Лэмпелл Миллард

Герой

Иллюстрации

А. Ливанова

Перевод с английского

К. Чугунова

Посвящается моей матери и отцу, а также старому товарищу Ричарду Пинку и всему, что он хранил в памяти.

Глава первая

К западу от Нью-Йорка, под сенью каменной махины, беспорядочно громоздящейся на противоположном берегу Гудзона, тянутся вдоль Палисейдс-парка и дальше изогнутые линии безукоризненно гладких автомобильных дорог.

Плоские заболоченные равнины штата Нью-Джерси с их характерным запахом кислятины. Он долго потом преследует вас. За болотами начинаются города с текстильными и торговыми предприятиями, соединённые железнодорожными ветками, цепочками складских помещений и дешёвеньких закусочных. Ньюарк, Элизабет, Юнион-Сити, Хэкенсак, Пассейик, Патерсон — серые, безликие города. По сравнению с озарённой солнцем громадиной по ту сторону Гудзона они кажутся крошечными.

Подъезжаете вы к такому городу, и перед вами раскрывается привычная картина: рекламные щиты, домики для туристов, вновь застраивающийся район с чистенькими коттеджами — у них такой вид, словно они поставлены здесь на время; указатель с аккуратно вырезанными металлическими буквами: «Вы въезжаете в...»; река, шёлкоткацкая фабрика, снова вывеска: «Клуб деловых людей»; железнодорожные пути, однообразные жилые улицы, аптеки, кабачки, неоновые фонари на углах.

Множество таких затерянных городков, словно осколки городов-глыб, беспорядочно разбросано вдоль шоссейных дорог, и ничем, кроме названия, они друг от друга не отличаются.

«Вы въезжаете в Белые Водопады. Насел. — 21 000».

Текстильный городок с бессмысленным названием. Белые Водопады! Ничего белого здесь нет. Нет и никаких водопадов. Есть только извивающаяся лента реки Пассейик с вялой зелёной водой в красных и жёлтых жирных кругах. Эти круги — отходы красильных цехов.

Как длинным чёрным шрамом, охвачен городок полотном железной дороги. Однообразными рядами тянутся плоскокрышие невзрачные дома рабочих-красильщиков. Один дом ничем не отличается от другого: верхний этаж коричневый, нижний — рыжий, краска почти облупилась. За домом — маленький неопрятный дворик. Вдоль водосточной канавы выстроился неровный ряд мусорных баков, словно шеренга больных, побитых в сражениях старых солдат, ожидающих сигнала к последнему отступлению через изрытые поля апельсиновых корок и яичной скорлупы.

Смена времён года в городе Белые Водопады не пробуждает поэтических чувств. Весна и лето, приносимые сюда несвежим ветром с болот Джерси, приходят тусклыми, словно уже бывшими в употреблении.

Стояло лето. Яркий солнечный день конца августа. Помятый грузовичок для доставки покупок на дом мчался по окраинным улицам города. За рулём машины, нервничая, сидел Стив Новак. Он молился:

— Святая Мария, богородица! Сделай так, чтобы они там были. Клянусь богом, больше никогда ни о чём я тебя просить не стану! Одна только просьба — пусть они сейчас будут там!

Он ехал быстро, легко крутя баранку сильными руками.

Как только поверну вон за тот угол, думал он, так и увижу. Их машина должна стоять перед домом. В письме сказано, что они приедут во второй половине дня. Если и вправду решили приехать, значит, они уже там.

Поворачивая на улицу Уоррен, Стив вдруг почувствовал страх. Засосало под ложечкой.

«Богородице дево, радуйся. Благодатная Мария...»

Он снял ногу с акселератора и пустил грузовик по инерции, делая широкий разворот. Ему не хотелось смотреть в сторону дома, но ещё до того, как грузовик завернул за угол, Стив знал, что там, у тротуара, перед домом стоит автомобиль. Это был большой чёрный бьюик с номером другого штата.

Наверху, в обшарпанной гостиной со старой мебелью и картиной с изображением святой Терезы на стене, его ждали двое. Когда Стив вошёл, гости поднялись: высокий седеющий мужчина в дорогом костюме от хорошего портного и второй — тучный, рыжеволосый, одетый по-студенчески в твидовый пиджак и серые фланелевые брюки, с галстуком-бабочкой на шее.

Высокий выступил вперёд и протянул руку.

— Наверное, вы и есть Стив Новак. Здравствуйте! Моя фамилия Белфридж. Это я вам писал.

У него был тихий, ласковый голос. Очень приятный голос.

Стив поклонился, а Белфридж с улыбкой кивнул в сторону камина, в котором стояла давно уже не действующая электрическая печка, и сказал:

— Солидная коллекция!

На камине, ослепительно сверкая на фоне выцветших обоев, красовались спортивные трофеи — видимо, только за ними и ухаживали в этой комнате. Тут были золотые и серебряные медали, приколотые к доске, обшитой синим бархатом, три кубка и бронзовая тарелка, укреплённая на куске полированного дерева. На тарелке надпись: «Приз имени Александра Гамильтона. Выдающемуся юноше. Графство Пассейик, штат Нью-Джерси, 1945 год».

Рядом с тарелкой стояла серебряная фигурка футболиста; одну руку он отвёл назад, готовясь бросить мяч [*]. На цоколе статуэтки было выгравировано: «Новак, полузащитник, сборная штата». Статуэтка была дешёвенькая и грубо отлитая, но в комнате с блёклыми стенами, среди бахромчатых абажуров и запылённых плюшевых кресел она казалась изящной и красивой.

Белфридж представил Стиву рыжеволосого.

— Познакомьтесь. Один из наших тренеров, Эванс. Рыжий Эванс.

Это было имя, когда-то пользовавшееся всеобщим признанием. В конце тридцатых годов Эванс был крайним нападающим сборной Америки, играл в команде университета Южной Калифорнии. Хотя он и не относился к числу тех, перед кем преклонялись мальчишки (не то что Келли из Йельского университета или Дон Хатсон), но всё же имя это было известное, и Стив помнил его.

— Дверь оказалась не заперта, и мы вошли прямо в дом, — сказал Белфридж. — Надеюсь, вы ничего не имеете против?

Гости сели, а Стив взял стул от стены и сел напротив них. Он просто шагнул к стене и привычным движением ловко подхватил стул — и сразу преобразился. Стоило ему только двинуться с места, как он преображался, и тогда вы понимали, что до этого он вовсе не стоял спокойно: он был весь в ожидании движения. Тело его легко качнулось, большие руки быстро и уверенно ухватили стул. Теперь он выглядел совсем другим. Неловкость исчезла, он стал необычайно грациозен — так согласованны, красивы и точны были его движения.

Стиву Новаку только что исполнилось восемнадцать лет. На первый взгляд ему можно было дать больше. Широкоплечий, высокий — выше шести футов, руки как у взрослого мужчины — большие, с длинными пальцами, с тыльной стороны обросли светлыми жёсткими волосами.

Белфридж монотонно произносил обычные общие фразы. Стив внимательно слушал, чуть прищурившись от напряжения. Лицо его было серьёзно, словно он искал в словах собеседника какой-то более глубокий смысл, но никак не мог уловить его. Это выражение его лица, и то, как он нервно проводил рукой по коротко стриженной голове, и неуверенная усмешка, которая чуть кривила его губы и тут же исчезала, — всё выдавало его молодость.

Заметив на столе оставленную отцом польскую газету, Стив почувствовал смущение и досаду. И как это утром, перед уходом из дома, он не догадался убрать её!

Между тем Белфридж продолжал говорить:

— Вот не думал, что вы живёте так близко от Нью-Йорка.

— В двадцати милях, — сказал Стив.

— Мы очень быстро добрались. Ехали через туннель Линкольна. Очень хорошая дорога.

— Если не считать вони, — вставил Эванс.

— Это от свиней, — вежливо сказал Стив. — В Секокусе разводят свиней.

Стив говорил как-то неуверенно. Не то чтобы он был тугодум или слишком робок, скорее всего эта неуверенность объяснялась его молодостью. Стив вообще мало говорил. Он инстинктивно избегал самоанализа и не любил разговоров на сложные темы. Он чувствовал, что бесконечные размышления о самом себе есть признак слабости человека. К тому же с ним не случалось ещё ничего такого, что заставило бы его раскрыть себя. Беседы с отцом сводились к нескольким отрывочным фразам, тем более что старик и сам был не очень-то разговорчив. Иногда Стив испытывал необъяснимое желание излить душу своему брату Джои, но тонкая насмешливая улыбка Джои и его пристальный испытующий взгляд отбивали всякую охоту откровенничать ещё до того, как начинался разговор. Что же касается соседских ребят, то с ними Стив объяснялся очень коротко. Тут у него было вполне прочное положение — его искусство на футбольном поле, его великолепная игра завоевали ему уважение и авторитет. Другие ребята только поддакивали ему, а когда острили, то поглядывали украдкой на Стива, ища его одобрения. Чтобы сохранить своё превосходство, ему не надо было разглагольствовать и разыгрывать из себя клоуна или циника.

Стив сидел и ждал, когда Белфридж начнёт говорить о деле. Стив нравился Белфриджу. Казалось, юноша многое может понять и почувствовать, хотя лицо его уж никак нельзя было назвать тонким. Это было типично славянское лицо: грубоватое, словно чуть приплюснутое, с выступающими скулами и широко поставленными глазами.

Белфридж мило улыбнулся.

— Вы знаете, я удивился, получив от вас ответ. Я написал вам просто на всякий случай. Я был уверен, что вы намереваетесь пойти в какое-нибудь крупное учебное заведение, например в Алабамский университет или в Дьюк.

— В Дьюк меня приглашали.

— Знаю. Приглашали также и в Вандербильт, и в Мичиган, и в Технический институт Карнеги.

Белфридж вежливо засмеялся и спросил:

— Всё я перечислил?

С этими ребятами надо вести дело осторожно, надо всё время следить за собой. Окончив среднюю школу, они уже знают что к чему. Хитрые маленькие деляги. Они идут туда, где им больше дают. Нынче не найдёшь второго Фрэнка Мерривелла, готового ехать куда угодно и «умереть за добрый старый Йель». Кончая среднюю школу, они уже точно знают, сколько стоит хороший игрок, и назначают наивысшую цену, торгуясь и выбирая себе покупателей.

— Я ничего не имею против Вандербильта или Дьюка, — осторожно заметил Белфридж. — Право же, эти университеты не так уж плохи...

Белфридж был юристом и как истый джентльмен умел придать фразе оскорбительный смысл, даже не высказывая свою мысль прямо.

— Вы можете не отвечать мне, если не хотите, но любопытно узнать, что они вам предлагали?

Стив покраснел и провёл рукой по своим стриженым волосам.

За последние месяцы он не раз вёл подобные коммерческие переговоры и всё-таки до сих пор испытывал неловкость, когда речь заходила об окладе и наградных. У него не было опыта в таких делах. Он ещё не утратил веры в школьнические представления о чести и считал, что спорт есть средство развлечения прежде всего для самого игрока и не может быть предметом коммерческих сделок. Он знал, что футболистам платят деньги, что с борцами заранее договариваются об исходе схватки и что игроков в бейсбол покупают и продают, как товар. Невозможно представить себе молодого человека, дожившего до тридцати лет и не научившегося уважать денежную сделку как один из американских институтов. Забота о деньгах является такой же частью быта, как забота о водопроводе или мебели. Отец Стива всегда беспокоился о деньгах — их всегда не хватало.

Но именно эта лютая бедность и чувство тайного стыда за неё и внушили Стиву стремление избегать разговоров о деньгах, забыть о них, делать вид, что они не имеют значения. В этом было противоречие, раздирающее его поколение. Голос доллара требует: «Бери деньги, хватай свой куш; раз ты богат, ты в безопасности». А другой голос, звучащий тысячью сладких мелодий, голос «Братьев Уорнер» и иллюстрированного журнала «Сатердей ивнинг пост», поёт нам об ином герое, об идеальном американце — молодом красавце, беспечно развалившемся в рекламируемом бьюике. Он атлетического сложения, изысканно одет, уверен в себе и будто вовсе и не думает о деньгах.

Стив Новак считал, что футбол тоже входит в этот идеал. Футбол представлялся ему чем-то чистым и прекрасным; ему нравился сам процесс игры, а зелёное поле с подстриженном травой казалось далёким и недосягаемым для мирской суеты. Изящные длинные кривые пасы, столкновения тел, дружеские возгласы товарищей по команде — всё это пьянило Стива. Футбол был связан для него с воспоминаниями о сумерках октябрьских дней, когда в воздухе пахнет дымом сжигаемых листьев, и о том волнении, которое охватывает тебя в раздевалке перед началом игры; об одобрительных возгласах зрителей, о смешанном чувстве усталости и торжества; футбол — это было острое ощущение жизни, когда надежда и действие соединялись в одно целое и тайные желания находили наконец своё выражение.

Белфриджу хотелось, чтобы Стив что-нибудь сказал: тогда ему легче будет разгадать намерения этого парня. Если он гонится за большими деньгами, то нет никакого смысла продолжать разговор. Джексон не мог конкурировать в щедрости с крупными университетами. Но есть и другая возможность. Иногда, если вам повезёт, вы можете наткнуться на парня, который к восемнадцати годам ещё не стал циником. Для такого человека само название Джексон значит многое. Особенно оно привлекает детей иммигрантов, которым с ранних лет внушают уважение к науке.

Белфридж осторожно зондировал почву:

— Трудно в нескольких словах объяснить, что именно сулит молодому человеку поступление в Джексон. У нас учились несколько министров, четыре члена Верховного суда, один из президентов Соединённых Штатов. Наш университет — старейший в стране, он был основан ещё до революции.

Говоря это, Белфридж внимательно наблюдал за Стивом.

— У нас одна из лучших в мире библиотек. Не случайно Сонненберг избрал Джексон для атомных исследований! Поверьте мне, этот колледж вы никогда не забудете. Юноши из самых лучших и знатных семей...

Незаконченная фраза должна была напомнить о старых традициях и былом величии.

Белфридж криво усмехнулся.

— Сожалею, что не могу вести с вами обычный деловой разговор, как это делают другие искатели талантов. Я всего лишь старый балтиморский юрист, который питает слабость к университету. То были лучшие дни моей жизни.

Стив подумал: как не похож этот человек на всех остальных! Искатели талантов, приезжавшие из больших университетов, торговались с тобой, нажимали, льстили, запугивали, доводили тебя почти до сумасшествия.

— Валяй, парень, бери своё счастье. Упустишь — всю жизнь будешь жалеть!

После школьных соревнований они заходили в раздевалку, отводили тебя в сторону, предлагали тебе новый костюм, приглашали в ресторан.

— Чего тебе надо, парень? Работу для твоего старика? Только скажи — будет, что пожелаешь.

Всё делалось, как в обычном магазине: покупали товар и заворачивали его. Потом они уходили, а ты оставался, испытывая чувство неловкости и досады.

Белфридж достал из кармана изящный золотой портсигар, щёлкнул крышкой, двумя тонкими пальцами с тщательно отполированными ногтями осторожно взял сигарету и снова захлопнул портсигар.

Этот жест показался Стиву исполненным неуловимого достоинства. Он вполне гармонировал со всем обликом Белфриджа, свидетельствовавшим о том, что это настоящий джентльмен, что у него есть вкус, что он богат и происходит из хорошей семьи: из верхнего кармана его пиджака небрежно торчал кончик белого платка, красивые руки открывали теперь золотую зажигалку, тонкие лодыжки были обтянуты серыми шёлковыми носками. Стив мысленно делал то же самое: доставал собственный золотой портсигар, щёлкал крышкой, рука его непроизвольно потянулась ко рту. Он вслушивался в голос Белфриджа, в то, как он мягко и чётко выговаривал слова. Некоторые слова в устах Белфриджа звучали особенно красиво. «Непре-менно», — говорил он, делая отчётливое ударение на букве «м».

— Великоле-епно! — говорил Белфридж, слегка покачивая головой, и от этого речь его звучала красиво и грустно. — Джексон расположен в великолепном историческом месте. В Виргинии его сравнивают с Монтиселло и с Маунт-Вернон. На стенах университетской часовни можно заметить следы картечи из пушек федеральной армии.

— Я видел его снимки в «Лайфе».

Белфридж продолжал:

— Должен вам сказать, что в нашем университете нет специальных стипендий для спортсменов. Но иногда мы находим выход из положения. У нас есть состоятельные люди — бывшие наши студенты, мы называем их попечителями. Они поддерживают некоторых студентов, оплачивают их обучение, жилище, питание, книги и тому подобное. Это не простая торговая сделка. Опекун относится к спортсмену, как отец к сыну.

— Понимаю, сэр.

— Вот и для вас мы могли бы подыскать такого опекуна. В этом году мы собираем великолепную команду. Замечательные ребята! Эванс расскажет вам о них.

Эванс достал из пачки сигарету и осторожно постучал ею по руке. Он сунул сигарету в рот, потом вынул её и снял с губы обрывок бумаги. Прищурив глаза, он стал снова постукивать сигаретой по руке.

— Да, это так. У нас подобралась неплохая компания. Ребята хоть куда.

Он сделал паузу, сгорбился, ещё больше прищурился.

— У нас замечательная команда. Много стреляных воробьёв. Взять Теннанта Проповедника, к примеру, — настоящий тренер! Я хочу сказать, что он и есть тренер, а не священник. Лучше его не найти.

Стив с уважением кивал головой. Его волновало сознание того, что он сидит рядом с Эвансом. Стив всё поглядывал на знакомое лицо, вспоминая то время, когда он видел его в хроникальных кинофильмах и на фотографиях в газетах, в разделе спорта. Сборная Америки! Да, это звучит здорово. Эвансу есть чем гордиться.

А ведь они и вправду зовут меня к себе, подумал Стив. Вряд ли они повезли бы сюда такого человека, как Эванс, если бы не считали эту поездку важной, если бы не хотели заполучить меня.

— Только не подумайте, пожалуйста, что я хочу заманить вас в Джексон. Мы лишь хотим, чтобы те, кто желает туда попасть, знали, что из себя представляет это учебное заведение. Решение же остаётся за вами.

Всё очень вежливо, без нажима. Совсем не так, как говорил с ним вчера священник Валески. Накануне вечером Валески пришёл выпить к отцу Стива.

— Получил я письмо из университета Нотр-Дам, — смеясь, сказал он. — Пишут насчёт Стива. Про него знает вся Индиана. Хотят, чтобы он ехал к ним.

Когда отец Валески говорил что-нибудь, он имел привычку смеяться, даже если ничего смешного и не было. Засмеётся, скажет слово и опять засмеётся.

— Хороший католический мальчик должен учиться в хорошем католическом университете, — сказал он.

Стив стал возражать, но отец Валески настаивал. Он по-прежнему смеялся, но уже как-то натянуто.

Тогда отец Стива сказал:

— Не спорьте с парнем. Раз он говорит «нет», значит, так тому и быть.

Стив продумал всё очень тщательно. Он не хотел поступать ни в один из больших университетов, где он может затеряться в общей массе. Ему хотелось попасть в какое-нибудь небольшое учебное заведение и зажить той университетской жизнью, о которой пишут в иллюстрированных журналах. Ему нужен университет, в котором спортсмена не будут отстранять от настоящей учёбы и стараться сплавить его на факультет физического воспитания, где в роли педагогов выступают одни футбольные тренеры.

— Мои намерения в отношении университета вполне серьёзны, — заявил он Белфриджу. — Я не хочу всю жизнь быть футболистом.

— Вот как?

— Я хочу чему-нибудь научиться. У меня нет никакого желания надрываться в красильном цеху, чтобы потом тебя уволили на двенадцатидолларовую пенсию. Я хочу сказать... я думаю, что в университете вроде вашего меня не будут заставлять заниматься одним лишь футболом. Люди считают, что если ты футболист, то ничем другим быть уже не можешь. Им и в голову не приходит, что нам тоже хочется получить образование, так, чтобы это было на всю жизнь. Я хочу сказать... в средней школе я учился по-настоящему, у меня были хорошие отметки. Я не боюсь покорпеть над книгой.

