сказку, а высокую трагедию...» [4] Эти слова можно отнести к М. Джалилю, создавшему в драматической поэме высокопоэтический и героический образ народа.

Поэтика «Алтынчеч» стала одной из основ моабитских тетрадей М. Джалиля; она отразилась и в кипящей лирике, и в эпически масштабных философских стихотворениях, и в самом их высоком гуманистическом пафосе.

Часть четвёртая

ПРОТИВ ВРАГА

1. НА ФРОНТЕ

В памятное воскресенье 22 июня 1941 года Муса Джалиль поехал с семьёй в Займище, дачный посёлок под Казанью. Поезд уже отошёл от перрона вокзала, когда радио объявило об агрессии фашистской Германии.

Друзья Джалиля в Займище ещё ничего не знали, когда к ним приехал поэт с вестью о войне. Всем казалось, что война закончится скоро, как и бои на Халхин-Голе, в Финляндии. Врага прогонят, всё пойдёт по-прежнему. Инерция покоя глушила тревожные мысли. Г. Кашшаф вспоминает разговор:

— Будет ли декада?

— Да, будет... Мы быстро победим фашистов [1].

Однако победа пришла не скоро.

Джалиль, как казалось ему, всегда был внутренне готов к этой войне. И в двадцатые, и в тридцатые годы он помнил об опасности на границах страны. Ещё в 1939 году, когда немцы обрушились на Польшу, Джалиль пишет жене из Одессы: «...это начало большой мировой войны [2]». Он рассказывает, что сейчас нельзя достать билет на поезд, волнуется, как ему быть, если в Москве [1] его уже ждёт повестка в армию, а он находится далеко, за тысячи вёрст. Однако внутренне Джалиль спокоен: он готов к войне.

Джалиль раньше многих понял, что несёт война. Друзья припоминают его слова, сказанные в бессонную ночь с 22 на 23 июня:

— Не все сойдутся за этим столом после окончания войны... [2]

Война пришла внезапно. Она была тем более неожиданной, что июньские дни 1941 года были, наверно, самыми радостными днями его жизни, днями творческого урожая, которого он ждал очень давно.

Уже много месяцев татарские деятели искусств готовились к своей первой декаде в Москве. Им было что показать. Татарская литература, музыка, театр достигли расцвета. Работы Джалиля также были отобраны для показа в Москве. В январе 1941 года Татарский государственный академический театр оперы и балета приступил к постановке оперы «Алтынчеч» по драматической поэме Джалиля. Последние дни мая и июня были самыми горячими днями работы над оперой. Газеты регулярно печатали информации об этапах этой работы [3].

Премьера оперы состоялась через месяц после начала войны. Присутствовавший на премьере А. Кутуй писал тогда: «Хорошее произведение никогда не теряет своей ценности. Наоборот, его сила ещё отчётливее ощущается на фоне исторических событий... „Алтынчеч“ входит в ряд таких великих произведений.

В этой прекрасной опере мы видим могучую силу народа, видим любовь сынов народа к родине. Опера зовёт нас быть сильными, как непобедимая Тугзак, быть патриотами-героями, как сын природы Джик...» [1]

Опера прозвучала торжественно, напомнив слушателям о величии вековых вольнолюбивых традиций татарского народа. Но значение «Алтынчеч» не исчерпывалось этим. «Алтынчеч» гневно клеймила тупую злобу, ограниченность и садизм врага. Кутуй писал: «Жестокий и в то же время трусливый хан Мамед напоминает современных каннибалов. Зверства Мамеда приводят к тому, что народ уничтожает его. Зрители знают: шакалы-гитлеровцы также будут уничтожены» [2].

Опера шла в театре с большим успехом. Отдельные арии (Тугзак, Джика, Алтынчеч), наряду с новыми песнями о войне против фашистских захватчиков, перекочевали на клубную сцену, исполнялись на концертах для уходящих в армию солдат. Герои Джалиля вошли в жизнь борющегося народа. Опера «Ильдар» была поставлена к XXV годовщине Великой Октябрьской революции, в трудные дни 1942 года. Рассказывающая о единстве фронта и тыла в годы военных бурь, она также была вкладом в борьбу с врагом.

23 июня М. Джалиль явился в районный военкомат и заявил о своём желании идти добровольцем в армию. Ему рекомендовали ждать общей мобилизации его возраста и воинской категории.

И Джалиль с головой ушёл в писательские будни, занялся приведением в порядок своих дел. В считанные дни М. Джалиль, К. Наджми, X. Хайри составили и отредактировали сборник «Вата́н оче́н» («За родину»). В него вошли и произведения Джалиля: поэма «Джим», стихотворения «Против врага», «В последний бой», переводы стихотворений В. Маяковского, В. Лебедева-Кумача. Поэт и талантливый молодой композитор Ф. Яруллин (автор музыки к балету «Шурале») написал песню «В решительный бой» (вариант стихотворения «В последний бой»). Много времени отнимали участившиеся репетиции оперы «Алтынчеч». Джалиль в эти дни — постоянно с писателями, композиторами, артистами. Он — организатор перестройки работы издательства, театра Казани на военный лад.

13 июля Джалиля призвали в армию.

В эту пору провожали в армию многих татарских писателей. Каждый четвёртый советский писатель находился в рядах армии или во флоте. Из татарской писательской организации воевало почти три четверти всего её состава. У казанских газет не было своих военных корреспондентов, и татарские писатели были (особенно вначале), как правило, рядовыми или младшими командирами. Лишь некоторых направили в армейские русские и национальные газеты.

Призывник М. М. Залилов был определён работниками военкомата рядовым, конным разведчиком в артиллерийские части, расположенные около Казани. В письме жене Джалиль писал: «Это в армии самая ответственная, самая сложная и опасная работа. Туда подбирают людей с большим образованием (надо иметь дело с оптическими приборами и высшей математикой) и надёжных. Вот и я попал туда» [1]. Джалиль удивлён, что его — писателя — назначили ездовым, однако старается этого не показать. И всё же он добавляет: «Надо поговорить с командованием о том, чтобы меня быстро подготовить и сделать командиром орудия» [2].

Лагерь, в котором первое время после мобилизации был Джалиль, располагался недалеко от Казани, и поэта навещали родные, друзья. Джалиль продолжает заниматься своими творческими делами; он связан с писательской организацией, с театром. Он пытается получить однодневную увольнительную, чтобы побывать в театре, в Союзе писателей.

Джалиль много думает в эти дни о своём творчестве. Он собирается выпустить сборник оборонных песен. Мечтает издать «толстый сборник избранных произведений... А может, это будет мой последний сборник. Жаль, что много идей, тем и замыслов, сюжетов, но написать и завершить не удалось» [3].

И последние писательские заботы, и думы об устройстве семьи, о дочери, военные занятия в лагере — всё это было для поэта лишь преддверием фронта. Где-то далеко на западе тянулась передовая. Там скоро будет и он. Там решается судьба страны, судьба его семьи.

Единственно возможным предметом военной поэзии Джалиль поначалу считает разговор о сражениях, боях. Большинство произведений этих первых дней войны, хотя и написаны в глубоком тылу, посвящены фронту.

В первом военном стихотворении, называвшемся «Против врага», Джалиль начинает с очевидного, но не простого: началась война.

Началась война. Эти слова повторялись людьми, искавшими ответа на бесчисленные вопросы, на которые трудно было тогда ответить: что же будет дальше? Как сложится жизнь? Джалиль твёрдо знает одно: мы победим.

Поэт говорит о своей ненависти к фашизму, к захватчикам. Враг «в весело журчащем ручье хочет полоскать свои руки. Мечтает загорать на крымском солнце...» Но страна прошла путь «большой борьбы», принесла «счастье и правду человечеству» не для того, чтобы покориться Гитлеру. «Каждая мысль, любое чувство наше чуждо и враждебно фашизму». И потому каждый выстрел пушки — «огненный плевок в лицо врага».

Читая это стихотворение, мы будто переносимся в поэзию Джалиля двадцатых годов: та же риторика, выспренность, патетичность. Они пришли в стихотворение потому, что поэт не может ещё найти точные слова, точную интонацию, чтобы выразить совершенно новые для него чувства. Не один Джалиль ищет необыкновенных слов для разговора о войне. Вот строки А. Кутуя, они искренни, но всё же очень далеки от реальностей тех дней:

Богатыри идут на бой,

Идут так, словно буря,

Словно циклон поднялся на полюсе... [1]

Стилистика, интонации военных стихотворений М. Джалиля вскоре решительно изменились: стало определяться его личное место во всенародном сражении. Стихотворение «Прощай, моя умница», посвящённое жене Амине, словно бы и представляет просто письмо жене: пусть она не тревожится, пусть помнит, что он любит её, что эта любовь придаёт ему силы.

Прощай, моя умница! Если судьба

Пошлёт мне смертельную рану,

До самой последней минуты своей

Глядеть на лицо твоё стану...

И в сердце останется только любовь

К тебе и родимому краю,

И строки последние кровью своей

О ней напишу, умирая.

Чтоб нашего счастья врагам не отдать,

Тебя я покинул, родная...

Я — раненный — грудью вперёд упаду

Дорогу врагу преграждая.

(Перевод В. Тушновой)

Джалиль не рассуждает, как прежде, о войне вообще; теперь он — солдат, и это определяет его место и роль в начавшейся битве.

Он ставит рядом с родиной любимую, говоря о «нашем счастье», за которое он будет сражаться. Личное, поначалу казавшееся мелким рядом с народным, теперь обретает свои права.

«Личное» место М. Джалиля в начавшейся гигантской войне достаточно скромно. И всё же лад его стихотворений тут же стал иным. Э. Капиев мудро заметил, что есть «какая-то граница — не географическая, а психологическая» [1] между «гражданкой» и армией. Эта граница отчётлива, если сравнить стихотворение «Против врага» со стихотворением «Прощай, моя умница» — умозрительность первого и жизненность второго очевидны.

Джалиль — в армии. Он среди тех, кто с оружием в руках защищает страну. Отсюда и перемены в художественном строе его произведений. М. Джалиль всегда стремился к выверенной позиции. Позиция — основа его творческого поведения. И в армии он хочет быть возможно более полезным. Должность ездового, как он её ни восхваляет в письме жене, не обещает того разнообразия впечатлений, которыми должна, по разумению М. Джалиля, питаться поэзия. Кроме того, он продолжает надеяться, что сумеет получить назначение в татарскую фронтовую газету. На положении ездового трудно было хлопотать о каких-либо должностях в газете.

Джалилю помог, как рассказывает вдова поэта, случай.

Начальник воинского лагеря, где находился Джалиль, присутствовал на премьере оперы «Алтынчеч» и вместе со всеми рукоплескал и вызывал на сцену автора. Сосед сказал ему, что автор в военном лагере. Вскоре конного разведчика 4-й батареи Залилова вызвали в штаб, а затем отправили на краткосрочные курсы политработников в Марьино, на Украину. Оттуда он должен был выйти старшим политруком, политическим работником армии.

Марьино вскоре почувствовало огненное дыхание кровопролитной войны. Это были месяцы, когда гитлеровцы быстро шли по советской земле, упоённые лёгкостью успехов. Советская Армия отступала. Через Марьино катился поток беженцев; они рассказывали о жестокости фашистов. Курсанты жили по-походному, готовые к неожиданному вступлению в бой.

В письме А. А. Фадееву М. Джалиль рассказывает: «Ввиду того, что немцы вынудили нашу армию отступить и заняли Каллантаевку, Рыльск, Курск, Чумры, Орёл, где мы были, нам пришлось принимать кое-какое участие в обороне» [1]. В письме Г. Кашшафу в сентябре 1941 г. он повествует об этом подробнее: «В силу особых обстоятельств (приближение фронта. — Р. Б.) мы сейчас перешли в другой пункт. Сейчас мы находимся в г. Щигры, Курской области. Переход мы сделали в очень неблагоприятных условиях, лил целый день дождь, каждый из нас имел груз до 40 кг. Двигались, конечно, не по шоссейной дороге. Поэтому переход был довольно тяжёлый; но никто из нас не отставал и не ослаб. Сейчас продолжаем работу в новых условиях... Тебе должно быть ясно, что настоящая прифронтовая жизнь не так складна, как это мы представляем себе в гражданской обстановке (часто наблюдая в кино). Если раньше знал я только романтику этой жизни, то сейчас я испытал и увидел всё в грубой реальной обстановке» [1]. Оставшиеся в живых курсанты вспоминают, что переход в Щигры был труден и потому, что часто раздавался гул немецких самолётов.

Командование переводит курсы в глубокий тыл, и — по счастью для Джалиля — в татарский городок Мензелинск. От городка Щигры до станции Бугульма поезд с курсантами шёл двадцать четыре дня. Перед ними прошла страна — воинские эшелоны, беженцы, разрушенные станционные постройки. От Бугульмы направились в Мензелинск.

Ещё в Бугульме, на железнодорожной станции, Джалиля узнали и засыпали руководителей курсов просьбами отпустить курсанта Залилова то на встречу с читателями, то для чтения лекций.

Джалиля приглашают в Мензелинское педучилище, в десятки других мест. Местная газета «Ленин байрагы» («Ленинское знамя») печатает его стихи. После окончания курсов мензелинские друзья устроили ему торжественные и тёплые проводы. Уже будучи в Москве, Джалиль с благодарностью вспоминает о мензелинцах. Обращаясь к З. С. Мухаметшину (в то время — председатель Мензелинского райисполкома), поэт говорит: «За короткое время моего пребывания в Мензелинске Вы проявили ко мне столько внимания и заботы, что я чувствую в себе прилив творческих сил, готовность защищать Родину». Джалиль понимает, что заботе, которой окружили его, он обязан не личными заслугами: «Очевидно, помня, что я нахожусь в рядах великой Армии — защитницы страны, и ценя то не столь уж значительное, что сделано мною для татарской литературы, руководители мензелинских партийных и советских организаций проявили особую ко мне заботу и внимание... Это тёплое сердечное отношение мензелинских партийных руководителей, жителей Мензелинска, оставило у меня незабываемо приятные воспоминания» [1].

В Мензелинске Джалиль встретил старого товарища по казанскому рабфаку Махмуду Мажитову, часто бывал у неё дома. Дочь Махмуды Мажитовой, Иншар, которая тогда училась в седьмом классе, впоследствии написала тёплые воспоминания о поэте. М. Джалиль, видимо, тоскуя по домашнему теплу, в свободное от учения время часами просиживал у них. Часто за одним столом Иншар готовила уроки, а Джалиль писал стихи. Когда же приходила М. Мажитова, Джалиль по памяти читал главы из «Письмоносца», играл на мандолине мелодии песен «Лесная девушка», «Девушка на жатве», «Шахта». М. Джалиль посвятил Иншар несколько детских стихотворений. Иншар запомнила голос поэта, его дружелюбную улыбку. Её память сохранила беседы, разговоры с «дядей Мусой». Она пишет: «Дядя Муса любил военную форму. Однажды он... нарочно надел шинель и стал расхаживать.

— Идёт мне?

Но мне не понравилось. Шинель его была большой, длинной, огромный ворот далеко отставал от шеи» [2].

Джалиль всегда был общителен. Жизнерадостный, неутомимый, он любил посмеяться, пошутить, любил весёлые компании, долгие вечерние беседы. И при всей своей нежности и мягкости, легко ранимой открытости он умел быть ровным, спокойным, постоянным. Джалиль воспитывался в гуще комсомолии двадцатых годов, долгое время работал с комсомольцами, которым свойственна прямота, независимость в дружеских отношениях. Он так и остался юным, молодым в дружбе, в товариществе, научился строить дружбу на чистых основах, строить её надолго. Джалиль жил широко, открыто, щедро раздавая окружающим богатства своей души.

Этот дар с особой силой проявился в дни войны и прежде всего — на татарской земле, в Мензелинске. Джалиль легко сближался с людьми и быстро приобретал друзей.

Когда мензелинские друзья проводили его до вокзала станции Агрыз, Муса Джалиль должен был провести ночь в ожидании поезда. На вокзале встретился дед Ясави. Он пригласил его к себе, а утром помог ему сесть на поезд. Дед Ясави хранил в памяти образ Джалиля, прежде ему незнакомого, которого он знал всего несколько часов [1].

Могучее движение жизни, непобедимость её простых законов — вот что увидел Джалиль в неприхотливых буднях Мензелинска. С добрым юмором он пишет в «Мензелинских воспоминаниях» (1941) о том, как лейтенанты сводят с ума девушек, старушки сидят за вязанием и, увидев красноармейца, тихонько плачут и громко желают ему здоровья, мальчишки играют в войну, называя Гитлером злобную собаку...

Пусть здравствует клуб твой!

Он был бы не плох,

Да белых медведей теплее берлога.

Собрать бы туда всех молоденьких снох,

Чтоб клуб они этот согрели немного.

Невесты пусть здравствуют! Жаль их до слёз.

Помады отсутствие их не смущает.

Но как разрешить их важнейший вопрос,

Когда женихов в Мензелях не хватает?..

Прощайте, друзья!

_________________И простите вы мне

Шутливые строки.

________________Я еду сражаться.

Вернусь, коль останусь живым на войне.

Счастливо тебе, Мензелинск, оставаться.

(Перевод Я. Козловского)

Примечательно и то, что в Мензелинске Джалиль написал много произведений для детей: «Песни ёлки», «Дед Мороз», «Подарок». «Мензелинские воспоминания» в то время не были опубликованы (видимо, поэт посчитал это стихотворение неподходящим для той суровой поры). Однако само его появление свидетельствовало о том, что Джалиль шёл к пониманию необходимости и в эти военные дни воспринимать и отражать действительность не в каком-либо одном, скажем, патриотически-возвышенном плане, а в разнообразных её проявлениях.

В декабре 1941 года Джалиль с отличными оценками заканчивает курсы и получает звание старшего политрука. В письме к М. Максуду он говорит, что должен отправиться в армейскую газету, а пока что отбывает в распоряжение ГлавПУРККА [1].

Поэт получил разрешение заехать в Казань. В Казани он прежде всего занялся своим сборником, в котором должны были быть собраны стихи военных месяцев [2].

Пребывание в Казани было кратковременным, но оно запомнилось поэту.

Друзья собираются в известном клубе им. Г. Тукая в Доме печати, чтобы проводить Джалиля. Присутствуют находившиеся тогда в Казани И. Бехер, Ж.-Р. Блок, Джерманетто, Арконада, А. Сурков, В. Бахметьев, а также татарские писатели. Исключительно тёплые проводы смутили Джалиля. Он писал 23 января 1942 года одному из руководящих деятелей татарской республики: «...речи Имаметдинова и Кутуя обо мне были полны преувеличений, риторики, мне было, конечно, очень неудобно. Это было явно лишнее. Я очень страдал, переживал. От стыда и смущения не знал куда деться... Однако искреннее, дружеское отношение ко мне товарищей, их чистосердечные пожелания взволновали меня. Я им глубоко благодарен» [3].

В Москве Джалиль ждёт назначения. «Откровенно говоря, надоело здесь околачиваться в неопределённом положении», — пишет он жене 5 января 1942 года. Поэт ведёт в Гослитиздате переговоры об издании сборника. Но все его помыслы обращены к фронту. Он стремится попасть в армейскую газету, «по специальности», одновременно просит жену поговорить «с соответствующими инстанциями о рекомендации меня на работу по специальности и об отправке на фронт» [1]. М. Джалиль просит о вполне естественном: «Мне только нужно ходатайство и рекомендации Казанских организаций... А я сам не могу же себя рекомендовать и характеризовать». В Москве у М. Джалиля реально появился шанс быть в армии, как он писал, «по специальности». И шанс этот он стремился реализовать. Позвонить в Казань сам не мог — частные телефонные переговоры с Казанью прекращены. Осложняется положение и в ГлавПУРЕ: «...я не был в армии (раньше), и поэтому затрудняются дать мне какое-либо ответственное назначение. А после того, как я заявил, что на русском языке я поэтом работать не могу, меня из отдела печати перевели в другой отдел — отдел политработников» [2]. А. А. Фадеев поддерживает поэта в его стремлении. С. И. Липкин знакомит Джалиля с генерал-полковником О. Городовиковым, которому было поручено формирование национальных частей. Нужна рекомендация Татарского обкома КПСС, а её нет. И М. Джалиль в том же письме констатирует: «Пока никакого назначения нет. А мне хотелось скорее ехать. Я предчувствую, что в один прекрасный день меня отправят без всякого назначения вместе с одной командой. Вот поэтому мне желательно по рекомендации ОК (обкома партии. — Р. Б.) сейчас получить соответствующее назначение с определённым, ясным профилем и поехать поскорее на фронт». Январь — февраль 1942 года М. Джалиль находится в резерве и продолжает хлопоты. 26 февраля он вновь рассказывает в письме жене: «Я просил направить меня в татаробашкирскую часть. Союз писателей составил список рекомендуемых в национальные части писателей. Этот список должен рассматриваться в ГлавПУРККА, и оно, согласно этого списка, должно использовать в формирующихся нац. частях национальные кадры РККА. Не знаю, что выйдет. Меня это вполне устраивает. Если до принятия этого решения меня не пошлют куда-нибудь, это дело должно выйти. Фадеев говорит также, что он меня рекомендовал использовать спец. военкором „Кзыл Татарстан“ в армии. Если и обком, и сама газета присоединят свой голос к рекомендации Фадеева и напишут ходатайство в таком духе в ПУРККА, это очень реально может быть» [1]. В этот же день, как он писал позже Г. Кашшафу, М. Джалиль «получил наконец назначение и по приказу выехал на Северо-Западный фронт (под Ленинградом) в качестве комиссара батальона» [2]. В открытке от 28 февраля он писал дочери, что «наконец поехал бить фашистов». И присовокуплял: «Я поехал на фронт под Ленинград» [3].

Заботы М. Джалиля о службе по специальности вполне объяснимы. Проблема эта вновь возникает в Малой Вишере. «Пока я определённого назначения не имею, — пишет он Г. Кашшафу от 25 марта 1942 г. — Был рекомендован ГлавПУРККА на должность военкома батальона. Но ввиду того, что я в Армии не был, затрудняются» [4]. Затрудняются направить в данной должности в часть. Судьба вновь напоминает ему о его месте в войне «по специальности» — там, где он мог бы быть наиболее полезен. «Я сегодня случайно обнаружил, что татаро-башкирская (часть. — Р. Б.) воюет на нашем фронте, — пишет он Г. Кашшафу. — Как тебе известно, я всё время мечтал попасть туда». В нём вновь вспыхивает надежда и он вновь подсказывает адресату, как это сделать; причём на фронте-то всё упрощается: можно ему самому прислать «такое полномочие спецвоенкора от редакции „Кзыл Татарстан“», подкрепив это соответствующим обращением в ГлавПУРККА, а также пусть пришлют «бумажку-отношение сюда, адресовав через меня, в ПУР Волховского фронта». И расстроенный многомесячным молчанием «неповоротливого и беспечного ССП» [1] Татарии, М. Джалиль добавляет: «Я, конечно, сам толком не знаю, как это делается. Но хотя бы мне иметь бумажку от редакции, что она поручает мне это дело, я сам договорился бы с начальством фронта». М. Джалилю «просто обидно: здесь же рядом земляки творят чудеса, храбро истребляя гадов-фашистов, а я, их родной поэт, к тому же журналист, не связываюсь с ними и молчу об их отважных победах. Это только потому, что я не имею формальных оснований попасть именно туда» [2]. В мае, точнее в конце мая, он получит письмо, адресованное Политуправлению фронта. «Я его как-нибудь передам, — сообщает М. Джалиль. — Но это для меня сейчас сложная задача» [3]. Она была для него непосильна — войска были на грани окружения, связь была ненадёжна. Джалиль писал, что на фронте нелегко, но всей правды он сообщать и не имел права, и не хотел тревожить друзей и близких.

Март — апрель — май были весьма нелёгкими для М. Джалиля. Он находится на передовой — по заданиям штаба, возвращаясь по выполнении поручения в Малую Вишеру. Поездки трудные, изнурительные. «В последней поездке, — сообщает он, — я чуть-чуть не попал в окружение» [4]. Бои проходят в трудных условиях. «А природа, — добавляет М. Джалиль в другой своей весточке в Казань — ужасная, кругом сплошной гнилой лес и болота. Болота, болота, болота!.. Ходим по колено и по пояс в грязи и по болотной воде. Наши цветущие края, где текут серебряные ручьи, Волга, Кама, Белая, что цветут яблони, черёмуха, вишни — нам только снятся... Такую грязь, таких болот я никогда не видел» [5]. Служебные обстоятельства М. Джалиля меняются — он становится работником газеты, но характер его жизни и воинской деятельности изменяются мало. Попал он в газету опять случайно. Произошло это, по воспоминаниям Л. Моисеева, бывшего заместителя редактора газеты «Отвага» и товарища М. Джалиля по Московскому университету, весьма просто. Они встретились в Малой Вишере и разговорились. «И тут меня, как говорится, — вспоминает Лев Моисеев, — осенило. Я вспомнил, что штат нашей газеты недоукомплектован, хотя, по совести говоря, мы спокойно обходимся без отсутствующей единицы.

— Знаешь, — говорю я Мусе, — можно кое-что придумать. По штату в нашей газете положено иметь двух писателей, а мы имеем одного. Ты писатель и подходишь нам по всем статьям. Хочешь — идём сейчас в политотдел к Золотарёву, будем просить, чтобы тебя отчислили к нам.

В глазах у Мусы вспыхнул огонёк надежды.

— А ты думаешь, выйдет? — спросил он.

Искренне желая помочь товарищу, сам не зная, удастся ли это осуществить, я уверенно ответил:

— Наверняка выйдет. Только ты подумай, стоит ли из резерва уходить в нашу армию. Ведь мы находимся в тягчайшем положении.

Я подробно описал обстановку, в которой находилась тогда Вторая ударная армия. Мы чувствовали, что дела у нас идут неважно, что скоро наступит весна и мы, если не будут приняты какие-то срочные меры, утонем в Волховских болотах. Причин такого положения мы тогда, конечно, не понимали. Но что может кончиться большой бедой, как это впоследствии и получилось, — это сознавали многие из нас.

Предупреждения и предостережения, которые я излагал в нарочито чёрных красках, нисколько не смутили Джалиля.

— Ну, тогда идём, — коротко сказал я.

Золотарёв, ведавший в политотделе фронта распределением кадров политработников, знал меня. Знал и то, что наша армия действительно находится в тяжёлом положении. Я рассказал ему, как мёрзнут пальцы у наборщиков, работающих в продуваемой морозным ветром палатке, как пишем передовые и статьи сплошь и рядом на пеньках или, в лучшем случае, сидя в худом кузове нашей полуторки... Заключил я всё это настойчивым требованием подкрепить нас кадрами, потому что один литературный сотрудник (Всеволод Багрицкий, сын Эдуарда Багрицкого) убит, другой (Кузьмичёв) ранен, третий (Вучетич, ныне известный скульптор) неработоспособен после контузии. Тут же предложил и кандидатуру Джалиля, рассказал, кто он такой и почему он нам подходит.

Во время этой беседы Джалиль молчал, только глаза его горели хорошо знакомым мне возбуждённым блеском. Я кончил докладывать, и Золотарёв, немного помедлив с ответом, лаконично изрёк:

— Ну, коли так, — оформляйте» [1].

Всё, что понимали Л. Моисеев, Золотарёв, понимал М. Джалиль. И был готов. Он шёл на войну, подумав обо всём и готовый к любым испытаниям, готовый к смерти. С 5 апреля 1942 г. М. Джалиль на постоянной должности в армейской газете «Отвага», на должности, как он хотел, «по специальности». 6 апреля он прибыл с Л. Моисеевым в деревню Огорелье, недавно освобождённую от врага, где располагалась редакция.

М. Джалиль быстро освоился в новом коллективе. Первое его задание — обзор писем раненых бойцов. Потом он печатает короткие заметки об эпизодах войны: «Автоматчик Поляков», «Кочующий миномёт», готовит статьи для раздела «Мастера своего дела». Пытается даже писать стихи на русском языке (ведь с татарского переводить было некому).

Пишет он и на родном языке. Ещё недавно в письме из Мензелинска он сообщал: «...те стихи, что я успел написать, — дневникового, личного характера» [2]. Среди этих «частных» вещей были и стихи, посвящённые жене, дочери, стихи, где личное слито с общественным, где война получала достаточно реальное раскрытие. Тогда Джалилю, видимо, казалось, что высокопарная патетика стихотворения «Против врага» оправданнее. Ныне Джалиль меняется, он начинает понимать: нужны произведения иные. В своём письме, не лишённом лаконичности, обусловленной как сдержанностью, так и нежеланием раскрывать положение на фронте, он пишет Г. Кашшафу: «Я целиком разделяю твою точку зрения о нашей поэзии. Спасибо за советы. Буду руководствоваться ими в своей поэтической практике. Да, больше надо писать о живых героях, с показом их живых черт. Поэт К. Симонов в этом отношении делает успехи. Я в моей теперешней обстановке браться за большие, крупные, капитальные вещи (поэмы, повести, пьесы) не имею возможности... Я часто бываю не только свидетелем, но и участником кровопролитных боёв с захватчиками. Поэтому я сейчас ограничиваюсь фронтовой лирикой, а за большие вещи возьмусь после победы, если останусь жив. Но, по-моему, фронтовая лирика тоже важный и нужный жанр, именно сейчас» [1].

Во фронтовой поэзии Джалиля преобладают эпизоды военной жизни. Поэт рассказывает о разведке («Язык»), о буднях больничной палаты («Госпиталь»). Его занимает и судьба оккупированной Украины («Братство»), партизанская война («Мост»). Он мечтает об освобождении захваченных фашистами стран («В Европе весна»). Но, конечно, его — военкора, поэта — больше всего интересуют те люди, бок о бок с которыми он ходит в атаки, коротает ночи в окопах. Стихи Джалиля становятся в ряд с той поэзией фронтовых будней, которая заняла главное место в советской литературе Отечественной войны, с поэзией А. Твардовского, К. Симонова, А. Суркова. Вот стихотворение «Перед атакой». Бойцам прислали откуда-то из тыла шампанское. И они вспоминают родных, друзей, любимых, думают и об атаке, которая им предстоит.

Пусть ярится пеною шипучей,

Льётся в жилы волнами огня...

Может быть, от смерти неминучей

Ты из боя вынесешь меня.

Может быть, случится что похуже.

Только с кем из нас? С тобой? Со мной?

Что гадать?

__________Хлебнём из медных кружек

Влагу нашей радости земной!

(Перевод Р. Морана)

Мысли солдат часто летят домой, возвращаются к минутам встреч, расставаний.

Ты нежно и страстно меня целовала

В минуту прощанья, моя дорогая.

Из глаз твоих грустных две капли упали

На щёки мне, пламенем их обжигая.

(«Слёзы». Перевод В. Тушновой)

Слёзы жены в представлении поэта становятся священными слезами отчизны, горькими народными слезами... Они зовут к мести врагу, напавшему на страну. Ненависть к фашистам делает глаза поэта зоркими, слова — сдержанными. В лаконичных строках стихотворения «След» с обжигающей сердце силой выражена жестокость врага:

Пламя жадно полыхает.

Сожжено дотла село.

Детский трупик у дороги

Чёрным пеплом занесло.

И солдат глядит, и скупо

Катится его слеза.

Поднял девочку, целует

Несмотрящие глаза.

(Перевод П. Антокольского)

Джалиль видит пожары и разрушения, смерть женщин и детей. Картины фронтовой жизни как бы целиком переносятся в поэзию, обретающую убедительность реальности. Глубоко взволновала поэта гибель санитарки, любимицы солдат.

Вот на носилках девушка лежит.

Играет ветер прядкой золотистой,

Как облачко, что солнце скрыть спешит,

Ресницы затенили взор лучистый.

Спокойная улыбка на её

Губах, изогнуты спокойно брови.

Она как будто впала в забытьё,

Беседу оборвав на полуслове.

(«Смерть девушки». Перевод Р. Морана)

Поэт не хочет видеть девушку мёртвой. Она должна была жить, радоваться.

Поэзия Джалиля начала мужать. Поэт связывает это не только с тем, что он на передовой. Напоминая о том, что Советская Армия к лету 1942 года уже добилась известных успехов, Джалиль констатирует в письме Г. Кашшафу: «Отечественная война сделала поворот и вызвала новый подъём в моём творчестве. Не правда ли? (Это несмотря на то, что я на фронте и имею мало условий.)» [1]

Это было его последнее письмо. Оно датируется 3 июня 1942 года. Поэт обещает в нём прислать вскоре десять — пятнадцать стихотворений и песен, просит запланировать в издательстве второй сборник. Но эти стихи он уже не прислал. Через пять-шесть лет в Казань придут моабитские тетради; в числе стихотворений, записанных М. Джалилем на их страницах, будут и те, что были созданы на Волховском фронте или же основаны на драматических событиях, имевших место во Второй ударной армии. Фронтовые стихи составляют немалую часть моабитских тетрадей. И в этом есть закономерность: стихи, написанные в боях, и стихи, созданные в лагерях и тюрьмах, говорят об одном — о битве с врагом.

М. Джалиль прибыл в редакцию газеты, когда окружение уже было неминуемым. «Фронтовые события всё время обострялись, связь с тылом была плохая, можно сказать, её не было, — вспоминает Н. Родионов в беседе с Г. Кашшафом. — И с продовольствием обстояло очень плохо. Муса пришёл как раз в это время. Его добровольный приезд был удивительным. К нам уже никто не прибывал» [2]. С 22 июня 1941 года М. Джалиль рвался на фронт. Судьба отпускала ему время на размышления о наилучшем употреблении своих дарований, он всегда помнил, что он татарский поэт [3]; Джалиль не расставался с надеждой попасть в татарские части, однако рвался на передовую: и в Москве, отправившись с резервистами на Волховский фронт, и в Малой Вишере, отбыв в редакцию в дни сжимавшегося окружения. Путь его прям как летящая стрела: он ввергает его в центр сражения и на передовой, и в окружении, и в последующих трагических событиях. Приехав в Малую Вишеру, он сразу отправляется на передовые линии. «Поездка была трудная, опасная, но очень интересная. Был всё время под обстрелом. Три ночи почти подряд не спал, питался на ходу. Но видел многое» [1]. В этих «поездках» проходит его время до назначения «литератором-инструктором» (странное наименование, отмечает в одном из писем М. Джалиль) в газету «Отвага». А письма из «Отваги» — это тщательно продуманные письма из окружения. В последнем письме он замечает: «Уже темнеет. А здесь в лесу ночью обычная жизнь прекращается, начинается другая, таинственно-боевая жизнь... У нас сейчас кругом идут жестокие бои. Крепко дерёмся, дерёмся не на жизнь, а на смерть». Письмо это завершается так: «Ну, пока, дорогой друг! Много писал. А слов ещё больше осталось. Предстоят серьёзные бои с опасным врагом. О результатах напишу. Пока. Крепко обнимаю» [2]. Таков характер: ясный, твёрдый, надёжный, светлый, жизнеутверждающий. Таков человек: сильный и немногословный.

Положение на фронте было тяжёлым.

Волховский фронт, входящая в его состав 2-я ударная армия имели задачу спасения Ленинграда от блокадного кольца. Наступление готовилось зимой. Дорог не было. «Широкий манёвр исключался. Ко всему ко прочему мы не имели возможности облегчить наступление какими-либо тактическими мероприятиями. О внезапности не могло быть и речи. Противник знал о предстоящем наступлении и приготовился к встрече» [3]. Такова была оценка положения маршалом К. А. Мерецковым. Наступление шло по линии Любань — Волосово, шло тяжело. Уже в середине марта в районе Мясного бора была отрезана 2-я ударная армия, она сумела сохранить лишь отдельные дороги, удерживала их до конца апреля — начала мая. П. А. Чипышев писал Г. Кашшафу, что вся 2-я ударная расположилась на дорогах, ведущих из окружения. Условия были нечеловечески тяжелы. Самолёты с воздуха сбрасывали питание и боеприпасы, они зачастую оказывались на вражеской территории. Свирепствовал голод. Фашисты забрасывали минами, бомбами скопления наших войск у дорог. «Около узкоколейной железной дороги сконцентрировалось почти 12 тысяч раненых и больных. Одними самолётами отправить их в тыл было невозможно... Не хватало перевязочных материалов для раненых. Судьба их была ужасной. Позднее, когда ворвались немцы, тех, кто мог ходить, уводили в сборные пункты, остальных расстреливали из автоматов, забрасывали гранатами. После окружения положение ещё и ещё ухудшилось. В день выдавали 40–100 граммов сухарей и 100 граммов конины. Куда бы ни попадали бомбы, они находили людей» [1]. И всё же многомесячные, невероятные по тяжести и потерям бои продолжались. До конца мая идут бои в районе Мясного бора, где наши части попадают в «мешок». И в сплошном окружении бои длятся весь июнь. Сражения показали высочайшие человеческие качества бойцов и офицеров. Они же выявили, что есть и уроды: тяжесть положения была усугублена «трудностью и бездействием командующего 2-й ударной армии генерал-майора А. А. Власова, который, боясь ответственности за поражение армии, изменил родине и добровольно перешёл к гитлеровцам» [2]. А оставшиеся в живых солдаты и офицеры, чьи свидетельства собрал Г. Кашшаф, единодушны: никто из них «не знал ни одного случая перебежки на сторону врага» (П. А. Чипышев). Командир одной из частей, брошенных в один из многих прорывов, признавался: «Таких храбрых солдат я не видел. Из 800 осталось 81, остальные полегли на поле боя» [3].

Джалиль прибыл на Волховский фронт незадолго до катастрофических событий. Его письма конца мая и начала июня, вероятно, доставлялись уже самолётами, которые пытались помочь окружённой армии, поддерживали некоторое время с нею связь.

Сохранились свидетельства о работе и жизни редакции «Отваги». Л. Шилов нашёл корректора газеты А. И. Обыдену. Она вспомнила, что деревня Огорелье была в 30 км от Любани. В её памяти сохранился М. Джалиль. Она помнит, что он научил их набирать берёзовый сок, собирать клюкву. Когда сотрудники нашли как-то крупу, они «сварили её в соку берёзы. Получилась очень хорошая, сладкая каша. Муса был человеком, легко переносившим трудности, умевшим приспосабливаться к тяжёлой жизни» [1]. А. И. Обыдена запомнила и другое. «Вчера ночью, когда все спали, а я ожидала полосы с машины, — повествует она, — вернулся с передовой Джалиль и зашёл к нам в палатку. Тяжёлые впечатления отогнали от него сон. Читал мне свои стихи, вначале по-татарски, а когда я сказала, что звучат они очень мелодично, но непонятно для меня, он тут же начал переводить их на русский язык. Стихи очень нежные, ласковые. В основном лирика. Потом рассказывал о своей жизни, которая в детстве была довольно-таки тяжёлая, о своей первой любви, о горячо любимой дочери Чулпан» [2]. В «Отваге» прошли три месяца жизни М. Джалиля. Скульптор Е. Вучетич считал, что поэт опубликовал в газете около десяти стихотворений. Полный комплект газеты доселе не найден.

Редакция газеты «Отвага» почти месяц работала в условиях полного окружения.

Оставшиеся в живых сотрудники редакции (А. И. Обыдена, Л. Моисеев, Н. Родионов, А. Кузьмичёв и др.) рассказывают, что, несмотря на тяжёлое положение, газета всё же выходила. Кончился бензин, печатали вручную. Последний раз «Отвага» вышла 21 июня. «Связи с частями уже не было. Бой шёл вокруг. 22 июня редакция двинулась по направлению к Мясному бору (это было единственное „окно“ в окружении. — Р. Б.). На третий день из 24 человек, составлявших к тому времени штат редакции (включая шофёров и двух бойцов охраны), из окружения вышли только трое.

22 июня Джалиля не было в редакции» [3].

Может показаться невероятным, но последующие дни жизни М. Джалиля восстанавливаются достаточно последовательно. Погибла не вся армия, уцелели и солдаты и офицеры. И это были солдаты и офицеры одной армии, одной судьбы — месяцы голода, отчаяния и возмужания, неистовой схватки с врагом и безмерного желания выйти из окружения. Они узнавали друг друга. Они запомнили эти чудовищные месяцы и дни.

По письмам, по свидетельствам встают наиболее зримо, подробно три встречи с М. Джалилем. Об этих встречах поведали Н. Паньков, С. Ганеев, А. Русских. Все три эпизода рассказывают о попытках прорваться из окружения, о жестоких боях. Каждый из рассказчиков считал, что именно в этом, виденном им, бою и был ранен М. Джалиль; им памятны и перестрелки, и разговоры. Каждый убеждён, что именно он, увлекаемый боем, видел раненного на поле боя М. Джалиля. Р. Мустафин вспоминает, как, работая с Гази Султановичем Кашшафом над совместной книгой, они «долго думали, на какой же из этих трёх версий остановиться». Остановились они «на третьей, потому что она основывалась на словах самого поэта» [1]. Речь идёт о рассказе С. Ганеева: по его словам, М. Джалиля во время прорыва ранило осколком в левое плечо и выбросило взрывной волной из редакционной машины. У М. Джалиля, по его рассказу и по воспоминаниям других, левая рука висела на привязи, на груди — бугорок — шрам пулевого ранения, была повреждена левая ключица. По мнению Г. Кашшафа и Р. Мустафина, обстоятельства эти соответствуют стихотворению «Прости, родина!». Поэт пишет, что ему отказал пистолет, что руки его были полумертвы. При таких обстоятельствах он был пленён.

Р. Мустафин, активно продолжив поиск Г. Кашшафа, поехал в Малую Вишеру. Его описание волховских болот, встреч с местными жителями, в особенности с путевым обходчиком Николаем Орловым, полностью подтверждает и рассказы воевавших там, и позволяет полнее воспринять и поэзию, и судьбу М. Джалиля. Ни одно из свидетельств ни Н. Орловым, ни Р. Мустафиным не отвергается: группы бойцов и офицеров многократно предпринимали попытки взломать окружение и выйти к своим. Бои возникали и в процессе передвижения: в лесах и болотах немцы и наши противостояли друг другу, схватки, то скоротечные, то длительные, возникали повсюду. И далеко не все бои и попытки прорыва увенчивались успехом. Надо было идти от боя к бою. Свидетельства не были отвергнуты и потому, что Р. Мустафин и Н. Орлов нашли подтверждение всем трём боевым эпизодам. Они нашли болото, описанное А. Русских, нашли детали, подтверждающие его рассказ. Они нашли и отброшенные взрывом пишущие машинки и рассыпанный в траве типографский шрифт, искорёженные взрывами редакционные машины, узнали места, описанные М. Джалилем С. Ганееву. Подтверждались и данные Н. Панькова. Убеждали и сами сохранившиеся и доныне приметы чудовищно тяжёлой битвы, которая разыгралась здесь в 1942 году.

В 1944 году, когда советские войска развернули наступление и в этом краю, они обошли эти полуболота и полулеса. И не только потому, что тут не пройти ни человеку, ни машине, но и потому, что и дороги, и деревни, и пахотные земли, и леса, и болота — всё было заминированным.

Н. Орлов, придя после эвакуации в эти леса и болота, увидел поваленный, поломанный лес почти без листьев (дороги 2-й ударной армии, ставшие кладбищем военной техники — орудий, танков, автомашин). И тысячи скелетов с остатками обмундирования. Местные жители обходили эти места, боясь мин.

В этих местах пытались заготавливать лес — и отказались от этого намерения, металл сидел в древесине. Орудия, машины постепенно вывезли на металлолом, но повсюду остались гильзы, каски. Воронки — одна за другой — залитые гнилой водой. Внимательный глаз всюду находит то цинковые ящики с патронами, то уцелевшие рации. Много снарядов, мин, гранат. «Гиблое, гнилое, проклятое богом место» [1] — вспоминает Р. Мустафин. Трясина, чахлые деревья. Бурая ржавчина, гниющие стволы. И нескончаемый комариный звон. Это Волховские болота. До сих пор слышны глухие взрывы — сапёры продолжают разминирование. Советские люди со всей страны пишут Н. Орлову, просят помочь найти без вести пропавших родных. И он помогает. Память о великом мужестве воинов отчизны хранят и люди этих мест. К слову, М. Джалиль — почётный член поэтического клуба «Зарянка» в Малой Вишере. Школы города проводят вечера поэзии М. Джалиля, устраиваются общегородские дни поэзии. «С честью имя родное носить — по-джалилевски значит жить» [1] — таков девиз устроителей и участников поэтических торжеств в Малой Вишере. И Н. Орловым, и заведующей читальным залом районной библиотеки Т. В. Опариной, и их товарищами движет долг перед памятью павших, перед памятью месяцами боровшихся с гибелью воинов, долг перед живыми, теми, кто хранит их заветы и несёт их в будущее.

2. ПРОСТИ, РОДИНА!

От Волховского фронта, от долины смерти, как называют местные жители болота и леса, где сражалась 2-я ударная армия и где М. Джалиль был взят в плен, пролегает его дорога от лагеря к лагерю, от тюрьмы до тюрьмы, до Плетцензее.

Логика дальнейшей жизни и поступков М. Джалиля обнажённо очевидна: он ищет возможности вновь воевать, он перебирает варианты путей к борьбе и сохранения себя, своего достоинства, сбережения сил для схватки, которая может стать последней. И в этой подневольной жизни, и в этой борьбе были варианты, у М. Джалиля — одни только лишь героические. Мог быть сделан шаг просто навстречу гибели — для этого достаточно было покинуть строй, лечь на землю. Потому не надо упрощать путь М. Джалиля. Он всегда оставался, этот путь, восхождением к свободе, свободе своей, а, стало быть, и родины.

Он был неразрывен с риском неизбежной смерти. Плен учил новому искусству жизни; новизна его в том, что надо было жить для отчизны в таких условиях, которые сами по себе уже были неприемлемы. Надо было жить так, чтобы сохранить честь, достоинство, совесть и суметь отыскать наиболее нужный родине путь борьбы. Это могла быть и смерть; её надо было принять так, чтобы путь твой собственный и путь твой как сына родины подтвердили честь и величие родины. Это могла быть и борьба, если бы для неё возникли хоть сколько-нибудь благоприятные обстоятельства. В любом случае от человека требовалась великая сила. Она оказалась у М. Джалиля. Менялись ситуации, менялись способы, формы схватки, неизменно одинаковым оставался поэт: непоколебимо, ненарушимо верен он воинской клятве, своему долгу перед родиной. Испытания выявили глубокий историзм его сознания, прочность опоры на благородные национальные традиции, убеждённость в верности общечеловеческих идеалов, в великом предназначении революционной борьбы многонациональной советской страны.

Восстановить картину первых страшных дней плена помогает поэзия Джалиля.

В моабитских тетрадях немало стихотворений датируется июнем и июлем, а также августом — октябрём 1942 года, отражает впечатления этих месяцев. Это «Песня девушки», «Платок», «Прости, родина!», «Воля», «Лишь была бы волюшка», «Лес», «Пташка», «Красная ромашка», «Соловей и родник», «Праздник матери». Но ни одно из них не говорит прямо о тяжёлом пути по лагерям, ни одно не рассказывает о дневной жаре, голоде, холоде ночей, массовой гибели товарищей. Родина — вот о чём думает и пишет поэт. Он лишился матери-родины. Родина потеряла своего сына. Образ родины по-новому встаёт в строках Джалиля. К ней, милосердной, ласковой и в то же время величественной и требовательной, обращается поэт в самые тяжёлые часы своей жизни:

Прости меня, твоего рядового,

Самую малую часть твою.

Прости за то, что я не умер

Смертью солдата в жарком бою.

(«Прости, родина!» Перевод И. Френкеля)

В оригинале это звучит как просьба о прощении за то, что «это тело» не осталось лежать на поле боя. Плоть его оказалась способной ослабнуть от ран, но мысли и чувства его свободны.

Честь страны, её свобода для поэта дороже его собственной жизни.

Нет, не продал тебя за свою,

Как пылинка, ничтожную жизнь.

Волхов — свидетель последней схватки:

Я был верен воинской клятве [1].

Каждая строфа стихотворения не только раскрывает новые грани характера поэта, она также и глубоко «фактична»: за ней стоят конкретные эпизоды из жизни Джалиля.

Я не ждал ни спасенья, ни чуда.

К смерти взывал: — Приди! Добей... —

Просил: — Избавь от жестокого рабства? —

Молил медлительную: — Скорей!..

Судьба посмеялась надо мной:

Смерть обошла — прошла стороной.

Последний миг — и выстрела нет!

Мне изменил

____________мой пистолет...

И вот поэт в плену. Он знает, что тут нет его вины, но ему всё равно тяжело.

Скорпион себя убивает жалом,

Орёл разбивается о скалу.

Разве орлом я не был, чтобы

Умереть, как подобает орлу?

(Перевод И. Френкеля)

Все этапы переживаний Джалиля, минуты, часы пленения изображены в этом стихотворении, в нём как бы на наших глазах происходит становление Джалиля-борца. От отчаяния из-за того, что он не погиб, поэт переходит к осознанию необходимости жить ради продолжения борьбы.

Тоска по отчизне терзает поэта. Возникает болезненно-реальное чувство утери чего-то почти предметно-ощутимого (стихотворение «Воля»).

Вечером лягу, утром встану —

Всё мне чего-то недостаёт.

Ноги-руки целы,

Всё словно бы на месте.

Поэт как бы в горестном недоумении. Но разгадка проста.

Если нельзя по воле своей

Мне двигать рукою или ногой, —

Нет у меня ни рук, ни ног.

Без свободы что для меня,

Живу я или нет...

Раздумывая о себе, своей жизни, вспоминая прошлое, всматриваясь в будущее, Джалиль вновь и вновь возвращается к мыслям о родине. Вероятно, только теперь, когда он оторван от неё, он столь остро постиг, насколько всё в нём связано с отчизной. Поэт спрашивает:

Похоронивший отца и мать,

На родине был ли я сиротой? —

и отвечает себе:

Я потерял во вражеской земле

Родину, что ближе матери родной [1].

В плену «раб, бездомный и униженный. Без отчизны и воли — я страдалец. Если бы и были живы отец и мать, моё место сейчас было бы за порогом дома. И я всё равно был бы сиротой. Участь моя подобна судьбе израненной собаки», — горестно пишет Джалиль («Воля»).

Родина будет вновь с ним тогда, когда он поднимется во весь рост, сбросит оковы и возобновит схватку с врагом. Каждый новый день поэт встречает с единственной надеждой — придёт воля, придёт время боя:

Знаменем в руках друзей

Алеет солнца восход.

Эх, не знаете, друзья,

Пламенная душа огнём горит

Не от раны в груди,

А от желания мести кровавой!.. [1]

Решение, к которому пришёл поэт, просто: надо бежать. Как? Этого он и сам, вероятно, не знал. Он знал твёрдо лишь одно: он должен сражаться:

Только одна у меня надежда:

Будет август. Во мгле ночной

Гнев мой к врагу и любовь к отчизне

Выйдут из плена вместе со мной.

(«Прости, родина!» Перевод И. Френкеля)

С этим решением вступил Джалиль на территорию лагеря, куда их привели гитлеровцы. Какой это был лагерь, мы не знаем. Очевидно, это был один из обычных наспех оборудованных лагерей, которых было много в те дни. В стихотворении «Пташка», которое датируется августом 1942 года, поэт оставил описание одного из таких лагерей:

Колючей проволоки частоколом

Окружены бараки и пески.

Вот здесь и копошимся мы в неволе,

Как будто мы навозные жуки.

Восходит солнце за оградой где-то,

Поля в лучах купаются давно,

Но почему-то кажется, что светом

Нас солнце не коснулось всё равно.

Недальний лес, луга...

____________________И то и дело

Отбивка кос поблизости слышна...

(Перевод Р. Галимова)

Джалиля-пленника манили свободой окружающие леса, поля, луга и внушали ужас, отвращение плен и его приметы: бараки, бессмысленность подневольного бытия, подобного существованию навозного жука.

В Рождественском лагере у станции Сиверской Джалиля встретил Г. Хафизов. Они подружились. Хафизов рассказывает, что Джалиль был слаб, за ним ухаживал какой-то ленинградский рабочий [1].

В сентябре М. Джалиля перевозят в лагерь под Двинском [2]. А затем, в октябре, в Ригу, потом в Каунас — местоположение лагерей в этих городах не установлено. Далее его путь пролёг через Хелм, Оршу, Седльце, Демблин, Вустрау. Возможно, был Джалиль и в других лагерях. Не всегда точно известно, в каком из этих лагерей он находился раньше, в каком позже. Но в названных лагерях его в разное время видели выжившие в аду неволи военнопленные, которые рассказали об этом периоде жизни Джалиля.

Лагерная жизнь была мучительно тяжёлой. В блокноте Абдуллы Алиша, татарского поэта, соратника М. Джалиля записано, что в лагере около литовского города Алитус осенью числилось семнадцать тысяч военнопленных, а к весне 1943 года уцелело всего тысячи две-три. Остальные умерли от голода, болезней, были убиты охранниками.

Поэт, судя по воспоминаниям, побывал и в лагере Седльце.

Военнопленные из этого лагеря работали в имениях фашистов и их польских прислужников. Фашисты запрягали в телегу по семь-восемь человек и заставляли возить на поля навоз. В день полагалось на двадцать пять человек семьсот граммов хлеба, выпеченного из свекольной и древесной муки. Рабочий день начинался рано утром и кончался ночью. Для ночлега предназначались старые дощатые сараи с земляным полом. Но и их не хватало. Многие проводили ночь под открытым небом: ложились, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло. Часто располагавшийся рядом товарищ к утру леденел, и, просыпаясь, люди находили труп.

Военнопленные носили деревянные башмаки. По стуку этих башмаков польские женщины узнавали их и старались передать картошку.

Не всегда ушедшие на работу находили своих товарищей, которые оставались в лагере, будучи не в силах подняться. Если военнопленный долго не вставал, ему привязывали к ногам верёвку и, зацепив за петлю крюком, волокли в особый сарай. Ночью сарай пустел.

В таких же условиях находился и Джалиль. Всё это рождало отчаяние.

Победит, видно, глупая смерть меня.

Убьют меня голод, холод, вши.

Умру, наверное, как на лежанке

Печи умирают древние старухи [1].

Мечтал я по-солдатски умереть

В разгуле ураганного огня.

Но нет! Как лампа, синим огоньком

Мерцаю, тлею... Миг — и нет меня.

(Неотвязные мысли». Перевод И. Френкеля)

Предвидя гибель, Джалиль мечтает хотя бы после смерти соединиться с родной землёй, где покоятся останки его дедов и прадедов («К Двине»). Всё сильнее становится его ненависть к врагам:

Я прежде и не думал, не гадал,

Что сердце может рваться на куски,

Такого гнева я в себе не знал,

Не знал такой любви, такой тоски.

(«Неотвязные мысли». Перевод И. Френкеля)

Трудно пришлось в лагере Демблин. Лагерь располагался в крепости, построенной в незапамятные времена. В 1941–1942 годах в Демблинском лагере находилось до 120–150 тысяч военнопленных. Вся дорога от железнодорожной станции до крепости — три километра пути — была покрыта трупами. Немцы убивали тех, кто не мог сам передвигаться. Команда в сто человек ежедневно собирала по лагерю трупы, их набиралось многие сотни, а то и тысячи [1]. О первых днях пребывания М. Джалиля в этой крепости, его решимости продолжить с гитлеровцами борьбу рассказывает фельдшер Н. В. Толкачёв.

Он познакомился с Мусой Джалилем, когда в лазарет прибыла очередная партия пленных из лагеря Хелм. Все вновь прибывшие поступали непосредственно в карантин. Среди больных был и Гумеров (так называл себя в плену М. Джалиль. — Р. Б.). Он страдал конъюнктивитом и фурункулёзом — давало себя знать пребывание на Волховском фронте.

Н. В. Толкачёв оказывал ему первую помощь. Поведение больного невольно заставило его обратить на него внимание: он шутил, не обращая внимания на свою болезнь и на то, где он находится. Человек этот ему понравился.

Когда было закончено переливание крови, к Н. В. Толкачёву подошёл пожилой субъект из пленных и ехидно спросил:

— Фельдшер, а вы знаете, кого вы сейчас лечили?

— Человека, — осторожно ответил я.

Субъект зло усмехнулся.

— Вы лечили кого не надо... Это — политрук, татарский поэт, Муса Джалиль. Я его знаю... Где шеф лазарета?

Перед ним был предатель. Фельдшер ответил, что шефа сейчас нет, он в комендатуре, а ходить туда разрешается только медицинскому персоналу.

Прежде Джалиля Н. В. Толкачёв никогда не встречал и не знал его в лицо. Он решил узнать, действительно ли это Джалиль. Ведь предатель в любую минуту мог его выдать. Осторожно стал допытываться у военнопленных, кто такой Гумеров. Тогда Н. В. Толкачёв перевёл доносчика в другое помещение и предупредил фельдшера, чтобы никуда его не выпускали. Потом он вызвал М. Джалиля и рассказал ему, что произошло. По воспоминаниям Н. В. Толкачёва, он выслушал его и протянул руку.

— Я так и знал, что попал к своим, — сказал он, улыбнувшись. — Спасибо!..

Так они познакомились. Узнав, что фельдшер родом из Уральска, Муса воскликнул:

— О, да мы вдобавок ещё и земляки!

Начав выздоравливать, М. Джалиль попросил помочь ему пройти по крепости. Фельдшер встревожился. Ведь поэта могли опознать и выдать. Но Джалиль настоял на своём.

Он дал Джалилю санитарную сумку, подвязал на руку повязку с красным крестом, и они под видом санитаров пошли по баракам.

Они ходили из камеры в камеру, делая вид, что проверяли санитарное состояние помещений. А Джалиль всё искал кого-то. К своей радости, он встретил земляков — офицеров, служивших вместе с ним в армии.

Вернулся в лазарет в приподнятом настроении и тут же попросил выписать его. Н. В. Толкачёв стал убеждать Джалиля не делать этого, но тот горячо возразил:

— Тесно мне, понимаешь, тесно!.. Я должен быть там...

И Муса Джалиль выписался из лазарета, перешёл в барак, где он обнаружил своих друзей [1].

В лагере днём и ночью раздавались выстрелы — стреляли в пленных. Демблин был долгое время фабрикой смерти. Но в лагере шли свои потаённые процессы: люди узнавали друг друга, искали пути избавления, новой схватки с врагом. Люди искали надёжных товарищей, сохранивших преданность родине, учились определять слабых, предателей.

Демблин занял особое место в жизненном пути М. Джалиля и его товарищей, тех, кто шёл честно до конца. В Демблине поэт встретил людей, которых знал ещё до войны, которым доверял. У них были общие воспоминания, общие радости, беды и огорчения мирных дней и общая судьба на войне. С ним рядом встал брат крупного татарского поэта С. Баттала Абдулла Баттал. В Демблине М. Джалиль — как бы по цепочке, узнавая одного через рассказы другого — нашёл новых верных друзей — Г. Курмаша, З. Хасанова и других. Они шли к гильотине вместе. Документальные свидетельства позволяют достаточно отчётливо представить, как складывалась их дружба, крепло доверие, как формировался общий подход к главной цели — жить свободным и умереть за родину.

Представим лагерь. Смерть, властвующая и при свете луны и при свете солнца. Люди разных возрастов, вида, обличия. Среди них стойкие и раздавленные, мужественные и подлые. Среди них и те, кто ненавидит дом, где они родились, готовы войти туда с оружием. Среди них и те, кто коварно хитрит, замышляя обмануть патриотов и выслужиться перед эсэсовцами. Но есть и те, кто готов сражаться с врагом до конца. Встретившихся М. Джалилю людей объединяли не только общие воспоминания, их сближали преданность социалистической многонациональной родине, ненависть к врагу, гордость и чувство чести. Сближали, конечно же, и родной язык, нерушимые благородные национальные традиции. Эти последние, как выяснилось, будут иметь особое значение. Джалилю и его товарищам судьба послала тягчайшее испытание: доказать жизнью верность своей нации, выступив и против общего врага страны, и против попыток увести их в зыбуны, в болота национализма. Им было дано жизнью доказать, что национальное достоинство — в защите лучшего в нации, в отвержении национализма, в утверждении общего пути всех народов — пути, продиктованного идеалами народной мудрости, народного самосознания, народной совести. В чудовищном мире лагеря смерти связующими нитями оказались древние, как мир, традиции совести и чести, традиции, нашедшие выражение в идеалах национальной и социальной справедливости, утверждённых социалистической революцией. Примечательно, что самая изощрённая, подкреплённая обращением к религии, к исламу националистическая антисоветская пропаганда не обманула не только М. Джалиля и его друзей, но и подавляющее большинство военнопленных. Вчерашние крестьяне и рабочие, горожане и жители деревни знали и любили свой язык, свою землю; им было ясно, что враг, который подчас достаточно убедительно говорил о трудностях и бедах их довоенной жизни, остаётся врагом. Мир дому своему они могли принести только изгнав гитлеровцев. Их не обманывала риторика, их не могли смутить и правдоподобные слова о трудностях в стране. Обо всём этом можно будет поговорить дома, сейчас же надо выгнать захватчика, освободить страну от гитлеровцев. Правду и ложь помогали им отличить национальный разум, понимание единства интересов многонациональной отчизны.

Жестокая бесчеловечная реальность проверяла этих людей на верность национальному достоинству и интернациональному единству.

Выявилась гибельность националистических предрассудков. Выявилась решающая роль национального разума, национального достоинства.

Именно в Демблине встретились М. Джалиль и его товарищи с новым отношением гитлеровцев к военнопленным. Военнопленных попытались разъединить по принципу национальной принадлежности и их руками ужесточить войну с СССР.

Неумолимый ход событий вовлекал вчерашних солдат в новые — и политические, и мировоззренческие испытания, они учились борьбе в менявшихся обстоятельствах. В сказанном одна из отгадок того, почему волна борьбы подневольных людей с фашизмом вынесла М. Джалиля: он воплощал в себе, пользуясь его словом, песню, запечатлевшую душу родины, песню, идущую из глубин времени, песню зазвеневшую в трудные двадцатые и тридцатые годы. Песня воспринималась как символ воли, она воплощала свободу и родину. Конечно, сказалось и то обстоятельство, что М. Джалиль являл образец мужественности.

Искреннее дыхание живой поэзии подкреплялось чистым золотом мужества и чувством чести, достоинства.

До нас дошли взволнованные воспоминания о впечатлении, которое производили на людей произведения поэта. «Стихи были духовной пищей военнопленных, опорой и путеводителем в тяжёлых испытаниях. У сотен и тысяч людей они будили гражданское чувство солдата, укрепляли духовные связи с отчизной, чувство причастности к судьбе родины. Песни Мусы действовали очень сильно. Люди плакали и сжимали кулаки. Они воспринимали их как призыв своего народа к священной борьбе. Песни вселяли в остывающие сердца веру в победу, вдохновляли на героические поступки» [1].

На устах были народные песни, песни татарских советских поэтов, ставшие народными, как «Сенокос» из пьесы К. Тинчурина «Родина». М. Джалиль знал множество тукаевских стихотворений, ставших песнями, народных старинных и новых песен; он подчас включал в прежние тексты свои слова в соответствии с новой социально-политической и военной ситуацией. Певшие их считали, что всё это — джалилевские творения. «Когда смерть висела над головой и тяжёлые думы захлёстывали души обречённых узников, песня заставляла думать о жизни, раздувала тлевшие искры веры в победу, убеждала в скором крушении врага» [2], — считает Г. Кашшаф.

Открытый фольклорный поток, устремившийся с новой активностью в первые же месяцы пленения в песенные строки М. Джалиля, связан и с его обращением к устнопоэтическому наследию в довоенные годы, и с тем мощным воздействием, которое оказывали на него волны народного горя и отчаяния. Так приходят в его поэзию традиционные образы ласточки, рыбки золотой, быстрого коня, разработанные в своеобразной манере — образ одной строфы дополняется и усиливается образом другой строфы, напоминая о родине, вычерчивая грани чувства, а в финале они все будто суммируются в прямо выраженной мечте:

Нет, лишь воля мне мила,

Лишь бы воля мне была —

___Я бы саблю в руки взял,

___Карабин свой верный взял,

Край любимый мой, тебя Защитил бы я, любя,

___В славной битве храбро пал!

(«Лишь была бы волюшка». Перевод Т. Ян)

А подчас М. Джалиль создаёт песни, в которых соединяются черты народной и хорошо освоенной им композиции оперной арии. Заметим, что последние в татарской профессиональной музыке также носят глубоко народный характер: профессиональное искусство зарождалось в недрах самодеятельного театра, питалось песней и сохраняет эту связь поныне. Черты вот такой песни отчётливы в стихотворении «Письмо» (лето 1942):

Не прогнав орды кровавой,

Не поправ врага со славой,

Не вернёмся мы домой.

Эх вы, девушки-сестрёнки! —

Не вернёмся мы домой.

Если к вам не возвратимся,

В ваших песнях возродимся —

Это счастьем будет нам.

Эх вы, девушки-сестрёнки! —

Это счастьем будет нам.

(Перевод А. Ахматовой)

«Судьба Джалиля — это часть общенародной судьбы, — говорил Н. И. Лешкин, также исследовавший все перипетии судьбы легионов, судьбы людей, вовлечённых в водовороты мировой войны. — Попробуйте отделить воды вон той речушки... от всей реки. Ничего не выйдет... Так и судьба поэта» [1]. Джалиль стал символом преданности отчизне, его поэзия — музой сражения за честь и за достоинство человека. Это определило и отношение к нему со стороны его товарищей по борьбе, и в известной степени его роль в надвигавшихся дальнейших событиях.

В Демблине стало известно, что русские, украинцы, грузины переводятся в другие лагеря. А в Демблин свозили татар, башкир, чувашей, марийцев, удмуртов — представителей наций Поволжья — Приуралья. Преображался и сам лагерь: он был разделён на рабочую и строевую части, сортирование определялось физическим состоянием пленников. Не замедлили появиться и пропагандисты националистических и шовинистических лозунгов. Немцы стали рядиться в защитников народов, идею крови, национальной исключительности пытались привить для разрушения и уничтожения этих же наций — их же руками.

К осени 1942 года гитлеровский вермахт был ослаблен. После битвы на Волге над фашистской Германией нависла угроза поражения. Казавшаяся покорённой Европа начинала проявлять признаки неповиновения. Во Франции действовали маки, росло сопротивление в Югославии, Греции. С каждым днём всё более ширилось партизанское движение на Украине, в Белоруссии. И самое главное — неуклонно возрастала сила ответных ударов Советской Армии.

Фашистский генштаб принялся изыскивать новые средства для укрепления своей изрядно пошатнувшейся военной мощи. И тогда, помимо тотальной мобилизации, было принято решение создать боевые части из числа советских военнопленных русской и нерусских национальностей и бросить их против Советской Армии и партизан. Деятельность власовцев, бендеровцев, казалось бы, свидетельствовала о возможности формирования подобных частей. Ставка делалась на то, что в среде военнопленных найдутся предатели, а также и на то, что украинцы, узбеки, казахи, грузины, армяне, азербайджанцы якобы ненавидят «поработивших» их русских, как, в свою очередь, русские якобы настроены шовинистически.

Это решение генштаба было принято во изменение прежней позиции по отношению к военнопленным. Как известно, Гитлер и его приспешники поначалу были категорически против вручения оружия не немцам. На совещании 16 июля 1941 года в берлинской ставке Гитлер, Розенберг, Ламмерс, Кейтель, Геринг пришли к решению об уничтожении всех военнопленных. «Ни славянин, ни чех, ни казах, ни украинец не имеют права носить оружие» [1], — такой был приказ. И в первые месяцы войны пленных действительно уничтожали на месте. Впоследствии их стали перевозить в лагеря смерти. Так, в Ченстоховском лагере в Польше из 30 000 «туркестанцев» выжило всего 2000 человек [2].

Надежда на то, что дружба народов СССР не является прочной, всегда отличала гитлеровских специалистов по России. Так, Теодор Оберлендер (после войны занимал в Бонне пост министра по делам перемещённых лиц) ещё в начале войны предлагал организовать «горные части» из представителей народов Кавказа и Средней Азии после их захвата [3]. Фашистский теоретик наших дней Ю. Торвальд обвиняет гитлеровцев в том, что они не приложили должных усилий для создания антисоветских военных групп [4].

План создания «национальных легионов», воинских частей из числа советских людей зародился в штабе верховного главного командования гитлеровской армии. Был поддержан Гитлером, Розенбергом. Весной 1942 года подписываются Гитлером приказы о создании различных национальных частей; в августе — приказ о создании легионов волго-уральских народов.