Стив покраснел и стал ещё больше запинаться, как это обычно бывало с ним в тех редких случаях, когда он произносил длинные речи.

— В этом городе я живу всю свою жизнь. Здесь нечего делать. У тебя миллион вопросов, но здесь тебе никто на них не ответит. Я хочу сказать...

Стив судорожно, нетерпеливо сжал кулак. Ему недоставало слов.

Белфридж, чуть приподняв бровь, кивал головой. Он выжидал.

— Одним словом, хочу выучиться на кого-нибудь. На инженера, например. Хочу изучать технику. Учёба — для меня очень важное дело.

Решение стать инженером было принято им уже давно. Стив даже помнил, когда именно. Ему было одиннадцать лет. На рождество в их доме вдруг появился дядя Джул, шумный и удивительный человек. Лицо его было бронзовым от венесуэльского солнца, в больших заскорузлых руках он держал свёртки с подарками. Дядя Джул был братом матери Стива. Странствующий строительный рабочий, он разъезжал по всему свету, выбирая большие стройки; он дробил скалы, сверлил отверстия для динамита и выполнял с помощью своего пневматического отбойного молотка множество других сложных и романтических работ. Дядя Джул везде был и всё видел. Стиву хорошо запомнился этот коренастый, с жёсткими светлыми волосами человек, имевший привычку ковырять в зубах ногтем большого пальца. Он рассказывал обо всём на свете: о строительстве нефтепровода через Аравийскую пустыню; о прокладывании железнодорожных туннелей в Андах на такой высоте, что разрежённость воздуха заставляла рабочих сменяться каждые десять минут; о возведении мостов через реки Мексики и Кении — об этой убийственной работе в тропиках, где они чудом ставили фермы и протягивали тросы над бушующими стремнинами.

Дядя Джул пробыл в Белых Водопадах шесть дней и произвёл неизгладимое впечатление на Стива. Однажды они поехали на трамвае за Хэкенсак, к мосту Джорджа Вашингтона. Мастер ремонтной бригады, оказавшийся старым приятелем дяди Джула, разрешил им подняться по узким лесенкам моста на головокружительную высоту. Мальчик ощутил одновременно страх и восторг. С тех пор, думая о Нью-Йорке, Стив всякий раз представлял себе этот город таким, каким видел его с высоты моста. Он вспоминал, как дядя Джул, беспечно отпустив поручни, пренебрежительно говорил:

— Разве это работа? Мелочь! Я с такой ерундой не связываюсь. Помню, один парень пригласил меня работать в Теннесси. Приехал я туда, посмотрел и ушёл. Так и оставил его ни с чем. — Дядя Джул презрительно сплюнул. — Стану я строить мост через какую-то паршивую речонку!

С тех пор Стив ни разу не встречался с дядей Джулом, но время от времени от него приходили подарки: то ручной работы ремень с серебряной пряжкой из Гватемалы, то длинный нож с непонятными знаками из Судана.

В то рождество и зародилось у Стива желание стать инженером. Это была возвышенная мечта, которую он пронёс через все последующие годы и которую не смогли погубить никакие практические соображения. Стив никогда не интересовался подробностями инженерного дела. Его не беспокоило то, что ему с трудом давалась математика. Алгебра и геометрия, как ему казалось, играли меньшую роль в инженерном деле, чем карабканье по лесенкам моста Джорджа Вашингтона или поездки в дальние страны. Теперь ранняя мечта укрепилась в нём ещё больше. Он считал, что подошёл к выбору профессии обдуманно и осторожно. В конце концов это очень важная специальность. Мы живём в век строительства. Наши новые границы идут не на запад, а ввысь. (Это он вычитал в школьном учебнике истории.) Ничего, что зарплата будет на первых порах маленькая, зато по крайней мере у этой специальности есть будущее! Это не футбол. Футболист к тридцати пяти годам — уже конченный человек, старик с изуродованным лицом, как у Мослера, школьного тренера. Стив сознательно отклонял предложения крупных университетов страны, где футбол представляет собой современную доходную индустрию. Он ждал, когда его пригласят в одно из лучших старых учебных заведений с громким и внушительным академическим именем — в Йель, Принстон или в Джексон. И такое приглашение наконец получено! Футбол оказался волшебным ключом, открывающим дверь в этот изысканный мир традиций и достоинства, в мир богатства и власти, в мир истории и героев.

— Замечательное техническое училище, — говорил между тем Белфридж. — Без всякого преувеличения. Одно из лучших в стране. Разумеется, мне нет нужды говорить вам, что футбол ещё не даёт достаточных оснований для пребывания у нас. Наши студенты прежде всего должны хорошо учиться и знать законы чести.

Стив кивнул головой. «Законы чести...» Белфридж произнёс это так, словно прочёл древнее изречение, высеченное на камне. Он встал.

— Значит, договорились. Вы поступаете к нам.

— Да.

— Прекрасно.

С ласковой торжественностью в голосе Белфридж сказал:

— С таким парнем, как вы, приятно познакомиться. Вы, Новак, относитесь к типу людей, которых любят в Джексоне. Мы будем гордиться вами.

Эванс тоже встал.

— Вы здорово заживёте, приятель. Я хочу сказать, вам там будет здорово.

Белфридж взял Эванса под руку и осторожно повёл в прихожую. Идя за Эвансом, Стив обратил внимание на жирную складку, нависшую над воротничком, и тогда он мысленно отметил всё остальное: расслабленная челюсть Эванса, белая кожа на голове, просвечивающая сквозь редкие вьющиеся рыжие волосы, тяжёлая, шумная одышка.

«Он зажирел, — подумал Стив. — Весь какой-то расслабленный. И этот парень играл в сборной Америки! Неужели он не понимает, что должен быть в форме?»

— Приезжайте к нам за несколько дней до начала учебного года, — сказал Белфридж. — Мы вышлем вам билет на поезд и все необходимые инструкции.

— Хорошо, сэр.

Когда они ушли, Стив в волнении остановился посреди комнаты, провёл рукой по волосам, посмотрел вокруг себя: грязный диван с выпирающими пружинами, польско-американская газета на столе, тусклая фотография матери в перламутровой рамке.

Только сейчас он осознал всю важность случившегося. Джексон!.. Стив выбежал в прихожую, подошёл к зеркалу и стал пристально себя разглядывать. Широко расставленные глаза, выступающая челюсть. Он с удовлетворением подумал, что всё-таки он не так уж похож на поляка. Если не считать скул. Стив нажал на них пальцами и мягко произнёс:

— Непре-менно, непре-менно.

Он старался выговаривать слово так, как это делал Белфридж.

— Великоле-епно.

И, как Белфридж, слегка покачал головой.

— Великолепное, старейшее учебное заведение.

Стив опять прошёл в гостиную — возбуждённый, полный энергии. Ему хотелось кричать, прыгать, совершить что-нибудь невероятное. Он пожалел, что забыл показать Белфриджу альбом с газетными вырезками. Сам он постеснялся бы его показать, но можно было положить альбом на стол, будто он там оказался случайно. Белфридж обратил бы на него внимание. Стив представил себе, как Белфридж перелистывает страницы альбома с вырезками и кивает головой со сдержанным восхищением.

Юноша опустился в отцовское кресло. В нос ударил знакомый затхлый запах зелёного плюша. Но прилив восторга ещё не прошёл, и ему показалось, что он сидит в богатом салоне с дубовыми панелями (может быть, это одна из комнат студенческого клуба), а на ручке его кресла сидит девушка, вызывающе покачивая стройной ножкой.

Стив даже не вспомнил, что он видел такого вот студента и девушку несколько месяцев назад в одном фильме. Девушка Стива была загорелая, в белом платье; вот она повернулась и посмотрела на него, и он увидел резко обозначившиеся сквозь платье соски её грудей; потом она нагнулась, чтобы поцеловать его, и её тёмные глаза вдруг расширились и загорелись страстью.

Но восторг прошёл, видение исчезло. Стив вспомнил, что сидит в своей убогой комнате. Он посмотрел на люстру из гранёного разноцветного стекла, от которой падали зелёные, красные и жёлтые полосы света, и им понемногу стало овладевать чувство уныния и отвращения. Ему вспомнилось детство. Когда он возвращался из школы, в доме было холодно и пусто (в нём всегда было пусто!). Стив входил в полутёмную комнату, зажигал свет и садился на пол, в круг света, падавшего от лампы. Ему казалось, что, пока он сидит на этом островке света, никто и ничто его не тронет: ни страшные чудовища из пустых комнат за его спиной, ни дом, такой чужой и холодный. Так и просиживал он сумеречные дни своего детства, со страхом вглядываясь в темноту и ожидая возвращения отца.

Стив вдруг понял, что он ненавидит эту грязную, убого обставленную комнату. Он стыдился её.

Белфридж, уже выйдя на улицу, сказал:

— С этим было легко. Я боялся, что он заломит бог знает какую цену. С ним всё будет в порядке.

Тут он словно что-то вспомнил и просительно добавил:

— Слушай, Эванс, сделай одолжение, не говори ты ничего, когда мы встречаемся с этими ребятами. Сиди себе спокойно. Сиди и представляй из себя героя.

— Выпить бы не мешало, — сказал Эванс.

— После, когда приедем в Филадельфию.

— Хоть одну рюмку. По-быстрому.

— Я сказал: когда приедем в Филадельфию. Нам надо торопиться. У нас ещё работы — на неделю.

— Кто теперь на очереди?

— Защитник из Скрантона. Местрович. Твёрдый орешек. Пенсильванский университет обрабатывает его уже несколько месяцев.

Садясь в машину, Белфридж с удовлетворением подумал, что он прекрасно сделал, наняв Эванса. Как тренер он никуда не годится, даже когда бывает трезв, но марка сборной Америки иногда служит неплохой приманкой для ребят. Свои пятьдесят долларов в неделю он отрабатывает.

Машина тронулась с места и понеслась, оставляя позади себя обветшалые двухквартирные дома, реку и фабрики с высокими трубами, смутно вырисовывающимися в лучах угасающего солнца.

Глава вторая

Стив торопливо шёл по редакции, ловко лавируя между письменными столами. Он нашёл Эдди Эйбрамса в углу за изрезанным столом — здесь и помещался спортивный отдел газеты «Ньюс-Диспетч».

— Ты занят, Эдди?

Эдди вместе со стулом отодвинулся от стола.

— Привет, дорогой. Что у тебя?

Эдди Эйбрамс был седеющий маленький человечек — немногим выше пяти футов. Одевался он довольно причудливо, ему хотелось, чтобы его принимали за коннозаводчика. Он носил тэтерсольские жилеты и шляпы с плоской тульёй, которые не совсем шли к нему; в таком наряде он был похож скорее на отставного жокея. Эдди ведал спортивным отделом газеты «Ньюс-Диспетч». Он был хорошим газетчиком, но нью-йоркские газеты почему-то не приглашали его. Да Эдди, кажется, и не жалел об этом. Он пользовался в своём штате большим авторитетом. Школьные тренеры доверяли ему, автогонщики из Нэтли советовались с ним, а завсегдатаи теннисных кортов в Монтклэре и Спринг Лейке считали его своим наставником. Спортивную хронику в «Ньюс-Диспетч» он делал довольно добросовестно и не шёл ни на какие подкупы. Да, на баскетбольных площадках и стадионах Эдди слыл за неглупого малого, но была у него одна слабость: Эдди вечно влюблялся в молодых певичек из отелей, а те неизменно оставляли его в дураках.

— Я выбрал университет, Эдди, — сказал Стив.

— Ну?

— Поступаю в Джексон.

Эдди слабо улыбнулся.

— Брось шутить.

— А я не шучу. Я поступаю в Джексон. Сегодня они приезжали ко мне. Мы обо всём договорились.

Эдди достал из кармана пиджака белый платок, вытер им руки, потом аккуратно сложил его и положил обратно в карман. Руки у Эдди едва заметно дрожали. Он тихо спросил:

— Почему же именно в Джексон?

— Это очень хороший университет.

— Но его команды уже много лет славятся скверной игрой.

— Да дело не в футболе.

Эдди достал из ящика стола пилку для ногтей и начал чистить и без того чистые ногти.

— Что с тобой, Эдди? Ты сердишься?

— Нет.

— Такой университет, как Джексон, даёт много преимуществ.

— Да. Конечно.

Эдди продолжал тщательно трудиться над своими ногтями. Стив видел, что он расстроен и зол. Причина была ясна: впервые он принял решение, касающееся собственного будущего, не посоветовавшись с Эдди. Стив вдруг почувствовал себя виноватым. Он мысленно перечислил всё, что Эдди сделал для него, все его советы и услуги. Режим питания, утренняя и вечерняя гимнастика. Эдди научил его носить в кармане резиновый мяч и беспрестанно сжимать его, чтобы укреплять кисти рук; натирать тело жиром после душа; пить перед началом игры очень сладкий горячий чай, чтобы увеличить запас энергии. Эдди всегда был недоволен либеральным режимом тренировок, установленным Мослером. Он ухаживал за Стивом, как за чистокровным призовым скакуном, без устали работал с ним летними вечерами, заставляя совершенствовать технику удара. Именно благодаря Эдди Стив приобрёл популярность среди зрителей и читателей газет. Эдди всегда подсказывал ему смелые тактические приёмы, предостерегал от обмана, научил его быть вежливым и скромным в беседах с корреспондентами, благодаря чему Стив завоевал репутацию «доброго малого».

Стив с досадой искал оправдания тому, что на этот раз он не посоветовался с Эдди. Эдди слишком навязчив, никогда не позволяет и шагу ступить самостоятельно. Вечно разыгрывает из себя самого господа бога.

«Он относится ко мне, как к ребёнку, — сердито размышлял Стив. — Как будто у меня нет своей головы, чтобы что-то решить. Жизнь-то ведь моя, чёрт побери! Я не обязан согласовывать с ним каждый свой шаг».

И всё-таки, несмотря на эти рассуждения, Стив в глубине души сомневался и чувствовал угрызения совести; его преследовало сознание того, что он и не собирался обсуждать с Эдди своё намерение поступить в Джексон.

— Они хотят собрать настоящую команду, — сказал Стив. — У них там Рыжий Эванс в тренерской группе.

Эдди поднял голову.

— Рыжий Эванс дурак и шалопай, — медленно ответил он. — Даже фамилии своей написать не может.

Эдди встал и пошёл через комнату к умывальнику. Стив последовал за ним. Стоя рядом с умывальником, он наблюдал, как Эдди моет руки, тщательно намыливая между пальцами и вокруг худых запястий.

— Ну и грязно же здесь, — сказал Эдди. — Как в свинарнике. Куда ни посмотришь, везде одна мерзость!

Он продолжал говорить, не повышая голоса:

— Я наблюдал за тобой, когда ты был ещё новичком в этом деле, маленькой вонючкой, не умевшей даже найти выход из душевой комнаты. Первые репортажи о тебе сделаны мной. Я полюбил тебя. Мне нравилось, как ты себя держишь.

— Знаю, Эдди.

— Я нянчился с тобой, как со своим собственным сыном.

Эдди вытер руки куском туалетной бумаги.

— Одна грязь, а не полотенце. Меняют раз в год, перед рождеством.

Он подтянул узелок безукоризненно повязанного шёлкового галстука, почистил щёткой отвороты пиджака, провёл пальцем по внутренней стороне воротничка сорочки, разглаживая его, и казался уже щегольски одетым, свежевыбритым, подтянутым.

Эдди спокойно посмотрел на Стива.

— Знаешь, что ты делаешь? Кончаешь жизнь самоубийством. Если пойдёшь в эту лавочку — считай, что тебя уже нет в живых. Никто о тебе ничего больше не услышит.

— Услышат, не беспокойся.

— Ты сумасшедший. Погибший человек. Даже если ты будешь играть как бог, никто на это не обратит внимания. Можешь распроститься теперь со своей мечтой играть со временем в сборной Америки. Какое кому дело до того, что ты будешь играть за эту паршивую кучку любителей? Как бы хорошо ты ни играл, всё равно никто тебя не заметит и не оценит, если ты не вступишь в настоящую команду большого университета.

Эдди вышел из уборной и быстро зашагал к своему столу. Помолчав немного, он мягким, усталым голосом сказал:

— Они ведь убьют тебя.

— Ничего, я о себе позабочусь.

— Убьют всё равно. Голову оторвут. И ты ничего не сможешь сделать. Заведение, подобное Джексону, не очень-то раскошеливается, чтобы привлечь хороших игроков. Одного-двух человек в сезон им, может, и удаётся заполучить, но не больше. В этом году они заманили тебя и на этом успокоятся. Ты думаешь, кто у них будет в команде? Студентики, паршивые студентики! Хорошенькие, чистенькие американские мальчики, не умеющие отличить футбол от дыры в голове. Тебе придётся отдуваться за всю команду, чёрт бы её побрал!

— Ну хватит, Эдди.

Стив чувствовал, как в нём растёт неприязнь к этому человеку. Ему теперь казалось, что всю свою жизнь он позволял другим людям принимать за него решения. Он всегда находился под влиянием посторонних сил: Эдди, нехватки денег, Мослера, Джои, отца. Только на футбольном поле они позволяли ему действовать самостоятельно. Но вот он наконец сам за себя решил, сам наметил план, и снова ему преграждают дорогу, Эдди говорит с ним, как с ребёнком, хочет помешать ему. Чёрт побери, почему они не оставят его в покое? Стив знал, что он никогда не расскажет Эдди о том, какие скрытые соображения заставили его избрать Джексон, и неспособность защитить себя перед ним приводила его в ярость.

— Ты будешь играть там до изнурения, — мягко и сдержанно продолжал Эдди. — Измотаешься, как старая лошадь. Для газет ты и существовать не будешь.

Стив чувствовал, как злость пульсирует у него в горле, в запястьях рук; он медленно, с усилием произнёс:

— Чёрт побери, ты говоришь так, словно в футболе вся моя жизнь.

— А ты как думаешь?

— Ребята в моём возрасте не знают, чего они хотят. Но я-то знаю. Я хочу выучиться чему-нибудь.

— Ну и учись! Кто тебе мешает? Что, разве нельзя учиться в Дьюке?

— Учиться можно только в Джексоне. Во всех других университетах футбол отнимает все двадцать четыре часа в сутки. Это как сделка. Они тебе платят, и они тобой владеют. Нет, такой учёбы я не хочу!

— Ты врёшь, — отчётливо выговорил Эдди. Он был бледен. — Не знаю, может, ты и в самом деле убедил себя в том, что поступаешь в Джексон, чтобы заниматься наукой, но это чепуха. Ты хочешь стать любимцем университета. Хочешь попасть в респектабельное заведение.

— Что же в этом плохого?

— Конечно, всё прекрасно. Зачем рисковать, поступая в Дьюк? Там могут быть конкуренты. Лучше пойти в Джексон и слушать, как богатые слюнтяи расхваливают тебя.

— Не говори так, Эдди.

— Ты боишься играть с настоящими игроками. Бежишь от них как чёрт от ладана. А в Джексоне ты будешь ходить и изображать из себя такого же сноба, как эти пай-мальчики.

Стив вдруг схватил Эдди за воротник рубашки и притянул к себе.

— Не смей так говорить! Я не хочу, чтобы ты так говорил!

Он разжал руку, и Эдди плюхнулся на стул. Он как-то весь съёжился и молча сидел, ощупывая свой помятый галстук.

Стив глядел на Эдди сверху вниз, на него нахлынули жалость и сострадание. Не то чтобы он сожалел о допущенной грубости, нет, но он вдруг ясно понял, насколько хрупок мир, в котором живёт Эдди, понял, что потеряна всякая надежда на восстановление прежних отношений с ним — отношений ребёнка и учителя. Стиву вспомнилось, как однажды вечером в его присутствии Эдди оскорбила танцовщица, смазливая и грубая. Именно тогда он понял, как трудно Эдди пришлось в жизни и как безысходно он обречён на постоянные неудачи. Сейчас Стиву хотелось сказать какие-то задушевные слова и утешить Эдди и в то же время заставить его осознать, что те узы, которые их связывали, должна заменить теперь добрая, спокойная дружба.