Ю. Карчевский, Н. Лешкин, анализируя историю этих частей [5], пишут, что для реализации гитлеровского плана создаются два подразделения: «Штаб командующего восточными добровольческими частями вермахта» во главе с генерал-майором Хайкендорфом (был отозван с Восточного фронта с остатками своей дивизии, личный состав дивизии занял командные посты в легионах) и отдел «Пропаганды для восточных и кавказских народностей» во главе с зондерфюрером К. Людерзоном, которому подчинялись пропагандисты, газеты, в том числе газета для волго-уральских легионов. В министерстве Розенберга организуется «Отдел планирования национальной политики на Востоке» во главе с фон Менде. Гиммлер учредил в разведывательном управлении отдел «реферат 1–2», которым руководил гауптштурмфюрер СС Райнер Ольцша. И фон Менде, и Р. Ольцша — хорошо подготовленные люди. Фон Менде — профессор — тюрколог, Ольцша — доктор, специалист по Азии и Востоку.

Осенью 1942 года Хайкендорф приступает к созданию легионов, а остальные лица, представляющие министерства и ведомства гитлеровской Германии, включаются в эту деятельность каждый по роду своих интересов. Создаются национальные и региональные «комитеты», «посредничества», которые и ведают практическими делами своих типографий, радиостудий, газет, культработы, непосредственно в национальных батальонах.

Так создаётся гитлеровская структура, призванная вовлечь и представителей Поволжья — Приуралья в состав вермахта для войны с СССР. В послевоенные годы архивные материалы, показания Р. Ольцши, переводчика в легионах Ф. Биддера, предателей, пособников, осведомителей дали возможность восстановить историю организации легионов, историю провала планов гитлеровцев, связанных в том числе и с волго-уральскими легионами.

Образованный гитлеровцами комитет во главе со злейшим врагом татарского народа Шафи Алмазовым вкупе с министерством Розенберга и другими официальными учреждениями начинает поиски советских военнопленных татарской национальности. По лагерям разъезжают вербовщики. Газыйм Габделькадыров пишет о пребывании в лагере Седльце: «В лагерь приходили разные люди. Среди них встречались и пронемецкие говоруны, агитаторы. Алиш бросал: „Кусочники!“ — и говорил о них с ненавистью.

Являлись и люди, называвшие себя муллами, попами. И они долбили то же: мол, нужно спасать родину, записывайтесь добровольцами в армию. Но нигде я не видел и не слышал, чтобы хоть один советский солдат в ответ на их призывы сказал бы: „Я готов“» [1]. Гитлеровцев не смущало отсутствие добровольцев. Ф. Султанбеков сообщает, что «фашисты насильно загоняли людей в легионы» [2]. Тех же, кто своим авторитетом мешал им, как полковник Советской Армии татарский писатель Хайретдин Музай, они изолировали, а потом сжигали в Дахау.

История легиона «Идель — Урал» показала, что если военнопленные и шли туда, то с твёрдым решением восстать против врага. Ни один выстрел солдат легиона не был направлен в сторону родины!

Джалиль впервые столкнулся с вербовщиками, надо полагать, в Демблине.

В лагере знали, что Гумеров — известный татарский поэт, Муса Джалиль. Вербовщики были настойчивы. Но Джалиль категорически отказался пойти в легион. Желание заполучить к себе видного советского поэта было настолько велико, что с Джалилем встречается «сам» Розенберг. Но и здесь Джалиль был твёрд в своём отказе.

М. Джалиль находится в состоянии тяжкого раздумья. Ему ненавистен плен. Из драматической поэмы «Алтынчеч» пришли интонации, образы стихотворения «Раб»:

Как верёвку скрутил его страх, —

Он не выстоял в жарком бою,

Поднял руки: бери меня, враг!

И винтовку отбросил свою.

Враг, беснуясь, напал на него,

Руки за спину вмиг закрутил,

Словно клячу, навьючил его

И бичами погнал его в тыл.

Вот идёт он в крови от бича,

Рвутся жилы под вьюком врага.

Был он строен и прям, как свеча, —

Стало тело его, как дуга.

Плен — рабство. Но плен, превращающийся в службу врагу, любую службу — переноску тяжестей, услуги, — двойное рабство.

В этот миг, еле-еле дыша,

Перестал человеком он быть:

Руки, ноги и даже душа —

Всё хозяину стало служить.

Нет, не быть человеком тебе:

Ты врагу покорился в борьбе —

Ты лишь руку приподнял чуть-чуть,

И закрылся твой жизненный путь.

Выбор строг, суров, беспощаден:

Или правду в борьбе защищай,

Или рабство в удел выбирай!

Первый путь — главный путь,

_____________славный путь,

А второй — грязный путь,

_____________жалкий путь.

(Перевод И. Френкеля)

Тяжёлые раздумья М. Джалиля связаны с решением драматической проблемы — помочь ли друзьям, всем, кто решился пойти в легионы, чтобы с оружием восстать, или же сохранить в голубиной чистоте и неприкосновенности имя человека и поэта.

Вспоминается ещё одна судьба. В 1943 году, осенью, в районе города Прилуки перешёл фронт бежавший из плена Я. Габдуллин. Он изложил, адресуясь в ЦК ВКП(б), свою историю и историю возникновения подпольной организации военнопленных в гитлеровских лагерях и легионах, её задачи. Я. Габдуллин, написав своё письмо в ЦК ВКП(б), воевал вплоть до гибели в бою 5 марта 1944 года. И когда, почти через год, его письмом заинтересовались, его не было в живых.

Чекисты Татарии М. Минуллин и М. Аминов разыскали этот документ и установили, что Я. Габдуллин был уроженцем Башкирии из деревни Ново-Арсланово Кандринского района. Воевал он на Волховском фронте, оказался в плену. Вошёл в состав подпольной организации. Когда же началась вербовка в легионы, подпольная организация решила идти в легион, чтобы разъяснять военнопленным способы борьбы с гитлеризмом, Я. Габдуллина хорошо знали те, кто был рядом с М. Джалилем — Г. Курмаш, Ф. Султанбеков.

Таков же был путь М. Джалиля.

Лишь осознав, что долг патриота повелевает ему воспользоваться сложившейся ситуацией для борьбы с гнусной затеей гитлеровцев, для ведения антифашистской пропаганды в легионах, — Джалиль уступил. За этим стояли мучительные раздумья: насколько боеспособной будет организация, сможет ли она сорвать зловещие намерения гитлеровцев? Дойдёт ли правда о его борьбе на родину? Джалиль выбрал опасный и мучительный путь. Его борьба требовала каждодневного напряжения воли.

Джалиль не входил в состав легионов, он занимался работой в так называемых культвзводах. Это создавало благоприятные возможности для ведения подпольной работы, так как можно было держать постоянную связь с военнопленными разных лагерей.

Так начался новый период в жизни поэта.

3. ВОЙНА В ПОДПОЛЬЕ

На обложке одного из дошедших до нас блокнотов Джалиля рукой поэта перечислены его друзья и список дополнен пояснением: «Они обвиняются в распространении советской идеологии, разложении батальона, организации общего побега».

Джалиль был как бы душой организации, самым любимым и уважаемым человеком. Ф. Султанбеков пишет: «Мы называли Мусу орлом. Если Абдулла Алиш был его правым крылом, то Гайнан Курмаш был левым» [1]. Ф. Султанбеков говорит, что «орёл» вникал во все дела организации.

Естественно, что раскрыть структуру подпольной организации, воссоздать во всех подробностях её деятельность трудно. Тем более, что правила конспирации были суровы и члены подполья не имели представления обо всём объёме деятельности организации.

Основным местом деятельности подпольщиков были лагеря, где формировались легионы, где военнопленные проходили идеологическую и военную подготовку под руководством немецких офицеров. Эти лагеря располагались в Польше, в Радоме и Едльне [2].

Многие, как Р. Хисамутдинов, решили было вначале бежать. «В одиночку бежать опасаюсь, нужен друг. Беглецу придётся идти через лес. Так можно добраться до партизан. Однажды, когда мы беседовали с Гайнаном, я ему сказал: „Знаешь, Гайнан, при возможности надо бежать отсюда“. Гайнан ответил: „Не спеши, пока кормят, надо отдохнуть“» [1].

Вскоре Гайнан Курмаш и Хасанов поехали в Берлин за газетами. «По возвращении Гайнан сказал мне: „Я говорил о побеге Мусе, он очень рассердился... Муса говорит: в одиночку бежать легко, но нам нельзя исчезать поодиночке, мы должны увести весь легион. Наша задача — это не только личное освобождение“. После этого и я понял, что в одиночку бежать нельзя».

Ф. Султанбеков по памяти воспроизводит текст клятвы, которую давали военнопленные одной из таких групп:

«Я обещаю выполнять все задания командира; буду всем сердцем помогать отчизне. Даю слово, что, если потребуется отдать жизнь для блага родины, я без колебаний отдам её. Клянусь, если при выполнении боевого задания попаду в руки врага, то, несмотря на страшные муки, страдания, не скажу о подпольной организации, о друзьях ни слова!

Если же я предам эту торжественную клятву, считайте меня врагом родины, лакеем фашистов!» [2]

Подобные группы были в лагерях, где происходило формирование легионов, в культвзводах, которые обслуживали несколько лагерей, и в газете «Идель — Урал». Эта последняя группа, располагавшаяся в Берлине, выполняла, видимо, и функции руководства всем подпольем.

Берлинская группа включала военнопленных, работавших в газете «Идель — Урал». Руководителем, во всяком случае организатором её, был А. Алиш. Газета имела большое значение для подпольщиков. Она распространялась фашистами по лагерям (в Радоме, Крушино, Познани, Дрездене и т. д.), и важно было притупить её пропагандистское жало. Подпольщики стремились обезвредить газету, заполнить её страницы всякого рода общекультурными материалами. В типографии, где печаталась газета, А. Алиш и его друзья готовили листовки.

А. Алиш и Джалиль знали друг друга ещё до войны, встречались в Казани, вместе писали статьи. Алиш был известным татарским поэтом, много писавшим для детей. В плену он проявил себя с самого начала как волевой и идейно целеустремлённый руководитель.

А. Алиш, как и Джалиль, начал готовить людей к борьбе ещё до создания подпольной организации.

Помощниками А. Алиша являлись Ф. Булатов, А. Симаев, Г. Шабаев. А. Симаева Джалиль также знал ещё до войны по литературному кружку [1]. В первые месяцы войны А. Симаева посылают в тыл врага. Но самолёт, на котором он летел, сбили, и он попал в плен.

С Ф. Булатовым все они познакомились в плену. В мирные дни он работал на одном из казанских заводов. Затем стал инженером-строителем железнодорожных путей. Войну встретил на границе. О Ф. Булатове как о мужественном человеке говорят встречавшие его А. Тиммерманс, Р. Ланфредини.

Все подпольщики, работавшие в газете «Идель — Урал», погибли. И о деятельности их мы знаем лишь со слов других товарищей, которые встречались с ними в Берлине. Военнопленные приезжали из лагерей в Берлин с каким-нибудь «официальным» делом, используя его как повод для встреч. Р. Хисамутдинов рассказывает, как однажды их вызвали в Берлин на экскурсию в зоопарк. «Мы с Гайнаном (Курмашом. — Р. Б.) идём позади. Оберст Унгляуб и Султан выступают в роли экскурсоводов.

Когда мы, приотстав от других, смотрели с Гайнаном обезьян, к нам подошёл Муса. „Смотрите на обезьян, слушайте меня, — сказал он. — События на фронте, наверное, известны. Советская Армия перешла в наступление. Немцы сейчас особенно активно берутся за легионы... Активизируйте в Радоме работу по созданию подпольной организации“» [1]. М. Джалиль проинструктировал их о структуре организации, о принципах отбора людей. Он говорил, что подпольную организацию не нужно делать слишком большой, что её надо разукрупнить на группы по 3–4 человека, причём членов группы должен знать только руководитель. На другой день Р. Хисамутдинов и Г. Курмаш получили от Джалиля листовки, напечатанные по-русски на машинке. Р. Хисамутдинов припоминает начало листовки: «Товарищи красноармейцы! Под страхом голодной смерти, обманным путём фашисты принуждают нас вступать в легионы, батальоны, чтобы идти против отцов, матерей, братьев и сестёр. Поверните оружие против своих врагов — фашистов...» [2]

Известно, что в начале лета 1943 года в берлинском зоопарке, на Курфюрстендамм, состоялось заседание подпольного центра. Среди подпольщиков находились Муса Джалиль, Абдулла Алиш, Фуат Булатов, Ахмет Симаев. Подпольщики говорили о положении в лагерях, о планах восстания. Было много «текущих» дел.

Так, Яушев — татарский белоэмигрант, ставший крупным фабрикантом, обратился к комитету с просьбой направить татар для работы в качестве надсмотрщиков. Просьбу Яушева выполнили, ему послали людей... А они организовали там подпольную группу, связавшуюся с польскими патриотами (заводы располагались в Познани). Подпольщики должны были достать оружие и переправить его в лагеря.

Значительную работу вела капелла, являвшаяся своего рода связным между Берлином и лагерями. Ф. Султанбеков говорит, что «большинство забот подпольной организации брала на себя группа артистов» [3]. Бывая в различных частях формируемых легионов, участники капеллы хорошо знали их состав, были близко знакомы со многими военнопленными. Нередко капеллу в её поездках сопровождал и Джалиль. Ф. Султанбеков вспоминает поездку вместе с Джалилем в Дрезден, Узидом, где они пробыли несколько дней, дали концерт, а заодно распространили и листовки [1].

Людей в капеллу, вообще в артистическую группу, подбирал сам Джалиль. По его просьбе их привозили из разных лагерей. Так прибыли в эту группу Р. Хисамутдинов, Г. Курмаш, Г. Баттал.

Ф. Султанбеков вспоминает, что членов группы было немного, всего четырнадцать человек. Курмаш был режиссёром, Р. Хисамутдинов — руководителем капеллы. Ф. Султанбеков играл на мандолине.

Большинство подпольщиков, конечно, не были артистами или музыкантами. З. Хасанов работал землекопом на заводе, впоследствии товароведом, Ф. Султанбеков был школьным учителем, Р. Хисамутдинов — ветеринарным врачом, Г. Курмаш — преподавателем физики. Однако нужда заставила их стать музыкантами.

Капелла чаще всего выступала в Радоме, держала весь батальон под своим идейным влиянием. В репертуар её входили лирические песни народного композитора Татарии С. Сайдашева, пьесы татарского советского драматурга К. Тинчурина. Казавшиеся немцам безобидными, эти произведения будили воспоминания о родине.

Одним из мощных средств воспитания людей служили стихи Джалиля. Они звали к мужеству и стойкости. Пропагандистская работа культвзводов стала оружием массовой антифашистской агитации.

Гитлеровцы требовали от Джалиля антисоветских произведений. Они рассчитывали, что такие произведения, написанные крупным советским поэтом, будут сильным пропагандистским оружием. Однако они ждали напрасно.

«Однажды, когда мы беседовали с Джалилем, мимо нас прошёл командир легиона фон Зиккендорф. Он поздоровался с Джалилем и спросил: „Когда вы заканчиваете свою антикоммунистическую пьесу?“ Муса даже как будто побледнел. Он, стараясь быть спокойнее, ответил: „Ещё не закончил“. Зиккендорф распёк его за медлительность, велел торопиться. Когда он ушёл, Муса сказал: „Понапрасну ждёт фашистская собака, никогда я не напишу того, что он ждёт. Такого произведения они не получат. Я буду писать по приказу сердца коммуниста, совести советского человека“. И спросил: „Ты читал книгу Гитлера “Моя борьба?”... Ты почитай. Ведь они нас за людей не считают, их цель — уничтожение нашей и других наций“» [1].

Каждая строчка Джалиля, написанная в плену, — это клятва любви и верности отчизне.

Вначале деятельность подпольной организации сводилась к тому, чтобы готовить батальоны к выступлению против гитлеровцев на фронте, куда они направлялись после обучения. Так, первый отправленный в 1943 году на фронт батальон восстал, разоружил гитлеровских офицеров и в полном составе, при оружии, перешёл на сторону Советской Армии. Это произошло в Белоруссии. «Напуганные этим восстанием, фашисты вернули с дороги направленный на фронт второй батальон и отогнали его во Францию. Немцы использовали военнопленных из этого батальона в борьбе против французских партизан, но только в качестве часовых, охраны» [2]. История вооружённого восстания батальона хорошо изучена в Белоруссии. В Казани побывал в 1967 году бывший начальник Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко и рассказал о тех, кто первым встретился с вчерашними военнопленными, легионерами, которые остались верны воинской клятве — Родине. Легионеры вырвались из гитлеровской каторги с оружием, амуницией, продовольствием.

Формирование батальонов продолжается, но у гитлеровцев уже нет никакой уверенности в том, что они будут их надёжной опорой. Они готовы в случае обострения положения в любую минуту разоружить и рассортировать военнопленных по лагерям. В середине 1943 года, как рассказывает Ф. Султанбеков, гитлеровцы приняли решение не посылать их на фронт. План восстания против врага вблизи фронта становится теперь неосуществимым. Надо было придумывать новые пути освобождения военнопленных.

На очередном совещании была изложена новая тактика подполья: «Начало июля. Муса Джалиль приехал в Радом. Мы опять поодиночке собрались в лесу. Поздоровавшись, Муса Джалиль сообщил нам, что фашисты решили не посылать на фронт третий и четвёртый батальоны. Солдаты этих батальонов будут использоваться в качестве охраны на товарных поездах, увозящих народное добро из Белоруссии и с Украины в Германию...» [1] Военнопленные, по подсчётам Г. Курмаша, около четырёхсот человек, бежали и с этих поездов. Но так нельзя было заставить немцев отказаться от самой идеи формирования национальных частей. И возникает план общего восстания всех батальонов. Естественно, что подготовка такого восстания была делом очень трудным.

Рушат Хисамутдинов рассказывает, что в Радом «приезжал с Мусой парень... в немецкой форме. С ним вместе из лагеря скрылись четыре-пять джигитов. Они, по приказу Мусы, направились устанавливать связь с партизанами, с советскими войсками» [2].

Ф. Султанбеков дополняет его рассказ: «В начале июля Муса Джалиль послал пять человек из числа тех, кто сопровождал товарные поезда в качестве охраны, к украинским партизанам для установления связи...» [3] По данным Королькова, один из посланцев отбыл на фронт под видом военного фотокорреспондента эмигрантской газеты, чтобы наладить связь с советским командованием.

Судьба посланцев Джалиля неизвестна. Но до нас дошли слова М. Джалиля, сказанные 9 августа 1943 года на тайном совещании: «Связь с Советской Армией, с партизанами установлена» [4].

Это заседание произошло за несколько дней до срока, намеченного подпольщиками. Заканчивался в жизни подпольщиков период, наполненный большим и напряжённым трудом, кропотливой организационной и агитационной работой.

Выступление против гитлеровцев должно было произойти одновременно во всех батальонах. «Легионеры хорошо знали, что думает тот или иной офицер, каких из них нужно немедленно уничтожить» [1].

Приближался день общего восстания. Спасшиеся от верной смерти друзья М. Джалиля по подполью рассказывают, что о дате общего выступления 14 августа они узнали уже после провала организации.

Но 10 августа Джалиля арестовали и увезли: подпольщики узнали об этом лишь 11 августа, когда и сами были схвачены гитлеровцами.

Раскрытие подпольной организации не привело к торжеству преступного плана фашистов — использовать советских военнопленных в войне против их отечества.

После ареста Джалиля и его друзей произошло выступление третьего батальона, направленного для борьбы с партизанами в Западную Украину. Но на этот раз не удалось перейти организованно — батальон просто растаял, люди бежали к партизанам. Но многих гитлеровцы арестовали. Руководители подпольных групп А. Атнашев и С. Бухаров были осуждены вместе с М. Джалилем. Остатки батальона отправили в тыл.

Второй по нумерации батальон (826-й) был летом 1943 г. направлен во Францию, а затем в Голландию. Батальон установил связь с партизанами, немцы узнали об этом и расформировали его. Последний, четвёртый по счёту батальон, был направлен во Францию; большинство ушло в маки́.

Гитлеровский генштаб был посрамлён: попавшие в плен советские солдаты, представители татарского, башкирского и других народов Поволжья — Приуралья, остались верны родине.

Один из участников этого провалившегося плана, Вальтер Ханзен, командир отдела добровольцев при ставке командующего войсками на Востоке, писал в записной книжке в эти дни: «10 августа. Командир добровольческих легионов поволжских татар и армян сообщает из Лиона, что они разоружены. Всё это на грани настоящей трагедии. 6 сентября. Командир 827 батальона из поволжских татар сообщает о разоружении остатков соединения» [1].

Батальоны «Идель — Урал» перестали существовать. Характерно, что окончательно поняли фашисты бесплодность своего замысла только 10 августа, когда была раскрыта подпольная организация и гитлеровцы воочию увидели сплочённость пленённых советских бойцов.

Победа Джалиля и его товарищей, неудача зловещих планов Гитлера и его приспешников — это одна из побед всего движения сопротивления советских людей в фашистской Германии. «Героическая и тяжёлая борьба боевой группы Джалиля была частью борьбы (на территории фашистской Германии. — Р. Б.). Деятельность Джалиля и его группы проходила в столице врага, в Берлине, и протекала в особых условиях легиона. Группа должна была бороться с ядовитой националистической пропагандой комитета, апеллировать к здоровым патриотическим чувствам татар и готовить их к восстанию. Это было не просто...» [2]

Джалиль и его друзья помогли спасти честь татарского и башкирского народов, народов Поволжья, показав, что советские люди остаются верными родине до конца.

4. ПОД ТОПОРОМ ПАЛАЧА

Вооружённое восстание батальонов не состоялось вследствие того, что гитлеровцы узнали и о плане, и о дате выступления, и о тех, кто был явно причастен к мятежу.

В записной книжке Джалиля, вернувшейся на родину, перечисляются не только его друзья. В ней записано: «предатель — Махмут Ямалутдинов». Так советские люди узнали имя одного из тех, кто обрёк на гибель сотни верных патриотов. Впоследствии были установлены имена других осведомителей, предателей.

Джалиль за два года жизни в фашистских лагерях видел многое: и отвагу, благородство, и трусость, подлость. В стихотворении «Четыре цветка», рассказывая о бое, где из пятерых солдат один оказался трусом, предателем, поэт писал:

И четыре алые гвоздики

Славные могилы осенят,

Но репейник вырастет на пятой,

Где схоронен трус, а не солдат.

Вы придите, девушки, к могилам,

Вырвите репей, что вырос там,

И отдайте всю любовь и ласку

Алым незапятнанным цветам!

(Перевод А. Штейнберга)

Уже позже, в Моабите, наблюдая некоторых из тех нравственных уродов, Джалиль сказал о них:

Одежда моя в сорока заплатах,

Зато душа моя чиста и цела.

Ты наряден, а у изношенного сердца

Твоего семьдесят семь заплат [1].

(«Двуличному человеку»)

Гитлеровское командование, обеспокоенное частыми побегами из легиона «Идель — Урал», направило туда контрразведчиков, которые и завербовали Махмута Ямалутдинова.

На заседании Военного трибунала, состоявшемся спустя десять лет после совершённого преступления, изменник родины М. Ямалутдинов рассказал о том, как его послали в культвзвод, заставили войти в доверие к подпольщикам. В конце июля М. Ямалутдинов вместе с Г. Батталом, Г. Курмашем привёз из Берлина листовки, которые должны были появиться в лагере в день восстания, 14 августа. Предатель сообщил об этом своим хозяевам, и начались аресты.

М. Ямалутдинов, вернувшись на родину, постоянно менял места жительства. Но советские органы безопасности нашли его. По приговору Военного трибунала он был расстрелян.

Мусу Джалиля арестовали в Радоме. На другой день аресты прошли по всему Радомскому и Едлинскому, а позднее и по всем другим лагерям. Гитлеровцы забирали людей просто по подозрению, арестовывали тех, кто участвовал в художественной самодеятельности, кто выделялся своей независимостью, пользовался среди военнопленных авторитетом. Аресты производились в Берлине, в Познани, в Свинемюнде, в Вустрау, в Гамбурге и других городах и районах Германии, Польши.

Уверенные в том, что имеют дело с советскими шпионами, гитлеровцы стремились во что бы то ни стало узнать всё про организацию. Допросы и истязания должны были развязать языки подпольщикам. Фашисты боялись огромной армии пленных, находившейся в Германии, боялись её грозной, хотя и скованной силы.

Опасаясь восстания легионеров, гитлеровцы забирали людей осторожно. Так, «участников капеллы под тем предлогом, что будет обсуждаться пьеса „Шурале“, созвали в „Солдатенхайм“ — столовую. Там распоряжался со своими автоматчиками офицер по имени Линке. „Гайнан Курмашев, к двери!.. Хисамутдинов, Хасанов, к двери!“ — кричал он. Нас вывели, заставили поднять руки и обыскали. Перед каждым из нас стоял автоматчик. После этого всех поодиночке заперли в изолятор» [1].

Легионеров, арестованных в польских лагерях, свозят в Варшаву. Варшавская тюрьма была в те дни наполнена татарами. Она запомнилась всем военнопленным как место жестоких пыток. В первые же дни под окнами камер, во дворе, для устрашения заключённых был беспощадно избит Муса Джалиль. Он поседел, кашлял кровью. Перебитая рука висела.

Из варшавской и других тюрем арестованных переводят в Берлин. Радомских и едлинских патриотов размещают в моабитской и тегельской тюрьмах. Их продолжают допрашивать, чтобы узнать имена всех членов организации. Но подпольщики никого не выдали, несмотря на пытки и голод. Габдулла Баттал уже в варшавской тюрьме опух от голода. В Берлине кормили ещё хуже. Из татар, которые сидели с Джалилем в Моабите, Тегеле, Шпандау, в дрезденской тюрьме, никто не уцелел. Все они погибли вместе с поэтом.

О тюремных буднях Джалиля в Моабите рассказал бельгийский антифашист Андре Тиммерманс.

А. Тиммерманс долгое время не знал, что его сосед — писатель. Когда они знакомились, Джалиль представился Гумеровым. Тиммерманс решил, что раз фамилия на «ов», то он русский. «Однажды, когда мы уже стали немножко понимать друг друга, Джалиль заговорил о Гитлере и сказал, что в русском языке звук „h“ не произносится, по крайней мере я так его понял, и я стал звать его не Гумеров, а Умеров, а потом заметил, что Умеров — это похоже на имя поэта Гомера, и вот тогда-то Джалиль и сказал, что он тоже поэт» [1], — рассказывал бельгийский антифашист.

«Был он человек небольшого роста, с густой чёрной шевелюрой, немного посеребрённой сединой. Слегка скошенные глаза придавали его лицу монгольские черты. Руки у него были пухлые, ноги небольшие. Таким я увидел Мусу, когда вошёл в его камеру. В первые дни нашего совместного пребывания отношения у нас были скорее холодные... Мы воздерживались от разговоров и поглядывали друг на друга без дружелюбия...

Однажды он хотел объяснить мне, по каким причинам его арестовали. К сожалению, я не понял и четверти из того, что он мне рассказывал, но я всё же уловил, что доверие его было кем-то обмануто. Этим и объяснялся холодный приём, который Муса оказал мне, когда я впервые появился в камере» [2]. А. Тиммерманс находился в Моабите с конца 1943 года (декабрь) по январь 1944 года. В камере вместе с ним и Джалилем сидел «один поляк из Силезии». «Работал он на кухне в центральной тюрьме, уходил туда с утра и возвращался поздно вечером. Таким образом, практически Муса и я были почти всегда вдвоём»[3].

Им хотелось разговаривать, но это было довольно трудно, А. Тиммерманс знал французский и немножко немецкий, а Джалиль русский и татарский, немецкий тоже немного. К. Симонов передаёт рассказ А. Тиммерманса: «В нашу тюрьму приходила газета «Фёлькишер беобахтер», которую раздавали заключённым. У этой газеты были довольно широкие поля. Мы обрезали их и, скрепив, делали из них узенькие тетради... Я и Джалиль рисовали на этих тетрадях разные предметы и каждый раз говорили друг другу, как этот предмет называется: Джалиль — по-русски, а я — по-французски, и оба заучивали эти слова. То есть тетради мы делали не сразу, а сначала рисовали и записывали слова на отдельных листочках, а потом уже переписывали их с переводом в тетради...

Джалиль записывал мне перевод слов по-русски латинским шрифтом, чтобы я мог их легче читать...» [1]

При таком способе общения многого о собеседнике не узнаешь. Поэтому А. Тиммерманс, конечно, не знал о существовании подпольной организации, о довоенной жизни поэта.

Однако он всё же рассказал К. Симонову о некоторых друзьях Джалиля.

«Тюрьма была большая, я не мог знать всех заключённых, но в двух соседних с нами камерах — слева и справа — сидели ещё двое татар. Одного звали Абдулла Булатов, а другого — Алишев. Этот Алишев, кажется, если мне не изменяет память, раньше, до войны, писал сказки для детей. Мне об этом рассказывал Муса Джалиль. Вместе с этими татарами в каждой камере сидело по бельгийцу. Эти бельгийцы были мои знакомые, они были оба арестованы в один день со мной по тому же делу, что и я. Мне хотелось как-нибудь связаться с ними, а Джалилю — со своими товарищами-татарами. Мы хотели пробить хоть небольшие отверстия в стенах, чтобы просовывать записки, но у нас не было для этого инструмента.

В нашей тюрьме заключённым, если они просили об этом, иногда давали работу и инструменты для работы. Мы с Джалилем попросили дать нам работу, надеясь получить при этом какой-нибудь инструмент, которым можно ковырять стену. Наши надежды оправдались, нам приказали вырезать пазы на деревянных круглых крышках (не знаю, для чего и куда шла эта деталь). Для работы нам дали несколько инструментов, в том числе небольшую стамеску. Этой стамеской мы и стали ковырять стену.

Сначала мы стали долбить стену, отделявшую нас от камеры, где сидел Булатов. Возле этой стены стояла тюремная параша на трёх деревянных ножках. Одна из ножек почти вплотную подходила к стене и прикрывала кусок её. Именно там, за этой ножкой, мы и стали ковырять стену так, чтобы дырка оставалась незаметной. Нам повезло — с самого начала мы попали в щель между двумя кирпичами: стена была толстая, в полметра; мы долбили её много дней, не помню сколько. Уходя на прогулку, мы с Джалилем каждый раз выносили по горсти щебня и понемножку, незаметно высыпали его на землю на тюремном дворе. Наконец мы пробили узкую щель и с этого дня стали разговаривать — я со своим товарищем-бельгийцем, а Джалиль с Булатовым.

Через несколько дней после того, как мы продолбили отверстие в одну камеру, немножко отдохнув, мы начали долбить отверстие в другую. На этой стене находилось отопление, и хотя нам было очень неудобно работать, но мы всё-таки старались пробить дырку за трубами отопления, чтобы её не было видно. Нам показалось с Джалилем, что вторая стена твёрже, чем первая, а может быть, мы просто устали. Джалиль говорил мне, что ему очень хочется поговорить с Алишевым, сидевшим за этой стеной, но довести дело до конца нам так и не удалось» [1].

А. Тиммерманс запомнил Джалиля как необыкновенно мужественного, волевого человека. В этих тяжёлых условиях он имел силы шутить.

Однажды во время очередной бомбёжки Берлина бомба упала прямо во двор тюрьмы, ярко осветив темноту ночи. Джалиль застучал в дверь и заявил прибежавшему надзирателю:

— Послушайте, разве в Германии отменено затемнение?

В начале 1944 года Мусу Джалиля и его товарищей отправили в Дрезден, а Тиммерманса — в Шпандау. В Дрездене состоялся суд над Джалилем и его товарищами. К сожалению, материалы следствия, хранившиеся в Верховном суде, на Пильнитцерштрассе, сгорели во время налёта американской авиации в январе 1945 года. Сохранившуюся часть архивов нацисты сожгли перед приходом частей Советской Армии.

Решение суда должны были утвердить официальные фашистские учреждения. В ожидании казни проходит несколько месяцев.

5. ПОДВИГ ПОЭТА

Джалиль, попав в плен, не сразу понял, что художественное слово — это тоже оружие борьбы, хотя уже в июне, с первых дней плена, он пишет стихи — о себе, о родине.

В стихотворении «Пташка» (1942, август) впервые оформляется у Джалиля мысль о том, что настоящее искусство всесильно и бессмертно, что художник, поэт побеждает время и смерть.

Ничто не радует глаз поэта в лагере. Единственное, что привлекло его внимание, — это лесная птаха. Как бы впервые в жизни он видит, как свободны птицы. И вот уже не крохотная птаха, а сама мечта расправляет крылья в строках узника:

...Лети в отчизну!

______Пленного поэта

Любви и гнева песнею спеши!

По песне-зорьке и по крыльям-стрелам

Тебя легко узнает мой народ.

И скажет:

______«Это, погибая, пел он,

Из битвы песнь последнюю он шлёт».

И скажет:

______«Хоть колючие оковы

Смогли поэта по рукам связать,

Но нет ещё таких оков суровых,

Чтоб думы сердца жгучего сковать».

(Перевод Р. Галимова)

Да, Джалиль-солдат может погибнуть, но Джалиль-поэт сильнее смерти, и лагеря ему не страшны. Пришло острейшее понимание того, что поэзия — это путь к свободе, к советским людям, на родину.

Признавая силу и власть искусства, художественного слова, Джалиль считает, что художник, как и солдат, должен бороться не только словом, но и винтовкой. Его слово должно быть подкреплено поступком.

Беспощадность требований к поэзии никак не означает принижения художественного творчества. Ведь это Джалиль сказал:

Песня меня научила свободе,

Песня борцом умереть мне велит.

(«Мои песни». Перевод С. Липкина)

Он сражался с гитлеровцами в подполье, он боролся против фашистов и своими стихами. Не два человека было в Джалиле — герой-воин и герой-поэт, а один: поэт-воин. Его воинский и поэтический подвиг неразделимы.

Поэт пишет стихи так, будто он идёт врукопашную с гитлеровцами. Об этом лучше всего сказал он сам:

Стихотворением выходит месть

Из раненого орлиного сердца [1].

(«Прости, родина!»)

Допросы и истязания, тоска по родине и близким, ожидание смерти не только мучили поэта, но и закаляли его волю, будили желание писать:

Пускай мои минуты сочтены,

Пусть ждёт меня палач и вырыта могила,

Я ко всему готов. Но мне ещё нужны

Бумага белая и чёрные чернила!

(«Случается порой». Перевод С. Маршака)

Стихи поэта служили оружием в подпольной борьбе. Недаром они так широко распространялись, недаром их знало наизусть столько военнопленных.