— Я не хотел этого делать, — сказал Стив.

— Ладно, сынок.

— Я жалею, что так получилось, честное слово.

— Ясно. Не надо мне было орать. В конце концов ты имеешь право сам решать, в какой университет поступить. — Эдди пытался разгладить свою рубашку. — Твоя ведь жизнь-то, не моя. — Он взял со стола лист копировальной бумаги. — Береги себя, сынок. Пиши, как там у тебя пойдёт дело.

Стив долго молчал.

— Эдди...

— Ну?

— Я хотел спросить тебя: что со мной будет, если меня покалечат? Я имею в виду, если меня так покалечат, что я больше не смогу играть?

— Не думай об этом.

— Неужели они вышибут меня из университета, если я не смогу играть?

— Не надо говорить об этом. Они о тебе позаботятся.

— Да? А то я беспокоился. Ведь они мне ничего не сказали.

— Не беспокойся. До скорого, сынок.

Шёл уже седьмой час, когда Новак-отец возвратился домой с работы. Он тяжело поднялся по чёрной лестнице с сумкой продуктов в руке. С тех пор как умерла жена, отец с грехом пополам готовил пищу для себя и сыновей.

Ян Новак был приземист и широкогруд, над выцветшими голубыми глазами нависали густые брови. Это был очень молчаливый человек. Когда с ним кто-нибудь заговаривал, он склонял голову набок и слушал, прищурив глаза и нахмурившись. Он был близорук и в течение многих лет страдал сильными головными болями. Недавно фабричный врач настоял на том, чтобы он купил очки; с тех пор головные боли стали реже, однако хмурился он по-прежнему. Этот суровый вид и крайняя молчаливость создали ему репутацию угрюмого и необщительного человека.

Ян Новак прибыл в Америку в 1904 году с полей западной Польши. Он был тогда крепким, не особенно разговорчивым деревенским парнем и больше всего на свете любил танцы и гитару. Получив работу в шёлкокрасильном цеху, он женился на Марии Котас, работавшей в отделе упаковок. Они вырастили двух сыновей. Всего детей у них было трое, но самый первый умер при рождении. Второго назвали Джои, а младшего — Стивом.

В жизни Яна Новака было два памятных события. Одно из них — крупная забастовка текстильщиков в 1913 году. Бурные дни захватили и Яна. Он стоял в пикетах, распевал во всё горло песни и был одним из тех, кого избрали участником массового митинга, организованного Джоном Ридом в Медисон Сквер Гардене. А в то солнечное утро, когда полиция приблизилась к забастовщикам с битами от детского бейсбола в руках, Новак-отец стоял в первых рядах. Его сильно избили и с окровавленным лицом бросили в тюрьму.

Тогда, в дни забастовки, он был героем дня, и у здания муниципалитета города Патерсон демонстранты требовали его освобождения. Незнакомые люди приносили ему в тюрьму фрукты, колбасу, сыр.

Пожалуй, это был единственный период в жизни Яна, когда он чувствовал себя своим среди людей и радовался жизни. Когда его наконец освободили, он перестал говорить междометиями и часами просиживал в помещении профсоюза, рассказывая о своих приключениях и с гордостью выслушивая поздравления. Потом забастовка прекратилась и город Белые Водопады снова погрузился в привычную летаргию, а людям надоело слушать одни и те же рассказы. Но Ян на всю жизнь запомнил те дни недолгой славы, и ему всё казалось, что забастовка была совсем недавно — так ярко, до мельчайших подробностей она ему представлялась.

Вторым событием, наложившим отпечаток на жизнь Яна, была смерть его жены вскоре после рождения Стива. Это случилось в начале тридцатых годов, в самые тяжёлые дни большого кризиса. Яна уволили с работы. У жены не было зимнего пальто; она выходила на улицу в старом свитере Джои и в конце концов сильно простудилась. Врач был груб и тороплив: слишком много больных, у которых нет средств на лечение. Ян ухаживал за женой, как только мог, а по ночам сидел у её постели и не без угрызений совести размышлял о том, как добра была она к нему и как несчастливо сложилась их жизнь. Она умерла утром, за четыре дня до начала весны.

После смерти жены Ян окончательно замкнулся в себе. Он начал пить. Запоев у него не было, но вино Ян потягивал постоянно. Вёл себя тихо, пил в одиночестве. Впрочем, он всё любил делать в одиночестве. У него вошло в привычку заходить по пути с работы в бар «Голубая лагуна», что находился на углу их улицы. Ян выпивал два больших стакана кислого красного вина и просил Мануэля завернуть ему бутылку с собой, к обеду. Таким образом, остаток дня после работы Ян пребывал в состоянии приятного опьянения. Вино помогало ему даже выбираться по вечерам из дома. Он снова шёл в бар, чтобы поболтать немного с Мануэлем Прадосом, маленьким, хилым испанским анархистом, хозяином бара «Голубая лагуна». Мануэль ещё подрабатывал тем, что помогал местному букмекеру собирать ставки в дни скачек.

Отец редко виделся со своими сыновьями. Два или три раза в неделю он готовил обед, но, несмотря на все его старания, семья жила безалаберно. Стив и Джои были заняты своими делами, и отец обычно ел один. Раз в неделю к ним приходила соседка, миссис Перрон, и кое-как убирала квартиру. Однако чаще всего в доме был беспорядок, пол оставался неподметённым.

Стив был любимцем отца, хотя Ян никогда не признался бы в этом даже самому себе. Но это было так. Стив вызывал в нём смутные воспоминания о залитых солнцем полях золотистой пшеницы.

Отец поставил сумку с продуктами на стол и пошёл в гостиную. К серебряному кубку на камине была приставлена записка: «Папа, ко мне приезжали из Джексона. Осенью поступаю в университет. Обо всём договорились. Есть кое-какие дела, поэтому к обеду домой не приду. Не жди меня. Стив».

Ян положил записку на кухонный стол и, пока варилась лапша, перечитал её несколько раз.

Значит, всё-таки пригласили. Ну что ж, в жизни всё возможно.

Однажды Мануэль Прадос повёл Яна на стадион, чтобы посмотреть, как играет Стив. Мануэль «болел» за Стива. Он сказал:

— Этот парень — величайший спортсмен нашего времени. Настоящий боец, не знающий страха!

Ян сидел на трибуне и долго слушал восторженные возгласы зрителей, пока наконец не разобрал, что они выкрикивают фамилию Стива. Это открытие не было неожиданностью: Стив был великолепен, он был сложён как греческая статуя.

«Осенью поступаю в университет».

Да, да, Стив уже объяснял. Он будет играть в футбол, а университет в обмен на это не потребует с него никакой платы. Дело, кажется, простое, хорошо придумано.

Отец прикрутил газ под кастрюлей и прошёл в комнату сыновей. В ней стояли две одинаковые кровати. На одной из них лежала военная гимнастёрка Джои со следами оторванных капральских нашивок на рукавах. Старший сын Яна служил в пехоте на островах Тихого океана. В войну ему повезло — вернулся домой без ранений, только с руками у него творилось неладное: образовались какие-то наросты, которые Джои называл «гвинейский творожок». Эта болезнь пристала к нему в джунглях, где ему приходилось лежать в сырости. При малейшем раздражении руки Джои покрывались теперь ярко-красными, как сырое мясо, рубцами. С такими руками он уже не мог больше работать в красильных цехах, где всё время имеешь дело с кислотой.

На комоде лежало несколько газетных вырезок. На одной из них был напечатан портрет Стива — по грудь. Отец разглядел номер на его фуфайке: 27. К своему номеру Стив относился очень ревниво и оставлял его за собой из года в год. Этот номер приносил ему удачу.

Да, славный мальчик. Но странный. То, что он увлекается футболом, — это легко понять. Все мальчики играют в футбол, только Стив играет лучше других. В этом нет ничего удивительного.

А вот его нервность объяснить не так просто. Из-за какой-нибудь мелочи он так вдруг вспылит, что дрожит весь. Да, мальчик чем-то не удовлетворён, какой-то настороженный, вот-вот метнётся, словно кошка. Отец часто говорил ему:

— Сиди спокойно. Нигде не горит.

Темнело. Ян прошёл в гостиную и опустился в своё массивное кресло, на которое падали разноцветные полосы света от люстры. Окинул взглядом привычную, уютную мебель гостиной, взглянул на портрет жены. Попробовал представить себе университет. Он показался ему далёким, чужим, им овладели страх и тяжёлые предчувствия. Чтобы успокоиться, он набил трубку и закурил.

Мебель. Много времени ушло на то, чтобы купить мебель. Много лет. Даже когда они накопили достаточно денег, жена всё присматривалась, покупала вещи по отдельности, стараясь выбрать то, что прочнее и дешевле. Жена... Яну вдруг до боли в сердце захотелось услышать стук кастрюль на кухне, захотелось, чтобы жена была там, готовила обед.

Может быть, Джои нашёл работу...

Может быть, Стив забыл что-нибудь, вернётся хотя бы на минутку. Попрошу его посидеть со мной, пока обедаю.

Стив нажал кнопку звонка в доме Дженни О’Доннел и стал ждать, когда она выйдет на террасу. Он не любил заходить в дом. Там всегда валялись в беспорядке картонные коробки, а за столом сидела миссис О’Доннел и непрерывно кашляла. Кашель был сухой и резкий. Миссис О’Доннел делала искусственные цветы, и в гостиной всегда валялась масса коробок с разноцветными перьями, зелёными матерчатыми листьями, кусками проволоки и проклеенной тесьмы.

Стив видел миссис О’Доннел через окно. Она сидела за рабочим столом, творя розы и анютины глазки, скрепляя их в букетики обрезками проволоки, которые держала наготове во рту.

Миссис О’Доннел была полная и краснощёкая, но она беспрестанно кашляла. Даже сейчас, когда Стив сидел в ожидании Дженни на перилах террасы, до его слуха явственно доносился её отрывистый, режущий кашель.

Вышла Дженни. Не сказав друг другу ни слова, они быстро пошли прочь от дома и замедлили шаги лишь тогда, когда обшарпанная терраса с поломанной плетёной мебелью осталась далеко позади.

Дженни О’Доннел была невысокая девушка с блестящими чёрными волосами и хорошеньким пухлым личиком, почти совсем круглым. И вся она была такая же: полная, мягкая — почти сложившаяся женщина. Смеялась она редко, только улыбалась неуловимой, загадочной улыбкой.

В тени клёнов они остановились и прижались друг к другу — это был их особый, ими придуманный ритуал приветствия.

— Здравствуй!

— Здравствуй, — ласково ответила Дженни.

Стив взял её за руку, и они молча пошли дальше. Они не размахивали руками, как дети, а, опустив их, тесно прижались друг к другу от плеча до кончиков пальцев.

Теперь они шли по Парсонс-авеню, где за кустарниковыми изгородями виднелись старомодные, викторианские дома. Именно здесь оставила свои следы волна событий начала двадцатого века: разбогатевшие хозяева шёлковых и шерстяных фабрик уезжали в большие города, покидая свои мрачные особняки, в которых затем разместились конторы и врачебные кабинеты.

На улицах было тихо. Время от времени проходили машины; их колёса почти бесшумно катились по гудронированной дороге.

В темноте город становится привлекательнее. Хорошеет даже фабричный посёлок с его разбитыми дорогами и плоскокрышими стандартными домиками, выстроившимися ровными рядами, словно ящики из-под апельсинов, вдоль окраинных улиц. Даже такой город, как Белые Водопады, в темноте становится странным и незнакомым. Ночью не видно жестяных банок на задворках, мусорных баков на тротуарах, битых бутылок, полусгнивших обрывков садовых шлангов, щепок на дороге. Благодетельная темнота скрывает грязь и ржавчину, дома стоят красивые и стройные. Ночь наполняется тонким таинственным благоуханием увядающих цветов, и город становится прекрасным.

Стив рассказал Дженни о том, что он поступает в Джексон. Когда он кончил, она сказала:

— Я знала, что это случится, знала!

Теперь, когда она поняла, что он всё равно уедет, мысль об этом уже не причиняла ей боли; теперь она упивалась своей печалью, ей казалось, что тоска, словно шаль, окутывает ей плечи.

— Вот и конец. Всему, всему пришёл конец.

Она говорила тихим, театральным голосом. Стиву это нравилось, ему нравились её слабая печальная улыбка, её трагический голос.

Дженни остановилась и подняла к нему лицо.

— Поцелуй меня. Нет, опусти руки, только поцелуй. Стив поцеловал её.

— Послушай, — начал он. — Это ещё не значит...

— Молчи. Будем гулять молча. Возьми меня за руку.

Так дошли они до черты города и по шоссе вышли на мост. В сущности, это был не настоящий мост, просто в этом месте шоссе пересекало реку и было окаймлено низкими белыми перилами из бетона. Стив и Дженни часто приходили сюда и, облокотившись на перила, любовались отражением огней в реке.

— Как-то странно, что ты перестанешь заходить за мной по вечерам, — сказала Дженни.

— Я буду писать.

— Ну что ж, буду гулять одна. Приду сюда и представлю себе, будто ты со мной рядом.

— Я часто думал, как в один прекрасный день уеду отсюда. В незнакомый город, где меня никто не знает. Пройдусь по улицам, и все обратят на меня внимание. Поинтересуются, кто я такой. И у меня начнётся новая жизнь.

Вдруг лицо его напряглось, и он с яростью добавил:

— Не будет так, как он говорит! Всё будет без обмана!

— Как странно всё кончается, — сказала Дженни. — Я говорю о нас с тобой. Никогда не думала, что всё может оборваться.

— Если ты действительно чего-то стоишь, всегда можно выбиться в люди. Можно заслужить уважение, достигнуть чего-то в жизни.

Мечты унесли Стива далеко от тёмной реки. Свежим солнечным утром он шёл по длинной дорожке, вьющейся по зелёным газонам к зданию с белыми колоннами и увитыми плющом стенами из красного кирпича. На лестнице стояли молодые люди с книгами под мышкой, они весело улыбались и обменивались приветствиями. Стив был такой же, как они, — непринуждённый, изысканно одетый. Вот он кивнул им и пошёл дальше по территории университета. Здесь всё было проникнуто спокойным достоинством — достоинством, составляющим часть этого желанного мира.

— С какими девушками ты будешь там гулять? — спросила Джонни.

— Некогда мне будет гулять с девушками.

— Со студентками. С модными студентками.

— Да там нет девушек. Одни мужчины. Университет-то мужской!

— Ну, всё равно, будут танцы, вечеринки...

Стив смотрел на реку. В воде тысячами голубых искр сверкали огни текстильной фабрики.

Танцы... Девушки в вечерних платьях, полутёмный гимнастический зал, мягкие звуки оркестра. Голубые, зелёные, янтарные лучи прожектора скользят по танцующим парам. Стив ещё ни с кем не знаком. Девушки бросают на него томные, многообещающие взгляды и улыбаются, а он, спокойный, в превосходном вечернем костюме, прохаживается по залу, и все спрашивают, кто это.

— Ты совсем обо мне забудешь, — протяжно сказала Дженни.

— Нет, не забуду.

— Нет, забудешь.

Дженни вдруг надоело играть. С мучительной ясностью она поняла, что теряет Стива, что он уходит от неё в далёкий, недосягаемый мир. Тяжёлой болью сдавило сердце.

— Уеду отсюда, — с ожесточением сказала Дженни. — Устроюсь на работу в универмаг, накоплю денег и уеду. До смерти опротивел мне этот город!

Она повернулась и быстро пошла прочь. Стив схватил её за руку.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Ну что, скажи?

— Ничего. Оставь меня, — тихо и горько сказала Дженни. — Тебе-то легко. Ты уедешь — и всё. Поступишь в университет. Всё к твоим услугам. А мне... боже мой!

— Прошу тебя...

— Оставь меня!

Они шли к городу. Наконец Дженни сказала:

— Не слушай меня, я рада, что ты уезжаешь. Я просто завидую тебе, только и всего.

Они остановились под деревьями на тёмной окраинной улице. Стив вдруг услышал, как она дышит, увидел её полуоткрытый рот, ощутил лёгкий запах её духов. Знакомое острое желание зашевелилось где-то внутри его, подступило к груди, забилось в ладонях.

Позади них стоял новый, наполовину отстроенный дом. Вокруг были навалены кучи песка, доски, рулоны толя.

Стив взял Дженни за руку и повёл её к дому. Они молча постояли перед некрашеной входной дверью, потом пошли к боковой стене. Окна оказались ещё не вставленными.

— Влезем, — сказал Стив.

Он пролез через окно и помог Дженни сделать то же самое. Комната, в которую они попали, видимо, предназначалась для столовой. Пол ещё не был настлан: были проложены лишь узкие балки на расстоянии полфута одна от другой.

Стив пошёл, балансируя, по одной из балок и, пройдя в дверной пролёт, скрылся за просмолённой перегородкой.

Через секунду он вернулся.

— В гостиной есть пол, — доложил он. — И камин тоже. Пошли туда!

— Давай уйдём отсюда.

— Пойдём в гостиную. Это наш дом. Сюрприз тебе. Я строю его для тебя.

Она прошла к нему по узкой балке. В большой гостиной пахло стружками. Стив сел на пол и прислонился к стене.

— Иди сюда, — сказал он.

Дженни стояла в другом конце комнаты, у камина. Он видел очертания её фигуры, обтянутую узкой кофточкой грудь. Слабый свет, проникавший через окно, освещал её волосы.

— Иди сюда!

Он встал, подошёл к ней и взял за руку. Потом вернулся на прежнее место, снова сел, прислонившись к стене, и притянул к себе Дженни. Он опрокинул её к себе на колени, обхватив рукой за плечи. Тело Дженни сделалось податливым и горячим. Стив нежно водил пальцами по её лицу, вокруг глаз, по носу, по подбородку. Весь дрожа, томимый желанием и сомнениями, он гладил её плечи, высокую грудь. В висках больно забился пульс.

С минуту он не шевелился. Он словно вдруг застыл на краю обрыва, напряжённо обнимая Дженни, одолеваемый прежними страхами. Почти все его представления о девушках до сих пор ограничивались тем, что он узнавал из хвастливых туманных рассказов знакомых ребят, из плоских шуток и грубых двусмысленных анекдотов. На улице и в раздевалке стадиона любовь ассоциировалась с одними лишь непристойными словами. Подобные слова всегда вызывали у Стива тайное отвращение, ибо женщины, любовь были для него частью того самого идеала, о котором он мечтал. В отличие от своих сверстников Стив никогда не бывал у проституток, уходил, когда его дружки набрасывались где-нибудь в тёмном углу на слишком податливую соседскую девчонку. Иногда Стив с волнением и отвращением старался представить себе, как он войдёт в ту замызганную квартиру на Стрейт-стрит, над магазином запасных автомобильных частей. Нет, он не мог заставить себя довольствоваться любовью за пять долларов. Он считал, что удовлетворение физической потребности или грубая возня на заднем сиденье автомобиля — это не любовь и все эти неземные, бесплотные херувимы в белых кружевах, изображаемые на сусальных открытках, — тоже не любовь. Настоящая любовь — это такое влечение, которому невозможно противостоять. Парень влюбляется в девушку потому, что считает её самой красивой на свете. Любовь же, купленная за деньги или приобретённая насилием и обманом, не пробуждает никаких чувств. Вот если победа была почти невозможна, а ты добился её — это прекрасно. Допустим, ты встречаешь настолько красивую девушку, что даже боишься к ней подступиться. Победить такую нелегко. Одна мысль об этом приводит тебя в трепет. Но ты бросаешься в бой: поразить, очаровать её, заставить наконец отдаться тебе в знак признания твоей силы и неотразимости. Это — чистая, возвышенная, всепобеждающая любовь. Есть что-то романтическое в сопротивлении и в победе.