Участникам борьбы с гитлеровцами запомнились стихи поэта. В них горели ненависть к фашистам, бесконечная любовь к отчизне. Каждая строка западала в душу, была близка. Стихотворения Мусы запоминались мгновенно. Они волновали, заставляли думать, ненавидеть, смеяться, плакать. М. Джалиль писал, бывало, стихи по просьбе — о жене, о сыне. Эти стихи запоминал каждый, они становились поэтическим амулетом.

Внимательно посмотрев даты под стихотворениями моабитского цикла, можно видеть, что большинство из них написано в первые месяцы плена, когда Джалиль каждый день ждал смерти, и в последние, когда уже был оглашён смертный приговор. Судя по дошедшим до нас стихотворениям, с ноября 1942 года по август 1943 года, то есть за девять месяцев, создано всего около десяти произведений, а за сентябрь — декабрь 1943 года, то есть за три месяца, — шестьдесят пять стихотворений. Правда, до нас дошли далеко не все произведения поэта. Так, на обложке одного из блокнотов рукой Джалиля написано: «В плену и заключении с IX — 1942 по XI — 1943 написано 125 стихотворений и поэма». А в моабитских тетрадях всего 75 стихотворений, относящихся к этому промежутку времени, — чуть ли не в два раза меньше. Но можно предполагать, что отсутствующие 50 стихотворений также были созданы в месяцы наибольшей опасности, угрожавшей поэту, когда он писал вдохновенно, быстро.

В целом же Джалиль в сентябре и декабре 1943 года писал по одному стихотворению в два дня. Несмотря на быстроту, с которой они создавались, стихотворения отвечают самым высоким требованиям. Ими могла бы гордиться любая, самая богатая литература мира. В эти месяцы созданы «Осуждённый», «Ты забудешь», «Клоп», «Любимой», «Могила цветка», «Дороги», «Костяника», «Последняя обида», «К Двине» и десятки других.

А ведь писать Джалилю было очень трудно, болело тело, избитое на допросах, не слушались пальцы. Даже такая простая вещь, как бумага, далеко не всегда была у Джалиля. В лагерях, да и в некоторых тюрьмах достать бумагу было почти невозможно. А любая литературная работа требует переписывания.

Правда, были у Джалиля месяцы, когда он работал более или менее спокойно. Так, А. Тиммерманс впервые увидел его, когда допросы уже кончились и гитлеровские следователи оставили Джалиля в покое. Тиммерманс пишет: «Жизнь в камере текла однообразно. В шесть часов утра подъём. Муса вставал первым. Он слегка обтирался холодной водой, умывался и делал свою обычную физзарядку. Приносили еду. Затем около девяти часов прогулка. Возвратившись в камеру, Муса принимался исписывать бумагу, листок за листком! Многие он рвал. То, что оставалось, правил, и так работал до полудня. В ожидании обеденного супа мы беседовали о разных вещах. Проглотив похлёбку, отдыхали до двух часов. После этого Муса снова принимался за продолжение утренней работы. Листков становилось всё больше. Муса их перечитывал, рвал, правил и время от времени списывал их содержание в записную книжечку... У него была страсть к писанию» [1].

Как видим, поэт успел выработать себе даже распорядок дня...

Для поэта-патриота, всем сердцем стремившегося на родину, тяжела была мысль о том, что его произведения могут не дойти до своих. На обложке одной из тетрадок он оставил грустную фразу: «Но куда писать? — Умрут вместе со мной». Раздавая свои стихи военнопленным, переписывая их в разные блокноты, Джалиль стремился погасить сомнение в том, что его стихи не придут на родину. Сомнение это, особенно усилившееся в последние месяцы, мешало ему творить, останавливало руку, задерживало ход мысли. Джалиля также тяготила мысль, что его произведения могут быть обнаружены гитлеровцами. Ю. Фучик знал, что листки его репортажа тут же попадают на волю, а стихи Джалиля вместе с ним и его друзьями переходили из тюрьмы в тюрьму.

Боясь, что его стихотворения могут навлечь беду на того, у кого они будут найдены, Джалиль принимал меры предосторожности.

Он убирал прямые политические обозначения, пытался зашифровать содержание некоторых стихов, насколько это вообще было возможно. Но одновременно думал о том, поймут ли эти «зашифрованные» стихи на родине. Мучительные сомнения эти отразились в дошедших до нас рукописях.

Последняя строка стихотворения «Перед судом» гласит: «Будь (моя песня. — Р. Б.) обвинительным актом Черчету». Черчет-хан — персонаж из довоенной поэмы А. Исхака «Каракаш-батыр»; он олицетворяет злые, чёрные силы. Очевидно, под злым ханом надо разуметь Гитлера. Чувствуя, что его могут не понять, Джалиль, например, над словом «Черчету» написал «актсишаф», то есть перевёрнутое «фашистка» (по-татарски — «фашисту»).

К стихотворению «Варварство» приписано: «Из пьесы. Память 1919 года». Желая запутать возможных следователей-гитлеровцев, Джалиль пытается этой припиской навести на ложный след, заставить поверить, что речь идёт не о второй мировой войне.

В стихотворении «Утешение» вместо слова «герман» (германский) Джалиль вписывает бессмысленное, но близкое по звучанию слово «мыррман». Во «Фрагментах» Москва заменена на «Масгут» (между прочим, это слово по-арабски значит — счастье). В «Воле» написано: «Я потерял в стране Д...». Имеется в виду «страна дошман» (дошман по-татарски — враг).

Несмотря на все эти трудности, Джалиль достиг в моабитских стихах огромной художественной высоты.

О подвиге старшего политрука М. М. Залилова и его друзей рассказал поэт Муса Джалиль. Он превратил факт своей жизни, своей биографии в факт огромного общественного звучания, в факт художественный.

Часть пятая

ЛИРИЧЕСКАЯ ЭПОПЕЯ

1. НАРОД И ПОЭТ

Стихотворения Мусы Джалиля, написанные в заточении, получили название «моабитского цикла», или «моабитских тетрадей». Между тем понятие цикла, казалось бы, не подходит к собранию моабитских стихотворений.

Стихотворный цикл, как правило, включает произведения, объединённые по географическому (крымский, целинный, сибирский), тематическому (о любви, о сыне), формальному (четверостишия, сонеты, газели) принципу.

Казалось бы, моабитские стихотворения не обладают ни географическим, ни тематическим, ни формальным единством. Правда, все стихотворения написаны на фронте, в плену, в неволе. Однако никак нельзя сказать, что только это определяет их характер. Географию моабитских тетрадей очень трудно уместить на карте. Действие в стихотворениях разворачивается не только на фронте, на узкой площадке тюрем, лагерей для военнопленных, тоталитарной Германии. Оно обнимает весь мир.

Джалиль переносит читателя на фронт (стихотворение «Без ноги»). Но здесь нет привычных для «фронтового» стихотворения картин: перебегающих солдатских цепей, бьющегося в лихорадке пулемёта. Джалиль, сам участник боёв, не пошёл по пути описания. У него нет подробностей боя, но есть пафос настоящего сражения. Он изображает бой как столкновение воль:

Ударил миной, наземь повалил.

— Ты поклонился! — враг торжествовал.

Но тотчас дикий страх его сковал:

Я без ноги поднялся и стоял...

И — раненный — любой из нас — таков:

Один против пятнадцати врагов.

Пусть этот без руки, тот — без ноги,

Наш дух не сломят подлые враги.

(Перевод И. Френкеля)

Джалиль рассказывает, как советские люди не покорялись немцам во вражеском тылу. В стихотворении «Меч» женщина убивает немецкого офицера, пригласив его в свой дом. Джалиль воссоздаёт ситуацию, подобную изображённой М. Исаковским в стихотворении «Мстители»:

Она их на ночь в хату приводила,

Поила водкой, клала на кровать;

Когда же солнце поутру всходило —

С кровати было некому вставать.

Джалиль рисует рыбаков («Рыбаки»), которым груз любви тяжелее полного невода, рассказывает о том, как люди весною выходят очищать от «зимы» землю, улицы, поля («Помощь весне»).

Он будто видит, как кипит стройка на нашей земле:

Из глины, цемента

И каменных плит

Здесь дому возникнуть

На днях предстоит.

Сначала как будто

Невзрачен на вид,

Как будто в пелёнках

Ребёнок лежит.

Он в кружеве леса,

Стропила на нём,

Без плоти и крова

Стоит ещё дом.

Но знаю, громада

Камней оживёт,

В ней кровь заиграет,

В ней жизнь расцветёт...

(«Строитель». Перевод В. Бугаевского)

Трудно поверить, что это стихотворение написано не в мирное время, — настолько ярко передана в нём атмосфера трудовой стройки, атмосфера созидания нового. Эти немногие примеры показывают, что моабитская поэзия не укладывается в рамки одной или нескольких тем. Поэт думает о фронте и тыле, о строителях и рыбаках, о всех советских людях.

По времени моабитские стихотворения охватывают не два года пребывания Джалиля в плену, а вбирают всю жизнь поэта. Он пишет не только о настоящем, но и о прошлом, о будущем.

В моабитские тетради входят и стихи-воспоминания, в которых поэт рассказывает о днях мирной жизни.

В стихотворении «Лекарство», например, Джалиль пишет о непобедимой силе любви ребёнка к отцу.

Заболела девочка. С постели

Не вставала. Глухо сердце билось.

Доктора помочь ей не сумели —

Ни одно лекарство не годилось.

Но однажды распахнулись двери, и вошёл отец:

В ту же ночь она покрылась потом,

Жар утих, прошло сердцебиенье...

Доктор бормотал тихонько что-то,

Долго удивляясь исцеленью.

(Перевод М. Лисянского)

Рассказанное здесь — быль. Дочь Мусы Джалиля тяжело заболела. Внезапный приезд отца, уже призванного в армию, принёс ей выздоровление, неожиданностью своей потрясшее сердца Мусы и его жены.

Интересно, что замыслы многих произведений, написанных в плену, появились у Джалиля ещё до войны. В довоенных архивах сохранился отрывок, озаглавленный «Су кызы» («Русалка»), который содержит первые намётки (входящего в моабитские тетради) стихотворения «Пучина». Вот этот набросок: «Алые лучи заката горят на ряби моря. Будто на мелких волнах разбросаны рубины. Ласкаемая волнами, плещется в одиночестве стройная русалка. Я подплыл к ней...» В моабитской «Пучине» вечернее солнце заменено луной, море — рекой; сюжет, еле намеченный в «Русалке», получает окончательное завершение и шлифовку.

Луна стремнину серебрила.

И девушка, в волнах речных

Резвясь, то лебедем скользила,

То рыбкой исчезала в них...

Спасая тонущую девушку, юноша влюбляется в неё.

Подобна жизнь морской пучине,

И я в твоей любви тону.

Протянешь ли мне руку ныне,

Чтоб не пошёл джигит ко дну?

(Перевод В. Бугаевского)

Герой гибнет в пучине любви. Но от жизни он ждёт спасения, потому что жизнь — прекрасна, и он, несмотря ни на что, влюблён в неё. Тема, намеченная в предвоенные годы явно традиционно (русалка, море), получает новое решение.

В одном из писем с фронта М. Джалиль сообщал о работе над балладой «О двух глазах и о двух сыновьях», но прислать её он не успел. Вероятно, большое стихотворение «Праздник матери», в котором рассказывается о матери, слепнущей от горя, и о её погибших сыновьях, и есть обещанная баллада. Замысел, возникший в 1942 году на фронте, был осуществлён в сентябре 1943 года уже в лагерях фашистов.

По меткому замечанию критика Б. Рунина, Джалиль оставил нам и послевоенные стихи [1].

Для многих антифашистских стихотворений периода второй мировой войны характерна уверенность в наступлении победы. Удивительно то, что Джалиль пишет о победе как о свершившемся факте.

Запертый в каменные стены Моабита, оторванный от мира, Джалиль как никто другой осознал, что не победить невозможно: со дна глубокого колодца звёзды видны и днём.

Поэт передаёт радостные слова женщины, к которой с победой вернулся муж-солдат:

Милый вернулся — и стало светло.

Будто в окно моё солнце вошло.

Горе горюет, со счастьем не споря,

Горе само разрыдалось от горя.

(«Навстречу радости»)

В стихотворении «Сержант» передан разговор с солдатом, едущим с войны; он спешит к любимой, которую никогда не видел: они познакомились благодаря письмам.

Джалиль как будто вместе с нами подглядел картины послевоенной жизни, уловил её пафос:

Мы, захмелев чуть-чуть от встречи,

Стулья свои отодвинем.

Встанем, друзья, и, расправив плечи,

Радостный пир покинем.

Пойдём туда, где кровь лилась,

К разрушенным городам!

Ждут на шоссе, не дождутся нас

Пятна фугасных ям.

(«После войны». Перевод И. Френкеля)

Прозорливые глаза Джалиля увидели необходимость новых усилий народа после окончания войны:

Поля, впитавшие кровь богатырей,

Потом золотым оросите,

Вы победили в войне,

Разруху,

Голод теперь победите [1].

Немалую силу души надо было иметь, чтобы в тяжёлые годы войны думать не об отдыхе, а о борьбе с разрухой, голодом.

Моабитские тетради поражают не только тематической многогранностью, широтой их временной протяжённости, но и большим жанровым разнообразием. Здесь можно найти баллады, песни, частушки, аллегории и т. д.

Как видим, традиционные представления о цикле не подходят к моабитским стихам. Если судить по этим представлениям, стихи эти лишены элементов, необходимых для того, чтобы называться циклом. Однако сами эти представления во многом устарели.

XX век разрушил многие, бывшие прежде незыблемыми, законы поэзии, открыл ей пути нового обогащения. И в этом смысле моабитские стихотворения представляют собой характерное для мировой поэзии явление.

Единство моабитского цикла — в цельности нравственно-идейного облика автора, его мировоззрения. Моабитские тетради воспринимаются как единое повествование, где каждое стихотворение — новая, своеобразная глава. Этому не мешает и «непохожесть», подчас даже контрастность произведений, стоящих рядом. Смысл и значение каждого из них не могут быть до конца поняты, если читать их порознь, отделять одно от другого. Тогда в них исчезнет множество оттенков. Осознать всю глубину содержания моабитской поэзии можно, только рассматривая её как нечто целостное.

Сатирическое осмеяние обывателя соседствует с мотивами тоски и гнева, жажда воинской схватки с врагом приходит на смену словам нежной любви к детям, шутка уступает место описанию мрачного тюремного быта. Так создаётся огромное полотно, дающее читателю возможность увидеть большой мир.

Разнообразие тем, жанров моабитского цикла отмечалось в критике. Прав был М. Луконин, говоря, что «в моабитских стихах удивительно широк диапазон тем и мыслей» [1]. Б. Рунин, поражаясь многообразию произведений Джалиля, широте их тематики, никак не ограниченной рамками плена, писал: «Зачастую вы не обнаружите никаких прямых или даже отдалённых соответствий между содержанием того или иного стихотворения Джалиля и обстоятельствами... Правда, при внимательном чтении эта ассоциативная ниточка всё же угадывается... А иногда эту ниточку и искать бессмысленно. Её мог бы проследить сам автор, и никто другой» [2].

Откуда же возникло это разнообразие?

Джалиль нравственно вырос в испытании. То, что было заложено в нём в годы довоенные — в детстве, отрочестве, в дни возмужания, — проявилось здесь с особенной яркостью. Вера в человека и народ, любовь к отчизне и уверенность в её будущем. Гуманизм татарской культуры, ощущение причастности к судьбе человечества, отсюда вера в победу, гнев и неудержимая ярость, ненависть к врагу породили острую публицистику. Соприкоснувшись с низостью, поэт глубже оценил благородство. Отсюда его презрение к малодушию.

Ключом ко всей моабитской поэзии является то, что в период Великой Отечественной войны Муса Джалиль отчётливо увидел общность своей судьбы и судьбы народной. С небывалой силой заговорил в Джалиле поэт — и отсюда неисчерпаемое жанровое, стилистическое богатство его художественной палитры. Мощь его таланта укрепилась вместе с упрочением идейно-нравственных связей с народом.

Никогда доселе не раскрывал Джалиль так глубоко, так безбоязненно все особенности своего характера, все оттенки своего мировосприятия. Никогда не говорил с такой уверенной непосредственностью и убеждённостью от своего имени. Чем больше он раскрывал себя, тем больше он раскрывал думы народа. Народ и поэт слились в творчестве Джалиля в одно неразрывное целое.

2. ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ

В докладе на собрании писателей Татарии, произнесённом в декабре 1940 года, Джалиль приводил строки одного татарского литератора:

Смерть для нас нипочём,

Лишь страну родную жаль, —

и обрушивался на них за то, что поэт «...не изучает сложности жизни и людских чувств; не проникает в тему со свойственной людям творчества пытливостью и упорством» [1]. М. Джалиль отвергал бездумную лихость процитированных строк и звал товарищей по перу к глубокому проникновению во внутренний мир человека.

В довоенной поэзии Джалиля почти не было трагических мотивов, хотя Джалиль сам не раз сталкивался со смертью. Трупы расстрелянных белоказаками рабочих лежали на улицах Оренбурга во время боёв за освобождение города. В голодный 1921 год мёртвых не успевали хоронить.

Мысли о смерти приходили к Джалилю и позднее. Амина-ханум рассказывает, что зимой 1938 года Джалиль серьёзно заболел. Началось с простуды, потом неожиданно отнялись ноги. Опасались паралича. Долгие недели поэт лежал прикованный к постели. Но в марте 1938 года Джалиль уже осторожно ходил, с опаской присматриваясь к ногам. Вскоре от немощи, от мыслей о смерти не осталось и следа.

Прочное здоровье усиливало его душевную гармонию. Сила, неутомляемость хорошо подчёркивали его внутреннюю мощь.

Нельзя говорить, что физическая сила была основой его душевной крепости. Во время серьёзной болезни он доказал, что его дух не подчинён телу.

Однако то чувство единства с природой, чувство растворения в бытии, которое было присуще ему, выражалось в общей слитной несокрушимости духа и тела. Он был очень гармоничен, на редкость целостен, создан для того, чтобы полно жить, бороться, трудиться, радоваться.

В довоенных произведениях Джалиля смерть воспринималась не просто как неизбежное физическое завершение жизни (об этом он попытался рассказать лишь в одном произведении — незаконченной поэме «Доктор»). Поэт прежде всего видел в смерти преграду человеческому мужеству, звал к её преодолению. Так было в поэмах «Пройденные пути», «Отрывки», в стихотворениях «Счастье», «О смерти», «В памяти», «В больнице».

Это противопоставление — смерть и борющийся с ней человек — вновь появилось и, главное, постоянно углублялось в поэзии Джалиля военного времени. Война заставила поэта пройти сложный путь философского развития. Героическое отвержение смерти постепенно дополняется глубоким пониманием бытия человека, масштабным осмыслением жизни и смерти.

Жена, дочь остались далеко, впереди был фронт. Джалиль отправляет с Волховского фронта завещание (написано 27 мая 1942 года на имя Г. Кашшафа); посылает тревожное, полное поистине философской глубины письмо жене 12 января 1942 года. Это письмо раскрывает первую реакцию М. Джалиля на войну, содержит размышления, с которых начиналось осмысление поэтом трагических коллизий в жизни человека той эпохи, вековечных проблем человеческой истории.

Хотя это письмо (до сих пор опубликованное лишь в извлечениях) носит интимный характер, в нём нашли выражение такие черты характера поэта, которые во многом определили его судьбу. По этому письму, написанному близкому человеку, можно уже предвидеть, как поведёт себя Джалиль в годы страшных испытаний, выпавших на его долю. Это откровенная исповедь, исповедь человека, стоящего на пороге испытаний.

Джалиль начинает как бы с извинения: он хочет, чтобы его признания были восприняты просто, естественно, чтобы они не показались позой.

«Я дневники не пишу, не чувствую внутренней потребности, а принудить себя не могу и не хочу.

Но иногда бывают такие минуты в жизни, когда чувствам и мыслям становится тесно в сердце и голове, хочется что-то писать — не то дневник, не то письмо.

Последний мой отъезд из Казани был самым тяжёлым моментом моей жизни за последние годы. Я не могу забыть (об этом отъезде), поэтому и решил написать тебе о нём...» [1]

О чём же об этом? О смерти. Наедине с женой Джалиль пытается выяснить, как он поведёт себя, если смерть станет неотвратимой. Он пишет не стихи, не художественное произведение. Это рассуждения вслух, когда слушатель — жена, когда всё самое затаённое выговаривается просто, без желания что-либо смягчить или упростить.

«Я не боюсь смерти, — пишет он. — Это не пустая фраза. Когда мы говорим, что мы смерть презираем, это на самом деле так. Я не знаю тот момент, когда я, будучи под опасностью, со страхом думал о смерти. Великое чувство патриотизма, полное осознание своей общественной функции доминирует над личными чувствами страха. Когда приходит мысль о смерти, то думаешь так: есть ещё жизнь за смертью (загробная жизнь); не та „жизнь на том свете“, которую проповедовали попы и муллы. Мы знаем, что этого нет. А вот есть жизнь... в сознании, в памяти народа. Если я при жизни делал что-то важное, бессмертное, то этим я заслужил эту другую жизнь — „жизнь после смерти“. Потому что обо мне будут говорить, писать, печатать портреты — чего доброго. Если этого я заслужил, то зачем мне бояться смерти? Цель-то жизни в этом и заключается: жить так, чтобы и после смерти не умирать. Вот и думаю я: если я погибну в Отечественной войне, проявляя отвагу, то эта кончина совсем не плохая». М. Джалиль не философствует, а просто здраво рассуждает. Бессмертие предстаёт по-бытовому очевидно. В здравых словах выражается современный ему спартанский дух, массовое по своему характеру, формулировкам осмысление величия и бренности бытия. Он продолжает: «Ведь когда-нибудь-то должно кончиться моё земное существование, оборвётся же нить моей жизни когда-нибудь по законам природы. Если не убьют, то умру на постели». Мысль о смерти стремительно несётся к мысли о жизни: «Да, конечно, тогда, быть может, я не буду молод: умру, может быть, в глубокой старости и за 30–40 лет, оставшиеся до этого момента, я сумею создать очень много хороших вещей, принесу много пользы для общества. Это, конечно, правильно. Больше жить, значит, больше трудиться, больше приносить пользы обществу. Поэтому небоязнь смерти вовсе не означает, что мы не хотим жить, нам всё равно. Совсем не так. Мы очень любим жизнь, хотим жить и поэтому презираем смерть!

А если эта смерть так необходима (в войне, за Родину) и эта славная смерть за Родину компенсирует 30–40-летнюю спокойную трудовую жизнь до старости (т. е. равносильна ей своим значением), то незачем бояться, что рано погиб. „Жил и творил для Родины, а когда нужно было, погиб для Родины“ (и эта гибель — уже есть его бессмертие!).

Если вот так рассуждать — а я так рассуждаю — смерть вовсе не страшна. Но мы не только рассуждаем, а так чувствуем, так ощущаем. А это значит — это вошло в наш характер, в нашу кровь...»

Письмо это — не трактат о героизме, хотя оно, конечно, отражает черты именно героического характера. Рассуждения о себе и стране, о человеке и спектре его обязанностей занимают малое место в этом большом письме. А письмо — о тоске по дому, по жене и более всего — по дочери. Письмо вызвано, порождено — и в своих размышлениях о смерти и бессмертии, о человеке и его долге — глубоко личными, интимными чувствами отца и мужа.

Джалиль, написав слова о «славной смерти», задумывается и продолжает:

«Но... бывают минуты (мгновения), когда я думаю о Чулпаночке, представляя её без папы. Думаю так: вот последнее моё расставание с нею было действительно последним. Она уже больше никогда не увидит папу (допустим). Ей родной, близкий, самый дорогой человек уже больше к ней не вернётся, не придёт, не поласкает её, не будет качать её на ножках, не поиграет с ней, не расскажет ей интересные сказки. Она никогда, никогда не увидит больше знакомое, родное ей лицо, знакомые, родные глаза. Будет терпеливо ждать, как она ждала меня с работы, но всё будет напрасно. Она никогда не услышит его родную речь! Вот это ужасно! Когда я думаю об этом, мне становится жутко. Я начинаю дрожать, невольно появляются слёзы на глазах. Все трудности, все муки и страдания может переносить моя душа, но она никак не может мириться с той возможностью, что 8/1 (1942) вечером Чулпан, провожая отца, видела его последний раз. Вся душа протестует против этого — ибо так сильна моя любовь к Чулпаночке. Эта любовь сильнее всех смертей» [1].

Мысль о дочери вновь — но уже не впрямую — соприкасается с мыслью о смерти. Понятия долга и гибели связаны прямо и открыто. Гибель ради победы, ради отчизны принимается безусловно. Она праведна. Она безгрешна. А вот воспоминание о дочери просто отвращает, отвергает мысль о смерти: когда они приходят — поэту невыносимо больно. Вправду, у родины много сыновей, упадёт один, встанет и закроет её грудью другой. А у близких, у любимых — он, воин, один, и они — близкие, родные, — у него, у воина, одни. И смерть вырывает звено их единственного и неповторимого мироздания, рушится интимная человечная вселенная.

Джалиль пытается — то скорбный и тоскующий, то суровый и патетический — смягчить тон письма полушутливыми замечаниями:

«Такая уж у меня натура: в такой суровый час Отечественной войны набросал целую брошюру сентиментального словоизлияния о личных чувствах замечтавшейся души. Видно, времени было много (пока мы в резерве, его действительно много). Но я за это себя не осуждаю. Это свидетельствует о том, что душа моя с содержанием. Только сердце, полное чувствами, способно творить большие дела. Вот буду на фронте, и увидишь, эта замечтавшаяся сентиментальная душа покажет, на что способна».

Поэт едет на фронт уверенный и сильный: страх смерти он побеждает верой в то, что его путь — единственно правильный, верой в бессмертие своего поколения, которое защищает человечество от гитлеровского фашизма. Но он едет и глубоко тоскующим — разрывают его сердце мысли о близких. Все эти размышления, чувства и легли в основу моабитской лирики, лирики борьбы, лирики победы над смертью, где он, как художник, раскрыл их тысячекратно полнее, чем в своём письме — «брошюре».

Ещё в стихах, написанных задолго до того, как он попал на фронт, Джалиль говорил о постоянно крепнувшем в нём чувстве ненависти к врагу, уверенности в себе, в своей способности противостоять противнику, несущему смерть.

Пусть над моим окопом всё грозней

Смерть распускает крылья,

______________________тем сильней

Люблю свободу я, тем ярче жизнь

Кипит в крови пылающей моей!

(«Письмо из окопа». Перевод В. Державина)

Мысль о смерти стала неотвязной мыслью Джалиля в плену. Он уверен, что не сможет вернуться на родину:

Осуществления моих надежд,

Победы нашей — не дождался я...

(«Неотвязные мысли». Перевод И. Френкеля)

И поэт выходит на борьбу со смертью. Он готов отдать свою жизнь отчизне. Но его мучает мысль о никчёмной гибели; твоя гибель чего-то стоит только в том случае, если она не напрасна.

Не страшно знать, что смерть к тебе идёт,

Коль умираешь ты за свой народ.

Но смерть от голода... Нет, нет, друзья,

Позорной смерти не желаю я.

Я жить хочу, чтоб родине отдать

Последний сердца движущий толчок,

Чтоб я и умирая мог сказать,

Что умираю за отчизну-мать.

(«Неотвязные мысли». Перевод И. Френкеля)

Лирика М. Джалиля, где всплывает тема смерти, показывает, что поэт, всегда сохраняя идею разумности гибели в исторически оправданной битве, всё расширяет нравственный, философский горизонт своих размышлений. Исходная точка не меняется: это верность родине, воинскому долгу. Живое ощущение постоянной связи со страной, с её революционными традициями и даёт прежде всего силы в борьбе с самой смертью.

И этой смертью подтвердим мы верность,

О смелости узнает вся страна.

Не этими ли чувствами большими,

О друг мой, наша молодость сильна?!

(«Другу». Перевод А. Шпирта)

Эпоха революции и гражданской войны не раз вспоминается поэту. В его представлении нынешняя война по своим целям и задачам является как бы продолжением революции. В стихотворении «Сталь» эмоционально объединены обе эпохи. Герой стиха, как когда-то тринадцатилетний Джалиль, начинает жизнь в военных испытаниях:

Я и усов ещё не брил ни разу,

Когда ушёл из дома год назад...

Его молодость опалена огнём сражений. Огромная тяжесть войны легла на его плечи.

Эх, юность, юность! Где твой вечер лунный,

Где ласка синих, синих, синих глаз?

Там на Дону, в окопах, в чёрных ямах

Дороженька твоя оборвалась...

Но нет во мне раскаянья, не бойся!

Чтобы в лицо победу угадать,

Когда б имел сто юностей, — все сразу

За эту радость мог бы я отдать!

Джалиль не говорит, о какой войне идёт речь. Может быть, о нынешней, может быть, о прошлой. Для него они едины, едина их цель:

Мы сквозь огонь и воду шли за правдой,

Завоевали правду на войне.

Так юность поколенья миновала,

Так закалялась сталь, в таком огне!

(Перевод П. Антокольского)

Стихотворение «Сталь» построено на своеобразных основополагающих образных блоках, синонимических по своему содержанию: революция, правда, юность, сталь, а также — пафос, лёгкая грусть, ощущение силы.

Мировосприятие М. Джалиля хранит и этот образно-идеологический слой, но рядом стоит уже иной пласт, непосредственно отражающий реальность войны, психологию иной, более зрелой личности. Мужество остаётся мужеством, но оно уже другое:

Сколько раз из твоих когтей

Я спасался, смерть, бывало.

Говорил «пропал», но вновь

Жизнь мне руку подавала.

Но от спора с тобою, смерть,

Совсем душа не устала.

Чем больше смерть пытается запугать Джалиля, тем смелее, настойчивее он борется с нею. Эта борьба трудна, «игра со смертью» не «забава»:

Разве может надоесть душе

Мирная и весёлая жизнь?

Разве мне надоела жизнь,

Зачем это бунтарство?

Нет, совсем не хочу умирать,

Мне очень хочется жить... [1]

Провозглашение в «Стали» борьбы ради борьбы сменяется утверждением иного идеала: борьба ради простых и вечных идеалов человека — гармонического, естественного бытия. Можно сказать, что храбрость становится мужеством. Ригоризм, аскетизм, лихость уходят, приходят масштабность, гармоничность, мудрая и бесстрашная выдержка.

В моабитских стихах главное место, пожалуй, занимает проблема идеала — идеала жизни, счастья, свободы. Наиболее полно она выступает в собственно лирике — лирических излияниях («К смерти»). Но поэт часто пишет об этом и в стихотворениях аллегорических.

Эти мысли Джалиль изложил в стихотворении-притче, соединяющем философское раздумье и наглядность поэтической картины («Буран», в переводе А. Тарковского названное «Буря»).

Путники, застигнутые бураном, заворачивают в первый попавшийся дом. И находят уют деревенской избы, крепкий чай. Их встречает луноликая красавица. И поэт пишет:

Снег застил нам луну, и долго мы,

С дороги сбившись, шли по кругу.

Нас вьюга чудом привела к луне,

И мы бранили эту вьюгу!

Вскоре буран затих, на небе показалась луна. Путники отправились дальше, но они не в силах забыть красавицу, встреченную ими в избе.

Мы тронулись.

_______Как тихо! И плывёт

Луна в мерцающей лазури.

Ах, для чего мне тихая луна!

Душа моя желает бури!

(Перевод А. Тарковского)

Поэт — за счастье, а оно же — хочешь не хочешь — ждёт на незагаданных дорогах, трудности, испытания неизбежны. Так пусть они будут, было бы счастье.

Слова «счастье» и «борьба со смертью», казалось бы, имеют между собой мало общего. Но Джалиль поставлен в такие условия, когда дорога к жизни, к счастью лежит через преодоление смерти. Покорность смерти, безропотное ожидание её были бы для него равносильны гибели. Борьба со смертью, смелое выступление против неё стали для поэта единственно возможной формой жизни. Но состояние поэта переменчиво. Непереносимая боль и ужас заставляют содрогнуться, мир погружается во мрак. И бесстрашный воин стоит в ужасе и перед ниспосланной ему судьбой, и перед жалкой участью человека, обречённого фатумом.

Вся глубина переживаний Джалиля с большой трагической силой обнажается в стихотворении «Последняя обида». Невыносимый ужас лагерного и тюремного бытия вырывают из уст поэта страшные и, казалось бы, непредставимые в устах неисправимого оптимиста слова проклятья всему сущему:

С обидой я из жизни ухожу,

Проклятья рвутся из души моей.

Напрасно, мать, растила ты меня,

Напрасно изливала свет очей.

Зачем твоё сосал я молоко,

Зачем ты песню пела надо мной?

Проклятьем обернулась эта песнь.

Свою судьбу я проклял всей душой.

Последней откровенностью древних мифов, кощунственной библейской обнажённостью веет от этих невозможных слов. Гимн любви соединяется со смертной болью.

О жизнь! А я-то думал — ты Лейла.

Любил чистосердечно, как Меджнун, —

Ты сердца моего не приняла.

И псам на растерзанье отдала.

Родная земля не примет праха сына.

От матери-отчизны отлучён,

В какую даль заброшен я тобой!

Я горько плачу, но моим слезам

Не оросить земли моей родной.

Отчизна! Безутешным сиротой

Я умираю тут, в стране чужой.

Пусть горьких слёз бежит к тебе поток!

Пусть кровь моя зардеет, как цветок!

(«Последняя обида». Перевод И. Френкеля)

Много раз М. Джалиль видел смерть в лицо. Встреча с ней многократно описана им. Известно, как встретил смерть М. Джалиль — с улыбкой.

Джалилевские суровые солдатские строки оплачены жесточайшей тоской и мукой, они подтверждены дружеской улыбкой товарища у гильотины.

3. В ДОМЕ ШИЛЛЕРА

Взгляды М. Джалиля на мир и его судьбы, на взаимоотношения народов претерпели с началом войны, на фронте, в лагерях и тюрьмах значительную трансформацию. Открытость поэта революционной борьбе юных лет порождена ожиданием мировой революции, максимализм двадцатых — желанием приблизить социальную однородность людей как примету их единения. Глубоко искренние, но не лишённые умозрительности, эти представления в огне отечественной обретают плоть и кровь. Поэтическим сердцем, а не логикой мыслителя, интуицией, а не размышлением — постигает их М. Джалиль. В нём зреет понимание общечеловеческого, общеисторического смысла борьбы своей и товарищей своих.