Однако действительность не совсем совпадала с его мечтами. Ни Дженни, ни другие девушки, которых, как ему казалось, он любил, не соответствовали его идеалу. Правда, было и волнение, и ощущение взаимной близости, и физическое влечение. Но в то же время Стив испытывал и угрызения совести, страшился неизвестного, беспокоился, как бы девушка не забеременела, и просто не знал некоторых элементарных вещей и мучительно сомневался в собственной потенции. Он думал, что любовь должна поглощать человека целиком, без остатка, а между тем в его сознании всё время оставался какой-то уголок, не поддающийся этому страстному влечению.

Продолжая обнимать Дженни, Стив расстегнул на ней блузку и стал шарить рукой по её тёплому упругому телу. В горле у него пересохло.

— Дженни... — хрипло прошептал он.

— Не надо!

На какое-то короткое мгновение на Стива нахлынули воспоминания детства, угрозы и запреты, грозные предостережения отца Валески, всякие страхи, которые он ему внушал. Но мгновение миновало. Стив снова отдался волне страсти и прильнул к Дженни.

— Ляг... — сказал он.

— Не надо, прошу тебя!

Он силой откинул её голову. Дженни схватила его за руки, вонзив в них ногти.

— Не надо!

В комнате едко пахло смолой; острый край доски, прикреплённой к стене, врезался Стиву в шею. Он поцеловал Дженни, губы её раскрылись под его поцелуем.

— Не надо!

— Почему?

— Я не знаю. Не надо!

Дженни отвернулась и беззвучно заплакала.

Стив отпустил её и сидел, наблюдая, как она, всхлипывая, качает головой. Он вдруг успокоился. Посмотрел вокруг себя. На полу под окном стоял ящичек с гвоздями. На улице шумели от ветра деревья.

Дженни всё ещё плакала тихо и печально. Стив обнял её.

— Я... не могу... не могу... — сквозь плач прерывисто повторяла она.

Стив молчал. Немного погодя она успокоилась и глубоко вздохнула. Стив встал. Дженни протянула ему руку, и он помог ей подняться.

— Ну, всё в порядке?

Дженни кивнула, и они пошли обратно через столовую, где вместо пола были перекладины. Вылезли через то же окно. Потом Дженни остановилась на углу у фонаря, покрасила губы и высморкалась.

Ночь была тёплая и тихая. Дойдя до дома Дженни, они посидели немного на террасе, тихо беседуя о том, как они будут проводить вместе каникулы Стива, как будут писать друг другу. Теперь Стив был полон нежности. Дженни казалась ему милой и грустной, она отошла уже куда-то в прошлое.

Наконец они попрощались. Поцеловав Дженни, Стив стоял на террасе и ждал, пока она не вошла в дом. Вот дверь захлопнулась, щёлкнул запор. Стив повернулся, сбежал с крыльца и зашагал по тёмным улицам.

Ночь была прекрасна. Дул лёгкий, прохладный ветерок, воздух был ароматен и свеж. По небу белой пылью рассыпались звёзды.

Теперь Стив Новак бежал. Грациозно, размашисто, полусогнув пальцы рук, он легко бежал по тихим улицам мимо спящих домов, под деревьями, шелестевшими листьями от ночного ветра. Он любил бегать. Бег давал ему ощущение силы. У него были сильные стройные ноги, и он мог бежать быстрее ветра, бежать без остановки в новую жизнь, где ничто не будет причинять ему боли, где нечего будет стыдиться. Быстрее! Он словно летел по воздуху, легко касаясь земли, чувствуя, как бьётся на шее пульс. Он бежал, забыв обо всём на свете. В нём пылал огонь, а холодный ветер звучал в ушах сладостной музыкой.

Стив, тяжело дыша, замедлил бег. Его наполнило ощущение силы и непобедимости.

Только сейчас Стив понял, где находится. Он пробежал мимо своего дома и теперь оказался в районе сортировочной станции за красильной фабрикой. На запасном пути стоял единственный товарный вагон. Фабрика была погружена в темноту. В воздухе чувствовался острый запах краски. Стив осмотрелся, словно впервые видел этот грязный, захламлённый городок. Ему хотелось смеяться. Всё-таки вырвался отсюда! Теперь он свободен.

Стив повернулся и зашагал к дому.

За неделю до отъезда Стив уволился с работы у Кубика. Сборы подходили к концу, осталось купить рубашки, галстуки и новый костюм. Костюм был подарком отца. В таких случаях, как покупка костюма, в прежние времена на помощь призывался Эдди Эйбрамс, но теперь Стиву не хотелось просить Эдди ни о каком одолжении. Он сам выбрал себе костюм — из коричневого твида с мелкими зелёными и оранжевыми крапинками. Стив был не очень уверен в своём выборе, но отец пришёл в восторг от костюма, а продавец заверил, что именно такие костюмы и носят студенты.

Вечером накануне отъезда Стив пошёл с отцом в бар к Мануэлю. В «Голубой лагуне» всё шло своим чередом. Мануэль сидел на высоком табурете за стойкой и читал программу скачек. За одним из столиков расположились юноша с красным лицом и маленькая блондинка. Стив не знал их. Из проигрывателя неслась музыка Шопена, аранжированная для джаза.

Мануэль был маленький шумный человечек с красным лицом, покрытым сеткой тонких прожилок, с неизменной чёрной итальянской сигарой в зубах. Среди завсегдатаев бара Мануэль пользовался большим авторитетом. К его мнению особенно прислушивались, если разговор шёл о лошадях или политике. Много лет назад он жил в Испании и занимал видное положение среди анархистов.

Отец заказал вино для себя и кока-колу для Стива. Мануэль спросил:

— Значит, уезжает?

— Завтра.

— Вот как. А куда?

— В Виргинию, — ответил Стив.

— Это хорошо. Увидишь там дерби.

— Дерби — в штате Кентукки.

— А я что говорю?

В географии Мануэль проявлял блаженное неведение.

— Совсем ты помешался на скачках, — ласково покачал головой отец Стива.

— Популярнейший вид спорта, — усмехнулся Мануэль. Потом вскинул вверх руку и, глядя в потолок, добавил: — Карамба!

Это «карамба» означало у него всё: раздражение, восторг, презрение, одобрение.

Он подсел к Стиву и пустился в рассуждения.

— Значит, в Виргинию. Уж ты им покажешь! Ты там будешь королём!

В глазах его вдруг появилось озабоченное выражение, и он повернулся к отцу.

— Как бы он у нас не стал аристократом, ещё заважничает, перестанет здороваться со старыми друзьями. — Мануэль сплюнул. — Карамба! Страна аристократов! Рекламы, костюмы с двумя парами брюк, помада для волос. Сплошные аристократы. Вот увидишь, и твой парень задерёт нос, когда вернётся из университета.

Отец что-то промычал. А Мануэль откинулся на спинку стула и неожиданно выпалил:

— Эх, хорош парень-то! Да они глазам своим не поверят, плакать будут от радости, когда увидят, как он бегает.

Мануэль принёс Стиву ещё стакан кока-колы и вновь наполнил бокал отца; себе он налил чистого виски.

— Я питаю глубокое уважение к учению, особенно к классической литературе. В молодости я много читал, — говорил Мануэль и, громко причмокивая, пил маленькими глотками виски. — Пусть получше изучает литературу и естественные науки. — Он обращался только к отцу, словно Стива здесь и не было. — Хорошо иметь сына, который едет учиться, а потом, может быть, станет доктором.

Мануэль встал и вернулся за стойку. Бар постепенно наполнялся людьми. За последние дни Мануэль постарался объявить всем знакомым, что Стив в канун своего отъезда зайдёт в «Голубую лагуну». Собрались товарищи отца по работе — Том Влатко, Джо Ковач, Лу Кестер, Майк Прибивич и долговязый Тони (никто никогда не помнил его фамилию). Они поздоровались с отцом и похлопали по спине Стива. Ян Новак сиял от удовольствия.

Потом пришли мистер Мариуччи из мясной лавки и старик Кокич из гаража. Всё весело смеялись, поздравляли Стива, предсказывали ему блестящие победы. Стив был им как родной сын; они радовались его успехам, когда он ещё мальчишкой гонял мяч на улице, потом, когда он играл в школе, они страстно болели за его команду, и победы Стива были их собственными победами. Каждый хотел пожать Стиву руку. Они с гордостью говорили:

— Будем следить за газетами.

Потом, когда все немного захмелели, Мануэль принёс увеличенную фотографию Стива. Это был сюрприз. Он добыл её у Эдди Эйбрамса, из газетных материалов. Фотография была вставлена в чёрную с золотом рамку.

— Напиши что-нибудь и поставь свою фамилию. Ну, пиши: «Моему доброму другу Мануэлю Прадосу».

Стив написал, зардевшись от удовольствия и смущения, и Мануэль повесил портрет над стойкой рядом с портретом президента Рузвельта и газетными фотографиями скаковых лошадей.

— Выпьем! — загремел Мануэль. — Платит хозяин. За нашего мальчика. Карамба! За мальчика с железными плечами!

Мануэль заставил отца влезть на стол, и все закричали:

— Речь, речь!

А отец, красный от гордости и вина, лишь смущённо твердил:

— Он хороший мальчик.

Постепенно друзья утихомирились и начали расходиться по домам. Каждый перед уходом торжественно пожимал Стиву руку. Мануэль сидел с отцом дольше всех.

— А может быть, он станет юристом, — рассуждал он, мечтательно покачивая головой. — Юристы зарабатывают большие деньги. Да и профессором неплохо бы стать. Оклады у них, правда, невысокие, но зато какое уважение!

— Пусть будет кем хочет. Он сам выберет, — сказал отец.

Ему было приятно слушать рассуждения Мануэля. Столько прекрасных возможностей открывается для его сына! Но всё уже решено: Стив будет инженером.

Стив терпеливо слушал, блуждая взглядом по бару: грязный пол в окурках, погнутая картонная пивная реклама с прикреплённым к ней американским флажком, ярко освещённый проигрыватель. Стив закрыл глаза и мгновенно перенёсся из стен этого помещения с его сладковатым запахом скисшего пива в чистый, утопающий в зелени университетский городок, в здание с величавыми колоннами. На душе стало радостно и тревожно.

— Я предсказываю, — между тем продолжал Мануэль, — я предсказываю, что этот мальчик станет учёным и знаменитым. — С многозначительным видом он пожал отцу руку и добавил:

— Я вас поздравляю.

— Благодарю, — ответил отец. Он поднялся и, покачнувшись, повернулся к Стиву. — Пойдём. Тебе завтра рано вставать.

Когда они пришли домой, Ян включил свет на кухне и повернулся к сыну.

— Утром я тебя уже не увижу. Хочу попрощаться с тобой, — сказал отец. В голосе его звучали мягкие нотки, хотя лицо было по-прежнему хмуро. — Мне хочется сказать, что я счастлив оттого, что ты едешь. Никогда я не был счастливее, чем сегодня.

Отец мучительно искал нужные слова, но никак не мог их найти, и тогда он сделал так, как всегда: он сказал всё про себя и поверил, что сказал это вслух. «Будь хорошим мальчиком, Стив, — сказал он. — Учись не за страх, а за совесть. И на прощание разреши мне поцеловать твои сильные руки».

— Я приеду на рождество, — сказал Стив.

— Ну, конечно.

Они постояли ещё немного в неловком молчании. От отца несло винным перегаром, и Стив почувствовал лёгкое отвращение. Отец растерянно смотрел на него потухшими голубыми глазами, потом пробормотал что-то невнятное и отвернулся.

Стив пошёл в ванную комнату и машинально приступил к своему сложному вечернему ритуалу. Он долго и внимательно разглядывал себя в висящий над раковиной маленький осколок зеркала: сначала тщательно осмотрел свою шевелюру — нет, лысеть он начнёт не скоро; с глазами тоже всё в порядке, только немного покраснели от дыма в баре. Не следовало ему там долго задерживаться — в таком заведении немудрено и вовсе испортить себе глаза. Стив внимательно осмотрел лицо: нет ли каких-нибудь прыщей? На переносице он обнаружил красное пятно. Стив потрогал это место пальцем — чуть-чуть припухло, потом оскалился и осмотрел белые неровные зубы. Крепкие зубы, Стив был доволен ими. Потом он разделся донага, встал на цыпочки и, подняв кверху руки, почти коснулся потолка. Сделал шесть глубоких вдохов и выдохов. Он читал когда-то, что обычно человек не выдыхает весь воздух из лёгких, и ему казалось, что нижняя часть лёгких наполнена застоявшимся, испорченным воздухом. Вот теперь он выдохнул его и заменил свежим.

После этого Стив расстелил на полу ванной комнаты полотенце, лёг на него и, вытянув ноги, начал поднимать и опускать их. Проделав это упражнение пятнадцать раз, он стал как бы крутить ногами велосипедные педали — сделал сто оборотов, затем лёг на живот и тридцать раз коснулся грудью пола и снова приподнялся на вытянутых руках. Ему было приятно чувствовать, как напрягаются мускулы. Это было ощущение жизни.

Стоя под душем, Стив долго скрёб тело жёсткой щёткой, пока не покраснела кожа. Он с удовольствием и гордостью разглядывал подтянутый живот и гладкие твёрдые мускулы на руках и ляжках. Душ был простой, над ванной. Стив мечтал о настоящем душе со стеклянной кабиной и сильно бьющей струёй воды. В Джексоне такие души, конечно, есть.

Помывшись, он начал энергично растирать тело полотенцем, потом попудрил под мышками, в паху, под коленками и между пальцами ног. Вся эта процедура доставляла ему почти чувственное наслаждение. Тщательно вычистив зубы, Стив помазал белой цинковой мазью красное пятнышко на переносице, в глаза закапал по две капли лекарства «от переутомления», которое взял у мистера Кубика.

Наконец процедура была окончена. Как приятно чувствовать себя сильным и свежим! Стив всегда тщательно следил за своим здоровьем. Это была вовсе не мнительность. Стив и не думал о болезнях. Но он знал, что в здоровом теле источник его безопасности и уверенности в себе. Стив подсознательно чувствовал, что всякая болезнь и недомогание могут помешать осуществлению его планов.

Сняв с крючка за дверью свою пижаму, Стив надел её и направился через прихожую в спальню. Свет в комнате был выключен. У окна сидел Джои, устремив взор в ночную тьму.

— Уже первый час ночи, — сказал он не оборачиваясь. — А ты, оказывается, и вправду едешь. На кой чёрт тебе это нужно?

Джои был похож на мать: небольшого роста, худенький и хилый, на руках набрякли синие вены. Глаза у Джои были большие и тёмные, глубоко запавшие.

Четыре года назад, когда Джои уходил в армию, у него была густая чёрная шевелюра. Теперь волосы сильно поредели на висках. Высокий лоб и бледное, измученное лицо делали его похожим на аскета, на старого монаха со средневековой картины.

Стив разделся, не зажигая света.

— Студент! — сказал Джои, продолжая смотреть в окно. — Мой младший брат собирается стать образованным человеком. Образованным сопляком. Вот она — жизнь: один сын становится учёным, а другой — забулдыгой.

Джои встал и достал из своего ящика комода бутылку рому.

— Там, на Тихом океане, мы бывало говорили: «В сорок восьмом нас встретят с музыкой, а в сорок девятом будем стоять в очередях безработных». Хочешь выпить?

— Нет.

— Выпей — не помрёшь.

— Не люблю.

— «Не люблю», — передразнил Джои и опять сел к окну с бутылкой в руке. — И это мой брат — слюнтяй, умеющий бить ногой по мячу. Мой брат красуется в газетах. Важная особа. Бог мой!

«Если он будет ко мне приставать, я его стукну», — подумал Стив.

Джои, не моргнув глазом, залпом выпил ром и поставил стакан на подоконник. Затем поднял бутылку и налил себе ещё.

— Салюд! — сказал он с короткой усмешкой. — Салюд, тьемпо, песета.

— Что?

— Это по-испански. Есть такой тост. Один парень из нашей части научил меня. Он был миномётчик, мексиканец. Из Техаса.

Джои сосредоточено рассматривал стакан.

— Мексиканец из Техаса. Техасец из Мехаса.

— Что это значит?

— Эх ты, студент! — усмехнулся Джои. — Здоровье, время и деньги — вот что это значит, студент. Здоровье, время и деньги — на что они нужны, если их не тратить? Не ты можешь говорить только первую половину тоста.

Джои выпил ром и налил ещё.

Прошёл почти год с тех пор, как Джои вернулся домой. Первая встреча с ним на вокзале произвела на Стива настолько удручающее впечатление, что он долго не мог от него оправиться. Он не представлял себе, что Джои такой маленький. Причём как-то по-особенному маленький: бесформенный, словно у него перебиты все кости. Вид Джои вызывал беспокойство, и Стив не любил об этом думать. Раньше Джои был смешлив и полон энергии. Шутил он незло, просто оттого, что его переполняла буйная радость жизни и неподдельная любовь к людям. Джои расхаживал по улицам беспечный и весёлый, громко приветствовал знакомых, острил, дурачился. Он был само дружелюбие. Все его знали и любили. Стив в ту пору завидовал умению брата обращаться с соседскими девушками. Джои был добродушен и покладист, он заразительно смеялся и смешно вышагивал, словно петух.

Но теперь он стал совсем не тот. Бо́льшую часть времени Джои проводил дома и выходил только на поиски работы. Возвращался он всегда угрюмым, ни с кем не разговаривал. Прежнего веселья не было и в помине: оно уступило место мрачной отчуждённости и цинизму.

Стив и раньше никогда не был по-настоящему близок с братом, наверное потому, что Джои всё было некогда, он всегда был занят тысячью дел. Кроме того, на все попытки младшего брата завязать беседу Джои почему-то отвечал таким холодным вопрошающим взглядом, что у Стива пропадала всякая охота разговаривать с ним. Теперь же этот взгляд стал жёстким и насмешливым, и смотрел так Джои уже не только на Стива.

— Отец тебя к Мануэлю водил? Похвалиться?

Они так и не включили свет в комнате. Стив лёг на кровать и молча наблюдал за Джои.

— Вся беда в том, — продолжал Джои, — что у меня нет образования. Знал я одного парня в интендантстве — образованный, университет окончил. Сукин сын! Пары ботинок не даст, даже если ты подыхать будешь. Он их лучше продаст. И продавал. Теперь, я слышал, у него прачечная в Буффало. Богатеет, поди. Образованный!

Джои встал.

— Кубик приходил сегодня. Кто позволил тебе просить, чтобы он взял меня на твою работу?

— Я просто подумал...

— «Подумал»! — насмешливо повторил Джои. — Пошёл ты ко всем чертям вместе со своим мистером Кубиком! Не хочу я эту паршивую работу. Посыльный с неполным рабочим днём! Шестнадцать долларов в неделю! Кому она нужна, такая работа?

— Ну, ладно, — сказал Стив, желая закончить разговор.

— Так-то брат. Умён ты очень. Побыл бы годика два на Тихом океане, так не был бы таким умником.

Стив затрясся в бессильном гневе. Что он пристал к нему с этой войной? Разве его вина, что он был тогда слишком молод для армии? Когда война закончилась, ему только-только исполнилось семнадцать. Чёрт побери, будь он постарше, разве он не пошёл бы на фронт?

— Брат-то мой! Шишка на ровном месте.

— Ну, ладно. Брось.

— Ты мне не приказывай, птенец!

В дверях появился Ян.

— Что случилось? Почему вы ссоритесь? Ты мог бы быть поласковее, Джои, ведь Стив последнюю ночь дома.

— Ну да, конечно, защищай его. Важная персона! Портреты в газетах!

Отец покачал головой.

— Ну к чему ты это говоришь? Что ты на него орёшь? Он же твой брат.

— Я ору, потому что он раздражает меня. Чего он вырезает все газетные заметки, в которых упоминается его имя?

Отец подошёл к Джои и осторожно закрыл ему рукой рот.

— Не надо.

Потом снова покачал головой, нахмурился и медленно пошёл к двери. Уже выйдя из комнаты, он обернулся и сказал:

— Не ссорьтесь.

Стив лежал в темноте, глядел на Джои, силуэт которого вырисовывался на фоне окна, и с горечью думал: «Ну почему он такой?»

— Когда мы были на Тихом океане, — вдруг сказал Джои, — я иногда смотрел на звёзды и думал: ведь они светят и над Нью-Джерси, над нашим домом. Понимаешь? — В голосе Джои слышались мягкие нотки. — Иногда по ночам бывало чертовски холодно. Кажется, на Тихом океане всегда тепло, а на самом деле там такие холода бывают... На острове Окинава в сторожевом охранении мы обнимали друг друга, чтобы согреться. Сидишь и держишь в своих объятиях какого-нибудь верзилу с собачьей мордой, словно это красивейшая женщина в мире. Я прямо коченел от холода. Был в нашей части один парень, по имени Джарвис. Как раз перед тем, как нам идти на линию фронта, он получил из дома посылку со всякой всячиной. В ней были домашние туфли на меху, крем для смягчения кожи, баночки с икрой и анчоусами. Впервые в жизни попробовал я тогда икру.

— Не знаю, почему мне вспомнился этот случай, — продолжал Джои. — Наверное, потому, что уж очень глупо было посылать парню такую ерунду. Туфли Джарвис пустил по кругу — мы все по очереди немного походили в них. Когда мы двинулись на линию фронта, туфли пришлось бросить. Но крем для смягчения кожи он всё-таки взял. На горном перевале было ужасно холодно, и мы все намазались этим кремом. От нас воняло, как от дешёвых проституток. В тот самый вечер Джарвису и оторвало ногу. На мине подорвался. Мы даже не знали, куда она делась, его нога.

Джои задумчиво продолжал:

— А хороший был парень этот Джарвис. Где он сейчас? Наверное, сидит где-нибудь у речки со своей деревянной ногой.

Стив встал с постели и подошёл к окну, у которого сидел Джои.

— А тебе, братишка, неплохо будет в университете, — сказал Джои. — Ты там покажешь себя.

Он отвернулся от окна и взглянул на Стива. Луна светила мягким белым светом, и Стив разглядел на лице брата слабую, смущённую улыбку.

— Я буду писать тебе, — сказал Стив.

— Конечно, пиши.

Они помолчали, потом Джои сказал:

— Ложись, братишка. Тебе надо поспать.

Стив вытянулся на кровати, слушая, как в кухне тикают часы. Тиканье казалось оглушительным и зловещим. Почему-то Стив ненавидел эти часы. Он закрыл глаза и тут же вспомнил сон, который он уже видел несколько раз: он сидит на краю кровати, а возле него лежит девушка. Она ещё очень юная, почти ребёнок, и очень красива. Девушка смотрит на Стива со странной, насмешливой улыбкой. Стив наклоняется и начинает раздевать её. Она не противится этому, а только лежит и смотрит на него, загадочно улыбаясь. Потом улыбка её становится печальной и жалостной. Она по-прежнему лежит без движения. Стив снял с неё бельё (бельё было тонкое, кружевное) и вдруг с ужасом увидел внизу её живота огромный безобразный шрам, похожий на старую зажившую рану или на след от сильного ожога. А девушка всё смотрела на него, чуть повернув к нему голову. Глаза её были полны горя и жалости.

Воспоминание об этом сне вызвало у Стива чувство отвращения, и он заставил себя не думать о нём. Где-то в ночной мгле посвистывал паровоз. В кухне тикали часы.

Уже засыпая, Стив смутно осознал, что Джои всё ещё сидит у окна, и ему показалось, что оттуда доносятся какие-то приглушённые звуки, словно кто-то плачет в темноте.

Сквозь сон Стив с удивительной ясностью подумал, что Джои одинок и несчастен и что они могли бы помочь друг другу, как те солдаты, которые обнимались, чтобы согреться. Утром он скажет об этом Джои.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, Стив уехал. Джои спал лицом вниз, зарывшись головой в подушку.

Глава третья

Университет был величественно спокоен. Падали первые листья; они лежали на ступеньках лестницы, ведущей в библиотеку, — красные и зелёные. Под деревьями грецкого ореха вились дорожки, посыпанные толчёным красным кирпичом. Одна из них огибала Мемориальный зал, над дверями которого высечены имена Вергилия, Платона, Галилея, Декарта, Дарвина. Другая дорожка вела к часовне с окнами из цветного стекла. Там в полутёмных прохладных нишах висели порванные боевые знамёна Конфедерации, письма в рамках, подписанные Джефферсоном Девисом и Джебом Стюартом, портреты Брекинриджа, Лонгстрита и Ли в золочёных рамах.

Университет Джексон расположен в Женеве, маленьком городке штата Виргиния. Стиву городок понравился: чистый и мирный, с широкими улицами, обсаженными кизилом и вековыми дубами. Женева — старый городок. На его главной улице всё ещё стоят строгие белые особняки, какие строили в девяностых годах восемнадцатого века, с резными дверями и медными дверными молотками с изображением распростёртого орла.

Стиву казалось, что именно здесь, в Виргинии, у подножия Голубого Хребта, и начинается подлинная Америка, страна, о которой рассказывается в книгах по истории и о которой они пели в школе:

О, ты прекрасна простором неба,

Янтарным морем зерна...

Стив верил, что именно по этим дорожкам ступал Джефферсон, именно здесь худощавые люди, вооружённые охотничьими ружьями, совершали свои незабываемые подвиги.

Да, это и есть настоящая Америка: поют в ясном небе скворцы и щеглы, растут среди душистых трав дикие сливы и вишни, а с гор на долину смотрит рыжая лисица. Такой Америки Стив никогда ещё не видел. Он только мечтал о ней, перелистывая страницы книг, с которых веяло седой стариной. И вот теперь Стив становится частицей этой Америки.

В Виргинии стояла тёплая осень. В сентябре было как в разгар лета: небо походило на голубой фарфор, вечером в воздухе плыл аромат цветов. Стив пребывал в состоянии приятного возбуждения, ему казалось, что всё это ему чудится. Впечатлений было так много, что он никак не мог собрать их вместе, осмыслить.

По утрам, во время занятий, когда окна аудитории распахнуты, а лучи солнца падают длинными полосами на столы, с университетского двора доносилось убаюкивающее эхо голосов:

— Как провёл каникулы, дружище? Чертовски не хочется возвращаться, правда?

— Ба, да ведь это старина Энди! Вот здорово!

— А ты хорошо выглядишь.

— Ну, как Виргинский пляж, ничего?

— Скучно, как на кладбище.

— Кто приехал? Флика видел?

— Старина Флик перешёл в Йель.

— Да ну!

— Правда.

— Жаль, чёрт возьми.

— Ну, пока, друг. Видно, ты не очень-то рвёшься на занятия.

— Да, чёрт, не хочется начинать.

В воздухе плывут голоса, дружеские, уверенные. На террасах студенческих клубов, в кафе Мэрфа сидят молодые люди. Видно, их связывает старая дружба; Стив чувствует себя чужим среди этих весёлых компаний.

Студенты не спеша прогуливаются по дорожкам. В столовой множество незнакомых лиц, смех, звон стаканов, стук ножей. Странные дни — словно его посвящают в ритуал какого-то тайного общества. У всех студентов есть жёлтая книжечка, так называемая «библия»; в ней правила поведения и тексты студенческих песен. Есть у них и свой президент, который, щуря глаза, вежливо разъясняет новичкам систему отличий, установленную в Джексоне. Правил, формальностей, обрядов, традиций бесчисленное множество. Одно из правил требует, чтобы студент как можно быстрее запомнил имена своих товарищей по группе. Дух Джексона — дух дружбы. Но есть правило, согласно которому новички не могут ходить по некоторым дорожкам, по традиции закреплённым за студентами старших курсов. Кроме того, они должны носить маленькие чёрные кепки «динки» и чёрные галстуки, они должны знать слова всех университетских песен и всегда иметь при себе спички и жевательные резинки, на случай если к ним обратится за тем или другим кто-нибудь из старшекурсников. Им надлежало также выучить наизусть длинную надпись над портретом Роберта Ли в часовне. Надпись начиналась так: «Честь превыше всего...»

Стив испытывал приятную гордость оттого, что его допустили к этим обрядам. Ему казалось, что они воскрешают достоинство, порядок и наследие великого прошлого, то есть всё то, чего лишена была бессмысленная жизнь в захудалом городишке, не знающем героических традиций страны.

Вся футбольная команда жила на верхнем этаже ветхого серого здания, прозванного в насмешку «Голубятней». Комнаты с грязными стенами, мебели совсем мало: шаткий стол, несколько стульев с прямыми спинками, изношенное кресло, старые бюро и кровати.

В одной комнате со Стивом поселились Клейхорн и Хауслер.

Фрэнсис Клейхорн был бледный, застенчивый паренёк с прямыми светлыми волосами, свисавшими ему на лоб. Он говорил мало, но внимательно слушал и беспрестанно нервно пересчитывал зубы копчиком языка. По его виду нельзя было предположить, что он футболист, — уж очень он казался худым и хрупким. Клейхорн играл крайним нападающим в команде средней школы, затерявшейся где-то среди холмов восточной Виргинии. Эта команда не так давно неожиданно добилась крупной победы в Ричмонде. На этой встрече присутствовал Белфридж, и на него большое впечатление произвели быстрота Клейхорна и его умение принимать мяч.

Стиву понравились мягкость и застенчивость Клейхорна, и они сразу же подружились. Отец Клейхорна работал мастером прядильного цеха на хлопчатобумажной фабрике. Это был суровый, ограниченный человек, не видевший смысла в образовании. Но Клейхорну всё же удалось закончить среднюю школу. А потом он принял приглашение Белфриджа поступить в Джексон. Сделал он это по настоянию матери — сельской учительницы, которая сама даже не окончила средней школы. Мать Клейхорн обожал.

— Мама заводила для меня пластинки. Для неё патефон — самая драгоценная вещь на свете. А отец совсем другой — упрям как осёл. Толстокожий баптист, ничего не смыслит в земных радостях. Хорошо ещё, что он не прикасается к этому патефону.

Мать научила Клейхорна любить и понимать музыку. Раз в неделю он ездил на автобусе в Линчберг учиться играть на саксофоне. Этого мать добилась вопреки воле отца.

— Мама всегда пела. Она родилась в деревушке у подножия холма, недалеко отсюда. У неё и голос такой же, как холмы: высокий, одинокий. Прекрасный голос. Я никогда не слышал красивее.

Третьим жильцом их комнаты был Джин Хауслер, жилистый, сильный парень, сын шахтёра из Западной Виргинии. У него были чёрные волосы, колючие чёрные глаза и тонкие хищные губы. Хауслер и сам с гордым видом называл себя «гнусным сукиным сыном». Для университета он был уже переростком: двадцать шесть лет. Успел побывать на войне — служил в Италии пулемётчиком в эскадрилье бомбардировщиков «Б-24». Университет ему был нужен лишь для того, чтобы создать себе известность и стать профессиональным футболистом.

В команду также входили Краузе, по прозвищу Лось — высокий добродушный блокировщик с металлургического завода Маккиспорта; огромный, нескладный Местрович, больше похожий на ломовую лошадь, чем на студента подготовительного медицинского курса, и Уиттьер, высокий смуглый красивый молодой человек, выходец из старинной ричмондской семьи. В Джексоне он чувствовал себя как дома. Он играл полузащитником в составе сборной штата, прекрасно танцевал и пользовался большой популярностью среди студентов. С момента его появления в университете старшекурсники приглашали его на все вечеринки и танцы.

Уиттьер был типичным питомцем Джексона. Одевался он изысканно-небрежно, носил старые фланелевые брюки и дорогие, но неотглаженные твидовые пиджаки — такая неряшливость в одежде считалась модной.

За исключением Уиттьера, никто из студентов Джексона не заводил дружбу с футболистами. В Джексон поступают юноши из приготовительных школ восточных штатов и военных училищ юга. У них есть деньги, и держатся они с холодной самоуверенностью. Говорят на изощрённо-вульгарном жаргоне, словно это их особый язык. Стив понимал, что он ещё не принадлежит к этому кругу, и в смущении отступал под сень «Голубятни», где по вечерам собиралась своя компания. Говорили, как положено, обо всём — от женщин до футбола.

Клейхорн обычно садился в углу с саксофоном и задумчиво наигрывал «Грустный бэби». Разговор вёл Хауслер.

— Взять, к примеру, музыкантов: ненормальные люди. Тихопомешанные, — говорил он. — Когда я работал в Чарлстоне на шахте «Уголь и карбид», то жил вместе с одним парнем, он играл на трубе. Так этот парень всё записывал: с какими девочками гулял, что ел на обед — одним словом, всё. У него было нечто вроде шифра: значки какие-то, звёздочки... Совсем рехнулся парень.

Клейхорн оторвался от саксофона и сказал:

— Раньше я играл на виолончели. Но у меня был дядя, который играл в симфоническом оркестре в Северной Каролине, и вот этот оркестр обанкротился. Тогда я взялся за саксофон.

— У этого трубача, — продолжал Хауслер, — никогда не было ни цента. Однажды его пригласили поиграть на танцах, и он заработал пятнадцать долларов. На следующий день приносит под мышкой коробку, а в ней — пара ботинок фирмы Флоршейм. Дурак-дураком, а ботинки модные, с острыми носами! А ещё как-то заработал деньги — купил себе котелок.

— Если хочешь подработать немного, надо играть на джазовых инструментах, — сказал Клейхорн и снова принялся за свою заунывную песенку.

— Музыкант, — съязвил Хауслер. — Нет, вы только посмотрите на этого музыканта!

Клейхорн снова прервал игру.

— Я рассчитывал устроиться в каком-нибудь пароходном оркестре на летнее время. Один парень таким манером сплавал на Кубу. — Он умолк, потом неуверенно добавил: — В оркестре мне не приходилось играть, но в Линчберге у нас был струнный квартет.

— «Струнный квартет»! — передразнил Хауслер. — Этот юноша играл в струнном квартете. Прелестно!

«Чем-то этот Хауслер похож на Джои, — думал Стив. — Та же кривая, насмешливая улыбка, тот же тихий, безжалостный голос».

— Как только ты начнёшь бриться, сынок, приходи ко мне, — продолжал дразнить Клейхорна Хауслер, — я подыщу тебе бабу. Настоящую, с аппетитным задом. Вот тогда, Клейхорн, и кончится твоё детство. Ты знаешь, девственность может погубить человека. Я знал одного парня, который оставался невинным до сорока лет, а потом у него сошли ногти.

Но, как и в Джои, в Хауслере чувствовалась какая-то раздвоенность. Изредка на него вдруг нападала откровенность.

— Первое, что я помню из моего детства, это взрыв в шахте, — рассказал он однажды. — Мне тогда было лет пять, не больше. Как сейчас помню: солнечный день, я играю на кухне, и вдруг завыла сирена. Мать кинулась на улицу, я за ней. У спуска в шахту собрались все жители нашего городка, кроме тех, кто был внизу. Джо Чивер стоял в кругу женщин и плакал: он в тот день заболел и не пошёл на работу. Потом стали выносить тела убитых. Страшное зрелище! Я протиснулся к самым носилкам. Там были и Джейк Шмидт, и Чаб Рэвич, и мой дядя Артур — он был председателем профсоюза. Взрывом с них сорвало одежду. Глаза вылезли из орбит, и врач никак не мог их закрыть. Потом вынесли моего отца. Он был жив, но весь изуродован. Руки были такие, словно их пропустили через мясорубку. Когда мать увидела его, она так страшно захохотала, что я оцепенел от ужаса. Я этот смех не забуду никогда в жизни. Она смеялась всю дорогу, пока мы не донесли отца до дома и не положили его на кровать. Помню, я простоял возле матери всю ночь, а она даже и не заметила, что я стою. Я тогда выпил столько кофе, что у меня закружилась голова. Спать так и не лёг.

Спортивные успехи каждого из членов команды стали известны очень скоро. Все знали, что Стив уже два года подряд числится игроком сборной команды штата, что он установил новый рекорд в количестве набранных очков и что в прессе его называли кандидатом в одну из школьных сборных команд Америки. Когда разговор заходил о футболе, Стив оживлялся, проявлял красноречие, и к его мнению прислушивались, но, когда говорили на другие темы, он чувствовал себя совершенно беспомощным. Впервые Стив осознал, до какой степени узок был мир Белых Водопадов.

Краузе как-то сказал:

— Ну и городишко наша Женева! Словно вымер — ни одной стоящей бабы. Знаете, я, как легавый пёс, обрыскал всю главную улицу. Ничего! Есть в аптеке одна дама, по имени Мария, да и той лет пятьдесят, если не больше.

— Вот в Неаполе была у меня девка, — сказал Хауслер. — Ниной звали.

Он сделал многозначительную паузу.

— Какой зад! Твёрдый, как бетон, и маленький. Красота! Гладкий, как башка у Краузе.

Краузе покраснел. Он мучительно страдал из-за своих редких волос. Комод его был уставлен мазями, кремами, средствами для укрепления волос и особыми щётками. Каждый вечер, ложась спать, он тщательно массировал голову маленьким электровибратором.

— А у тебя была когда-нибудь девушка по имени Нина? — лениво спросил Клейхорна Хауслер. — Была, говорю, у тебя в Неаполе девушка, которую звали Ниной? Черноволосая такая? Да была ли у тебя вообще какая-нибудь девушка? Или ты девственник, Клейхорн? Ответь своему папе!

Клейхорн смущённо улыбался.

Стив в раздражении встал.

— Пошли, Клей, прогуляемся, — он похлопал Клейхорна по тонкой талии. — А то совсем зажиреешь.

— Вот Новак — это да! — сказал Хауслер. — Этот неотразим. Вид у него такой, будто он целый женский монастырь обслужить может.

Стиву было неловко признаться, что он ни разу не спал с женщиной. Даже с Дженни не спал. Дурачился он с ней много, и будь он чуточку поувереннее... Все ребята вокруг только и знают, что говорят о своих победах над женщинами, хвастают, рассказывают анекдоты, а вот когда ты остаёшься с девушкой наедине, всё получается иначе. Дженни всего на свете боялась: исповеди, беременности. И потом, некуда было пойти, не было какого-нибудь тёплого местечка, где можно побыть с девушкой наедине. В гостиной всегда сидела мать Дженни. Гудзонский парк полон людей. Однажды ночью они забрели в чей-то сад и вошли в беседку. Но был ноябрь, холод так и пробирал. Дженни закоченела, когда Стив расстегнул на ней блузку. А в последний раз, когда они влезли в недостроенный дом, он мог бы добиться своего, если бы очень захотел, но что-то нашло на него тогда.

Стив вспомнил лицо Дженни с мягкими, неясными чертами, вспомнил, как она стояла на мосту и смотрела на огни в реке, и вдруг почувствовал прилив нежности. Надо обязательно написать ей.

— Знаешь, как надо поступать с женщинами? — поучал Клейхорна Хауслер. — Надо поменьше с ними церемониться. Пусть им будет больно. Они любят страдать.

В первую неделю занятий не было. Проходила регистрация, новички знакомились с деканами факультетов. Деканом Стива был мистер Мегрот, маленький, круглый, как Будда, человек. Он сидел, втянув голову в сгорбленные плечи, а на его мясистом лице было написано весёлое любопытство.

— Так, значит, на технический?

Мистер Мегрот легонько побарабанил пальцами по карточке с расписанием занятий для Стива.

— Но почему именно на технический?

Пока Стив думал, что сказать, Мегрот сам ответил на свой вопрос:

— А почему бы и не на технический? Мы живём, молодой человек, в эпоху специалистов — инженеров, химиков, ихтиологов! Специализируйтесь!

Он выговаривал это слово старательно, по слогам: «Спе-ци-а-ли-зи-руй-тесь!»

— Это необходимо, сэр.

— А какая техника вас интересует? Гражданская, химическая или разрушительная? — Мегрот, сжав губы, еле заметно улыбнулся собственной шутке.