Муса Джалиль, брошенный в горнило массовых убийств, узнавший тоталитаризм и в его военном и в цинично-бюрократическом государственном облике, понял уроки и смысл войны против фашизма, историческое её значение. Фашизм предстал не просто политическим противником, не просто выявлением сути государства-агрессора. Он увиделся М. Джалилю угрозой уничтожения, нависшей над миром, над бытием.

Смерть, трактовавшаяся им как препятствие на пути освобождения родины, как помеха, воспринимается иначе; это попытка остановить историю человека. Гитлеровская военно-бюрократическая машина представляется М. Джалилю при всей её мощи, организованности, всесилии, всемогуществе исторически обречённой, комплекс фашистских моральных норм — патологическим. Люди, борясь с гитлеризмом, по существу, борются с самой смертью в её историческом понимании: фашизм посягал на прогресс человека и человечества.

В стихотворении «Тюремный страж» Джалиль говорит о фашисте, что это — «подручный смерти, варварства наймит». Это страшный образ:

Под этим взглядом стихло всё вокруг —

Зрачки не упускают ничего.

Земля как будто охает под ним,

И солнце отвернулось от него.

Говоря об этом палаче, Джалиль заставляет нас вспомнить древнюю легенду об орле, клевавшем печень Прометея:

Предсмертный вздох людской — его еда,

Захочет пить — он кровь и слёзы пьёт,

Сердца несчастных узников клюёт, —

Стервятник только этим и живёт.

(Перевод И. Френкеля)

Гитлеризм пытался повернуть тысячелетнюю историю рода человеческого вспять: движение к свободе, к вековечным идеалам равенства, справедливости, заменить путём к дикости, деспотизму, варварству. Возвысить расизм, шовинизм, национализм, поделить мир на избранные народы — владыки и рабы, народы, подлежащие уничтожению. Человек приравнивался к хищнику, разум должен был уступить место инстинктам. Фашизм взорвался в XX столетии грозным предупреждением — человечество должно быть бдительным перед лицом тёмных социальных сил.

В фашистской солдатской памятке говорилось: «Уничтожь в себе жалость и сострадание — убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, — убивай, этим ты спасёшь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семьи и прославишься навеки» [1]. Жестокость возводилась в закон, становилась нормой. Так воспитывалась немецкая армия Гитлера, сеявшая смерть и ужас.

Мир содрогнулся, когда раскрылась структура фашистской Германии — утверждавшийся новый порядок естественно включавший социальное растление каждого немца награбленным, национальное развращение пренебрежением к иным народам. Структура военно-бюрократического государства устанавливала ранги и иерархии. Нижняя ступень была общей — лагеря смерти.

Джалиль рисует фашистов лишёнными человеческих свойств, превосходящими в своей жестокости даже хищных зверей.

Стая хищников рыщет по полю боя. После сражения остались убитые, раненые. Так начинается стихотворение «Волки».

Разгораются волчьи глаза:

Сколько мяса людей и коней!

Вот одной перестрелки цена!

Вот ночной урожай батарей!

И вдруг матёрый вожак стаи замирает: его остановил стон, он почуял слабое дыхание раненого.

Старый волк постоял над бойцом,

Осмотрел и обнюхал его,

Для чего-то в глаза заглянул,

Но не сделал ему ничего...

А потом произошло невероятное:

На рассвете и люди пришли;

Видят: раненый дышит чуть-чуть,

А надежда-то всё-таки есть

Эту искорку жизни раздуть.

Люди в тело загнали сперва

Раскалённые шомпола,

А потом на берёзе, в петле,

Эта слабая жизнь умерла...

(Перевод И. Френкеля)

Летописная манера изложения подчёркивает мрачность происходящего. Писатель не говорит — «враги», он называет их «люди». Он не утверждает, что это был советский боец, просто «раненый». Поэт как бы смотрит на всё из глубины грядущих веков, поражаясь тому, насколько низко могут пасть люди:

Что там волки! Ужасней и злей

Стаи хищных двуногих зверей.

(Перевод И. Френкеля)

Свой солдат для фашизма — орудие бессмысленного садистского убийства. Фашисты, гитлеровские солдаты чужды всему живому, они вне природы, вне общества, вне земного.

Гигантский образ природы — прародительницы всего живого, жизни на земле — обрисован в стихотворении «Варварство», где рассказывается о жестокости врага, убивающего детей вместе с матерями.

Картина этого убийства, которую мы знаем по описаниям многих свидетелей гитлеровских злодейств, потрясает поэта.

Нет, этого я не забуду дня,

Я не забуду никогда, вовеки!

Я видел: плакали, как дети, реки

И в ярости рыдала мать-земля.

Своими видел я глазами,

Как солнце скорбное, омытое слезами,

Сквозь тучу вышло на поля,

В последний раз детей поцеловало,

В последний раз...

Мать прижимает ребёнка к своей груди, чтобы его поразили первые же пули, чтобы не закопали его живым.

Две жизни наземь падают, сливаясь,

Две жизни и одна любовь!

И тут:

Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.

Заплакала земля в тоске глухой.

О, сколько слёз, горячих и горючих!

Земля моя, скажи мне, что с тобой?

Ты часто горе видела людское,

Ты миллионы лет цвела для нас,

Но испытала ль ты хотя бы раз

Такой позор и варварство такое?

Фашизм поднял руку на природу, на жизнь, на материнство. Борьба советского народа в Великой Отечественной войне — это борьба жизни против смерти, против того, что неизбежно должно сгинуть.

Страна моя, враги тебе грозят,

Но выше подними великой правды знамя,

Омой его земли кровавыми слезами,

И пусть его лучи пронзят,

Пусть уничтожат беспощадно

Тех варваров, тех дикарей,

Что кровь детей глотают жадно,

Кровь наших матерей...

(Перевод И. Френкеля)

Образ нашего знамени, обагрённого слезами земли, несёт огромную идейную нагрузку: наша страна представляется поэту воплощением могучих сил человечества, борющегося за жизнь.

Мысль поэта, содержащая огромное обобщение, относится и к нашему времени, которое и восстанавливает высоту и чистоту идеалов, выношенных народами страны в их многовековой истории и выплеснувшихся в начале XX столетия, поднимает их над миром.

Одно из наиболее ярких свидетельств величия нравственного облика поэта заключается в том, что он, ненавидя фашизм, презирая гитлеризм, сохранил веру в немецкий народ.

Вспомним военные годы.

Страна жадно ловила сводки Совинформбюро. Враг продвигался в глубь державы: он был неутомим и огромен. Тучи сгущались над каждым человеком, над каждой семьёй.

Сколько людей потеряло в годы войны веру в Германию разума и добра, в Германию благородную и человеколюбивую! Трудно было сохранить эту веру, когда люди много лет недоедали, недосыпали, одного за другим теряли родных и близких; когда очевидцы и газеты рассказывали о потрясающих зверствах фашистов, которые живыми хоронили людей в ямах, превращали младенцев в доноров, строили и расширяли Бухенвальд, Майданек, Освенцим.

Дети мечтали о том, что придёт сияющий день победы, они поймают Гитлера и устроят величайшую казнь. Дети только спорили, каким же способом его казнить? Всё казалось слишком малым, не соразмерным тому ужасу, который он принёс на землю.

Не приведи господь разбередить все эти тяжёлые, глубокие раны войны, которые ещё и сейчас не перестали сочиться...

Нельзя не удивляться силе мысли и веры в людей, в жизнь, которые высказал Муса Джалиль в стихотворении «В стране Алман». Находясь в сердце фашистской Германии, сквозь страшные допросы, избиения и муки он пронёс интернационализм, как знамя своего благородства, честности, гуманизма; он сумел отделить немецких фашистов от немецкого народа. Он предвидел будущее; советские люди, беспощадные к нацистам, принесли в побеждённую Германию мир и дружбу.

Поэт с горечью говорит о великой немецкой культуре:

И это страна великого Маркса?!

Это бурного Шиллера дом?!

Это сюда меня под конвоем

Пригнал фашист и назвал рабом?!

(«В стране Алман». Перевод И. Френкеля)

«Страна великого Маркса» — всегда занимала ум поэта. Ещё в 1924 году юный Джалиль написал поэму «Отрывки (Из переписки с немецким коммунистом)», свидетельствующую о том, что поэту были близки судьбы немецкого рабочего движения.

Форма поэмы-письма обязывала Джалиля к высокой точности в отборе деталей, к психологической чёткости в обрисовке героев разных национальностей. Джалиль не сумел справиться с этой задачей: ведь в 1924 году его творческий путь только начинался, поэту было 17–18 лет. Но героический пафос, живость интернационалистического чувства и теперь привлекают в поэме.

Она открывается картиной, свидетельствующей о разгроме рабочего движения. Комната, где жили рабочие, пуста, валяются листки бумаги. На одном из них слова советского человека, обращённые к немецкому рабочему. Трудящиеся Страны Советов переживают горе немецких пролетариев, они готовы оказать им помощь. Рур отовсюду получает подарки: из Москвы, Ленинграда...

Страницы ответных писем немецких рабочих говорят о том, что, несмотря на жестокость полиции, на обыски, аресты, они по-прежнему не сдаются. Пикеты не пропускают штрейкбрехеров. Ни голод, ни страдания не могут сломить воли рабочего класса Германии. Поэт восхищён боевыми качествами немецких рабочих, он преклоняется перед их решимостью.

В 1935 году Джалиль пишет вторую поэму о Германии — «Джим». Она имеет своего особого читателя — детей. Поэтому события жизни взрослых — рабочих, борцов с фашизмом — отходят на второй план. Но несмотря на это, атмосфера тогдашней Германии хорошо передана в поэме. Рабочее движение разгромлено, нация торжествует и быстро идёт к фашизации страны.

Симпатии Джалиля на стороне девочки Лотты, которая растёт, чуждая фашистской пропаганде, расизму. Сюжет прост. Лотте друзья отца подарили резиновую куклу-негритёнка. Лотта назвала куклу Джим. Друзья отца, подпольщики, были схвачены. Во время обыска заметили куклу.

Не разрешается детям арийца

С чёрною куклой играть и возиться!

Ибо —

Так фюрер твердил нам не раз —

Это приводит к смешению рас!

Нам ли терпеть преступленье?

Доколе?

Куклу — забрать,

Описать в протоколе!

Поэт уверен, что отец Лотты и его друзья — рабочие развеют коричневую чуму:

У Лотты отец

Духом твёрд и отважен,

И пусть он теперь за решётку посажен,

Тюремщиков в трепет приводит своих:

За ним — они знают — мильоны других,

Таких же отважных, таких же простых, —

Тюремщиков скоро прогонят своих.

(Перевод С. Липкина)

Но поэт ошибся. Немецкие рабочие не смогли прогнать своих тюремщиков. Германия, её народ не сумели сами избавиться от фашизма. Поэтому грустно спрашивает Джалиль, та ли это Германия, в которую он так верил. Он вспоминает её гениев, гуманистов, воспевших человека и принёсших славу человечеству — Шиллера, Гейне, — и спрашивает:

Тому, что был очарован Гёте,

Ответь: таким ли тебя я знал?

Почему прибой симфоний Бетховена

Не сотрясает мрамора зал?

(«В стране Алман». Перевод И. Френкеля)

Как рассказывает Амина-ханум, великий Бетховен, любимый композитор Джалиля, всегда поражал его отважной мощью, храброй беспредельностью мыслей и чувств. Джалиль знал не только симфонии Бетховена. Он был знаком с его вокальными произведениями; внимательно слушал оперу «Фиделио». Джалилю был близок образ прямодушного и свободолюбивого борца за свободу Флорестана, образ его верной супруги Леоноры (Фиделио), дорог финал оперы, несущий гибель тирану Пизарро и освобождение томящимся в темнице узникам.

К слову сказать, познания Джалиля в немецкой классической музыке не ограничивались музыкальным миром Бетховена. В его личной библиотеке хранятся книги о Рихарде Вагнере, Арнольде Шёнберге. Кроме того, Джалиль был прилежным слушателем Генделя, Баха, Брамса.

Джалиль читал Гегеля, внимательно изучал Маркса. Немецкая философия, подарившая миру «Манифест...» и «Капитал», вызывала у поэта глубокое уважение.

Джалиль связывает борьбу, которую вёл он, один из солдат Советской Армии, против фашизма, с борьбой немецкого народа.

Неужто и мне, как Розе и Карлу,

Смерть суждена от своры борзых?

И меня поведут, и меня задавят,

И сбросят с моста, как сбросили их?!

Эрнст Тельман, Роза Люксембург, Карл Либкнехт оживают в строках поэта. Он считает, что продолжает дело их жизни. И называет себя «любимый сын» Клары Цеткин.

Надежда Джалиля на будущее Германии, на её обновление связана с коммунистами. Коммунисты-немцы должны открыть двери тюрьмы:

С песней придёте.

____________Придёте так же,

Как в девятнадцатом шли году:

С кличем «рот фронт»,

____________колоннами, маршем,

Правый кулак подняв на ходу!

Солнцем Германию осветите!

Солнцу откройте в Германию путь!

Тельман пусть говорит с трибуны!

Маркса и Гейне отчизне вернуть!

(«В стране Алман». Перевод И. Френкеля)

«Какая трагедия и позор, что люди, убившие поэта, человека, который, как истинный друг, любил немцев — Гёте и Гейне, Баха и Бетховена, Маркса и Тельмана, были немцы. Этим они нанесли ущерб своей нации» [1], — таков был послевоенный комментарий к этому стихотворению Эриха Мюллера в сопроводительном слове к избранному М. Джалиля. И прибавлял: «Осенью 1944 года человечество потеряло несгибаемого борца и почитаемого поэта» [2]. В рецензии на этот сборник Г. Диттман пишет: «Издание этого небольшого сборника... было насущным долгом благодарности и чести. Новые издания последуют, должны последовать. Мы обязаны этому поэту, патриоту и гуманисту, мы, государство рабочих и крестьян, представители прогресса... Этот великий человек и художник... был замучен в Германии» [3].

Моабитские тетради высоко оцениваются Г. Диттманом. «Эти стихи показывают не только поразительные поэтические возможности Мусы Джалиля, но и его редчайший характер, его колоритнейшую индивидуальность». Г. Диттман анализирует стихи поэта, их композиционные особенности, показывает совершенство отделки каждой строки, говоря, что Джалиль — «редкой силы лирический поэт».

Немецкие литераторы много сделали для того, чтобы во всех подробностях и деталях выяснить путь поэта в гитлеровских тюрьмах и концлагерях. Велики заслуги Леона Небенцаля, который в 1959 году, через пятнадцать лет после гибели поэта и через шесть лет после начала поисков, точно установил дату и место казни М. Джалиля. Л. Небенцалю помогали десятки его корреспондентов, государственные учреждения.

Отношение к фашизму, к гитлеровской Германии в том числе, не было только вопросом политики или идеологии. Оно было и выражением философии, культуры, этики. Оно воплощало принятие или отвержение великого смысла жизни рода человеческого на земле, предназначения человека.

Вечные вопросы бытия и вопросы политики всегда были связаны, а сейчас, в наши уже дни, они переплетаются, соединяются, сливаются. Выбор философский, этический, мировоззренческий означает и выбор социальный, политический.

4. ПРОСТЫЕ ПРИМЕТЫ СЧАСТЬЯ

Когда Андре Тиммерманс в дни VI фестиваля молодёжи мира был в Москве, в беседе с ним я спросил: о ком они говорили с Джалилем в Моабите? Тиммерманс ответил, что Джалиль постоянно вспоминал жену и дочь. Муж и отец, он тосковал по семье, по дому.

Первые стихи в моабитских тетрадях — «Песня девушки» и «Платок», — датированы июнем — июлем 1942 года и адресованы любимой. Подаренный ею платок отяжелел от крови.

Перед врагом колен не преклонял я,

Не отступил в сражениях ни на пядь.

О том, как наше счастье отстоял я,

Платочек этот вправе рассказать.

(«Платок». Перевод В. Ганиева)

Стихи эти представляют как бы свободные вариации на темы, сюжеты и поэтику народных песен. Автор создаёт парафразу своих личных переживаний; они, в их индивидуальности, очевидно, не соотносимы с громадностью общей беды, всеобщей разлуки, всенародного страдания. Личное вырвется позже, но, как и все думы и переживания Джалиля, и в любовной лирике разместятся пласты — индивидуальный, народно-поэтический, советский, интернационалистский.

Историки литературы периода Отечественной войны отмечали, что особое значение в ней приобрела интимная лирика. О любви писали лучшие свои стихи русские, татарские и башкирские поэты. Признание получили ещё в военные годы лирические стихи К. Симонова, А. Суркова, М. Исаковского. Любовь в поэзии военных лет связывалась с воспоминаниями о мирных днях, с надеждой на возвращение к родным очагам, была пристанищем для души в тяжёлые минуты.

Стихи Джалиля о любви, написанные в плену, в тюрьмах, — тревожные, порывистые. На них лежит печать огромного горя, подчас поэт словно погружается в беспросветный мрак. Однако это не делает любовную лирику Джалиля лирикой отчаяния. Существуют мировые любовные циклы — дантовский, шекспировский, восточных поэтов. Современная любовная лирика иная, её цель, видимо, не в воссоздании какого-либо одного плана: трагического, жизнерадостного, а в выявлении каждого оттенка, всего живого течения мыслей и переживаний. Такова и лирика М. Джалиля.

Раздумывая о прожитых днях, Джалиль удивляется тому, насколько легко забылись все беды и обиды прежних лет:

Былые невзгоды,

И беды, и горе

Промчатся, как воды,

Забудутся вскоре.

Настала минута,

Лучи засияли,

И, кажется, будто

Не знал ты печали.

Они несоизмеримо малы по сравнению с сегодняшним горем. Настоящее, как бы ни было оно мрачно, не заслоняет минувшего. Тяжесть испытаний заставляет ещё острее увидеть те радости, которые, быть может, раньше были незаметны:

Но ввек не остудишь

Под ветром ненастья,

Но ввек не забудешь

Прошедшего счастья...

Живёте вы снова,

И нет вам забвенья,

О счастья людского

Часы и мгновенья!

(«Счастье». Перевод С. Липкина)

И на страницы моабитских блокнотов ложатся строки, пронизанные светом, солнцем. Они кажутся пришедшими из далёкой мирной жизни.

С поля милая пришла,

Спелых ягод принесла.

Я ж сказать ей не решаюсь,

Как любовь моя светла.

Угощает цветик мой

Костяникой в летний зной,

Но любимой губы слаще

Костяники полевой.

(«Костяника». Перевод А. Ахматовой)

Поэт улыбается весело и счастливо. Он шутит, смеётся:

Ты зачем к реке меня отправила,

Раз самой прийти желанья нет?

Ты зачем «люблю» сказать заставила,

Коль не говоришь «и я» в ответ?

Ты зачем вздыхала, как влюблённая,

Если и не думаешь гулять?

Рыбой кормишь ты зачем солёною,

Если мне воды не хочешь дать?

(«Солёная рыба». Перевод Ю. Гордиенко)

Оба эти жизнерадостные, напоённые безмятежным покоем стихотворения — «Костяника» и «Солёная рыба» — написаны в один день 8 октября 1943 года. Тюрьма не помешала написать о любви, бьющей родниковым ключом, о любви солнечной, бестревожной и доверчиво открытой.

Эти строки, отразившие свойственную М. Джалилю тягу к открытости, светлой полноте чувства, продиктованы и памятью о прежних встречах, и мечтой о радости.

О прошлом счастье Джалиль вспоминает не часто. Он живёт той жизнью, которая пришла с войной, которая началась с расставания. Разлука стала рубежом в личной жизни — рубежом тяжёлым и грустным. Разлука и начало войны неотделимы в сознании солдата. Но, пожалуй, никто из поэтов не вспоминает расставанье с такой пронзительной болью, как Джалиль. В плену, в первые его месяцы, любимая вспоминается ему и воплощением дружбы, согласия, взаимопонимания. Храня в памяти боль прощания в Казани, помня о своих дурных предчувствиях, М. Джалиль пишет:

Как трудно, трудно расставаться, зная,

Что никогда не встретишь друга вновь.

А у тебя всего-то и богатства —

Одна лишь эта дружба и любовь!

Эти строки звучат как поэтический комментарий к его письму — раздумью января 1942 года. В тот час ему раскрылось будущее; он многое предугадал на пути к фронту — он угадал грядущие испытания. Письмо было написано жене, написано было другу.

Когда душа с душой настолько слиты,

Что раздели их — и они умрут,

Когда существование земное

В разлуке с другом — непосильный труд, —

Вдруг от тебя навек уносит друга

Судьбы неумолимая гроза.

В последний раз к губам прижались губы,

И жжёт лицо последняя слеза...

Слеза на вокзале в Казани, у вагона поезда. Джалиль не может забыть минуты расставания:

Как много было у меня когда-то

Товарищей любимых и друзей!

Теперь я одинок... Но все их слёзы

Не высыхают на щеке моей.

Какие бури ждут меня, — не знаю,

Пускай мне кожу высушат года,

Но едкий след слезы последней друга

На ней я буду чувствовать всегда.

Немало горя я узнал на свете,

Уже давно я выплакал глаза,

Но у меня б нашлась слеза для друга, —

Свидания последняя слеза.

Не дни, не месяцы, а годы горя

Лежат горою на моей груди...

Судьба, так мало у тебя прошу я:

Меня счастьем встречи награди!

(«Расставанье». Перевод Р. Морана)

Поэт просил не мало. Он просил невероятно много для той поры. Ему не будет дано встречи. Тяжесть горя за месяцы, которые казались годами, не смяла его неистребимого оптимизма. Впереди ждали его ещё большие испытания, ещё горшие беды. И всё равно слеза вокзальная будет и жить, и греть его, и давать ему силы.

Стихотворение «Расставанье» датировано октябрём 1942 года. Оно написано на четвёртом месяце жизни в плену. Впоследствии поэт уже не пишет о разлуке, она уходит всё дальше, вспоминается всё реже. Джалиль всё больше пишет о сегодняшнем дне, о будущем.

Любовная лирика Джалиля самым непосредственным образом отразила все перипетии той внутренней борьбы, которая происходила в душе поэта. Упадок сил и боевое упорство, неверие в будущее спасение и радость в предвидении победы — все эти столь различные переживания находили место в любовной лирике. Так возникают резкие переломы в настроении, смена противоположных чувств, которой почти не знала интимная лирика поэтов, творивших на родной земле. Так создаётся сложная, но необыкновенно правдивая лирическая поэзия.

В минуты сжигающей сердце тоски Джалиль приходит к мрачному неверию в любимую. Всё будет забыто: любовь, счастье, которое их окружало.

Жизнь моя перед тобою наземь

Упадёт надломленным цветком.

Ты пройдёшь, застигнута ненастьем,

Торопясь в уютный, тёплый дом.

В воображении М. Джалиля разворачивается реалистически выписанный сюжет.

На свиданье с кем-то в день осенний

Ты пойдёшь, тревожна и легка,

Не заметив горького мгновения,

Хрустнувшего под ногой цветка.

В тёплом доме спрячешься от стужи

И окно закроешь на крючок.

А цветок лежит в осенней луже,

Навсегда забыт и одинок.

В поэзии М. Джалиля соседствовали всегда достоверные, подтверждаемые свидетелями факты и чисто восточная образная условность, позволяющая идти от самого себя — к человеку, от индивидуальности — к горизонтам. Цветы украшали жизнь женщины, цветы приносил ей и он, он стремился и сам дарить ей красоту и нежность.

Будет забыт, заброшен цветок — будут забыты любовь, любящий. Доверие, вера, вся красота мира исчезнут, значит, предуказана и его судьба.

Сгинет сердце, лаской не согрето,

Отогрев, исчезнет без следа.

А любовь,

_________признанья,

___________________клятвы... Это

Всё как есть забудешь навсегда.

(«Ты забудешь». Перевод М. Петровых)

Нежная любовь, ассоциирующаяся в сознании поэта с образом цветка, будет втоптана в грязь. Это пишет тот самый поэт, который в первых военных стихах провозглашает, что он идёт защищать «родину и любимую».

Дело не в том, что любимая недостойна его, — так складываются обстоятельства, так жестоко испытывает их судьба:

Быть может, годы будут без письма,

Без вести обо мне.

Мои следы затянутся землёй,

Мои дороги зарастут травой.

Быть может, в сны твои, печальный, я приду,

В одежде чёрной вдруг войду.

И смоет времени бесстрастный вал

Прощальный миг, когда тебя я целовал.

Так бремя ожиданья велико,

Так изнурит тебя оно,

Так убедит тебя, что «нет его»,

Как будто это было суждено.

И Джалиль, хотя и сочувствует любимой, но не может не сказать:

Уйдёт твоя любовь.

__________А у меня,

Быть может, нету ничего сильней.

Придётся мне в один нежданный день

Уйти совсем из памяти твоей.

И лишь тогда, вот в этот самый миг,

Когда придётся от тебя уйти,

Быть может, смерть тогда и победит,

Лишит меня обратного пути.

Волшебный талисман любви перестанет действовать, потеряет силу. И тогда придёт уныние, слабость, отчаяние, а вместе с ними и смерть. Поэтому умоляет поэт беречь чувство: без её любви не станет и его.

Солдатский путь извилист и далёк,

Но ты надейся и люби меня.

И я приду: твоя любовь — залог

Спасенья от воды и от огня.

(«Любимой». Перевод И. Френкеля)

Джалиль, оторванный от родины, поставленный совсем в иные условия, чем те, в которых находилось большинство советских поэтов, сумел высказать мысли каждого солдата.

Есть ещё один оттенок в мире эмоций М. Джалиля. Он его сам осознаёт, сам видит — это погружённость в размышления, раздумья, здесь воспоминания сливаются с воображаемым.

Неволя! Истомила ты меня,

Не отличаю дня от ночи.

Мою надежду, сердца страсть

Темница тягостная точит...

Ждёт виселица каждый день меня,

Я к ней всё ближе с каждым утром.

Вся жизнь моя отныне — лишь в мечте,

Отрада — в сне, тяжёлом, смутном.

Явь отражается в тяжёлых предчувствиях, в горестном осознании участи своей и участи своей любимой, которой жить без него. А то, что именуют жизнью — любовь, радости, встречи, — лишь в мечте.

И редко сквозь решётку луч зари

Пройдёт сюда с теплом, с участьем.

Тогда мне кажется: ко мне пришло,

Платком накрывшись алым, счастье.

И кажется, любимая меня

Целует с пламенною силой,

Вот-вот возьмёт меня и поведёт

На торжество свободы милой.

И скажет: — Не напрасно ждал,

Тюрьмою и тоской окован.

Я принесла тебе свободу, жизнь,

Зарёй зажглась в сиянье новом...

(«Мечта». Перевод А. Шпирта)

Джалиль словно бы освобождается от оков, из темницы:

Горе, скорей от меня уходи,

Кончился день твой, светло впереди!

Долго же ты у меня засиделось...

Сколько я горя с тобой натерпелась!

В маленькой комнате изо дня в день

Видела я твою чёрную тень.

Душу мою задушить порешило,

Как часовой, ты меня сторожило.

(«Навстречу радости». Перевод С. Липкина)

В последние месяцы тюремного заключения Джалиль во многих стихах («Снежная девушка», «Рубашка», «Пучина», «Любовь») подчёркивает мысль о животворящей силе любви. Преодолевая расстояния, побеждая время, она сохраняет свою чудодейственную силу. Девушка по имени Дильбар вышила наречённому рубашку. На него, уже убитого, надели её. И он ожил («Рубашка»). Поэт предвидит реакцию читателя на эту неправдоподобную историю и сам спрашивает:

Ведь это сказка?

И отвечает:

Да.

___Но ты скажи,

Любовь моя, цветок моей души, —

Не ты ль меня зажгла лучом любви,

Как будто приказала мне: «Живи!»

Плясала смерть передо мной сто раз

На бруствере окопа моего.

Чистейшая любовь твоя сто раз

Меня спасла от гроба моего.

От ста смертей спасла. Из ста смертей

Сто раз я к жизни возвращался вновь.

И вновь в рубашке, вышитой тобой,

Встречал свою горячую любовь.

(Перевод И. Френкеля)

Стихотворение «Любовь» рассказывает о юноше, который не получил ответа на своё признание в любви. Началась война. Джигит оказался на фронте.

Любовь была и силой и опорой, —

Со страстной верой в битву шёл боец.

И когда его смертельно ранило, он вспомнил любимую:

— Люблю... — сказал он и услышал голос

Своей возлюбленной: — И я!

(Перевод Р. Морана)

Любовь и мужество, утверждает поэт, неразрывны. Любовь — высшая награда храбрости.

Рядом с образом любимой в лирике Джалиля часто идёт образ дочери.

Джалиль признавался, что отправка на фронт породила у него много тяжёлых дум.

В стихотворении «Моей дочери Чулпан» (19 августа 1941 года) Джалиль как будто оправдывается перед ней.

Когда я уходил, почему ты с тоской

Поглядела в глаза отца?

Разве ты не знала, что рядом с тобой

Бьётся сердце моё до конца?

Или думала ты, что разлука горька,

Что, коль смерть, разлука страшна?

Ведь любовью к тебе навсегда, на века

Вся душа у меня полна.

(Перевод П. Антокольского)

В письме к жене он вспоминал минуты прощания. «Я спросил: „Я уезжаю, до свиданья! Можно мне уехать?“ Она, не открывая глаза, утвердительно покачала головой. Значит, можно. Значит, дочь отпускает папу на священную битву...» [1]

В плену тоска по своему ребёнку охватывает Джалиля с мучительной силой.

Дочурка мне привиделась во сне.

Пришла, пригладила мне чуб ручонкой.

— Ой, долго ты ходил! — сказала мне.

И прямо в душу глянул взор ребёнка.

От радости кружилась голова,

Я крошку обнимал, и сердце пело.

И думал я: так вот ты какова,

Любовь, тоска, достигшая предела!..

Страшным было возвращение к действительности:

Проснулся я. Как прежде, я в тюрьме,

И камера угрюмая всё та же.

И те же кандалы, и в полутьме

Всё то же горе ждёт, стоит на страже...

(«Сон в тюрьме». Перевод Р. Морана)

Такой же безысходной тоской навеяно стихотворение «Сон ребёнка», в котором Джалиль с огромной любовью рисует портрет спящего малыша.

Советские поэты в годы войны много пишут о детях. М. Исаковский, П. Антокольский, А. Сурков, К. Симонов, А. Твардовский, Ф. Карим, Ш. Маннур, А. Файзи, С. Хаким создали «лирику отцовства».

В сказаниях, использованных Джалилем при создании драматической поэмы «Алтынчеч», говорится, что самый бесчеловечный враг тот, который уничтожает не только взрослое население, но и детей. Избиваемое ханскими войсками племя стремится укрыть от неминуемой гибели самых маленьких членов рода; будут живы они — племя вновь восстанет из пепла. Готовый на муки, Джалиль печалится о своей дочери, в которой бьётся его кровь, думает о ребятишках, чьё детство пришлось на войну.

Отступая, фашисты всё сжигали, пытаясь создать «зону пустыни». В стихотворении «Молодая мать» Джалиль рисует деревню, где только что побывал враг: у разрушенного дома лежит младенец, рядом — мёртвая мать. Смерть, разрушение... Но соседка, семнадцатилетняя девушка, приютила ребёнка. «Она улыбается улыбкой матери, она счастлива счастьем матери».

Обеспокоенный судьбами сирот военного времени, Джалиль, обычно сдержанный, здесь не выдерживает и обращается с прямым призывом к женщинам страны:

Немало ран, красавицы родные,

В краю родном придётся врачевать.

Враг побеждён, но каждый город — ранен,

В слезах ребёнок, потерявший мать.

Пусть ваши руки, маленькие руки

Подымут бремя радостных забот:

Вы города немые оживите!

Родными станьте тысячам сирот!

(Перевод А. Тарковского)

В детях поэт видел будущее народа, видел лучшее выражение радостного торжества жизни. Ведь и победы завоёвывались ради их счастья. Придёт день, зарастут окопы, мирно зазеленеет земля.

В крови, в слезах мы шли вперёд,

И победило ваше дело.

Весна пришла, весна цветёт

И землю в пышный цвет одела...

Цветы земли, цветы весны, —

Резвитесь, дети, смейтесь, дети!

Вы — счастье, торжество страны

И вести о её расцвете.

(«Цветы». Перевод С. Липкина)

И когда поэт думал о будущем счастье, он так рисовал его себе:

Пусть будут жаркие объятья

И слёзы счастья на очах!

Пускай в честь нас печёт оладьи

В родном дому родной очаг!

Да встретятся жена и дети

С любимым мужем и отцом!

(«Новогодние пожелания». Перевод И. Френкеля)

Просты приметы счастья, о котором мечтает Джалиль, прост был и он сам. Но нужна была героическая сила поэта и борца, чтобы так просто и сдержанно рассказать о человеке на войне.

5. РОЖДЕНИЕ ЮМОРА

В стихотворении «Могила цветка» Джалиль пишет: «...пусть стихи мои радостью расцветут в вашей душе». Нельзя не вспомнить последнюю просьбу Ю. Фучика: «Я жил ради радостей жизни, умираю за неё, и было бы несправедливо поставить на моей могиле ангела грусти» [1].

Среди моабитских произведений много юмористических стихов. В одних блещут яркие, солнечные краски, слышится весёлый, заразительный смех; в других — скорее, сатирических, чем юмористических, — сарказм.

До войны поэт не увлекался юмором, хотя татарской поэзии здоровый смех не чужд. Немало юмористических стихотворений создано во время войны татарскими поэтами А. Файзи, Ф. Каримом, с шуточными частушками выступали А. Кутуй, А. Исхак, Г. Хузиев, Ш. Маннур.

Юмор Джалиля возник перед лицом смертельной опасности. Но поэт не поддался трагизму своего положения.

О связи мужества и юмора А. Твардовский говорил в «Василии Тёркине»:

Жить без пищи можно сутки,

Можно больше, но порой

На войне одной минутки

Не прожить без прибаутки,

Шутки самой немудрой.

И тут же говорил о том, что силу шутить, смеяться людям даёт знание правды:

А всего иного пуще

Не прожить наверняка —

Без чего? Без правды сущей,

Правды, прямо в душу бьющей,

Да была б она погуще,

Как бы ни была горька.