У него были маленькие очень белые руки, и, разговаривая, он непрерывно двигал ими. Торопливой скороговоркой он изложил Стиву его учебную программу: математика, одна из естественных наук (ботаника, биология или химия — неважно какая, хотя для будущего инженера важнее всего, вероятно, химия), язык и литература.

— Я буду вести у вас английский язык. Скучный и дурацкий предмет, не правда ли?

И сам же решительно ответил:

— Конечно, дурацкий!

Мегрот расспросил Стива о его прошлой жизни. Слушая ответы, он коротко кивал головой.

— Футболист, значит? Очень неразумно с их стороны прикреплять вас ко мне, Новак. Я преподаватель английского языка. Английского языка, понимаете?! А вас надо было послать к одному из инструкторов физического воспитания. Или по крайней мере к кому-нибудь с технического факультета. Тем не менее...

Мегрот положил карандаш, аккуратно расставил по своим местам все предметы на письменном столе и почти с женским жеманством сложил свои маленькие ручки, показывая, что аудиенция окончена.

Начало тренировок было назначено на середину недели. Во вторник команда собралась в домике на стадионе, чтобы получить спортивные костюмы. Старая университетская команда тренировалась уже около месяца начиная с августа, когда футболисты жили в горах, в специально построенном лагере.

Стив и Клейхорн вышли на тренировочное поле, чтобы посмотреть, как они играют. Стиву показалось, что игроки чересчур медлительны и неповоротливы. Передачи неточные и недостаточно быстрые, блокировка слабая.

Клейхорн наблюдал за игрой с беспокойством.

— Да, это не то, что в школе. Боюсь, что так играть я не смогу. — Он покачал головой. — Я играю плохо. Вообще ни на что не гожусь. Видно, попал сюда по счастливой случайности.

Чтобы успокоить его, Стив предложил пойти в музыкальную комнату. Совершая свой первый обход территории университета, Клейхорн обнаружил в зале Галлатина библиотеку грампластинок. Он уже раза два водил туда Стива и ставил свои любимые вещи. Чаще всего это была мелодичная, эмоциональная музыка Чайковского и Рахманинова.

Первое знакомство с музыкой не заинтересовало Стива. Он ходил с Клейхорном лишь для того, чтобы доставить ему удовольствие. Но на этот раз музыка завладела им. Мысли Стива витали в далёком, странном мире. Музыка доставляла ему эстетическое наслаждение, она воскрешала образы и воспоминания, заставляла вновь пережить прежние дни: улица в сумерках, из лавчонок, мимо которых он идёт в школу, тянет сыростью, шуршат сухие листья под ногами...

Стив виновато взглянул на товарища. Ему хотелось стряхнуть с себя воспоминания. Клейхорн почувствовал его волнение и выключил проигрыватель. Они посидели немного молча, потом заговорили о кругосветном путешествии, которое совершат на пароходе следующим летом. Это путешествие им ничего не будет стоить: Клейхорн поступит в пароходный оркестр, а Стив наймётся матросом. Они настолько увлеклись обсуждением подробностей, что в тот момент и вправду поверили в свою затею. Потом, вдруг устыдясь серьёзного вида, с которым они всё это обсуждали, приятели рассмеялись и начали иронически расписывать, как их величественный караван прибудет наконец в гарем индийского султана, как он выйдет к ним, опоясанный бриллиантовым поясом, и они вдруг узнают в этом султане бывшего левого полусреднего команды Дартмутского университета.

Так, смеясь, они вышли рука об руку на улицу и, вдыхая прохладный воздух осеннего дня, направились в Женеву выпить у Мэрфа по стакану кока-колы.

В тот вечер все сидели на «Голубятне» и болтали, как обычно. Уиттьер и Краузе развалились на кроватях. Вдруг Хауслер вскочил.

— Последний вечер перед тренировками. Может, гульнём? Ну, кто пойдёт за пивом?

— Я хочу выспаться, — сказал Стив.

— Брось, стакан пива не причинит тебе никакого вреда.

— Нет, меня уволь.

Уиттьер лениво спустил ноги на пол и сел на край кровати.

— Никаких гулянок. Обойдёмся без пива и без глупостей. Тренировки ведь начинаются!

— Чепуха, — сказал Хауслер. — Тренироваться будем завтра, а сегодня погуляем. Клейхорн! Сыграй что-нибудь на своём чёртовом саксофоне.

— Гуляйте в другой комнате, а я ложусь спать, — сказал Стив.

— Правильно, Новак, — отозвался Хауслер. — Ложись спать. Зашибай деньгу. — Хауслер подошёл к столу, на котором сидел Стив. — Сколько они тебе будут платить, Новак?

— О чём ты говоришь?

— Ты знаешь, о чём. Сколько они тебе положили? Как это говорят девки на Виа Сестина: «Пер куанто?» Ну скажи, Новак, не ломайся. Сколько будешь получать?

— Не знаю, — ответил Стив. — Наверное, столько же, сколько все.

— Но всё-таки?

— Меня будут бесплатно учить.

— Чепуха.

— Почему чепуха? Я люблю играть в футбол и хочу получить образование. Я очень доволен.

— Брось рассказывать сказки. Сколько получаешь?

— Я уже сказал, мы ни о какой плате не договаривались.

— Неужели правда? — Хауслер пристально посмотрел на Стива и медленно проговорил: — Ты рехнулся. Пойди и договорись. Договорись сейчас же. Пока есть время. Если они не согласятся, ты ещё можешь устроиться в другом месте. Не будь дураком, Новак.

— Зачем ты лезешь не в своё дело, Хауслер? — возмутился Уиттьер.

— Сколько на твоём счету очков? — спросил Стива Хауслер. — Когда ты был в средней школе, сколько ты набирал очков? Назови среднюю цифру.

— Примерно одиннадцать очков за игру.

Хауслер тихонько свистнул.

— Требуй шестьдесят долларов в месяц. Ты легко их получишь.

— А сколько они тебе платят, Хауслер? — спросил Стив.

— Обо мне — другой разговор. Я четыре года не играл. Меня взяли потому, что я хорошо играл в школе. Но это было давно. Пока служил в армии, многое могло измениться. Я для них загадка. Посмотрят, что из меня получится в этом сезоне. Если дело пойдёт на лад, то не беспокойся, я своё возьму.

Хауслер поджал губы и взглянул на Стива.

— Шестьдесят долларов в месяц. Свободно дадут.

— Говорю же тебе, что я приехал сюда учиться.

— Чепуха. Требуй денег. Не будь простофилей. Ты думаешь, зрителей они пускают бесплатно? Ведь это же грабёж, чистый грабёж!

Стив видел, что Уиттьер наблюдает за ним. Он понимал, что должен сделать выбор между ним и Хауслером. И к чему только Хауслер затеял этот разговор? Чёрт возьми, а что если он прав? Но, с другой стороны, не в деньгах же одних дело, ведь это Джексон! Словами трудно всё объяснить. Университетский городок, картины в часовне, старые песни — всё вместе это и есть Джексон. Но об этом не расскажешь...

Стив чувствовал, что Уиттьер ждёт его ответа. Он повернулся к Хауслеру.

— Я не думаю, что всюду одно мошенничество да грабёж. В Джексоне этим заниматься не будут. Здесь совсем неплохо, о таком месте я мечтал всю жизнь. Я уважаю этот университет.

— А разве они не платят футболистам? В конце концов, они же учат тебя за эту работу.

— Да, учат, а я играю. Но из этого ещё не следует, что меня грабят. Здесь нет никакого обмана.

Уиттьер встал с кровати.

— Видишь ли, Хауслер, не все поступают сюда лишь затем, чтобы зарабатывать деньги. В Джексоне учился мой отец. И дед тоже. Здесь занимаются наукой, здесь есть свои традиции, свои законы чести. Меня научили любить это заведение. За этот университет я буду стоять не на жизнь, а на смерть, и дело, конечно, не в деньгах. Может быть, ты поймёшь это, когда лучше узнаешь Джексон.

— Может быть, — сказал Хауслер и пожал плечами. — Ну, кто-нибудь идёт за пивом?

Поднялся Краузе. Уже в дверях Хауслер обернулся.

— Рыцари! — бросил он.

— Перестань, Хауслер, — сказал Новак.

— Послушайся моего совета, Новак, не будь таким усердным. Уиттьер — другое дело, он принадлежит к этому кругу. Он тут свой человек, ну и пусть заботится о чести. Когда у него вырастут дети, он будет рассказывать им о своих подвигах в Джексоне. Здесь он как у себя дома. Он создаст себе репутацию, а потом будет зарабатывать на ней деньги.

— Да перестань же, — напряжённо повторил Стив.

Он чувствовал, что попал в глупое положение, и злился на Хауслера за то, что тот начал этот разговор.

— Я немного постарше тебя, Новак. Могу преподать тебе урок философии. Денег за это не возьму. Пойми же, всюду один грабёж. Вся жизнь, всё вокруг — игра. Кто кого обманет. Колода, в которой все карты мечены хозяином. А слюнтяи, вроде нас с тобой, должны смотреть в оба, чтобы не остаться в дураках. Иначе мы окажемся за бортом и нам придётся рыться в помойках, чтобы не умереть с голоду. Так пошли, Краузе?

На футбольное поле Стив приходил как в родной дом. Здесь всё было знакомо и просто, здесь Стив чувствовал себя уверенно, и он знал, что его место — на поле, что этот мир подвластен ему. Раздевалка с рядами деревянных скамеек и зелёными металлическими шкафчиками; запах пота и пыльных цветов в кадках. Приятно было надеть на себя спортивную форму: чистые белые шерстяные носки, удобный эластичный пояс, мягкую фуфайку и лёгкие тренировочные штаны.

На поле Стив забывал обо всех своих тревогах, работали только его мышцы и сухожилия. Он старательно бегал, высоко поднимая колени или выделывая зигзаги и лавируя между раскиданными по земле автомобильными шинами. Потом толкал плечами тяжёлую деревянную блокировочную раму, а тренеры шли рядом и монотонно твердили: «Ещё, ещё!» Фуфайка его становилась влажной от пота, но даже усталость была приятна. Это именно и нравилось ему в футболе: ощущение собранности и силы, чёткая и уверенная работа мускулов.

Рыжий Эванс тоже приходил на тренировки. В занятиях он не участвовал, а только выполнял мелкие поручения университетского тренера Теннанта Проповедника. Стив был поражён, когда услышал, как повелительно говорит с Эвансом Теннант; так говорили со Стивом домашние хозяйки, когда он, работая в аптеке Кубика, опаздывал с доставкой заказов.

Однажды после тренировки Эванс зашёл в раздевалку с целой кипой отпечатанных на ротаторе листков.

— Читайте и подписывайте, — сказал он, раздавая листки.

На листках было написано:

Обязательство спортсмена

Клянусь, что в течение всего спортивного сезона я не буду делать следующего:

Употреблять алкогольные напитки.

Курить или жевать табак.

Вступать в половые сношения (или допускать действия, предшествующие таковым).

Прочитав текст, футболисты стали тихо переговариваться. Эванс стоял в стороне, тупо уставившись на груду грязных полотенец.

— Вот здесь сказано про «действия, предшествующие таковым», — вежливо улыбаясь, сказал Хауслер. — Ну, например, я целую девушку, а она целует меня взасос. Или не взасос. Что я должен делать, чтобы не было этих «действий, предшествующих таковым»?

Эванс повернулся к нему и в раздумье поскрёб лысеющую макушку.

— Не трепись ты, ради бога. Подпиши, и дело с концом! — с досадой сказал он Хауслеру.

— Мне просто хочется внести ясность. Например, если я положу руку...

Эванс озадаченно мотнул головой и тут заметил, что все весело переглядываются. Он вспыхнул от злости.

— Нечего умничать! Подписывайте эти чёртовы листки — и всё!

Стив улыбнулся и подписал. Эванс собрал листки и направился к выходу. В дверях он обернулся, видимо хотел что-то сказать, но не произнёс ни слова. Он лишь окинул всех злым, враждебным взглядом и вышел, устало опустив плечи. Стив почувствовал какую-то неловкость, словно его самого подвергли унижению.

В течение первой недели были улажены некоторые деликатные вопросы, в частности вопрос о том, где работать. Жильё и питание предоставлялись футболистам бесплатно, но им нужны были и карманные деньги. Поэтому решили предоставить футболистам работу где-нибудь на территории университета. Официально об этом не объявлялось, и смешно было смотреть, как староста первого курса с таинственным видом крался в раздевалку, отводил игроков поодиночке в сторону и как бы между прочим сообщал, что ему удалось «найти работёнку, которая может их заинтересовать».

Работа Стива состояла в том, чтобы после второго завтрака поторчать с полчаса за кооперативным прилавком, где продавали кока-колу и сигареты. За это ему полагалась зарплата в размере двадцати долларов в месяц и право приобрести в лучшем женевском магазине на сто долларов разной одежды.

Хауслер должен был наполнять жидким мылом сосуды в умывальниках при стадионе, а Краузе — смотреть за отоплением в одном из студенческих клубов (обязанность, которую любезно выполняли за него истопники).

Характер работы и размеры вознаграждения тщательно дифференцировались в зависимости от места, которое занимал тот или иной игрок в команде. Запасные игроки прислуживали в столовых и должны были по-настоящему отрабатывать выплачиваемые им деньги. Клейхорн, числившийся наполовину в первой, а наполовину во второй команде, должен был по воскресеньям исполнять обязанности экскурсовода по часовне. За эту работу он получал десять долларов в месяц. Никакого счёта в магазине ему не полагалось.

Свой первый матч первокурсники провели в начале октября, встретившись с командой военного училища штата Теннесси. Стив не ожидал, что на трибунах соберётся столько зрителей. Болельщики орали вовсю — их крики разносились далеко вокруг.

Перед началом матча все игроки сошлись в центре поля и соединили руки в безмолвной клятве. Когда руки разомкнулись, Хауслер сказал:

— Зададим им жару, ребята!

Стоя в ожидании первого удара по мячу, Стив ужасно волновался. В горле пересохло, сдавило дыхание. Его слегка поташнивало — сейчас бы глотнуть воды. Солнце жгло затылок. Каска на голове вдруг стала невыносимо тесной, а тесёмки наплечников начали больно резать под мышками. Стив нащупал пальцами шнурки, вшитые в штаны. Шнурки были сняты со старых спортивных ботинок на счастье. Потом он глубоко вздохнул и провёл кончиком языка по нёбу. Раздался свисток, и мяч взлетел в воздух.

Кажется, мяч летит в его сторону, но летит очень медленно, потом полетел быстрее и быстрее. Стив в панике думал: уж не прозевал ли он? Но вот он почувствовал, что держит мяч в руках, и побежал. Кто-то ударил его, и он упал. Боли не было. Наоборот, оказавшись в схватке, Стив почувствовал облегчение. Волнения как не бывало. Смешно, после того как его ударили, он совсем перестал бояться.

Уиттьер подавал сигналы. Лёжа под грудой тел, Стив слышал крики Уиттьера, но они доносились словно откуда-то издалека. Вот Уиттьер выкрикнул его номер. Стив не раздумывал над тем, как ему выбраться из свалки. Он лишь помнил, что встал и побежал. Чья-то рука схватила его за лицо, но он ничего не чувствовал. Прорвав линию защиты, он обошёл заднего защитника и побежал дальше, вонзая в землю шипы бутс и испытывая прилив радости. Стив помнил, как он, вытянув руку, ткнул растопыренными пальцами чьё-то лицо и увидел перед собой расширившиеся от боли глаза. Потом лицо исчезло и Стив очутился на свободе. Теперь он побежал зигзагами, как часто делал это во сне. Ему казалось, что он почти невесом и еле двигается, как бывает в фильме с замедленными кадрами. Стив бежал всё быстрее и быстрее и вдруг очутился за линией ворот. Лицо его озарилось торжествующей улыбкой. Подбежал Краузе. Он смеялся и хлопал Стива по спине. Ещё мгновение — и вокруг него сгрудились все остальные. Клейхорн и Уиттьер восторженно орали, а Хауслер всё повторял:

— Ай да парень! Ай да молодец!

Перед Стивом, словно на экране, мелькали отрывочные эпизоды игры; они чётко проявлялись и тут же сменялись другими.

Вот бежит Хауслер. Прорываясь вперёд, он яростно бросается на встречного игрока. Нос у Хауслера разбит, по губам и подбородку размазана кровь, но в глазах — радость борьбы.

Лось Краузе стоит на своём месте, как утёс среди моря, никто не заставит его уйти с этого места. Уиттьер, наоборот, бегает всюду, даёт команду, дружески подбадривает игроков. Клейхорн бледен и напряжён, на лице его выражение отчаяния.

Но играть легко, так легко! Стив чуть не плакал от умиления. У него было такое чувство, словно он стал очень большим, гораздо выше всех остальных, и ничто не может причинить ему боль. Сила сжалась внутри него, как стальная пружина, он был уверен в себе, всё шло как надо. На футбольном поле им владели лишь восторг и торжество. Игра — это его язык, его самовыражение, путь к преодолению всех преград, его боевой вызов. Этот вызов бросали его молодость и сила; в этом вызове было всё — и ощущение ветра, и смена времён года, и пьянящее чувство победы.

В последней четверти игры Стив снова забил гол, пробежав двадцать ярдов после блокировки. Потом игра кончилась, и команда, смеясь и болтая, направилась в раздевалку. Хауслер широко улыбался.

— Видали, каков Новак? Вот это парень!

Когда Стив, приняв душ и переодевшись, выходил вместе с Хауслером со стадиона, к ним подошёл высокий негр в форме шофёра.

— Мистер Новак?

— Да?

Негр был молодой, такой же молодой, как Стив, но выше и больше него, с широкой грудью и решительным лицом, таким гладким, словно оно было высечено из полированного красного дерева.

— Мистер Маккейб велел вам прийти в гостиницу. Ровно в семь часов.

— Кто?

— Мистер Маккейб. Попечитель.

— Что-то не знаю такого.

— Сказал, чтобы вы пришли. Сегодня вечером, ровно в семь.

Стив вопросительно посмотрел на Хауслера.

— Наверно, какой-нибудь богатый любитель футбола. Может, он хочет заключить с тобой сделку, — сказал тот.

Шофёр молча стоял, наблюдая за ними. Держался он с большим достоинством, в нём не было никакой угодливости.

— Это всё, что он сказал? — спросил Стив.

— Да, сэр. Ровно в семь.

— Как, говорите, его зовут?

— Маккейб.

— Но кто он, чем занимается?

— Он член совета попечителей.

Стив огляделся. На углу стоял длинный паккард, мотор не был заглушён.

— Однако, кем бы он ни был, нищим его не назовёшь, — заметил Хауслер. Он тоже разглядывал автомобиль.

— Мистер Маккейб живёт в люксе номер пятьсот.

— Скажи, что придёшь, — посоветовал Хауслер. — Чего тебе терять? Может, это какой-нибудь богатый дядя.

— Хорошо, — сказал Стив шофёру. — Значит, в семь.

Глава четвёртая

Вечером Стив отправился в Женеву. Была пятница — клубный день, и в окнах студенческих клубов сияли огни. Проходя мимо особняка с колоннами, принадлежащего общине «Бета», Стив услышал приглушённые звуки песни. Ему вдруг стало холодно. В воздухе повеяло свежим запахом осени.

Женевская гостиница «Плантейшн Хауз» помещалась в низком белом здании старинной постройки. Когда Стив назвал имя Маккейба, служащий гостиницы повторил его таким нежным тоном, что можно было подумать, будто он священник, произносящий благословение. Он позвонил в номер, после чего жестом предложил Стиву пройти наверх. Лифта не было. В напряжённом ожидании Стив поднялся по широкой лестнице.

Дверь открыл знакомый ему высокий негр.

— Подождите здесь. Мистер Маккейб сейчас придёт.

Стив вошёл в просторную комнату, обставленную в южноколониальном стиле: старая сосновая мебель, домотканые ковры, над камином — старинная гравюра с видом города Чарлстона в штате Южная Каролина.