Джалиль тоже смеётся прямо в лицо смерти. В стихотворении «Гроб» девяностолетний старик Фарук приходит к выводу, что зажился он на земле. Проведя свой век в трудах и заботах, Фарук не привык откладывать дело в долгий ящик. Умирать — так умирать. И он идёт за гробом. Но Фаруку не удалось заказать гроб. К дверям парикмахера и гробовщика вели одни ступени. Две двери — и такие разные! Из парикмахерской вышла розовощёкая девушка. И старик Фарук заколебался: стыдно думать о смерти, когда жизнь так прекрасна! И когда девушка обращается к Фаруку: «Не за гробом ли, дед?» — он отвечает:

— Что ты, дочка! Смерть — не у порога.

Рано думать о последнем дне.

Бородой оброс я, и немного

Бороду поправить надо мне.

(Перевод С. Липкина)

Так весело в тех мрачных условиях мог смеяться только мужественный человек. Один из героев шолоховского романа «Они сражались за Родину» Лопахин говорил: «Я, например, уже дошёл до такого градуса злости, что плюнь на меня — шипеть слюна будет, потому и бодрый я, потому и хвост держу трубой, что злой ужасно». Это своеобразное, шолоховское объяснение «военного» юмора хорошо показывает, что возникновение юмористических произведений в литературе военных лет — не случайно.

Юмор М. Джалиля отличается лишь ему присущими чертами. Это своеобразие обусловлено не столько оригинальностью его художественной манеры, сколько специфичностью условий жизни, в которых он творил. Если юмор А. Твардовского или Шолохова, С. Хакима или Ф. Карима связан с фронтовыми буднями, то юмор Джалиля рождён в ожидании казни.

Ни одно из юмористических произведений Джалиля не было написано на материале жизни в плену. Лагерная и тюремная явь — плохая почва для шутки, она слишком мрачна. Даже Шолохов, щедрой рукой рассеявший смех в романе «Они сражались за Родину», в «Науке ненависти», где он рассказывает о плене, не смог вложить в уста героев ни одной шутки. Ю. Фучик нашёл в Панкраце только остросатирические фигуры.

Юмор Джалиля — это юмор комических ситуаций. В стихотворении «Звонок» серьёзность взрослого человека сталкивается с озорством мальчугана. Мальчик просит прохожего позвонить, так как он не может дотянуться до кнопки. Услужливый прохожий выполняет просьбу. И слышит:

______________ — Ну, дяденька, айда!

Бежим! Хоть ты большой смельчак, а трёпку

Такую нам хозяин даст, — беда!

(Перевод Л. Пеньковского)

У взрослого нет обиды на подшутившего над ним пацана. Оба, наверное, со смехом убежали.

Иногда бытовые комедийные ситуации вырастают у Джалиля из народных шуточных рассказов. Комический эффект стихотворения «Милая» создаёт столкновение большой любви и капризов взбалмошной девушки, гоняющей паренька домой и обратно раз десять за вечер. Она проявляет недюжинную изобретательность: велит парню принести тальянку, потом отправляет его домой, чтобы он начистил сапоги, наконец посылает бриться.

И повод для ссоры найден:

Но бритьё мне вышло боком.

Был наказан я вдвойне.

— Ты, никак, порезал щёку, —

Милая сказала мне.

Не судьба, гулять не будем,

Разойдёмся мы с тобой,

Чтобы не сказали люди,

Что дерёмся мы с тобой!

(Перевод Н. Гребнева)

Здесь использовано повторение — наиболее характерный приём сюжетного построения в народных сказках, рассказах, притчах.

В юмористических стихотворениях Джалиль иногда рассказывает и о более сложных жизненных коллизиях.

Герой стихотворения «Беда» безответно влюблён в замужнюю женщину. Но когда друг, узнав, что красавица не любит мужа, советует жениться на ней, заставив её развестись, выясняется главное:

— Ах, братец, на месте твоём

Я мог бы сказать то же самое...

Но знаешь, беда моя в том,

Что эта злодейка — жена моя!

(Перевод С. Маршака)

Всё это передано в форме шутливого диалога двух приятелей. Ситуация драматическая превращена в юмористическую. Та же тема безответной любви лежит в основе стихотворения «Корова и влюблённый». Девушка, которой парень в знак любви преподнёс цветы, выкинула их, и они достались корове. Влюблённый расстроен и возмущён. Корова успокаивает: ведь цветы она превращает в молоко, от которого хорошеет девушка. И отныне влюблённый собирает цветы для бурёнки.

Но в некоторых стихотворениях сквозь неподдельную весёлость проглядывает горечь и грусть.

Как свидетельствует Ю. Фучик, гнетущая тюремная явь не забывалась ни на минуту. В стихотворении «Простуженная любовь» (в русском переводе «Любовь и насморк») поэт рассказывает о страданиях простуженного паренька, решившего отравиться. А в аптеке ему дали вместо яда лекарство от насморка.

В финале мы читаем главное:

Молодость прошла, я постарел,

Живу теперь вдали, в тихом месте.

Если б и захотел, мне не достанется

Даже такой простуженной любви [1].

Мрачная действительность не забывается ни на минуту.

Иногда юмор переходит в сатиру, хотя эти стихи нельзя назвать сатирическими в полном смысле слова.

Это вполне объяснимо: происходит обострение нравственной требовательности поэта.

В «Моих песнях» Джалиль заявляет:

Меня не обманет низкое наслаждение,

Мелкой жизни пёстрый занавес.

Правда, огонь и любовь моего стиха —

Лишь в этом смысл моей жизни [2].

Заставляющая вспомнить язык шекспировских трагедий фраза о пёстром занавесе жизни говорит о том, что Джалиль думал о явлениях не только высоких. Отвержением мелкого, низменного порождены стихотворения «Соседи», «Хадича», «В пивном зале», где поэт насмешливо рассказывает о глубоко чуждых ему людях. Эти стихи писались, надо полагать, для товарищей по заключению, быть может, специально для лагерной самодеятельности. Произведения эти, бесспорно, преследовали и цели бытовые — развлечь товарищей по участи, а среди них, надо полагать, были и люди не столь высокого чувства вкуса и меры. Но поэт помнил и о сверхзадаче — повлиять на те чувства, которые вели к тем или иным национальным традициям, напомнить и о деревенском клубе с его незатейливым репертуаром, об аульном пятачке, где отплясывают парни и девушки, об острых, проперчённых песнях, частушках. Напомнить, что родина ждёт. Ждёт вернувшихся с честью, не соблазнившихся дешёвыми удовольствиями. Очевидно, что в этих стихах нашли место и отрицательные фигуры, которых, несомненно, можно было найти среди лагерных читателей или слушателей.

Поэт, вероятно, по-разному оценивал свои стихи. На это указывает то обстоятельство, что некоторые произведения он переписал в обоих дошедших до нас блокнотах («Моя песня», «Лишь была бы волюшка», «Красная ромашка», «Пташка» и др.). Другие же находятся только в одном списке. «Хадича» повторена в обеих тетрадях, «В пивном зале» и «Соседи» — только в одной.

Судьба этих произведений Джалиля в нашей литературе не совсем обычна. Гази Кашшаф уже в первое издание моабитских тетрадей на татарском языке включил все стихотворения поэта [1]. Однако в русские сборники писателя они не сразу нашли дорогу. Так, в первое издание они не вошли [2]. Затем, через год-два, пробили себе путь «Хадича» и «Соседи»[3], «В пивном зале».

Поэт выводит целую вереницу «героев» — людей опустившихся. Вот артист, который прямо из пивной пришёл на сцену и стал посмешищем — надел в «Ревизоре» чалму. Композитор недавно замесил в пивном зале опару для оперы; ежедневно туда добавляется несколько литров водки, и опара растёт. Вот проворовавшийся кассир, которого уводит милиция. Пекарь находит в хлебе трубку, которую он, пьяный, уронил в тесто. Пожарник, выпив, пошёл на дежурство и проспал пожар.

В стихотворении «Соседи» рассказывается о двух соседях-склочниках, готовых из-за пустяков «сожрать» друг друга. Первая его часть является рассказом, а вторая, названная «Вывод из притчи», представляет мораль стихотворения. Подобная форма популярна на Востоке. К ней очень часто обращался великий татарский просветитель Каюм Насыри (1828–1902) в своих демократических притчах.

Джалиль в этих стихотворениях склонен к преувеличению. Один из героев стихотворения «В пивном зале», парикмахер, напивается до того, что принимает за сосиску нос своего клиента и отрезает его вместе с ухом.

Всё это не лишено известной грубости, резкости, которая, однако, вообще характерна для татарской сатирической поэзии. Обращаясь к правящим классам дореволюционной Татарии, Тукай, например, писал в стихотворении «Паразитам»:

Он узколоб и толстобрюх — аристократ и паразит,

И так, обжора, жрёт, что взор лишь в удивлении глядит.

Отрыжка их — таких вельмож — землетрясением трясёт,

Объевшись, харкает, плюёт: ведь салом полон их живот.

Разгрузят старое, потом, всё разгрузив, ложатся спать.

Вот всё, чем заняты они. Вот всё, что могут совершать...

(Перевод К. Липскерова)

Такая же острота речи у X. Такташа («Сказка для Габдуллы», «Пусть моя песня будет тебе», поэма «Любовь Зюбейды»). Между стихотворением X. Такташа «Пусть моя песня будет тебе» и «Хадичей» М. Джалиля существует прямая тематическая связь. Такташ также говорит о бессмысленности слепого следования моде.

Татарская сатира ещё не достигла высот своего развития. Однако беря её такой, какою она исторически сложилась, нельзя отказывать ей в правах гражданства.

Юмористические, комические, сатирические полуэстрадные произведения Джалиля также могут быть поняты только при знании традиций татарской поэзии. Критические статьи и рецензии, появившиеся сразу после опубликования моабитских тетрадей, в большинстве своём обходят эти стихи молчанием. Они не сразу были осмыслены ещё и потому, что трудно поверить в возможность их появления в гитлеровском застенке. Они — свидетельство присутствия духа, собранности поэта.

Часть шестая

ДОРОГИ ПОЭЗИИ

1. СЫН ВЕКА

Лирический герой моабитских стихов — один из самых замечательных образов татарской литературы, всего советского литературного содружества.

В своём житейски-бытовом и духовном опыте герои поэзии Джалиля отражают опыт татарского народа, накопленный за многие столетия. Обычаи татар, их национальные особенности, народные традиции, сохраняющаяся преемственность и вечно обновляющаяся культура — всё это и обусловило своеобразие характера лирического героя, специфику творческой индивидуальности самого поэта.

В его памяти жива история татарского народа, полная мужественной борьбы с насилием и угнетением, утверждающая национальное достоинство как выражение благородства, мудрости, стойкости. К этой истории поэт обращается как защитник и выразитель её лучших традиций. В своей судьбе Джалиль видит связь с судьбой известного татарского революционера-ленинца Хусаина Ямашева. Подзаголовком к стихотворению «Тюремный страж» стоит: «1911 — Ямаш». Цифра, очевидно, указывает на дату смерти революционера (Джалиль ошибся на один год, Ямашев скончался в 1912 году). Ямашев рано умер, его смерть была горестно оплакана Г. Тукаем. X. Ямашев вёл непримиримую борьбу с царскими колонизаторами, с тупой ограниченностью национальной буржуазии и потугами духовенства увести пробуждающуюся в начале столетия нацию в мировоззренческий тупик средневековья.

В стихах Джалиля оживают татарские национальные обычаи, приметы жизни родного народа, детали быта. Он пишет об омэ — работе всем миром — («Весеннее омэ»). Счастье в его произведениях предстаёт в традиционном для татарского человека образе девушки, накрывшейся платком. В стихах поэта возникают пейзажи родных краёв, берега Идели, Камы, Агидели (Белой), Уральские холмы.

Любовь к Татарстану не делает поэта глухим к другим народам. Издревле татары соседствуют с народами Поволжья — Приуралья.

Известно, что Отечественная война всколыхнула народные толщи, заставила заговорить народную память. В моабитских тетрадях поэт обращается к памяти Александра Невского, национального русского героя, сокрушившего германского агрессора. Эпиграфом к стихотворению «Меч» взяты слова — «Кто пришёл с мечом, от меча и погибнет». Примером выдержки служит Джалилю Николай Островский, ставший любимым писателем советской многонациональной молодёжи. К стихотворению «Сталь» дан эпиграф, повторяющий, в несколько изменённом виде, заглавие романа Н. Островского: «Вот так закалялась сталь». В этом ещё раз проявляется осознание Джалилем исторической взаимосвязанности судеб двух народов, русского и татарского, провозглашённой в своё время великим просветителем Каюмом Насыри и подтверждённой национальным гением Габдуллой Тукаем.

В стихотворении «Утешение» поэт, размышляя о возвращении в родные края, на оренбургские поля, знакомые улицы Казани, Москвы, Уфы, писал:

Друг, не печалься, этот день взойдёт.

Должны надежды наши сбыться.

Увидим мы казанский кремль, когда

Падёт германская темница.

Придёт Москва и нас освободит,

Казань избавит нас от муки,

Мы выйдем, как «Челюскин» изо льда,

Пожмём протянутые руки.

(Перевод А. Тарковского)

Джалиль ощущает себя не только кровным сыном татарского народа, но и сыном всей необъятной многонациональной страны.

Национальные основы характера и культурно-историческая восприимчивость, нравственная и эстетическая открытость М. Джалиля новому, прорастающему из жизненных недр, — во всём ладе его поэзии.

Интернационализм лежал в основе и довоенной поэзии Джалиля, он — национальная черта, свойство национального татарского характера, тысячелетиями закреплявшееся историческими обстоятельствами, подчас принимавшими трагический пафос в войнах и междоусобицах.

Не случайно в «Алтынчеч» воссоздаются картины тяжёлых битв татар с завоевателями. Чем более полно и верно поэт отражает жизнь своего народа, тем более он общечеловечен, интернационален.

Иногда считают обязательным присутствие в произведении героев другой национальности, утверждая, что это помогает отразить реально существующую общность интересов всех народов, населяющих нашу страну. Но видеть только в этом интернационализм того или иного писателя — значит понимать его ограниченно.

О распространённости этого однобокого понимания интернационализма свидетельствует и история написания поэмы «Ильдар», отразившаяся в черновых записях Джалиля. Первоначально писатель собирался сделать Арслана, одного из главных героев поэмы, русским. Однако в дальнейшем он отказался от этого замысла, так как его выполнение потребовало бы изменения сюжета поэмы. И оттого, что Арслан остался татарином, поэма не перестала быть интернациональной. Об интернационализме судят не по тому или иному образу, той или отдельной ситуации. Интернационализм, являясь составной частью мировоззрения художника, должен выражаться в авторской концепции. Так, Горький интернационален не только потому, что упоминает татар, армян, белорусов, цыган, его интернационализм — в гуманистическом духе всего его творчества. Интернационализм должен составлять пафос всей образной системы произведения. Он в концепции мира, человека, истории.

Интернационализм М. Джалиля явился результатом развития татарской литературы, результатом развития всей татарской истории.

Революционные бури XX века способствовали выходу татарского народа на просторы исторического творчества. Татарская культура росла и мужала, всё более тесно сближаясь с культурами других народов — поволжско-приуральских, восточных и западных, азиатских и европейских. Опыт Востока и Запада, Европы и Азии подтверждал важность преемственности и бесценность нового. Можно сказать, что смысл переживаемого татарским народом в XX столетии великого исторического возрождения и заключается в приобщении к мировому прогрессу. Татарская культура, издревле знавшая многообразие ценностей Востока и Азии, открывала и открывает мир мировой художественной мысли, идя по пути сближения с другими национальными культурами, используя их опыт в своих национально-самобытных целях.

Объёмное мышление, всегда присущее Джалилю, в военные годы в творчестве поэта обогатилось новыми чертами. И главная из этих черт — представительство от имени человечества. Собственно политические цели сохраняются, но вперёд выходят мысли о защите судеб рода человеческого.

Так широко до войны Джалиль не мыслил. Новое понимание национальных и всеобщих интересов народов созрело в событиях всемирного значения, в мировой войне против коричневой чумы, воюющей и со своим народом, и другими народами мира.

В этой войне единство литератур народов Советского Союза окрепло, закалилось, было скреплено кровью. В борьбе с врагом, несущим гибель всем людям, вместе с писателями русского, башкирского и других народов, погибли татарские литераторы А. Алиш, А. Кутуй, Н. Баян, Ф. Карим, X. Рахман, X. Вахит, И. Шафи, М. Вадут, Р. Ильяс, Д. Фатхи, М. Гаяз и другие.

Новое в художественном историзме Джалиля выразилось не только в осмыслении общих целей, исторических аспектов войны, но и в той связи личного с общечеловеческим, всемирно-историческим, которая составляет суть философии, духовно-нравственных ценностей и поэтики моабитских тетрадей.

Программным в этом смысле представляется стихотворение «Дороги». Первые его строфы говорят о судьбе лирического героя, о его личных по характеру думах и чувствах.

Дороги, дороги! Довольно гостил я

От края родного вдали.

Пора и домой мне. Хочу, чтоб дороги

Обратно меня привели.

Так сильно соскучился я по замостью,

По нашим лесам и полям!

Сказать не могу, до чего стосковался

По чёрным девичьим бровям...

Поэт вспоминает прощание с подругой, уход в армию. Но вот незаметно подготовленный переход. Вновь повторяется «Дороги, дороги!», и поэт вырывается на большой исторический простор.

Дороги, дороги! Вы все беспощадны.

И нет вам, дороги, конца.

Чьи ноги, скажите мне, вас проложили

И чьи проложили сердца?

Бесчисленны дороги, на которые вступают борцы за гуманизм. Для Джалиля дорога началась от деревушки Мустафино, дороги других пролегли от тысяч других селений и городов. Людские судьбы, знаменитые и безвестные, встают перед взором моабитского узника.

Кто так же, как я, окрылённый надеждой,

Над вами парил, а потом

Был вами, дороги, от дома отторгнут, —

Далеко родимый мой дом!

Нам молодость властно диктует: «Ищите!»

И носят нас бури страстей.

Не ноги людей проложили дороги,

А чувства и страсти людей.

Так пусть нас заносит далеко-далеко

Возникшая смолоду страсть, —

По этим дорогам, влекомые сердцем,

Должны мы в отчизну попасть!

Обобщение с каждой строфой как бы приземляется, локализуется на судьбе героя стихотворения. Последняя строфа окончательно возвращает к нему:

Дороги, дороги! Я долго томился

От родины милой вдали.

Хочу, чтобы новые чувства и силы

К любимой меня привели.

(Перевод И. Френкеля)

Широчайшее обобщение вырастает из зерна интимно-лирической темы. В судьбе героя Джалиля отразились судьбы всего человечества.

Насколько свойственно было героям великой войны с фашизмом понимание исторического значения их борьбы, показывают слова Ю. Фучика, вопрошавшего в тюрьме Панкрац: «Через сколько тысяч камер прошло человечество на пути к прогрессу?» [1] Юлиус Фучик и Муса Джалиль осознают себя наследниками и продолжателями тысячелетней борьбы за счастье человечества.

Общечеловеческая широта и масштабность идеалов лирического героя Джалиля нисколько не означает ослабления или утери им национальных и патриотических чувств. Чем более глубок был поэт в понимании исторических задач татарской социалистической нации, тем более он становился интернационалистом. Поэтому с полным правом можно сказать, что поэзия Джалиля военных лет — это веха в национальном сознании татарского народа, ощутившего до конца свою слитность со всеми советскими людьми, со всеми народами, борющимися за свободу.

Новое качество джалилевского интернационализма оказало самое серьёзное влияние на всё его творчество, по существу определило своеобразие моабитских тетрадей, их проблематики, их изобразительных средств.

Моабитская поэзия Джалиля стала вехой в художественном развитии татарской литературы.

2. ВОЗРОЖДЕНИЕ ТРАДИЦИЙ

Новаторство Джалиля-поэта прежде всего выразилось в возрождении забытых форм и жанров татарской литературы, в умелом соединении их с современными, в необычайной полиформности моабитского цикла. Старые формы служат у Джалиля новому содержанию, преобразовываются этим новым содержанием.

То, что многие из этих форм оказались забытыми, исторически объяснимо. В двадцатые годы молодые татарские поэты, закладывая основы нового, революционного искусства, сокрушали всё «старое», отбрасывая и хорошее, жизнеспособное. В декларации «О принципах моего творчества» X. Такташ заявлял: «...старый татарский стихотворный стиль должен быть разрушен...» [1] В тридцатые годы татарские писатели обратились к традициям народного художественного слова, однако влияние классической литературы было по-прежнему незначительным. И лишь в литературе военных лет нашли отражение оба эти влияния. Наиболее ярко это ощутимо в поэзии Джалиля, так как эволюция его творчества характерна для татарской поэзии.

Полиформность моабитских тетрадей, пожалуй, не имеет прецедентов в татарской литературе. Обычно поэт, избрав ту или иную форму или жанр, весьма длительное время разрабатывает их. Джалиль же в пределах небольшого стихотворения нашёл возможность быть бесконечно разнообразным. Создаётся впечатление, что поэту были близки татарские писатели разных времён — и древности, и средневековья, и его современники. Он ощущает себя полноправным и всеведущим хозяином всей сокровищницы национального художественного слова.

Встречаются, например, в моабитских тетрадях назидательные стихотворения. Назидание известно в татарской литературе с древности. Стихи-назидания писали Махмут Булгари (середина XIV века), Мухаммадьяр (первая половина XVI века), Маула Колый (XVII век), Утыз Имани (1756–1836), Хибатулла Салихов (1794–1867), Гали Чокрый (1826–1889). В преобразованном виде назидания появляются в творчестве поэтов начала XX века: Г. Тукая, М. Гафури, С. Рамеева, Дэрдменда.

В двадцатые годы X. Такташ объявил войну назиданию, как и многим другим формам, связанным с литературой прошлого. Второй пункт декларации Такташа «О принципах моего творчества» гласит: «Проповедь, дидактика не должны иметь места» [1]. Известные основания для такого заявления имелись. В творчестве многих современников Такташа дидактика была следствием неумения художественно обобщить явления современной действительности, неумения сделать мысль основой высокохудожественного произведения. Такташ своими стихотворениями показывал, как можно избавиться от нравоучительной описательности, как можно рассказать о советской действительности во всей её сложности. Такташ помог татарской поэзии расстаться с получившими распространение в 1920-е годы декларативностью, риторичностью, помог ей встать на путь реализма.

Но Такташ не «убил» назидание, оно вскоре ожило, как и другие жанры древней татарской литературы. Многие из них возродились в моабитской поэзии Джалиля.

В духе древней назидательной лирики выдержано стихотворение Джалиля «Один совет (о человечности)»:

Людей-слонов нередко я встречал,

Дивился их чудовищным телам,

Но я за человека признавал

Лишь человека по его делам.

Вот, говорят, силач — железо гнёт,

Вода проступит там, где он пройдёт.

Но будь ты слон, а я не признаю,

Коль дел твоих — по горло воробью.

Пускай на всём, что совершаешь ты,

Проступит след душевной чистоты:

Ведь сила не во внешности твоей,

А только в человечности твоей!..

(Перевод И. Френкеля)

Контрастное сопоставление, подчёркнутое метафорами, композиция, основанная на логике убеждения, — всё выдаёт назидательную форму.

Весьма интересна и история аллегорического стихотворения, которое пришло в татарскую поэзию из классической восточной литературы.

Аллегоричность с присущей ей передачей отвлечённой идеи произведения с помощью ярких образов-символов всегда была характерна для восточной поэзии. Татарские поэты-классики, представители разных направлений, обращались к аллегории. В аллегорическом стихотворении «Корабль» татарский поэт Дэрдменд поведал о фатальной неизбежности тяжёлых ударов судьбы. Тукай в стихотворении-аллегории «Приятные вести» говорит о своей вере в грядущее. В советской татарской поэзии стихи-аллегории встречались редко.

Многие татарские поэты, стремясь к достоверности и психологической правдоподобности изображения, считали невозможным применения этой формы.

В моабитских тетрадях встречается немало аллегорических стихотворений.

В «Снежной девушке» нарисована картина зимнего дня. На Серебряной Горке катали из снега шары, потом поставили их друг на друга. Получилась Снегурочка — Карбикэ. Наступил вечер, уставшие ребятишки разбежались по избам.

Всю ночь апрельский ветер шептал Карбикэ сказку о богатыре солнце, чьё тело — огненно, лицо — румяно. Девушка из снега смеялась:

Я вечно холодна, нет во мне огня,

Я любимица зимы, разве не знаешь?

Сердце — ледяное, мне не нужна любовь,

Пусть солнце само покорится мне!

Восходит солнце, и в сердце Карбикэ горячим лучом проникает страсть. Сгорая в огне любви, Карбикэ ручьём сбегает с Серебряной Горки. Вода оплодотворяет цветы. Поэт заканчивает стихотворение:

Любовь, на груди любимой

Дай мне растаять, пусть чувства потоком льются.

На моём жизненном пути, полном любви,

Пусть цветы заревые расцветут [1].

Солнце и Карбикэ взяты как два наиболее резко контрастирующих понятия — символы страсти и холодности, недоступности. «Любовь — она такая, — пишет поэт, — волшебная, таинственная. Ледяное сердце тает под её поцелуями». Стихотворение говорит о силе любви, растопляющей лёд души.

В других аллегорических стихах Джалиля разрабатывается форма притчи. Притчи пришли из религиозной литературы и, как правило, говорили о фатуме, о силе божьего промысла, о религиозных чувствах. Джалиль использует притчу для создания стихотворений, в которых выражает дорогие ему мысли, наблюдения, переживания.

Персонажи стихотворения «Капризная любимая» кажутся пришедшими из глубокой древности:

Капризная любимица шахзаде

Однажды, ласкаясь, сказала:

— Если любишь меня,

Принеси череп брата.

Безумный от любви,

Будто верный раб,

Убил дорогого брата

И принёс девушке его череп.

Девушка яд влила в него,

Подала ему: — Пей! —

Джигит выпил... Любовь его

Волшебством, таинственной

_____________силой ослепила.

Здесь очень хорошо видны характерные особенности притчи. Сам по себе сюжет как будто не заключает глубокой мысли. Но он приобретает важное значение в соединении с выводом, «моралью», которая даётся в конце стихотворения и почти всегда заставляет несколько по-новому взглянуть на сам рассказ, понять его глубже.

Жизнь, жизнь... потому ли,

Что любил тебя безумно,

Яд налила мне в высохшую кость юности,

Выпить заставила [1].

Образы героев оборачиваются символами, рассказ — своеобразной условно-аллегорической картиной.

Все эти формы, очевидно, пришли к Джалилю из древней татарской литературы через творчество Тукая. На поэтическое мышление Джалиля Тукай оказал большое влияние. И это не удивительно: Тукай — наиболее всеобъемлющий национальный татарский поэт, в своё время — в начале XX века — также стремившийся слить в один широкий и полнозвучный поток формы, стили, жанры татарской поэзии разных времён. Тукай — целая эпоха в татарской литературе. Встречая у Джалиля образы, сходные с тукаевскими, отчётливо ощущаешь необходимость преемственности в литературно-художественном развитии.

Джалилевское стихотворение «Один совет» напоминает стихотворение Тукая «Из турецкого (мудрые слова)». Строки Тукая также звучат назиданием:

Коль тело растить, можно, конечно, уподобиться слону;

Если, учась, разум сделать высоким, можно стать Джибрилом (демоном).

Упоминание о слоне, общее для Тукая и Джалиля, отсылает нас к одному источнику: к древним назиданиям, хотя мысли Джалиля и Тукая различны.

Нельзя не вспомнить Тукая, читая строки стихотворения Джалиля «Неотвязные мысли».

Молодой, полный сил Тукай в 1903 году с юношеской запальчивостью признавался в стихотворении «Поэт»:

Не лечь на печку мне, когда я буду стар, —

Из строф моих возьму для жизни нужный жар.

Когда за мной придёт в час смертный Азраил,

Я вспомню, что ещё я голос сохранил.

Спою: «Уходим мы — вы ж остаётесь тут», —

И пусть смешать мой прах с землёю понесут.

(Перевод К. Липскерова)

Вероятно, Джалиль хранил в памяти замечательные тукаевские строки.

Среди моабитских стихов есть и стихотворения-диалоги.

В дореволюционной татарской поэзии форма драматизированного стихотворения встречается очень редко. А Такташ показал, что с помощью стихотворения-диалога можно выразить большие идеи, создать запоминающиеся характеры («Алсу», «Сукин сын»).

Джалиль в стихотворениях «Беда», «Меч» вновь продемонстрировал богатые возможности этой формы. Диалог помогает нарисовать картины действительности в их конкретности. Автор иногда совсем не даёт ремарок, предоставляя читателю самому судить о персонажах. Эта экономная форма позволяет создавать сразу несколько характеров, отчего произведение становится остросюжетным.

Наряду с возрождением жанров и приёмов письменной поэзии Джалиль в моабитском цикле смелее, разностороннее, чем в поэзии тридцатых годов, использует мотивы и образы народного творчества.

Как народная песня воспринимается, например, стихотворение «Лишь была бы волюшка». Оно народно по своей композиции, по своей образной системе. В каждой строфе разрабатывается один образ (ласточки, рыбки золотой, быстрого коня), причём развитие его в строфе как бы завершается.

Если б ласточкой я был,

Если б крыльями я бил,

___В час, как солнышко зайдёт

___И Чулпан-звезда взойдёт,

Дом родной, страна моя,

Прилетел к тебе бы я,

___Только свет заря прольёт.

(Перевод Т. Ян)

В следующей строфе подхватывается и с помощью нового фольклорного образа развивается та же главная мысль стихотворения — мысль о необходимости любым путём вернуться на родину, чтобы защитить её. Стихотворение, казалось бы, ничем не отличается от народных песен. Но это не так. Не говоря уже о богатстве его содержания, даже по построению оно не просто повторяет известные народные песни. Семистрочных строф, которыми оно написано, татарская народная поэзия не знает.

Среди фольклорных изобразительных средств, разрабатываемых Джалилем, прежде всего выделяются так называемые традиционные образы. Они занимают особое место в татарской, да и всей восточной поэзии.

Традиционные образы (луны, соловья, розы, ветра, зари и т. д.) можно найти как в фольклоре, так и в письменных восточных литературах всех веков. Они переходили из стиля в стиль, из течения в течение. История бытования традиционных образов в мировой литературе ещё не изучена. Но несомненно, что ознакомление с ней помогло бы раскрытию некоторых закономерностей развития национальных литератур.

Вопрос об отношении к традиционным образам является одним из самых острых творческих вопросов для татарской советской литературы, как и для литератур многих народов Советского Союза. Поддерживая реалистические тенденции, многие критики отказывали писателям в праве употреблять традиционные образы, видя в них дань условности, отступление от только ещё укреплявшихся принципов реализма. Действительно, в татарской литературе традиционные образы часто использовались для «украшательства», как шаблоны красоты. Однако С. Рамеев показал, что стихотворение, казалось бы, из традиционных блоков, может источать очарование («Она»):

Брови её — нарождающийся месяц,

Лицо — полная луна.

Ресницы — лучи вечерние,

Озёра вечерние — глаза.

Вся любовь собралась в ней.

Небо с луной и звездой

Опускается на молитву перед ней.

Щёки — солнце восходящее.

Улыбка — как степь райская,

Голос — чисто соловьиный...

Ах, погибаю, погибаю я тогда!

Отрицательное отношение к народно-поэтическим образам, к стилям предшествующей татарской литературы весьма негативно сказалось на поэзии Джалиля двадцатых годов. Не было оно изжито и позже. А в моабитских тетрадях поэт стремится использовать весь накопленный опыт осмысления традиционных образов — в контексте различных стилей татарской поэзии, восточных и западных литератур.

Объединение традиций различной стилистической окраски было начато Тукаем. Впоследствии его оригинально продолжил Хади Такташ. Джалиль в военной поэзии дал новый синтез национальных стилистических принципов.

Так, стихотворения «Красная ромашка», «Соловей и родник» построены на основе старокнижной традиции условной разработки устойчивых образов.

Ромашка стала красной, умывшись кровью бойца, сражавшегося против пятнадцати врагов, но не отступившего («Красная ромашка»).

В балладе «Соловей и родник» враг отравил ручей, а преследующий его боец решил напиться из этого ручья. Но в этот момент запел, защёлкал соловей. Он пел о том, как могуча любовь, о борьбе со смертью, о воинской славе. Он пытается предупредить бойца об опасности. Но ничего не понимающий джигит уже наклоняется к воде. Тогда соловей испил воды из ручья и упал мёртвый.

Молодой богатырь

По-над руслом пустым

Постоял, изумлён

Странным дивом таким...

Вновь джигит на коне,

Шарит стремя нога.

Жаждет битвы душа,

Ищет сабля врага.

(Перевод И. Френкеля)

Стихотворения повествуют о любви к родине, о счастье самопожертвования в форме «высоких и таинственных картин» («Соловей и родник»). Традиционные образы соловья, родника и цветка разработаны автором в условно-романтическом духе, и к тому же не без оттенка сентиментальности.

Джалиль не только возрождает традиционные образы, но и ставит их на службу своим идейным задачам. Вот, например, как используется Джалилем образ цветка.

В восточной поэзии цветок как бы освобождён от конкретного значения, он является символом красоты, олицетворением прекрасного. В этой своей традиционной форме он часто выступает и у Джалиля.

Бельгийскому другу Андре Тиммермансу поэт говорит на прощанье:

Пусть песня сердца, как цветы весной,

И будет от меня тебе подарком.

(«Мой подарок». Перевод Р. Галимова)

В стихотворении «Случается порой» Джалиль пишет: «Ветер смерти дует на цветок души. Но не колышет и лепестка», — развивая фольклорный образ с изумительной яркостью.

В русской литературе, например, мы вряд ли встретим такие образы-символы. У А. С. Пушкина цветок послужил поводом для создания реалистического сюжетного стихотворения, где есть герой и героиня, определённые жизненные обстоятельства («Цветок», 1828).

Своеобразно использован этот традиционный образ в стихотворении Джалиля «Могила цветка». В нём рассказывается о жизни цветка, краткой, но одновременно бесконечной, как бесконечен ток времени.

Оторвался от стебля цветок

И упал, и на крыльях метели

Прилетели в назначенный срок, —

На равнину снега прилетели...

Вдоль ограды бушует метель,

Леденя и губя всё живое.

Широка снеговая постель,

Спит цветок в непробудном покое.

Но весной на могилу цветка

Благодатные ливни прольются,

И зажгутся зарёй облака,

И цветы молодые проснутся.

Лирическая тема звучит в этих строках приглушённо. В последнем четверостишии возникает голос лирического героя, и стихотворение наполняется большим философским содержанием, становится воплощением мысли поэта о бессмертии художественного слова.

Как увядший цветок, в забытьи

Я под снежной засну пеленою,

Но последние песни мои

Расцветут в вашем сердце весною.

(Перевод С. Липкина)

Здесь образ конкретного живого цветка как бы сопоставлен с его же символическим значением. Эта двуплановость чрезвычайно характерна для Джалиля. Традиционный образ может глубоко уходить в тот или иной контекст — бытовой, фронтовой, любовно-интимный, философский, однако о втором его значении — символ прекрасного — Джалиль не забывает. Это ещё раз подтверждает глубокую связь поэта с традициями родной литературы. В то же время вслед за Такташем, которому принадлежит открытие в татарской литературе возможности использования традиционных образов в их реальном значении, и Джалиль подходит к ним реалистически.

Джалиль подчиняет своим идейно-художественным задачам и сказочные мотивы и образы.

В татарской поэзии довоенного периода мотивы и образы сказок получили довольно широкое распространение, но, как правило, в сюжетных произведениях, в поэмах. Джалиль почти не пользовался ими. Но в моабитских тетрадях они входят в лирику.

Даже тогда, когда поэт, на первый взгляд, непосредственно заимствует сказочные приёмы, они совершенно сливаются с кругом его переживаний и теряют свою фольклорную нейтральность.

Положенный в основу стихотворения «Путь джигита» мотив оторванности от родных краёв несомненно носит фольклорный характер.

Вернулся б джигит, да дорога кружит,

Дорога б открылась, да горы встают.

Не горы — преграда, а орды врага,

Несметные орды пройти не дают.

(Перевод К. Арсеневой)

Но за традиционной символикой легко угадывается лирический герой Джалиля, тоскующий по родине, идущий к ней трудным кружным путём, одолевая врагов, стоящих между ними.

То же сближение фольклора с сегодняшним днём можно видеть и в большом стихотворении «Праздник матери».

Три сына, выращенные матерью, вылетели из родимого гнезда: они ушли на войну. Весть первую приносит голубь.

Где старший мой? Где сердца утешенье?

Он жив ли? Помощь надобна ль ему?

— О мать, крепись: твой старший

_______________________пал в сраженье,

Твой старший сын погиб в Крыму.

Ветер принёс известие о втором сыне:

— О мать, крепись, в сраженье

__________________пал твой средний,

Для матери не смог себя сберечь.

Пока не смолк в груди удар последний,

Держал в руке алмазный меч.

От горя мать ослепла. Третье известие о возвращении с победой младшего сына омолодило её. Мать протёрла знаменем глаза и прозрела.

Здесь и волшебные вестники, и повторы, и чудо возвращения зрения... Однако финал неощутимо легко выводит читателя из страны сказок в действительность. Тем более легко, что в стихотворении с самого начала речь идёт о войне.

Я сыновей взрастила, что бессмертье,

Погибнув, принесли своей стране.

Я с вами праздник праздную...

Придите к матери, ко мне!

И стар и млад приходят к ней с участьем,

Цветы, любовь несут в её жильё.

Стремится родина цветущим счастьем

От горя исцелить её.

(Перевод С. Липкина)

Джалиль не разрушает фольклорной образной системы, не пытается силой приспособить её к современности. Но выражая переживания героя, делает эти образы понятными, современными.

В стихотворении «Волшебный клубок» нарисованы сказочные образы клубка, символизирующие неизведанность дорог, и людоеда-дива — фашиста. Масштабы зла, которое познал Джалиль, невольно заставляют его вспомнить сказки: зверства, которые он увидел, находятся за гранью реальности. Так появляются сказочные мотивы в изображении темницы:

Железные двери, как в сказке.

В железе дыра, и в неё

Смотрит див ежедневно —

Добро проверяет своё.

На ста кострах ежедневно

Жарят шашлык из людей...

И сюда меня чёрная доля

Завела от отчизны моей!

Чуткий поэт видит фальшь, неизбежно возникающую при серьёзном сопоставлении дива — и фашиста, видит наивность и психологическую неубедительность этого сравнения. И после строф о диве он восклицает:

Эх, сказки моей бабушки,

Тягаться с правдой не вам!

Чтоб рассказать о страшном,

К каким обращусь словам?

(Перевод И. Френкеля)

Создаётся многокрасочное полотно, чрезвычайно далёкое от тех сказок, о которых вспоминает поэт. Поэтому не совсем точен Н. Юзеев, когда он пишет: «Див — один из символических образов татарского народного творчества, воплощающих зло. М. Джалиль очень удачно сравнивает в „Волшебном клубке“ фашистов с людоедом-дивом. Таким способом образы народного творчества, средства выражения сказок в обработке Джалиля превращаются в законные и естественные средства политической лирики, посвящённой большим общественным идеям» [1]. Джалиль не просто сравнивает фашистов с дивом, он вызывает в памяти далёкий образ дива, чтобы показать недостаточность этого традиционного образа — олицетворения злых сил.

В стихотворении «Каменный мешок» Джалиль уподобляет тюрьму мельнице, а камеры — каменным мешкам. Заключённые в эти мешки люди ждут очереди...

Мелет мельница жизнь людей —

Громоздятся мешки костей.

Жернова её из железа,

С каждым днём они всё лютей.

Мельник злится, от крови пьян:

Не мука — кровь течёт из ран.

Жадно пьёт её клоп проклятый —

Бесноватый, слепой тиран.

(Перевод Л. Шпирта)

В художественной ткани «Каменного мешка», «Волшебного клубка» использованы образные средства фольклора, возникшие как поэтическое переосмысление бытовых, хозяйственных картин, знакомых крестьянину, землепашцу.

Подобные образы (коса смерти и т. п.) есть и в русском народном творчестве. В «Слове о полку Игореве» находим описание битвы как молотьбы:

На Немиге стелют снопы головами,

Молотят цепами булатными,

Жизнь на току кладут,

Веют душу от тела.

Кровавые бреги Немиги

_______________не добром были посеяны,

Посеяны костями русских сынов! [1]

Лирика обогащается эпическими картинами, образами народных сказок и народных бытовых рассказов. Они как бы раздвигают временные рамки произведения, объединяя древность и современность.

Всё богатство фольклора, древней литературы использует поэт. В моабитских тетрадях он продолжает тот синтез речевых форм татарского языка, который был начат Тукаем, Гафури, Рамеевым, Дэрдмендом и продолжен Такташем, Бабичем, Туфаном.

По-новому осмысляются Джалилем арабизмы. Они были в большом ходу ещё в начале века. В советской поэзии арабизмы, фарсизмы, за исключением получивших широчайшее распространение (как «китап» — книга, «гонах» — грех, «тараф» — сторона и т. д.), почти вышли из употребления. В пуристском ажиотаже выбрасывались слова, полные жизни, продолжавшие служить развитию языка. Между тем арабизмы не только являются пережитком феодального литературного языка, не только отражают вековые связи татарской и восточной цивилизации, они существенно обогатили татарский литературный язык, и отказ от них — отвержение всей его многовековой культуры.

Джалиль вводит такие арабизмы и фарсизмы, как «гали» (высокий), «катыйль» (палач), «гамь» (забота), «донья мазасы» (суета мира) и т. д. Включение этих слов глубоко оправданно, так как понятий, полностью совпадающих с ними, в татарском языке не существует. Арабизмы помогли Джалилю выразить сложные явления и понятия, возвышенные чувства.

Арабизмы естественно слиты с просторечными выражениями в стихотворении «Случается порой». Во второй строфе:

Улыбкой гордою опять сияет взгляд.

И, суету мирскую забывая,

Я вновь хочу, не ведая преград,

Писать, писать, писать не уставая.

(Перевод С. Маршака)

Арабское «мэгърур» (гордый) сочетается с идущим от религиозно-исламской лексики и ныне вышедшим из употребления «донья мазасы» (суета мира). Однако рядом с ними вполне уместными выглядят слова чисто разговорной лексики:

Убьёте — так убивайте,

Сходите с ума от радости, пляшите!

Но лишь принесите поэту чернила,

Дайте в руки перо! [1]

Просторечные слова уживаются с арабизмами, принадлежащими «высокому» стилю.

Обращение к арабизмам не означало отказа от европеизмов (преимущественно в русском обличье). Джалиль вписывает не только слова из лексики военной (штык, автомат, танк, граната), но и такие, как симфония, бокал, маяк, халат, подвал, зал, тонна и др.

Все эти слова неощутимо растворены в живой татарской национально-бытовой речи, составляющей основу демократического, полнокровного джалилевского языка.

Смелость Джалиля в сочетании лексики, фразеологических оборотов из различных речевых потоков поразительна. В «Могиле цветка» поэт пишет:

Белым саваном стали снега.

И не грядка теперь, а могила.

И берёза, стройна и строга,

Как надгробье, цветок осенила.

Подстрочник этой строфы таков:

Саваном стали снега цветку,

Могилой стала грядка.

Росшая рядом белая берёза

Сыграла роль надгробья.

Поэтическое сравнение снегов, укрывших цветок, с саваном, кажущееся прозаизмом сопоставление могилы с огородной грядкой, пришедший из русского языка оборот «сыграть роль» — насколько противоречивый и в то же время насколько монолитный сплав!

Бытовые, будничные слова подчас призываются Джалилем для выражения больших обобщающих понятий, что ведёт к обогащению смысловой перспективы слова. Привычные слова, по-новому употребляемые, приобретают значение неологизмов. В стихотворении «Мечта» поэт пишет (дословный перевод):

Надоела жизнь взаперти,

День за днём всё то же.

Отсутствие воли, узость в сердце

Убили все надежды, желания.

Употреблённое здесь слово «бикле» значит по-татарски «закрытый»: закрытая дверь, запертый на замок чемодан и т. д. В подобном контексте оно не встречалось. Примеры обновления понятий примечательны также в стихотворении «Одной девушке» да и многих других.

Таким образом, взрывая стилистическую, языковую основу литературного слога двадцатых да и тридцатых годов, Джалиль расширил возможности татарской поэзии.

Новаторство Джалиля заключается не просто в возрождении и активизации различных жанров, приёмов классической татарской поэзии. Главное в том, что всё это вело к необычайному умножению художественно-изобразительных средств реалистического письма Джалиля. Татарская поэзия сделала благодаря творчеству Джалиля большой шаг вперёд.

3. ДЕЙСТВЕННОСТЬ СЛОВА

Поэзия моабитского цикла, и прежде всего лирическая, является вкладом не только в сокровищницу татарской литературы, но и в мировую поэзию. Удивительное богатство таланта Джалиля полно и всесторонне раскрылось в моабитской лирике.

Не случайно первыми в пятидесятые годы были опубликованы лирические стихотворения: «Воля», «Прости, родина!», «Мои песни» [1].

«Длительное и притом самое важное время, — говорит Л. Небенцаль, — единственным оружием борцов были слова, гневные, зовущие к схватке произведения поэта» [2]. Джалиль знал, что чем искреннее будет он, тем сильнее будет воздействие его строк на товарищей, людей одной с ним судьбы. Однако это отнюдь не привело к декларативности, к прозаическому проповедованию. Наоборот, установка на живое прочтение привела лишь к новому росту лирического мастерства Джалиля.

Это мастерство нашло своё ярчайшее выражение в композиции, в их ритмической и рифмической организованности, в искусстве образного раскрытия глубоких и больших мыслей и чувств.

Отличительной чертой лирических стихотворений Джалиля является их необыкновенная стройность. Мысль его всегда развивается с покоряющей логической силой и убедительностью. Это отмечала и критика. «В чём Мусу Джалиля можно безусловно считать мастером — это в композиции лирического стихотворения. Поэтическая мысль у него всегда развивается стройно и последовательно от строфы к строфе, как бы поворачиваясь к нам различными гранями, чтобы получить в концовке чёткое завершение, приводящее читателя к определённому идейно-эмоциональному итогу» [1].

Уже в первых военных произведениях Джалиля заметно это умение воссоздать естественное движение мысли и чувства, сберечь логику их развития.

Приглядываясь к композиции стихотворений «Против врага», «Клятва артиллериста», нетрудно заметить, что он так умело подаёт сюжет, что сразу возгораешься ненавистью к врагу. В этом направлении развивалось и в дальнейшем композиционное мастерство Джалиля.

Построение лирических моабитских стихов определяется эмоциональностью, страстной энергией переживаний поэта. Джалиль нигде прямо не рисует своей жизни в плену. Строки фиксируют не какие-то конкретные факты, события, а их отражение в сознании поэта. Вот стихотворения «Прости, родина!», «Мои песни». Фактическая основа их ясна. Джалиль говорит о том, как попал в руки врага, о борьбе с фашистами. Но всё это скорее подтекст. Главное для Джалиля — выразить свои переживания. И строфы цементируются не рассказом об этапах жизни поэта в плену, не логикой рассуждений об этой жизни, а логикой переживания. События биографии поэта получают отражённое воплощение.

В этом — в свободе от описаний — главная черта композиции творчества военных лет Джалиля. Казалось бы, этот принцип сам по себе не нов. Истинная лирика всегда представляет бурный поток чувств, который не затруднён описательными вставками. Сила таланта Джалиля, его своеобразие в том, как он организует этот лирический поток, как добивается его стройности и целостности.

Стройность и целостность лирического движения создаётся экономными, очень точно отобранными деталями. В каждой строфе выставляя новую грань, эти детали как бы поддерживают лирический поток, создают зримую картину его движения и изменения.

В стихотворении «К Двине» поэт разрабатывает один образ, но проводит его во всех строфах, через всё произведение. Обращаясь к реке, текущей с юго-востока на северо-запад, Джалиль пишет:

Если б можно было, Двина,

Течь заставить тебя назад,

Завернув в волну это тело,

Унесла бы на родину-мать.

Не отчаяние говорит в поэте. Он полон мужества, но у него нет возможности открыто вступить в бой:

Я хотел в грозе борьбы

Плыть, раскинув руки.

Но завершилась рабством жизнь моя.

Как вытерпеть позора муки?

Словами о том, что он хотел бы плыть в военной грозе, поэт тесно сплетает эту строфу с первой. В третьей строфе он опять обращается к центральному образу стихотворения:

Было б можно,

______________не только теченье реки,

Но и свой жизненный путь

Я повернул бы обратно:

Родине песни вернуть... [1]

Так поэт достигает экономности образного рисунка, его целенаправленности. С каждой строфой он раздвигает горизонты, даёт новую пищу для размышлений, но продолжает концентрировать внимание на одном образе, добиваясь его выразительности, запоминаемости, действенности.

Лаконичность образного рисунка очень ярко проявилась в стихотворении «Палачу». Оно состоит всего из двух строф.

От мужественных слов пленника, обращающегося к своим часовым, охранникам, веет неукротимым стремлением к свободе:

Не преклоню колен, палач, перед тобою,

Хотя я узник твой, я раб в тюрьме твоей.

Придёт мой час — умру. Но знай: умру я стоя,

Хотя ты голову отрубишь мне, злодей.

И сразу же на смену ярости и гневу приходят слова мольбы:

Увы, не тысячу, а только сто в сраженье

Я уничтожить смог подобных палачей.

За это, возвратясь, я попрошу прощенья,

Колена преклонив, у родины моей.

(Перевод С. Липкина)

Один образ, использованный в обеих строфах, даёт возможность выразить резко контрастные чувства.

Вообще многие лирические стихи моабитской тетради построены на контрастном сопоставлении. Так, первые две строки во всех строфах стихотворения «Последняя песня» создают широкую картину вольного мира, света, солнца; последние рисуют страшную жизнь Джалиля в тюрьме.

Какая вдали земля,

Просторная, ненаглядная!

Только моя тюрьма

Тёмная и смрадная.

В небе птица летит,

Взмывает до облаков она!

А я

___лежу

________на полу:

Руки мои закованы.

Растёт на воле цветок, он полон

______________благоухания,

А я увядаю в тюрьме:

Мне не хватает дыхания.

Я знаю, как сладко жить,

О сила жизни победная!

А я умираю в тюрьме,

Эта песня моя —

Последняя.

(Перевод И. Сельвинского)

Противопоставление подчёркивает всю глубину, всю силу переживаний лирического героя. Ограниченность ассоциаций, лаконизм деталей не мешает широте передачи главной мысли стихотворения.

Единство замысла, вдохновенная простота изложения — приметы огромного мастерства поэта. Поэтому в «Моабитских тетрадях» много прекрасных творений. Ведь каждое стихотворение могло стать последним.

Очень часто стихи лишены всякого рода сравнений, сопоставлений, эпитетов. Вот строки стихотворения «Осуждённый»:

Приговор сегодня объявили:

К смертной казни он приговорён.

Только слёзы, что в груди кипели,

Все иссякли... И не плачет он.

В последних двух строках прекрасная переводчица Т. Ян допустила неточность. У Джалиля нет «кипевших» слёз. Поэт пишет проще: «Он не плачет, последние слёзы его давно уже высохли...» Констатация нескольких фактов: объявление приговора, реакция на него человека. Говорится о привычном горе, поэтому строки мерные, внешне спокойные.

Стихотворение рассказывает об осуждённом как бы со стороны, в третьем лице. И это «стороннее» изображение естественно включает лапидарную пейзажную картину:

Тихо в камере... С ночного неба

Полная луна глядит, грустя.

Тишина и безмолвный свидетель — луна делают это горе зримым. Последнее двустишие вновь говорит о переживаниях заключённого, но не повторяя, а уточняя их:

А бедняга думает, что будет

Сиротой расти его дитя.

(Перевод Т. Ян)

Круг размышлений приговорённого, круг, неизвестный нам, не показанный поэтом, размыкается только в одном месте. Как видим: всё обращено к воображению читателя, требует от него работы сердца, разума. В стихотворениях Джалиля всегда много воздуха, много пространства.

Говоря об искусстве поэта-лирика, состоящем в умении показать естественное развитие мысли, чувства, закрепить его или в строго отобранной ассоциативной образной группе, или в одном образе, нельзя не отметить, что это искусство опирается на главное: на глубину и значительность лирической темы, авторской мысли, чувства. Иногда самая, казалось бы, маленькая деталь вдруг обнаруживает огромную глубину подтекста, значительность идеи стихотворения.

В стихотворении «В день суда» есть следующие строки (заключённых выводят из камер, выстраивают):

Холодно. Только босые ноги

Чувствуют знакомое тепло земли.

Земля пытается согреть сердце моё,

Как мать, своим дыханием.

Не беспокойся, земля, сердце не задрожит,

Пока ноги касаются тебя... [1]

Тут читатель сразу вспоминает древний образ Антея, хотя поэт и не говорит о нём. И эта ассоциация не случайна. Человек — сын земли, наследник вековых гуманистических традиций своего рода.

Сила, глубина и сдержанность чувств, безукоризненное развитие мысли, ощущение современности сочетаются у Джалиля с ритмической и звуковой организованностью, отделанностью рифмы. Каждое лирическое стихотворение требует, по существу, особого разбора.

Стихотворение «Клоп», например, состоит всего из двух четверостиший. Форма короткого стихотворения ранее была незнакома Джалилю, хотя она всегда пользовалась популярностью в восточных литературах. Двухстрофные стихотворения редки в татарской советской поэзии. Подобные стихи Туфана, Такташа, Баяна, Маннура можно пересчитать по пальцам. Между тем в творчестве Тукая, а особенно Дэрдменда, одного из любимых поэтов М. Джалиля, короткие стихотворения занимали большое место. Великолепны тукаевские огненные философские реплики, сатирические высказывания — «Молния», «Восход солнца с Запада», «Ода», «Муллы», «Отец и сын», «Слово» — четырехстрочные; публицистические и интимные шестистрочные стихотворения — «Ответ», «Про чёрный день», «В часы досуга», «Где?», «Кто?», «Старик-бобыль», «Не смешно» и другие. В татарской народной поэзии короткие стихи популярны: таковы частушки, некоторые сюжетные песни («Зюлейха»). А Дэрдменд практически писал только такие стихи.

Джалиль раскрыл возможности малой формы в стихотворениях «Солёная рыба», «Заключённый», «Когда пришёл в страну Иоганн...», «Палачу» и других. В восемь строчек, в четыре строчки поэт вмещал большие чувства.

Первая строфа стихотворения «Клоп» отличается нарочито будничной интонацией, концентрированно передающей однообразие тусклого тюремного быта.

В тюрьме скучно: там мыши,

И нары кишат клопами.

Иногда я от тоски и скуки

Клопов ищу, лёжа весь день.

Безрадостно, уныло, томительно узнику. И будто нет просвета, нет у него надежды. Но за этой тяжестью — настойчивое, хотя и слабое свежее дуновение, как незаметный слабый луч в наглухо запертом подвале. Откуда этот непокорный светлый луч? Он не высказан словами, но он присутствует. Мастер стиха, Джалиль инструментовал строфу звуковыми повторами, которые воздействуют на наше восприятие. По-татарски строфа звучит так:

Тормэ кунелсез, анда тычканнар

Хэм сэке тулы кандала туе.

Кайвакыт шулай мин эчпошканнан

Кандала чуплим, ятып кон буе.

Звучит «т» и «к», равномерно присутствуя в строках, придают им внутреннюю собранность и силу. Эта как бы свёрнутая пружина со всей мощью разворачивается во второй строфе:

И думаю сам: фундамент тюрьмы

Сломать бы, разобрать бы,

И её хозяина, как клопа,

Схватить бы, раздавить бы [1].

Зарождение, развитие и кульминация настроения даны с подкупающей естественностью.

Горечь переживаний усилена повторением во второй и четвёртой строках одинаковых по форме предложений. Звуковой повтор, приглушённый в первом четверостишии, во втором вырывается на простор, придавая стиху твёрдость, крепость:

Хэм уйлыйм: тормэ нигезен

В атасы иде, сутэсе иде.

Кандала итеп хужанын узен

Тотасы иде, сытасы иде.

Живопись звуками у Джалиля подчинена идее стиха. Готовность поэта бороться до конца, не сдаваться без сопротивления, решимость в случае неудачи покончить с собой выражена в стихотворении «Прости, родина!»:

Скорпион жалит себя в последнюю минуту,

Орёл бросается со скалы вниз.

Разве я не был орлом,

Чтоб перед кем-то согнуть шею!

По-татарски эти строки звучат следующим образом:

Чаян чага узен сонгы чиктэ,

Боркет ярдан тубэн ташлана.

Мин сон боркет тугел идеммени,

Баш ияргэ шуннан башкага!

Несколько повторяющихся звуков (согласных — «ч», «б», «ш») распределены по самым значимым словам.

Подчас поэт одним звукосочетанием оснащает всю строфу. В стихотворении «О героизме» слог «ир» проходит через всё четверостишие. «Ир» — по-татарски мужчина: отсюда «ирлек» — мужество. Тот же слог в основе слова свобода — «ирек». Как всегда, строфа — ударная.

Ирлек сорый корэш егеттэн,

И решер очен боек омиткэ.

Ирек китэр, качсан ирлектэн,

Ирлек белэн иреш иреккэ.

(Борьба за великую цель требует от джигита мужества. Не будет свободы, если не хватит сил быть мужественным. Мужеством добивайся свободы).

Джалиль, обращается к звуковому оснащению не только строф, но и отдельных строк, достигая и здесь большого эффекта. В стихотворении «Из госпиталя», написанном ещё на фронте, поэт пишет:

Сонгы тамчы каным тамса тамсын,

Тик антыма таплар кунмасын!

(Пусть прольётся последняя капля крови, но не запятнается клятва моя!)

Основная постоянно повторяющаяся гласная — «а» — цементирует строчки и даёт им широкое звучание. Или другой случай, когда звуковыми повторами инструментируется одна строчка: «хэм кутэрттем куккэ кумерен» (...и поднял к небу пепел) («Каска», 1941); повторяется согласный звук «к».

Вторая строфа стихотворения «Клоп» зарифмована полностью (abab). Надо сказать, что в татарском стихе часто рифмуются вторая и четвёртая строки (abcb). У Джалиля в его военной лирике встречается и иная рифмовка аава («Хадича»). Случаи отсутствия рифмы очень редки.

Иногда рифмуются не окончания слов (что типично для Джалиля), а всё слово, а подчас и не одно, а несколько слов. Многие рифмы основаны на подобии. Среди них такие великолепные сочетания, как «тамчылар — кем чыдар», «акыллым — батырын», «ташлана — таш кала» («Соловей и ручей»); «кузэтэм — йорэктэн», «килгэндэ — тубэнгэ», «ташлана — башкага» («Прости, родина!»); «кимлеген — хорлегем», «булса да — бусага» («Воля»); «коймалар — юк алар» («Лес»).

Звучные рифмы не так часты у поэта. Джалиль экономен в применении всех средств художественной изобразительности, в том числе и в рифмовке. В стихотворении «Мои песни» из семи строф полнозвучными рифмами выделены только две: вторая и последняя. Первая строфа, зачин, не нуждалась в яркой рифме. Вторая строфа повторяет содержание первой, но уже в несколько ином ракурсе; в ней передана главная мысль произведения. Она оснащена «громыхающей» рифмой: «яшьлэрем — яшэрмен». Следующие четверостишия развивают эту же мысль. Последняя строфа вновь выделена рифмами: «ир булып — жыр булып»; по своему значению она равна второй.

Так ковались эти стихи, органично сочетающие в себе мужественную красоту и поэтическую силу. Если бы слово имело силу немедленного и прямого воздействия, эти стихи могли бы разнести каменный жестокий Моабит.

Стихотворения, истоки каждого из которых уходят то к К. Гали (XIII век), то к X. Такташу, то к Г. Тукаю (1886–1913), то к Дэрдменду (1859–1921), представляют целостное явление, возрождающее татарское национальное художественное слово. Разные, они естественно стоят рядом. Стили, разделённые веками, вмещаются в единое русло татарского литературного языка, татарского эстетического вкуса.

Объединение национальных стилей достигается выходом на новый эстетический и мировоззренческий уровень — поэт вывел многовековое татарское поэтическое слово на новые просторы, он поставил его в центр мирового напряжения, противоборствующих сил, идеологий, художественных тенденций. Собрав воедино в «Моабитских тетрадях» ценности родной литературы, он переплавил их в горниле всемирного сражения и взметнул в лучших своих творениях, прежде всего лирических излияниях, на новую нравственную, философскую и художественную высоту. Его поэзия, начиная от истоков татарского слова, вобрала все притоки и течения — восточные и западные, древние и разнонациональные советские. Она стала — после создателей новой татарской поэзии, после Г. Тукая, М. Гафури, С. Рамеева, Дэрдменда — одним из наиболее крупных явлений наряду с X. Такташем, X. Туфаном, Ф. Каримом, А. Файзи, С. Хакимом. В его поэзии, открывшей жизненность всего многовекового опыта татарской поэзии, определён свой путь масштабного понимания преемственности и новаторства — путь в лоне мирового исторического, политического и культурно-художественного развития.

Примечания

1

Горбачёв М. С. Октябрь и перестройка: революция продолжается. Доклад на совместном торжественном заседании ЦК КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР, посвящённом 70-летию Великой Октябрьской социалистической революции, в Кремлёвском Дворце съездов, 2 ноября 1987 г. М., Политиздат, 1987, с. 27.

2

Там же, с. 27–28.

1

Кулиев К. Так растёт и дерево. М., Современник, 1975, с. 421. Именно это отметили и критики В. Огнев (Знамя, 1955, № 4), Б. Рунин (Октябрь, 1955, № 3).

2

Там же, с. 422.

1

Джалиль А. Несколько слов о Мусе Джалиле. — См.: Джалиль М. Избранное. М., Гослитиздат, 1955, с. 3.

2

Джалиль — не псевдоним поэта. Татарский звук Ж может передаваться в русском письме и произношении как З, ДЖ, Ж. М. Джалиль обычно фамилию свою по-русски писал: Залилов. Но стихи он подписывал иначе — Джалиль. (Стихи татарские поэты, по давней традиции, подписывают именем (своим, отца, деда), названием села, местности.) Окончания же фамилии на -ов татары не знали, в быту это сохраняется по сей день: говорят, сын такого-то, внук такого-то. Эту запись на листке бумаги М. Джалиль писал, адресуясь ко всем, отсюда и текст по-русски, и фамилия.

1

Фадеев А. Собр. соч. в 5-ти томах, т. 5. М., Гослитиздат, 1961, с. 352.

2

Джалиль А. Несколько слов о Мусе Джалиле. — См.: Джалиль М. Избранное, с. 3.

1

Перевод мой — по оригиналу. Свои переводы этого текста есть в книге Г. Кашшафа, Р. Мустафина, каждый в чём-то отличается от другого — синонимом, построением фразы.

2

Кашшаф Г. По завещанию Мусы Джалиля. Перевод с татар. Р. Хакимова. Под ред. Н. Г. Юзеева. Казань, Таткнигоиздат, 1984, с. 131.

3

Там же.

4

На первый взгляд кажется странным, что блокноты написаны разными алфавитами, что Джалиль не писал русским шрифтом. Но это объясняется просто. С глубокой древности татары писали арабским алфавитом. На рубеже 1920–1930 гг. он был заменён латинским. Перед войной был введён русский алфавит. Для Джалиля привычным остался арабский. Латинский он употреблял редко, видимо, в данном случае, писал для человека, владевшего именно им. Довоенные его рукописи в большинстве написаны арабским шрифтом.

1

См. об этом: Хамматов Ш. X. Муса Джалиль — солдат партии. Казань, Таткнигоиздат, 1984, с. 143.

2

Там же, с. 141.

1

Карим М. Его выбор. — В кн.: Муса Джалиль. Материалы Всесоюзной научной конференции, посв. 70-летию со дня рождения поэта-героя. Казань, 1978, с. 30.

1

Кондратьев Вяч. Живым и мёртвым. Отклики на статью, опубликованную в 233-м номере «Известий». — Известия, 1987, 5 сентября. Отклики печатались в ряде номеров газеты, панорама мнений ветеранов войны охватывает, наверное, все возможные в данном случае позиции.

1

Горбачёв М. С. Бессмертный подвиг советского народа. Доклад на торжественном собрании, посвящённом 40-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне. М., Госполитиздат, 1985, с. 3.

1

Цит. по кн.: Муса Джалиль. Материалы Всесоюзной научной конференции, посвящённой 70-летию со дня рождения поэта-героя, с. 109.

2

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года. Стенографический отчёт. М., Советский писатель, 1956, с. 59.

3

Джалиль М. Фотоальбом. Казань, Таткнигоиздат, 1966, с. 8.

1

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года, с. 137.

2

Аннинский Л. Михаил Луконин. См.: Луконин М. Стихотворения и поэмы. Л., Советский писатель, 1985, с. 18.

3

См.: Наровчатов С. Товарищ давних лет. — Литературная газета, 1978, 19 июля.

1

Наровчатов С. Мы входим в жизнь. Книга молодости. М., 1978, с. 93.

2

Второй Всесоюзный съезд советских писателей, с. 374.

3

Там же, с. 345.

1

Луконин М. Сын народа Муса Джалиль. — Литературная газета, 1956, 4 февраля.

2

Цит. по кн.: Хамматов Ш. X. Муса Джалиль — солдат партии, с. 152.

1

Симонов К. Сосед по камере. — Литературная газета, 1956, 13 октября.

2

Письмо А. Тиммерманса П. Чумаку. — Огонёк, 1957, № 18, с. 7.

3

См.: Симонов К. Сосед по камере. — Литературная газета, 1956, 13 октября.

1

Джалиль М. Красная ромашка. Казань, Таткнигоиздат, 1981, с. 456–457.

2

Там же, с. 468–469.

1

Кашшаф Г. По завещанию Мусы Джалиля, с. 135.

2

Кашшаф Г. Муса Джалиль. Казань, Таткнигоиздат, 1957. (На татарском языке.)

3

Карчевский Ю., Лешкин Н. Лица и маски. Уфа, Башкнигоиздат, 1975.

1

Небенцаль Л. Последние дни Мусы Джалиля. — Литературная газета, 1959, 10 января.

1

Небенцаль Л. Последние дни Мусы Джалиля. — Литературная газета, 1959, 10 января.

2

См.: Небенцаль Л. По следам Мусы Джалиля. — В кн.: Под знаком красной звезды. Книга о борцах против фашизма — Мусе Джалиле, знаменитом музыканте Сермусе, других героях-интернационалистах. Перевод с немецкого. М., Прогресс, 1977, с. 264–266.

1

Кашшаф Г. Муса Джалиль. Очерк жизни и творческого пути поэта-героя. Казань, Таткнигоиздат, 1961, с. 284. (На татарском языке.)

2

Там же.

1

Кашшаф Г. По завещанию Мусы Джалиля, с. 211.

1

Джалиль М. Красная ромашка, с. 443–445.

1

Горбачёв М. С. Революционной перестройке — идеологию обновления. — Коммунист, 1988, № 4, с. 10.

1

Джалиль М. Мой жизненный путь. — Вопросы литературы, 1961, № 7, с. 151.

1

Кызыл йолдыз, 1919, № 65. (На татарском языке.)

2

Стихотворение «Коршун» даётся в нашем подстрочном переводе. Довоенные произведения М. Джалиля ещё недостаточно известны русскому читателю; они стали переводиться не сразу. Некоторые произведения этого времени будут представлены в нашем подстрочном переводе (в дальнейшем в 2 и 3 частях книги приводятся без указания переводчика). По-татарски они опубликованы (за некоторыми исключениями, которые в тексте оговариваются) в издании: Джалиль М. Сочинения в четырёх томах, т. 3. Казань, Таткнигоиздат, 1976. Составление и примечания Гази Кашшафа. Главный редактор Н. Юзеев. (На татарском языке.)

1

Дутовские зверства. — Беднота, 1919, 31 января.

2

Цит. по кн.: Кашшаф Г. Муса Джалиль, с. 37.

3

Ленин В. И. Соч., т. 39, с. 235.

1

Жизненному пути поэта посвящена большая литература. Это воспоминания родных и близких (брата, сестры, жены), это и синтезирующие работы Г. Кашшафа, Н. Юзиева, Ш. Хамматова, Р. Мустафина. В данной книге жизненный путь поэта не воспроизводится столь подробно, как в работах биографических по преимуществу. Наиболее полно представлен жизненный путь поэта в книгах Г. Кашшафа, Р. Мустафина.

2

Со слов родных об этом пишет Гази Кашшаф. См.: Кашшаф Г. Муса Джалиль, с. 26–27.

1

Цит. по статье: Галиев В. Поэт-герой Муса Джалиль. — Степные огни (Чкалов), 1956, кн. 14, с. 214.