Горел камин, бесшумно плясали языки пламени. Негр вышел в другую комнату. Стив сел и стал смотреть на огонь. Затем ещё раз окинул взглядом комнату: бронзовые лампы, оловянные пепельницы и изящные диванчики, окно...

У окна, в кресле с высокой спинкой, сидела девушка. Она спала. Её волосы тёмным пятном легли на жёлтую обивку кресла. Лицо ни весёлое, ни печальное — просто спокойное и безмятежное. Волосы у девушки были коротко острижены и взъерошены, и потому она больше походила на худощавого мальчишку. Она спала, чуть приоткрыв рот, и, может быть, именно потому, что спала, казалась очень юной и невинной.

В комнате было тихо. Стив сидел и смотрел на девушку. Он видел, как слабо пульсирует жилка у неё на шее, видел, как поднимаются и опускаются её маленькие, детские груди. Но она не девочка — это он сразу увидел. Ноги у неё были длинные, стройные — у девчонок ноги не такие.

Дверь открылась, и в комнату, прихрамывая, вошёл невысокий широкоплечий мужчина. Он был хорошо одет и держал в руке тяжёлую чёрную палку. Мужчина подошёл к окну и, опершись на палку, стал разглядывать девушку.

Стив хотел уже подняться, но что-то в поведении вошедшего заставило его остаться на месте и даже прижаться к спинке кресла. Мужчина у окна, склонив массивную голову, устремил на девушку долгий взгляд, полный нежности и сострадания. Потом он протянул руку и коснулся её волос.

— Киска...

Девушка проснулась. Не потянулась и не зевнула, а сразу открыла глаза, и сна как не бывало.

— Вставай, Киска. Поздно уже.

Глаза у девушки были очень ясные. Она улыбнулась и кивнула головой. Тогда мужчина повернулся и направился к Стиву. На лице его не отразилось ни растерянности, ни удивления: он, безусловно, знал, что Стив всё время наблюдал за ним.

— Здравствуй, Новак. — Мужчина протянул руку. — Маккейб.

Стив встал. Девушка подошла к ним, и Маккейб сказал:

— А это моя племянница, Мелисса.

— Здравствуйте, — сказала девушка и с серьёзным видом стала разглядывать Стива.

Он следил за её оценивающими глазами, пытаясь угадать её мысли.

— Холодно на улице?

— Да, — ответил Стив.

— Это хорошо.

Голос у Мелиссы был тихий и ровный.

В соседней комнате зазвонил телефон. Вошёл негр и сказал:

— Лос-Анжелос.

Маккейб кивнул.

— Иди одевайся. Уже поздно, — сказал он Мелиссе и вышел вслед за негром в другую комнату.

«Мелисса», — подумал Стив. Странное имя. Почему её так назвали? Совсем ей не подходит. Такое старомодное имя, словно она леди в юбках с обручами. А она стоит, расставив ноги, откинув назад худые плечи, вызывающе подняв голову, и продолжает бесцеремонно рассматривать его, даже не пытается скрыть своё любопытство.

— В чём дело? — спросил Стив.

Никакого ответа. Будто она и не слышит его.

— Что вы на меня так смотрите? Что такое?

— Что? Ах, да! Я просто думаю, как вы непохожи на других.

— Чем же?

— Не знаю. Только вы непохожи на моих знакомых.

Стив неуверенно улыбнулся, не совсем понимая, что она хочет этим сказать. Смутившись под её оценивающим взглядом, он опустил голову и провёл рукой по волосам. Стив злился на себя: вот такими всегда изображают футболистов — неуклюжими, глупыми верзилами. С досады он решил, что Мелисса в нём уже разочаровалась. Стив всегда боялся, что, не разобравшись толком, люди будут принимать его за тупоголового спортсмена. Мысль об этом его ещё больше расстроила, и он снова пригладил рукой волосы.

А Мелисса в это время думала о том, какое у него открытое и сильное лицо и как оно привлекательно. Среди её знакомых были и спортсмены: они играли в теннис за Принстон и участвовали в соревнованиях по плаванию за Вашингтон и Ли. Но все они были какие-то безвольные, хотя и атлетического сложения. Она всегда замечала это, когда знакомила их с Маккейбом.

Девушка продолжала смотреть на Стива. Да, этот сильный. И сила в нём надёжная, без изъяна. Вот так же выглядели железнодорожные рабочие, которых она видела из окна вагона: раздетые до пояса, они укладывали шпалы. Это была сила, которая нравилась Маккейбу.

— Я смотрел на вас, пока вы спали, — сказал Стив.

— А я не спала. Я смотрела, как вы на меня смотрите.

Кажется, эта беседа немного забавляла её.

— Я читала о вас в газетах, — продолжала Мелисса. — Вас очень хвалят. Маккейб тоже говорит, что вы прекрасный парень. Я не помню, чтобы он отзывался так о ком-нибудь другом. А вы действительно такой хороший?

Стив чувствовал, что краснеет.

— Я над вами не смеюсь. Не сердитесь. Ведь вы не сердитесь? — просто сказала Мелисса.

— Нет.

— Ведь, наверно, можно задавать откровенные вопросы так, чтобы люди не обижались на них. Только вот у меня никак не получается, — сказала Мелисса и улыбнулась. — Ну, я пойду одеваться. Умираю с голоду. — Она покачала головой. — Боже мой, как я люблю есть! Я просто обжора.

Мелисса взглянула на Стива и спросила:

— А вы что любите?

— Даже не знаю...

Но Мелисса ждала его ответа, и Стив стал думать, что сказать ей. В голову лезла всякая ерунда. Ему хотелось рассказать о том, как приятно стоять под ледяным душем; о том, как хорошо прогуляться ранним утром по свежему снежку, на котором никто ещё не оставил следов; о том, какое ликование охватывает тебя, когда ты мчишься по футбольному полю, вырвавшись из рук противника, и как тепло становится на сердце от шуток и смеха друзей в раздевалке после победы. Можно было рассказать ещё о тысяче прекрасных ощущений, но слова не шли с языка, и Стив опять разозлился. Ему хотелось сказать что-нибудь оригинальное, значительное, чтобы она сразу же поняла, что ошибается, если судит о нём лишь по внешнему виду; поняла, что он человек умный и глубокий. Но вместо этого он с нелепой важностью изрёк:

— Я люблю играть в футбол.

Мелисса не улыбнулась.

— Почему?

— Не знаю.

«Чёрт возьми! Скажи хоть что-нибудь. Поговори с ней!» — в отчаянии думал он.

— Но ведь любят за что-то.

— Футбол — это как...

Стив в нерешительности остановился, потом быстро заговорил:

— Когда я был мальчишкой, отец дал мне книгу «Король Артур и рыцари круглого стола». Не знаю, где он её раздобыл. Сам он книг не читает... — Стив запнулся и зачем-то добавил: — Мы ведь поляки.

Мелисса стояла не шевелясь и ждала.

— Вы знаете эту книгу: рыцари, одетые в доспехи, разъезжают по всему свету. Очень интересная книга. У меня был старый зелёный свитер. Когда я надевал его, то воображал, что это мой рыцарский костюм. Это было волшебство. Никто, кроме меня, не знал, что на мне доспехи. Надену, бывало, свой свитер и хожу по улицам. И мне кажется, что я очень сильный, и никто не может обидеть меня, и я могу делать всё, что хочу, без всякого опасения. — Стив серьёзно посмотрел на Мелиссу. — Когда я играю в футбол, то чувствую то же самое. Как будто я... — он сжал кулак и описал им дугу в воздухе: слов опять не хватало.

— А вы очень интересно рассказали об этом свитере, — заметила Мелисса. — Мне бы хотелось когда-нибудь почувствовать себя такой же сильной. Я очень слабая.

Мелисса попробовала пригладить свои волосы, но безрезультатно.

— Всё-таки мне надо пойти переодеться.

В комнату вошёл Маккейб, и она торопливо проговорила:

— Иду, иду.

— Побыстрее, Киска, — сказал Маккейб тоном приказания.

На какое-то мгновение Мелисса остановила взгляд на Стиве, словно хотела, чтобы то понимание, которое возникло между ними, не уходило. Но оно уже исчезло. Мелисса отвернулась и направилась к двери.

Она не спешила и не старалась идти красиво, как это обычно делают люди, когда знают, что на них смотрят. Она спокойно прошла по комнате и скрылась за дверью.

— Садись, Новак, — предложил Маккейб.

Стив сел. Маккейб повесил свою трость на подлокотник кресла, уселся, достал сигару, пожевал её, сплюнул крошки табака. Лицо у него было красное, оплывшее. Сколько ему лет, определить было трудно: не то пятьдесят, не то шестьдесят. Приземистый и толстый, он походил на дубовый пень. Зачем только ему понадобилась трость?

Маккейб закурил сигару.

— Ты, наверное, знаешь, что я твой покровитель?

— Догадываюсь.

— До сегодняшнего дня ты был для меня просто одним из новых футболистов. Знаешь, я готов пойти на то, чтобы истратить на содержание футболиста тысячу долларов в год. Никакой выгоды я из этого не извлекаю. Если университету так нужно — прекрасно. Мне дорого это заведение. Я люблю им гордиться. А если парень, которого я держу в Джексоне, не доставляет мне этого удовольствия — удовольствия за тысячу долларов, я перестаю за него платить.

— Да, сэр.

Маккейб окинул Стива оценивающим взглядом.

— Тренер считает, что в тебе что-то есть. Он говорит, что ещё никогда не встречал такого способного футболиста. Теннант Проповедник не любит хвалить зря, но тебя он хвалит.

— Пожалуй, он преувеличивает... — смущённо сказал Стив.

— Теннант говорит, что ты боец. Он никогда не встречал игроков, которые с такой силой рвались бы в бой.

Стив слегка покраснел.

— Мне нравится, когда парень без страха бросается в бой и не жалеет сил, — продолжал Маккейб. — Мне нужен такой игрок, который утёр бы нос этим проклятым неженкам, что играют сейчас за Джексон.

Голос Маккейба звучал резко и грубо.

— Я уже по горло сыт джентльменами. Каждый день вожусь с этими воспитанными выродками, с их спортивными клубами и коллекциями картин. Надоели мне эти чистенькие мальчики со своей красивой, вежливой игрой. Любительский футбол! Самодовольная сволочь! Единственный любительский спорт, сохранившийся в нашей стране, — это игра «в классики», да и за неё я не поручился бы, если бы узнал, что в ней участвуют дети старше пяти лет.

Не поворачивая головы, Маккейб крикнул:

— Джон!

Высокий негр вошёл в комнату.

— Джон, куда, к дьяволу, девалась бутылка?

— Мисс Мелисса говорит, что...

— Не городи чепуху, Джон. И перестань препираться.

В голосе Маккейба послышалась угроза.

— Я обещал не давать...

— Ну-ка, налей стакан, да который побольше. И чтобы был полный до краёв.

— Хорошо, попечитель. Но только один.

Джон вышел и через минуту вернулся со стаканом в руке. В нём, вероятно, было чистое виски. Маккейб сказал:

— Только ты да Киска и есть у меня на свете, Джон.

Он залпом выпил виски и вытер губы ладонью.

— Чёрт возьми! Когда я учился в школе, разве мы так играли в футбол? У нас бывало по пять-шесть игр в неделю! Покажи мне хоть одного из этих желторотых птенцов, кто смог бы выдержать такую нагрузку. Чтобы закалиться, мы обтирались солёной водой и бегали босиком по камням.

В грубом голосе Маккейба вдруг послышались нежные нотки:

— У нас с Милочкой своих детей не было. Это я говорю о моей жене Ребекке, я звал её Милочкой. Она умерла. Нежная, милая была такая. Настоящая леди и просто красавица. Вот мы и удочерили Мелиссу. Её родители в разводе. Мать Мелиссы — сестра моей жены. Чёрт возьми, они были нищие, как батраки. Не могли девчонке даже образования дать. А мы послали её в Нью-Йорк, в художественную школу. Так хотела Милочка. Между ними было много общего: Милочка любила писать стихи, а Киска — рисовать. Обе темноволосые. Жена была такая спокойная. Не то чтобы тихая и кроткая, а именно спокойная. Настоящая леди.

Маккейб помолчал в раздумье.

— Теперь вот — Киска. Забила себе голову разными глупыми идеями и планами. Хочет писать картины и всё такое прочее. Бог мой, ну что ей надо в жизни? Сидеть бы ей только, а люди смотрели бы на неё. Истинная правда. — Маккейб резко повернулся к Стиву: — Как ты считаешь, она красивая?

Стив не знал, что сказать. Не дождавшись ответа, Маккейб продолжал:

— Я никогда в жизни не плакал с тех пор, как отец огрел меня по лицу цепью. Мне было тогда четыре года. Но иногда я смотрю на эту девушку, и у меня слёзы к глазам подступают — такая она красивая.

Стиву вдруг захотелось, чтобы Маккейб перестал говорить о Мелиссе.

— Такая старая хромая свинья, как я, естественно, должна ценить красоту.

В комнату вошла Мелисса. На ней было чёрное вечернее декольтированное платье, на руках — длинные белые перчатки. Она уже больше не походила на мальчика. Прежними остались только волосы и чуть вызывающая улыбка.

— Подойди сюда, — приказал Маккейб.

Она подошла и встала перед ним, дожидаясь, когда он оглядит её. По всему было видно, что это их обычный ритуал. Мелисса стояла не двигаясь.

— Всё в порядке, — сказал он наконец и протянул ей руку, а она наклонилась и с улыбкой потёрлась о его ладонь щекой, ласкаясь, как котёнок, которого почёсывают за ухом.

Затем все отправились обедать.

Маккейб, никого не спрашивая, заказал еду сразу на всех троих: бифштексы с печёным картофелем, молоко для Стива и Мелиссы и фруктовый салат для себя.

— А вы раньше здесь бывали? — спросил Стив Мелиссу.

— В Джексоне? Я здесь выросла. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, я пошла на первый бал. На мне было белое платье. Хотела ещё надеть красные атласные туфельки, но Ребекка не разрешила. И я плакала. А между тем она правильно сделала. В них я была бы похожа на уличную девку.

Маккейб сердито проворчал:

— Не говори так. Я не люблю, когда ты говоришь такие слова.

— О боже! — воскликнула Мелисса.

— Довольно!

Она умолкла. Потом отпила глоток молока, не глядя на них обоих.

— Ну, не дуйся, — сказал Маккейб.

Она с упрёком посмотрела на него. Наконец Маккейб не выдержал и воскликнул:

— Да ну тебя к дьяволу, Киска!

И оба рассмеялись.

Стив сидел и гадал: удастся ли ему после ужина увести её от Маккейба? Ему хотелось побыть с ней наедине. Но где? «Голубятня» исключается. Слишком людно. Кроме того, девушкам разрешается там бывать только по воскресеньям. У Мэрфа, вероятно, полным-полно её знакомых. Неплохо бы пойти в кино. Или можно пройтись до окраины города, там есть дорожка через мелкий сосняк. Хотя нет, туда все ходят, это пошло.

Маккейб посмотрел на Стива и сказал:

— Вот кто умеет есть! Глядя на тебя, я вспоминаю о своей молодости, о том времени, когда я работал на лесозаготовках. За одним только завтраком я съедал по восемь свиных отбивных и целое ведро зелени. Да-а, было время. — Маккейб задумчиво улыбнулся, потом с отвращением указал пальцем на свой фруктовый салат. — Мужская еда мне теперь не по нутру. Что бы я ни пробовал, всё похоже на кукурузную кашу. Всё невкусно, ничего мне не нравится. Когда я думаю о еде, то как будто хочется есть, а сяду за стол — весь аппетит пропадает. Всё испробовал, такие специи, что рот обжигало. Ничего не помогает.

— У тебя усталый вид, Маккейб, — сказала Мелисса. — Ты чем-то озабочен? Не думай ни о чём, ведь у тебя отпуск. Ты же обещал.

Он улыбнулся и пожал ей руку.

— Если ты ещё не будешь спать, когда я вернусь, я потру тебе спину, — продолжала Мелисса.

Стив лихорадочно перебирал в уме места, куда можно было бы с ней пойти. Наконец придумал: часовня. Сейчас она закрыта, но он может зайти домой и взять у Клейхорна ключ. Там будет очень хорошо. Тихо и пустынно, и луна светит сквозь цветные окна. Они посидят в холодном полумраке, среди знамён и реликвий.

— Тэрнер, сюда! — крикнула вдруг Мелисса.

Стив взглянул в конец зала и увидел высокого юношу в смокинге. Обходя столы, он шёл в их сторону.

— Я спросил у администратора, и мне сообщили, что вы пошли сюда. Здравствуйте, мистер Маккейб! — сказал он, добравшись до них.

Маккейб что-то проворчал. Мелисса представила юношу Стиву:

— Тэрнер Уайли.

Уайли поздоровался. У него было приятное продолговатое лицо, прищуренные глаза. Он был худой, но не слишком, во всяком случае, смокинг сидел на нём хорошо.

— Не хотелось бы торопить тебя, крошка, но время уже позднее, — сказал он. — Нас ждут.

— Она обедает, — огрызнулся Маккейб, — и ты, чёрт возьми, можешь подождать, пока она кончит. Садись.

Уайли было явно не по себе, но всё же он подвинул стул и сел.

— Куда ты собираешься её вести? — спросил Маккейб.

Вопрос был довольно невинный, но Уайли почему-то смутился.

— В клуб «Каппа Сиг».

— Что там сегодня?

— Так, ничего особенного.

— А зачем этот дурацкий смокинг?

Уайли покраснел.

— Мне вручают награду, — скромно ответил он. — Так, клубная затея. Каждый год у нас выбирают «Лучшего мужчину клуба „Каппа Сиг“».

Он пожал плечами, как бы желая сказать, что всё это пустяки, не заслуживающие внимания.

Маккейб едва заметно улыбался.

— Встань! — приказал он.

Уайли, ничего не понимая, смотрел на него.

— Встань!

Уайли встал. Маккейб не спеша положил нож и вилку, тоже поднялся, отодвинув стул, и окинул Уайли с головы до ног оценивающим взглядом. Тот нервно улыбался и растерянно переминался с ноги на ногу. Маккейб долго смотрел на него.

— «Лучший мужчина»! — ухмыляясь, кивнул он Стиву. — Вот это мужчина!

Уайли сел, сконфуженно улыбаясь.

— Мужчина, — продолжал Маккейб. — Представьте себе, он мужчина. Разве ты не видишь, Новак? Перед тобой мужчина!

— Не надо, Маккейб, пожалуйста! — попросила Мелисса.

Маккейб не слушал её.

— Сказать по правде, Уайли, никогда бы не подумал, что ты мужчина. Я бы решил, что ты просто смазливенький мальчик в шёлковых подштанниках и с цветком в петлице.

Уайли невольно скосил глаза на белую гвоздику, приколотую к лацкану смокинга. Он был бледен, лицо кривилось в напряжённой, вымученной улыбке.

Мелисса встала.

— Думаю, нам лучше уйти, — сказала она.

— Я буду ждать тебя дома, — резко бросил Маккейб. Его лицо было бледно от злости. — Не принимай это близко к сердцу.

Мелисса кивком головы попрощалась со Стивом и направилась к выходу. Маккейб окликнул её, но она не остановилась. Стив видел, как Уайли забежал вперёд, чтобы открыть дверь.

Маккейб улыбнулся Стиву.

— Вот это женщина, я вам скажу! Настоящая женщина!

Он склонил свою тяжёлую голову и начал что-то задумчиво насвистывать сквозь зубы.

— Понравился тебе этот парень? — спросил он.

Робость на время исчезла, и Стив, улыбаясь, сложил губы так, как это делал Маккейб.

— Вот это мужчина, я вам скажу! Настоящий мужчина!

Маккейб засмеялся. Смеялся он как-то особенно — бурным, коротким смехом, словно вдруг взрывался. Он хлопнул Стива по плечу.