2

Агиш С. Воспоминания о поэте. — Совет эдэбияты, 1954, № 1, с. 101. (На татарском языке.)

1

Агиш С. Воспоминания о поэте. — Совет эдэбияты, 1954, № 1, с. 101. (На татарском языке.)

2

Прав Г. Халит, заявляя, что вернее всего было бы «не перечислять авторов, а признать общим автором тогдашней поэзии солдатскую, красноармейскую, революционную массу» (см.: Халит Г. Вопросы реализма в татарской литературе. Казань, Татгосиздат, 1948, с. 17. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Мой жизненный путь. — Вопросы литературы, 1961, № 7, с. 151.

1

Джалиль М. Мой жизненный путь. — Вопросы литературы, 1961, № 7, с. 151–152

2

Перчаткин В. Так начиналось бессмертие. — Советская Башкирия, 1958, 15 октября.

3

Там же.

4

Джалиль М. Мой жизненный путь. — Вопросы литературы, 1961, № 7, с. 152.

5

Об этом сообщает М. Ногман в статье «История рукописных газет и журналов на татарском языке» (Совет эдэбияты, 1958, № 8, с. 110). М. Ногмаш пишет, что журнал этот выпускался в семи экземплярах и рассылался по школам Оренбурга. Его получали и студенты башкирского учебного заведения.

1

Кашафутдинов М. С. (Кашшаф Гази). Основные этапы развития татарской советской литературы и творчество Мусы Джалиля. Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата филологических наук. Казань, 1960, с. 10.

2

Халит Г. Вопросы реализма в татарской литературе, с. 43–44.

3

Кашафутдинов М. С. (Кашшаф Гази). Основные этапы развития татарской советской литературы и творчество Мусы Джалиля. Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата филологических наук. Казань, 1960, с. 10.

1

Кашафутдинов М. С. (Кашшаф Гази). Основные этапы развития татарской советской литературы и творчество Мусы Джалиля. Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата филологических наук. Казань, 1960, с. 10.

2

Кудаш С. После прочтения двух книг... Впечатления. — Кызыл тан, 1957, 11 апреля.

1

Баширов Г. Подвиг поэта. Предисловие к кн.: Джалиль М. Избранное. Казань, Таткнигоиздат, 1959, с. 4.

1

Горький М. Собр. соч. в 30-ти томах, т. 30. М., Гослитиздат, 1955, с. 30. В оригинале слово «улетает» не повторяется.

1

Ибрагимов Г. С большими надеждами. Молодые таланты. — Татарстан хэбэрлэрэ, 1921, 21 марта. (На татарском языке.)

2

Джалиль М. Мой жизненный путь. — Вопросы литературы, 1961, № 7, с. 152.

3

Там же.

4

Кашшаф Г. Муса Джалиль, с. 119.

1

Ченекай Т. Первые шаги. — В кн.: Воспоминания о Мусе. Казань, Таткнигоиздат, 1964, с. 43. (На татарском языке.)

2

Халит Г. Из опыта изучения истории татарской советской литературы. — Совет эдэбияты, 1955, № 11, с. 112. (На татарском языке.)

3

Такташ X. Трагедия детей земли и другие произведения. Казань, Курултай, 1923, с. 99. (На татарском языке.)

1

Наджми К. Ураганы. Казань, Татарский комитет печати и издательств, 1924, с. 100. (На татарском языке.)

2

Халит Г. Вопросы реализма в татарской литературе, с. 35.

3

Халит Г. Из опыта изучения истории татарской советской литературы. — Совет эдэбияты, 1955, № 11, с. 112. (На татарском языке.)

4

Халит Г. Вопросы реализма в татарской литературе, с. 43.

5

Кашшаф Г. Муса Джалиль, с. 109. (На татарском языке.)

1

Юзеев Н. Поэмы Мусы Джалиля. Казань, Изд-во Казанского ун-та, 1960, с. 43. (На татарском языке.)

1

Бурнаш Ф. От составителя. — В сб.: Песни борьбы. Казань, Таткнигоиздат, 1923, с. 7. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Мой жизненный путь. — Вопросы литературы, 1961, № 7, с. 152.

2

Кашшаф Г. Муса Джалиль, с. 96.

1

Письмо Гайше Мухаммадиевой от 11 июня 1923 г. — В кн.: Джалиль М. Соч. в 4-х томах, т. 3, с. 464.

1

Халит Г. Из опыта изучения татарской советской литературы. — Совет эдэбияты, 1955, № 11, с. 107. (На татарском языке.)

2

Тулумбайский Г. На фронте художественной литературы. Казань, Таткнигоиздат, 1926, с. 12. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Мой жизненный путь. — Вопросы литературы, 1961, № 7, с. 152.

1

Ленин В. И. Соч., т. 40, с. 241.

2

Кашшаф Г. Муса Джалиль, с. 131.

1

См.: Джалиль М. Стихи. Авторизованный перевод с татарского Александра Миниха. М., ГИХЛ, 1935, с. 22.

1

См.: Коммунист от 18 и 21 марта 1933 г. (На татарском языке.)

2

Джалиль М. Над переводами «Интернационала» (В порядке обсуждения). — Коммунист, 1933, 18 марта. (На татарском языке.)

3

Джалиль М. Письма коммунаров. — Коммунист, 1934, 18 марта. (На татарском языке.)

3

Безнен байрак, 1924, 29 февраля. (На татарском языке.)

1

О партийной и советской печати. — Сб. документов. М., Правда, 1954, с. 221.

1

Джалиль М. Соч. в 4-х томах, т. 3, с. 464. КССР — Казахская республика, на территории которой находилось Мустафино.

1

Письмо от 26 января 1926 г. — См.: Джалиль М. Соч. в 4-х томах, т. 3, с. 467.

2

Тарасенков А. К. Огонь испытаний. — Дружба народов, 1955, № 5, с. 144. См. также: Шаламов В. Двадцатые годы. — Юность, 1987, № 12, с. 37.

1

До войны на татарском языке вышли сборники: Орденоносные миллионы. Казань, Таткнигоиздат, 1934; Стихи и поэмы. Казань, Таткнигоиздат, 1934; Стихи. Казань, Таткнигоиздат, 1939. Отдельными изданиями напечатаны поэмы: Письмоносец. Казань, Таткнигоиздат, 1940; Алтынчеч, Литературный вариант. Казань, Таткнигоиздат, 1942; Ильдар. Казань, Таткнигоиздат, 1941.

1

Чаян, 1923, № 5–6. Опубликована лишь часть произведения; обещанного журналом продолжения не последовало. О поэме впервые написал Н. Юзеев в кн.: Юзеев Н. Поэмы Мусы Джалиля. Казань, изд-во Казанского университета, 1960.

2

Маленькие безбожники. Антирелигиозный сборник для детских вечеров, бесед и докладов, устраиваемых в школах, отрядах, клубах и направленных против уразы и курбана. Составитель Муса Джалиль. М., Центриздат, 1931. (На татарском языке.)

3

Джалиль М. Антирелигиозная работа среди детей. — Фэн һэм дин, 1929, № 2. (На татарском языке.)

4

Якушев И. Маленькие безбожники. — Фэн һэм дин, 1931, № 21–22, с. 41. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Пионерская работа в деревне. М., Центральное изд-во народов СССР, 1929. (На татарском языке.)

2

Зиз. Октябрёнок. — Атака, 1930, № 1, с. 41–43.

1

Карим Ф. О детской литературе. — В кн.: Татарская литература за десять лет. Казань, Татиздат, 1930, с. 99. (На татарском языке.)

2

Максуд М. Орденоносные миллионы. — Коммунист, 1934, 15 июня. (На татарском языке.)

1

Ибрагимов Г. Привет издалека. К десятилетию Татарстана. — В кн.: Татарская литература за десять лет. Казань, Татгосиздат, 1930, с. 101. (На татарском языке.)

2

Джалиль М. Мой жизненный путь. — Вопросы литературы, 1961, № 7, с. 142–143.

1

См.: Джалиль М. Орденоносные миллионы. Казань, Татгосиздат, 1934. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. О стихах товарища Диана Фатхи. — Ударниклар, 1931, № 11, с. 15. (На татарском языке.)

2

Джалиль М. Знакомая улыбка. (О сборнике стихов и рассказов С. Урайского. Государственное изд-во Средневолжского края, 1934). — Коммунист, 1934, 3 июня. (На татарском языке.)

3

Критика 20-х годов, как правило, не обращала внимания на подобные образы. Но в 30-е годы вопросы стиля стали обсуждаться довольно часто. М. Максуд выступил со статьёй «Против бессмысленных слов и фраз» («Коммунист» от 18 июня 1934 г.), где рассматривал стилистические «ляпсусы», встречающиеся в произведениях Ш. Усманова, М. Крымова, Н. Баяна, Ф. Карима. Он же в рецензии на сборник Джалиля «Орденоносные миллионы» («Коммунист» от 15 июня 1934 г.) отмечает и у М. Джалиля множество языковых погрешностей. Справедливая критика товарища была, надо полагать, с благодарностью воспринята поэтом.

1

Джалиль М. О двух поэтах. — Ударниклар, 1930, № 5–6, с. 7–10. (На татарском языке.)

2

Ибрагимов Г. Привет издалека, с. 102.

1

Джалиль М. Жизнь улыбается. — Ударниклар, 1931, № 4, с. 17. (На татарском языке.)

2

Джалиль М. Советская драматургия в новый период. — Коммунист, 1933, 15 марта. (На татарском языке.)

3

Там же.

4

Джалиль М. Человек из нашей деревни. — Коммунист, 1934, 14 мая. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Молодые дюртюлинские писатели (Атака. Литературный альманах, изданный газетой «Ярыш», Дюртюли, 1934). — Коммунист, 1934, 5 мая. (На татарском языке.)

2

Джалиль М. Советская драматургия в новый период. — Коммунист, 1933, 15 марта. (На татарском языке.)

3

Джалиль М. О стихах Лотфи Валита. — Коммунист, 1933, 11 декабря. (На татарском языке.)

1

Гамалов С. Лирика любви и труда. — Художественная литература, 1935, № 9, с. 36. (На татарском языке.)

2

Там же.

1

М. Джалиль принял участие в создании трёх коллективных (без указания авторов в одних случаях, в других случаях перечислялись входившие в коллектив авторы) поэм: «Песня о Великом Октябре» (Казань, 1935), «Дорога молодости» (Казань, 1938), «Вождю» (Казань, 1941). Все три представляют стихотворное повествование о татарской республике, её успехах в сельском хозяйстве, в промышленности и т. д. Последняя отличается от предыдущих только адресатом. Все на татарском языке.

1

Джалиль М. Всерьёз взяться за собирание советского фольклора. — Коммунист, 1934, 20 мая. (На татарском языке.)

2

Джалиль М. В борьбе за высокое качество. — Совет эдэбияты, 1941, № 1–2, с. 110. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Всерьёз браться за собирание фольклора. — Коммунист, 1934, 20 мая. (На татарском языке.)

2

Так, с большим интересом читаются его очерк «Поход стариков» (Коммунист, 1934, 21 мая), публицистические статьи, содержащие политически целеустремлённый анализ жизни колхозов — «Уроки Черемшана» (Коммунист, 1934, 20 октября), «В дни испытаний» (Коммунист, 1933, 20 апреля).

1

Юзеев Н. Поэмы Мусы Джалиля, с. 51.

2

Зелинский К. Литературы народов СССР. М., Гослитиздат, 1957, с. 387.

3

Там же.

4

Джалиль М. В порядок дня съезда. — Коммунист, 1934, 15 июля. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Соч. в четырёх томах, т. 4, с. 455.

2

Джалиль М. Голос крови. Произведения Хатиба Усманова. — Коммунист, 1934, 10 ноября. (На татарском языке.)

3

Джалиль М. К счастливой жизни. Сборник инсценировок и декламаций для колхозной сцены. — Коммунист, 1934, 22 июня. (На татарском языке.)

4

Амири Г. Требовательность. — Кызыл тан, 1957, 6 июня. (На татарском языке.)

1

См.: Бикмухаметов Р. Поэма о любви. — Совет эдэбияты, 1955, № 11, с. 87. (На татарском языке.)

2

Кашшаф Г. Муса Джалиль, с. 217.

1

Джалиль М. Татарский оперный театр. — Совет эдэбияты, 1939, № 7, с. 133. (На татарском языке.)

2

Там же, с. 141.

3

О широте культурного кругозора М. Джалиля свидетельствует неполный перечень статей, опубликованных им в газете «Коммунист» (на татарском языке): о казанском рабочем театре — 21 апреля 1934 г., о работах казанских художников — 14 мая 1934 г., о гармонисте Ф. Туишеве — 12 мая 1934 г., о композиторе А. Ключарёве — 30 ноября 1933 г., об артисте Айдарском — 2 ноября 1933 г., о певце Г. Хабибуллине — 23 февраля 1934 г. и др.

1

Любопытно сообщение башкирского писателя С. Агиша: «В двадцатых годах на башкирской сцене с успехом шла пьеса Мусы Джалиля «Бибкэй кыз». Я не запомнил отчётливо её содержания, но помню, что она была похожа на «Алтынчеч» (Совет эдэбияты, 1954, № 1, с. 91–92). (На татарском языке.)

2

Джалиль М. В борьбе за высокое качество. — Совет эдэбияты, 1941, № 1–2, с. 109 (На татарском языке.)

1

История татарской литературы. В 6-ти томах, т. 1. Казань, 1984, с. 29–35. (На татарском языке.)

2

Архив Маркса и Энгельса, т. VIII. ОГИЗ — Госполитиздат, 1946, с. 144.

3

Фирсов H. Н. Прошлое Татарии. Казань, 1926, с. 7.

4

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и её падение. М. — Л., 1950, с. 417. См. также: Чернышевский Н. Г. Антропологический принцип в философии. М., 1948, с. 96.

1

Джалиль М. Алтынчеч. От автора. Казань, Татгосиздат, 1941, с. 7. (На татарском языке.)

2

Джалиль М. Творческая дружба. — Кызыл Татарстан, 1941, 20 июня. (На татарском языке.)

3

Джалиль М. Алтынчеч, с. 6.

4

Джалиль М. Творческая дружба. — Кызыл Татарстан, 1941,20 июня. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Алтынчеч, с. 5.

1

Цит. по кн.: Юзеев Н. Поэмы Мусы Джалиля, с. 112.

2

Джалиль М. Алтынчеч, с. 3.

1

Джалиль М. Несколько слов об оперном либретто «Алтынчеч». — Совет эдэбияты, 1939, № 3–4, с. 223. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Алтынчеч, с. 4.

1

Белинский В. Г. Полн. собр. соч. в 30-ти томах, т. VII, М., Изд-во АН СССР, 1955, с, 505.

2

Джалиль М. В борьбе за высокое качество. — Совет эдэбияты, 1941, № 1–2, с. 111. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Письмо в редакцию. — Кызыл Татарстан, 1937, 21 августа. (На татарском языке.)

2

Цит. по кн.: Юзеев Н. Поэмы Мусы Джалиля, с. 83.

3

Цит. по кн.: Юзеев Н. Г. Поэмы Мусы Джалиля. Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата филологических наук. Казань, 1958, с. 14.

4

Белинский В. Г. Полн. собр. соч. в 30-ти томах, т. VII, с. 569.

1

Кашшаф Г. Муса Джалиль. Очерк жизни и творчества, с. 276.

2

Джалиль М. Соч. в 4-х томах, т. 3, с. 526. (На татарском языке.) Письмо написано по-русски, но цитируется по данному изданию, так как в изданиях на русском языке в данном месте сделаны купюры. К сожалению, тексты писем, изданных по-русски и по-татарски, подчас существенно разнятся. Причём купюры не обозначены в текстах и не оговорены в комментариях. Так, в письме Г. Кашшафу от 27 мая 1942 года на татарском языке один финал, на русском — другой. Отдельные абзацы отсутствуют, судя по книгам Г. Кашшафа, во всех изданиях.

1

М. Джалиль жил в Москве с 1927 года, с тех пор, как он был утверждён редактором журнала «Кечкенэ иптэшлэр» («Маленькие товарищи»). В конце тридцатых годов (апрель 1939 г.), когда его выбрали председателем правления Союза писателей Татарии, он переезжает в Казань, но по-прежнему подолгу живёт в Москве, сохраняя за собой и своей семьёй десятиметровую комнатку в доме № 11 в Столешниковом переулке, которую ему когда-то дал ЦК ВЛКСМ. Из Москвы, из казарм в 5-м Донском проезде, отбыл Джалиль на фронт (призван он был в Казани).

2

Кашшаф Г. Муса Джалиль. Очерк жизни и творчества, с, 277.

3

См.: Кызыл Татарстан от 30 мая, 11 и 20 июня 1941 года и др. (На татарском языке.)

1

Кутуй А. На премьере «Алтынчеч». — Кызыл Татарстан, 1941, 22 июля. (На татарском языке.)

2

Там же.

1

Джалиль М. Красная ромашка. Казань, Таткнигоиздат, 1981, с. 436. Письма, написанные по-татарски, цитируются по собранию сочинений и даются в моём переводе. Письма по-русски цитируются по данному изданию с сохранением особенностей стиля, пунктуации.

2

Джалиль М. Красная ромашка, с. 436.

3

Письмо родным от 17 июля 1941 г. — В кн.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 436–437.

1

Кутуй А. Народ идёт. — Совет эдэбияты, 1941, № 7, с. 12. (На татарском языке.) Здесь же впервые опубликовано стихотворение М. Джалиля «Против врага».

1

Капиев Э. Записные книжки. М., Советский писатель, 1956, с. 167.

1

Цит. по статье: Шилов Л. Год жизни Мусы Джалиля. — Огонёк, 1960, № 21, с. 17.

1

Джалиль М. Красная ромашка, с. 438.

1

Джалиль М. Красная ромашка, с. 445–446.

2

Этот эпизод приведён в кн.: Кашшаф Г. Муса Джалиль. Очерк жизни и творчества, с. 283.

1

Этот эпизод приведён в кн.: Кашшаф Г. Муса Джалиль. Очерк жизни и творчества, с. 283.

1

Джалиль М. Соч. в 4-х томах, т. 3, с. 552.

2

Джалиль М. Клятва артиллериста, Казань, Таткнигоиздат, 1943. (На татарском языке.) В 1944 г. в Казани вышел сборник стихотворений Джалиля на русском языке «Письмо из окопа». В этих сборниках вместе со стихотворениями эпохи Отечественной войны опубликованы и антифашистские произведения довоенных лет. Первая статья о сборнике «Клятва артиллериста» (журнал «Совет эдэбияты», 1943, № 1) была напечатана ещё до выхода его в свет. Журнал «Совет эдэбияты» (1943, № 4) также опубликовал сообщение о предстоящем выпуске сборника. Там же, уже после того, как книга попала в руки читателя, была помещена рецензия на неё X. Хайри.

3

Джалиль М. Соч. в 4-х томах, т. 3, с. 558.

1

Джалиль М. Красная ромашка, с. 447–448.

2

Там же, с. 448. Этот факт подтверждается в публикации А. М. Залялова «К биографии Мусы Джалиля» (Исторический архив, 1961, № 5, с. 129–130).

1

Джалиль М. Красная ромашка, с. 448, 452.

2

Письмо Г. Кашшафу от 20 марта 1942 г. — См.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 456. М. Джалиль был отправлен не на «Северо-Западный» (так называлось направление), а на Волховский фронт; поэт уточнит это уже по прибытии на место.

3

Там же, с. 454.

4

Письмо Г. Кашшафу от 25 марта 1942 г. — См.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 459.

1

См.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 463. ССП — Союз советских писателей. Оценка эта относится к деятельности Союза по оказанию помощи больным писателям.

2

Там же, с. 461.

3

Там же, с. 464.

4

Письмо Г. Кашшафу от 3 апреля 1942 г. — См.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 460.

5

Письмо жене и дочке от 20 мая 1942 г. — См.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 461.

1

Шилов Л. Год жизни Мусы Джалиля. — Огонёк, 1960, № 21, с. 17.

2

Джалиль М. Красная ромашка, с. 440.

1

Письмо Г. Кашшафу от 27 мая 1942 г. — См.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 463–464.

1

Письмо Г. Кашшафу от 3 июня 1942 г. — См.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 467.

2

Цит. по кн.: Кашшаф Г. По завещанию поэта, с. 122.

3

В одном из писем Г. Кашшафу он говорил: «Но я татарский писатель. Мне трудно в русской печати работать. Я как писатель там мёртв» (см.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 464). Мотив этот проходит через все его письма военной поры.

1

Письмо Г. Кашшафу от 25 марта 1942 г. — См.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 459.

2

Письмо Г. Кашшафу от 3 июня 1942 г. — См.: Джалиль М. Красная ромашка, с. 465.

3

Мерецков К. А. Неколебимо, как Россия. М., Политиздат, 1965, с. 67.

1

Воспоминания П. А. Чипышёва, Г. Хафизова и других. — См.: Кашшаф Г. По завещанию поэта, с. 124–126.

2

История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941–1945, т. 2. М., Воениздат, 1961, с. 470.

3

См.: Кашшаф Г. По завещанию поэта, с. 125–126.

1

Шилов Л. Год жизни Мусы Джалиля. — Огонёк, 1960, № 21, с. 18.

2

Там же.

3

Там же.

1

Мустафин Р. По следам оборванной песни. Москва, Известия, 1974, с. 67. В этой книге Р. Мустафин сумел уточнить многие данные, собранные Г. Кашшафом, поделился новыми сведениями, собранными в поездках по стране, в ГДР, ФРГ. Ему удалось наново обозреть весь жизненный путь М. Джалиля — с детства до Оренбурга и Казани, Москвы, путь на фронте, по лагерям и тюрьмам вплоть до гильотины в Плетцензее.

1

Мустафин Р. По следам оборванной песни, с. 48.

1

Цит. по письму Т. В. Опариной в издательство «Советская Россия» — март 1968 г., письмо хранится у автора книги.

1

Это четверостишие даётся в подстрочном переводе. Подстрочные переводы даются вследствие того, что точных и равно художественных переводов джалилевских стихотворений немного. А важна бывает и мысль, и образ, и детали, они воссоздают джалилевский мир.

1

Строфы из стихотворения «Воля» даются в нашем подстрочном переводе. — Р. Б.

1

Строфа из стихотворения «Прости, родина!» даётся в нашем подстрочном переводе. — Р. Б.

1

Джалиль дал Хафизову блокнот, в который записывал свои стихи. Это один из первых блокнотов, который передаст на хранение поэт. Он не дойдёт до нас. Одно из стихотворений посвящено самому Хафизову («Другу»): «Если вернёшься живым на родину, // Если вспомнишь дни плена, // Припомни, друг, и те дни, // Когда мы вместе плакали и смеялись. // В беседах сердечных с тобой // Мы горе облегчали своё. // Знаю, тяжело будет и тебе, и мне // Неожиданно распрощаться. // Если ты счастлив будешь, // К отцу и матери, на родину вернёшься, // А я не смогу вернуться, // Стану прахом, смешаюсь с землёю, // Расскажи моим дорогим друзьям, // Расскажи моему любимому народу: // Умер поэт в плену, // Умер верным священной клятве».

Этого стихотворения нет в моабитских тетрадях, оно впервые опубликовано в газете «Кызыл тан» 15 сентября 1956 г. Там же приведён рассказ Г. Хафизова о себе. Более полно его воспоминания изложены в кн.: Кашшаф Г. Джалиль Муса. Очерк жизни и творческого пути поэта-героя. Казань, Таткнигоиздат, 1961, с. 289. На татарском языке. Стихотворение «Другу» напечатано первым в числе тех произведений Джалиля М., которые сохранились в памяти и не значатся в моабитских тетрадях, во 2-м томе сочинений поэта. А на русском языке эти и другие строки Джалиля, сохранившиеся в памяти людей, опубликованы в сборнике поэта: Сквозь бури (М., Сов. Россия, 1986) в переводе С. Северцева.

2

Ученики первой восьмилетней школы г. Даугавпилса установят впоследствии, что лагерей военнопленных было несколько. В 1970 году они показали Р. Мустафину территорию, где располагался лагерь, в котором находился Джалиль. Вновь болото, а в болотистой почве — гильзы, пуговицы от гимнастёрок, ржавые круги колючей проволоки. Людей бросили в заброшенные сараи. Был в лагере и доктор, изготовлявший из человеческой кожи перчатки, сумки, абажуры. Неподалёку от лагеря кладбище, где останки 45 тысяч военнопленных. Всего же в лагерях под Двинском замучено 125 тысяч военнопленных.

1

Эта строфа даётся в нашем подстрочном переводе. — Р. Б.

1

Кашшаф Г. По завещанию поэта, с. 145–146.

1

См.: Корольков Юр. Жизнь — песня. Жизнь и борьба поэта Джалиля Мусы. М., Госполитиздат, 1959, с. 31–33.

1

Кашшаф Г. По завещанию поэта, с. 147.

2

Там же, с. 148.

1

Цит. по кн.: Мустафин Р. По следам оборванной песни, с. 98.

1

«SS im Einsatz», Kongres — Verlag, Berlin, S. 574–575. Эти материалы, как и последующие данные Ю. Торвальда и журнала «Der Spiegel», приводятся в ст.: Nebenzahl L. Mussa Dshalil — Dichter und Kämpfer. — Freundschaft in Aktion, Beilage zu Heft 12, S. 1–14.

2

Thorwald Jurgen. Wenn sie verderben wollen (Bericht des grosen Verrats). Steingrüben — Verlag, Stuttgart, 1952, S. 72.

3

Der Spiegel, 1954, 21 April.

4

См.: Nebenzahl L. Mussa Dshalil — Dichter und Kämpfer. Freundschaft in Aktion, Beitrage zu Heft 12, S. 3.

5

Карчевский Ю., Лешкин H. Лица и маски, с. 38–47.

1

Габделькадыров Г. Пережитое. Записки военнопленного. — Совет эдэбияты, 1958, № 3, с. 91. (На татарском языке.)

2

Султанбеков Ф. Родина не забудет их. — Совет эдэбияты, 1960, № 3. с. 82. (На татарском языке.)

1

Султанбеков Ф. Родина не забудет их. — Совет эдэбияты, 1960, № 3. с. 83. (На татарском языке.)

2

Кашшаф Г. сообщает, что 1-й батальон (№ 825) располагался в Едльне — Радоме, 2-й (№ 826) — во Франции или Голландии, 3-й (№ 827) — в Крушино (Польша), 4-й (№ 828) — в Радоме. — См.: Кашшаф Г. Муса Джалиль. Очерк жизни и творческого пути поэта-героя. Казань, Таткнигоиздат, 1961, с. 337. (На татарском языке.)

1

Хисамутдинов Р. Оставшееся в памяти. — Совет эдэбияты, 1958, № 11, с. 63. (На татарском языке.)

2

См.: Кашшаф Г. Имена-маяки. — Совет эдэбияты, 1959, № 1, с. 70. (На татарском языке.)

1

Ахмет Симаев участвовал в работе литературного кружка, которым руководил Муса Джалиль. М. Джалиль опубликовал на страницах газеты «Коммунист», где он заведовал отделом литературы и искусства, несколько стихотворений Ахмета Симаева («Метрострой» — Коммунист, 1934, 30 марта, на татарском языке; «Бригадир Кугушов» — Коммунист, 1934, 26 февраля; «Письмо из колхоза» — Коммунист, 1933, 12 декабря. (На татарском языке.)

1

Хисамутдинов Р. Оставшееся в памяти. — Совет эдэбияты, 1958, № 11, с. 64. (На татарском языке.)

2

Там же.

3

Султанбеков Ф. Родина не забудет их. — Совет эдэбияты, 1960, № 3, с. 82. (На татарском языке.)

1

Султанбеков Ф. Родина не забудет их. — Совет эдэбияты, 1960, № 3, с. 80. (На татарском языке.)

1

Хисамутдинов Р. Оставшееся в памяти. — Совет эдэбияты, 1958, № 11, с. 64. (На татарском языке.)

2

Султанбеков Ф. Родина не забудет их. — Совет эдэбияты, 1960, № 3, с. 79. (На татарском языке.)

1

Султанбеков Ф. Родина не забудет их. — Совет эдэбияты, 1960, № 3, с. 81. (На татарском языке.)

2

Хисамутдинов Р. Оставшееся в памяти. — Совет эдэбияты, 1958, № 11, с. 66. (На татарском языке.)

3

Султанбеков Ф. Родина не забудет их. — Совет эдэбияты, 1960, № 3, с. 83. (На татарском языке.)

4

Хисамутдинов Р. Оставшееся в памяти. — Совет эдэбияты, 1958, № 11, с. 66. (На татарском языке.)

1

Султанбеков Ф. Родина не забудет их. — Совет эдэбияты, 1960, № 3, с. 84. (На татарском языке.)

1

Nebenzahl L. Mussa Dshalil — Dichter und Kämpfer. — Freundschaft in Aktion, Beilage zu Heft 12, 1958, S. 8.

2

Nebenzahl L. Mussa Dshalil — Dichter und Kämpfer. — Freundschaft in Aktion, Beilage zu Heft 12, 1958, S. 7.

1

Строфа даётся в нашем подстрочном переводе. — Р. Б.

1

Хисамутдинов Р. Оставшееся в памяти. — Совет эдэбияты, 1958, № 11, с. 66. (На татарском языке.)

1

Симонов К. Сосед по камере. — Литературная газета, 1956, 13 октября.

2

Письмо Тиммерманса А. Чумаку П. — Огонёк, 1957, № 18, с. 7.

3

Там же.

1

Симонов К. Сосед по камере. — Литературная газета, 1956, 13 октября.

1

Симонов К. Сосед по камере. — Литературная газета, 1956, 13 октября.

1

Подстрочный перевод. — Р. Б.

1

Письмо А. Тиммерманса П. Чумаку. — Огонёк, 1957, № 18, с. 7.

1

Рунин Б. Поэзия подвига. — Октябрь, 1955, № 3, с. 182.

1

Подстрочный перевод. — Р. Б.

1

Луконин М. Сын народа Муса Джалиль. — Литературная газета, 1956, 4 февраля.

2

Рунин Б. Поэзия подвига. — Октябрь, 1955, № 3, с. 179.

1

Джалиль М. В борьбе за высокое качество. — Совет эдэбияты, 1941, № 1–2, с. 115. (На татарском языке.)

1

Джалиль М. Красная ромашка. с. 441. Письмо написано по-русски.

1

Джалиль М. Красная ромашка. с. 444–445.

1

Стихотворение «К смерти» даётся в нашем подстрочном переводе. — Р. Б.

1

«Боевой путь Советских Вооружённых Сил» (Материалы для политических занятий). Управление пропаганды и агитации Главного Политического управления Министерства обороны СССР. М., Воениздат МО СССР, 1954, с. 85.

1

Dshalil M. Aus dem Moabiter Heft. Verlag Kultur und Fortschritt, Berlin, 1957, S. 46.

2

Там жe, c. 41.

3

Dittmann H. Dshalil M. Aus dem Moabiter Heft. — Freundschaft in Aktion, Beilage zu Heft 12, 1958, S. 19.

1

Джалиль М. Красная ромашка, с. 442.

1

Фучик Ю. Слово перед казнью. М., Иностранная литература, 1947, с. 28.

1

Подстрочный перевод. — Р. Б.

2

Подстрочный перевод. — Р. Б.

1

Джалиль М. Стихи, написанные в моабитской тюрьме. Казань, Таткнигоиздат, 1954. (На татарском языке.)

2

Джалиль М. Из моабитской тетради. М., Советский писатель, 1954.

3

См.: Джалиль М. Героическая песня. М., Молодая гвардия, 1955; Джалиль М. Избранное. М., Гослитиздат, 1955.

1

Фучик Ю. Слово перед казнью, с. 31.

1

Такташ X. Трагедия детей земли и другие произведения. Казань, Курултай, 1923, с. 56. (На татарском языке.)

1

Такташ X. Трагедия детей земли и другие произведения, с. 56.

1

Подстрочный перевод. — Р. Б.

1

Подстрочный перевод. — Р. Б.

1

Юзеев Н. Последние стихи поэта-героя. — Совет эдэбияты, 1954, № 4, с. 112. (На татарском языке.)

1

«Слово о полку Игореве» (в переводе В. А. Жуковского). М., Гослитиздат, 1961, с. 44.

1

Подстрочный перевод. — Р. Б.

1

Литературная газета, 1953, 25 апреля.

2

См.: Nebenzahl L. Mussa Dshalil — Dichter und Kämpfer. — Freundschaft in Aktion, Beitrage zu Heft 12, S. 3.

1

Рунин Б. Поэзия подвига. — Октябрь, 1955, № 3, с. 181.

1

Стихотворение даётся в нашем подстрочном переводе. — Р. Б.

1

Подстрочный перевод. — Р. Б.

1

Строфы стихотворения «Клоп» даются в нашем подстрочном переводе. — Р. Б.

Content

Бикмухаметов Роберт Гатович Муса Джалиль. Личность. Творчество. Жизнь

Часть первая ЗАРНИЦЫ ВОЙНЫ

Часть вторая ПОИСКИ ПОЭЗИИ

1. РОЖДЁННЫЕ РЕВОЛЮЦИЕЙ

2. РОМАНТИКА БОРЬБЫ

3. РЕАЛЬНОСТЬ РЕВОЛЮЦИИ

4. ВМЕСТЕ С КОМСОМОЛИЕЙ

5. ПЕРЕЛОМНЫЕ ГОДЫ

Часть третья ПОЗНАНИЕ НАРОДА

1. ИСТОЧНИК ВДОХНОВЕНИЯ

2. ПОВЕСТЬ О БУЛАТЕ И ФАЙРУЗЕ

3. ИСТОРИЯ И НАРОД

Часть четвёртая ПРОТИВ ВРАГА

1. НА ФРОНТЕ

2. ПРОСТИ, РОДИНА!

3. ВОЙНА В ПОДПОЛЬЕ

4. ПОД ТОПОРОМ ПАЛАЧА

5. ПОДВИГ ПОЭТА

Часть пятая ЛИРИЧЕСКАЯ ЭПОПЕЯ

1. НАРОД И ПОЭТ

2. ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ

3. В ДОМЕ ШИЛЛЕРА

4. ПРОСТЫЕ ПРИМЕТЫ СЧАСТЬЯ

5. РОЖДЕНИЕ ЮМОРА

Часть шестая ДОРОГИ ПОЭЗИИ

1. СЫН ВЕКА

2. ВОЗРОЖДЕНИЕ ТРАДИЦИЙ

3. ДЕЙСТВЕННОСТЬ СЛОВА

Примечания