— А из тебя, парень, выйдет толк. Да, да, чёрт побери!

Он снова разразился резким смехом, потом спросил:

— Хочешь что-нибудь на десерт?

— Нет, благодарю. Мне надо идти. В десять я должен уже лежать в постели.

Маккейб подписал счёт, и они направились к выходу.

— Я буду приходить на матчи, когда смогу, — пообещал он.

— Хорошо.

— Вот это мужчина, я вам скажу! — воскликнул Маккейб. Он с размаху ударил ладонью о ладонь Стива, и оба засмеялись.

— Спокойной ночи.

Маккейб повернулся и захромал к лестнице. На верхней площадке его ждал Джон.

В дверях Стив оглянулся и бросил последний взгляд на тучную фигуру Маккейба. Тот, покачиваясь, взбирался по ступенькам.

Глава пятая

Что-то примечательное было в Стиве, когда он появлялся на футбольном поле. Яркая индивидуальность, говорили репортёры. Свой стиль. Он умел отбить рукой подачу, сделать крюк в сторону своих ворот, отступить на пятнадцать-двадцать ярдов, заставив толпу испуганно ахнуть — вот-вот она зарыдает, как ребёнок, — а потом вдруг большими прыжками снова рвануться вперёд сквозь расстроенные ряды противника и бежать, лавируя, то ускоряя, то замедляя бег, одним лёгким движением увёртываясь от противника.

Да, в этом парне было что-то примечательное. Может быть, то, что у Стива был свой индивидуальный подход к игре — игре, которая стала такой же механической и обусловленной правилами, как и шахматы. Одетый в такую же нумерованную фуфайку, как все, он тем не менее отличался от своих товарищей. Он был страстен, стремителен, порывист.

Университетской команде не везло в этом году, и все ей сочувствовали. А команда первокурсников за это время успела выиграть пять встреч подряд. Играли первокурсники в бешеном темпе и побеждали с фантастическим счётом. Уже в эти первые встречи Стив успел очаровать зрителей. Они до хрипоты кричали, восторгаясь его эффектными пробежками и немыслимыми пасами, и громко возмущались вместе с ним, когда видели, как он со свойственным ему темпераментом негодует по поводу чьей-нибудь ошибки. Так было во время встречи с командой Уэйк Форест, когда Стив, обойдя крайнего, пробежал двадцать ярдов и достиг лицевой линии, а судья отменил гол из-за офсайда. Стив стоял бледный от злости. Судья подбежал с протянутыми руками, требуя отдать мяч, а Стив вдруг ударил его этим мячом по голове. Или во время встречи с командой Сьювони, когда Клейхорн два раза подряд упустил блокировщиков противника, Стив попросил остановить игру и подошёл к боковой линии.

— Чёрт возьми, уберите его с поля! Если не его, так меня! — заорал он на тренера.

На поле Стивом владело лишь одно всепоглощающее желание — добиться победы. Для него не существовало ничего, кроме мяча и ста ярдов земли, размеченной белыми полосами. И Клейхорн, казалось, прекрасно это понимал и не сердился, когда Стив разражался гневом. Каждый раз после матча Стив начинал извиняться за свою грубость, но Клейхорн качал головой и смущённо говорил:

— Ты был прав. Нет, нет, серьёзно, ты был прав!

К этому времени Стиву стало ясно, что жизнь, которую футболисты вели в своём общежитии, разительно отличается от нормального образа жизни студентов Джексона. «Голубятня» была словно обособленным миром, островком на окраине университетского городка, колонией мастеровых. В ясные холодные осенние дни, когда студенты Джексона прогуливались по усыпанным толчёным кирпичом дорожкам или занимались в библиотеке, футболисты трудились на тренировочном поле, разыгрывая надоевшие всем комбинации или яростно сражаясь с университетской командой. Так они работали до сумерек, а потом устало плелись в столовую, когда другие студенты уже покидали её. Ели футболисты за отдельным столом, который стоял в дальнем углу столовой.

Вечера они проводили тоже не как остальные. Три раза в неделю приходилось ходить на вечерние теоретические занятия при стадионе; они чертили на доске схемы, запоминали новые комбинации игры, слушали сообщения о стиле и тактике игры команд, с которыми им предстояло встретиться, а также информацию специальных разведчиков об отдельных игроках противника. Им, например, сообщалось, что один из полузащитников имеет привычку отводить левую ногу в сторону, чтобы передать мяч «телеграфным» способом, а один из крайних обладает буйным нравом и посему его можно насмешками вывести из себя.

Стиву нравились эти занятия. У него была невероятная память на мелкие подробности. Он мог, например, в течение нескольких лет удерживать в памяти лица футболистов и отдельные моменты игры. На поле его внимание было чрезвычайно напряжено. Это помогало ему сразу же угадывать характер игроков, распознавать среди них людей опрометчивых, легко поддающихся обманным манёврам или недостаточно стремительных. Но Стив с огорчением признавал, что, едва ступив за черту футбольного поля, он утрачивает эту проницательность. Люди всегда удивляли его своими поступками, и уж никак он не мог предугадать, как они поведут себя. После недели тренировок ему стали до тонкостей известны спортивные качества каждого члена своей команды. Он знал, например, что Клейхорн быстро устаёт и очень нервничает, когда попадает в трудное положение. Знал, что у Хауслера жестокость совмещается с умом, что Местровича легко сбить с толку обманными приёмами и что Краузе только кажется неповоротливым, а на самом деле он быстр и точен. Но вот для того, чтобы хоть немного разобраться, что это за люди в повседневной жизни, за пределами футбольного поля, Стиву потребовалось несколько месяцев общения с ними.

Начать с того, что сам университет был для него ещё чужим миром, странным и непонятным. Правда, к этому времени Стив уже более или менее привык к университетскому городку: он знал теперь, где что находится, и полюбил зелёные лужайки, чистенький, залитый солнцем город по соседству с университетом и волнистые окрестные холмы с разбросанными по ним деревянными фермами.

Привыкнув к обстановке, Стив стал лучше понимать окружающих его людей и точно определил их место в университетской жизни. Хауслер — грубый, уверенный в себе парень, с большим жизненным опытом, любитель азартных игр. По субботним вечерам он вёл игру в кости, восседая за столом с властным видом. Играл он с методической точностью, не выказывая никакого волнения, никогда не кричал, не сквернословил и не жаловался, как это делали другие. Выигрывал и проигрывал с одинаковым хладнокровием; впрочем, чаще выигрывал. Похоже было, что он всегда при деньгах, и все обращались к нему в трудную минуту за помощью. Но просить у него было неприятно.

— Не одолжишь ли ты мне десятку на неделю? У меня скоро день рождения, и отец уж наверняка переведёт мне деньжат.

— Пятёрку дам.

— Но мне надо десять. Видишь ли...

— Могу дать только пять.

Своих решений Хауслер не изменял. Он держался очень уверенно, как старший, и это производило на Стива большое впечатление, одновременно и раздражая его и внушая чувство уважения. Этому смуглому жилистому виргинцу, казалось, были чужды сострадание и нежность. С женщинами он тоже обращался уверенно, с видом искушённого в жизни человека. Хауслер был единственным, кто осмелился привести на «Голубятню» женщину. Однажды субботним вечером он, напившись, привёл к себе в комнату Сью Энн, местную проститутку с хорошеньким, но бессмысленным птичьим личиком. У них произошла безобразная сцена. Не то он ей слишком мало заплатил, не то она решила, что Хауслер совершенно опьянел, но она залезла к нему в карман и была поймана на месте преступления. Стив сидел за столом в комнате Краузе и трудился над испанскими глаголами, как вдруг услышал крики. Он вышел в холл. Дверь в их комнату была открыта, там стоял Хауслер и громко хохотал, схватив Сью Энн за худые запястья. Женщина смотрела на него широко открытыми глазами, а её воробьиное лицо выражало испуг. Увидев Стива, она робко улыбнулась, но улыбка исчезла, потому что Хауслер начал вдруг срывать с неё одежду. Стив с отвращением и волнением смотрел, как Хауслер вырывал у неё из руки деньги и выталкивал её из комнаты в холл и дальше, на лестничную площадку. Сью Энн молила о пощаде, но Хауслер не унимался. Он что есть силы шлёпнул её по заду, и она, спотыкаясь, побежала вниз по лестнице. Он бросил ей вслед одежду.

К этому времени в холле собрались уже все. Одни смеялись, подбадривая Хауслера, другие пытались протестовать. Сью Энн стояла нагая внизу лестницы и визгливо кричала:

— По крайней мере отдай мне то, что я заработала!

Хауслер, усмехаясь, отрицательно качал головой. Сью Энн начала сквернословить. Она, путаясь, натягивала платье и извергала непрерывный поток брани и непристойностей. Стив наблюдал за ней со смешанным чувством сострадания и гнева. Ему хотелось окликнуть её, спуститься вниз и чем-нибудь помочь ей. Резко оттолкнув Хауслера, он сбежал вниз. Сью Энн подняла искажённое ужасом лицо и схватила туфлю, готовясь защищаться. Стив взял её за руку, покачал головой и мягко сказал:

— Уйдём отсюда.

Он отвёл её от лестницы в коридор и дал три доллара. Это было всё, чем он располагал. Она взяла деньги, не проронив ни слова. Потом, опершись худой рукой на плечо Стива, надела туфли и, не поблагодарив, быстро вышла.

Стив медленно поднялся по лестнице. Обитатели «Голубятни», собравшиеся в холле, начали расходиться. Хауслер всё ещё ухмылялся. Он не сердился на Стива: всё это ему казалось очень забавным. Стив окинул Хауслера холодным презрительным взглядом — тот весело захохотал. Он был в восторге от своей проделки. Ему, видимо, и в голову не приходило, что его поступок жесток и бесчеловечен.

Гнев Стива постепенно стихал. Он пожал плечами и улыбнулся. Какой смысл горячиться? Хауслер хлопнул его по спине, и они вместе пошли в комнату.

Из всех товарищей Стива Клейхорн был самым близким. Их связывало многое. По молодости лет они не участвовали в войне, поэтому оба молчали, когда Хауслер и Краузе беседовали о своём боевом прошлом. Как ни странно, одной из причин их сближения явился и тот факт, что ни у того, ни у другого не было достаточно карманных денег. Стив время от времени получал по нескольку долларов от отца, но Клейхорну не присылали ничего, и весь его доход ограничивался десятью долларами в месяц, которые он получал за свою работу в часовне. Денег этих едва хватало на мелкие расходы. Сначала, когда Клейхорн отказывался участвовать в коллективных вечерних вылазках к Мэрфу, где можно было съесть бифштекс по-гамбургски, или не хотел идти в кино, то кто-нибудь из товарищей уговаривал его пойти, обещая заплатить за него, и Клейхорн в конце концов сдавался, при том, однако, условии, что деньги он обязательно вернёт. Он вёл строгий учёт своим долгам, но неделя шла за неделей, а Клейхорн всё никак не мог расплатиться. Очень скоро он задолжал всем обитателям «Голубятни», и теперь уже никто его не уговаривал, когда он не соглашался примкнуть к компании. Клейхорн нравился ребятам, и все понимали, как ему трудно живётся, но как-то невольно охладели к нему. Только Стив зачастую оставался с Клейхорном — из чувства дружбы и солидарности, да ещё потому, что у него тоже не было денег.

Вечером они гуляли по тихим улицам Женевы и по отлогим холмам в окрестностях городка, болтая о всякой всячине. Стиву было легко с Клейхорном, и он охотно отвечал взаимностью на дружеское расположение, которое читал на бледном нервном лице этого паренька. И тот и другой были взволнованы тем, что они в Джексоне, к которому оба относились с благоговением, и в то же время юноши понимали, что этот мир красоты и успеха враждебен им и что они здесь чужие.

В ясные октябрьские ночи они подолгу бродили по просёлочным дорогам. Клейхорна беспокоило всё — и то, что он плохо успевает в учёбе, и что он плохо играет, и что его не любят товарищи, и тысяча других существующих и воображаемых своих недостатков.

— На прошлой неделе я, наверное, раз десять пропустил блокировщика. Просто не мог остановить его. Ты бы забил ещё гол, если бы я держал его по-настоящему.

— Брось говорить глупости, Клей! Это же пустяки.

— Но ведь я играл плохо, разве не правда? Я позволил ему обмануть себя. Я играл как кретин. Ну, разве это не так?

— Да забудь ты об этом, чёрт возьми!

— Не могу. Это ты можешь забыть ошибку, поскольку сам мало их делаешь. Ты ведь действительно играешь великолепно. Поверь, я говорю это совершенно серьёзно.

Стив покраснел от смущения. Ему льстило откровенное поклонение Клейхорна, но он всегда испытывал какую-то неловкость. Он не привык к тому, чтобы люди выражали свои чувства так открыто.

— Обещай мне только одно, — попросил Клейхорн. — Обещай, что если что-нибудь когда-нибудь случится... Я хочу сказать: если ты рассердишься или я надоем тебе, если ты не захочешь больше дружить со мной, обещай, что ты мне об этом скажешь. Не старайся от меня вежливо отделаться и не притворяйся занятым, а скажи прямо.

— Ну, что за чушь ты городишь! — с досадой ответил Стив.

Вечные сомнения товарища, его настоятельные требования заверений в дружеских чувствах раздражали Стива. Клейхорн ему действительно очень нравился, но иногда ему казалось, что этот юноша хочет заполнить собой всю его жизнь, быть с ним каждую минуту, знать все его мысли и чувства.

Шагая рядом со Стивом, Клейхорн поворачивал к нему своё бледное мальчишеское лицо и с волнением спрашивал:

— Ты мечтаешь о женщинах? О каких женщинах ты мечтаешь? Если бы ты мог выбирать любую женщину в мире, какую бы ты выбрал?

Стив вспомнил изуродованную девушку с милым лицом и жалостливой улыбкой, которую он не раз видел во сне.

— Бог мой! — восклицал Клейхорн. — У тебя будут женщины. Толпами будут за тобой ходить. Только подожди до будущего года, когда тебя включат в университетскую команду.

— Пусть ходят, — усмехался Стив. — Хоть по очереди, хоть все сразу.

— А вот у меня вряд ли когда-нибудь будет женщина. Таких, как я, они не любят — это я знаю. Я робок, и они сразу же это распознают. Как ты думаешь, правду говорит Хауслер, что женщины любят, когда к ним плохо относятся? Молодые, возможно, и любят. Но мне хотелось бы какую-нибудь постарше, у которой есть немного опыта, чтобы она меня научила.

Эти разговоры будоражили Стива. Он думал о женщинах, о жарких объятиях, ему чудились их белые плечи, бёдра, слышался тихий нежный шёпот. Со времени приезда в Женеву он ещё ни разу не гулял с девушкой. По вечерам он бывал занят на стадионе, а потом много часов просиживал над книгами, чтобы хоть как-нибудь наверстать упущенное время. Да и не так легко было найти девушку: студенты старших курсов установили свой приоритет на бо́льшую часть местных ресурсов. Правда, поблизости было два женских колледжа — Суитбриар и св. Марты, но туда без приглашения не пойдёшь. Ночами Стив тосковал по женщине, его преследовали соблазнительные видения: то это была Дженни, то Мелисса, то в памяти всплывало широкое чистое лицо деревенской девушки, работающей официанткой у Мэрфа, или заострённое, бессмысленное лицо Сью Энн. Стив с волнением вспоминал её обнажённые маленькие плоские груди и как она стояла внизу у лестницы и бесстыдно бранилась.

Когда же она, эта женщина, придёт к нему? Когда? Когда настанет будущий год, и его увенчают лаврами, и толпа будет приветствовать его? У него всегда было такое чувство, словно вот-вот грянут какие-то грандиозные события, что его ждут великая слава и почёт — они манят его из-за следующего поворота дороги. Стив всё чаще ловил себя на том, что старался вспомнить лицо Мелиссы, её жесты, её тихий бесстрастный голос. Хотя он видел её всего один раз, образ её представал перед ним поразительно живым и ярким. Он вспоминал о ней с чувством отчуждения, с чувством утраты и печали, как будто между ними было уже что-то интимное и волнующее и теперь больше никогда не повторится.

Стив до мелочей помнил, как она держалась тогда: её странное жеманство, за которым скрывались и мальчишеская самоуверенность и лёгкая робость. Он ещё не встречал девушки, которая хотя бы отдалённо была похожа на неё. Мелисса держалась с холодным достоинством, с аристократическим изяществом. Она казалась Стиву частицей чудесного мира богатства, красоты, утончённости и ума. Этот мир снова и снова возникал в его воображении, и Стив был уверен, что такой мир существует. Правда, он ещё ни разу с ним не сталкивался. Он только замечал его приметы — изысканный разговор, элегантный костюм, кадр из кинофильма, случайно брошенная Уиттьером фраза. Значит, он есть, этот красивый, утончённый мир, который то приближается к нему, то снова удаляется. Так где же он? Над этим Стив не особенно задумывался, но порой ему казалось, что прекрасный мир начинается в домах великих и богатых людей, а может быть, и ещё ближе — в таинственных, неприступных клубах влиятельных студенческих общин. Во всяком случае, у студентов, которые состоят в этих общинах, очень уверенный и преуспевающий вид. Они такие же, как Уиттьер: непринуждённо расхаживают по университету, превосходно одеты, корректны.

Согласно неписаному правилу, общинам не разрешалось вступать в контакт с первокурсниками до «недели пик» в октябре. Разумеется, относительно ряда студентов существовала предварительная договорённость. Было известно, например, что Уиттьер пойдёт по стопам своей семьи и вступит в клуб «Бета», который управлял университетской жизнью, контролировал его сложную политическую кухню и обычно захватывал выгодные посты в правлениях студенческих организаций. На «Голубятне» Уиттьер теперь почти не бывал, предпочитая проводить время в клубе «Бета» или со своими друзьями старшекурсниками. Но к Стиву он по-прежнему относился внимательно и дружелюбно, очевидно, потому, что очень ценил его как футболиста.

В начале «недели пик» каждая община отбирала возможных кандидатов в новые члены и приглашала их на обеды, вечеринки и дискуссии. Там их самым лестным образом представляли всяким влиятельным университетским деятелям — членам данной общины.

Это была неделя тревожного, мучительного ожидания. Каждый первокурсник втайне уже решил, в какую общину он желал бы вступить, и с волнением ждал, когда его туда пригласят. Если приглашение не поступало, то начиналось отчаянное раздумье: то ли принимать приглашение другой, менее значительной общины, то ли ждать — вдруг избранная им община всё-таки пригласит его.

В середине «недели пик» во время тренировки к Стиву подошёл Уиттьер.

— Некоторые ребята из клуба «Бета» видели, как ты играешь, — сказал он. — Они хотели бы познакомиться с тобой и просили, чтобы я привёл тебя сегодня вечером.

Стив покраснел от удовольствия. Уиттьер улыбнулся.

— Так я зайду за тобой что-нибудь около восьми.

После тренировки Стив стоял под душем дольше обычного, а затем поспешил на «Голубятню», чтобы получше одеться. Его товарищи ушли обедать, и, когда Уиттьер просунул в дверь голову, он был в комнате один.

— Готов?

Уиттьер оглядел Стива, в глазах его промелькнула досада.

— Тебе что-нибудь не нравится?

— Нет, всё в порядке, пошли.

Но Стив догадался, в чём дело: Уиттьеру не понравился костюм, твидовый костюм, который они выбрали вместе с отцом. Он и сам, как только приехал сюда, почувствовал, что купил не то, что нужно. Ни на ком другом таких костюмов он не видел. Стив провёл пальцами по пиджаку, словно хотел этим прикосновением изменить расцветку ткани.

— Тебе больше нечего надеть? — спросил Уиттьер.

— Нечего. Есть только старые вещи.

— Старые вещи — это очень хорошо.

— Да, но не мои.

Стив подошёл к комоду и посмотрелся в зеркало.

— Галстук тоже никуда не годится, — добавил он.

— Где это ты его раскопал? — спросил Уиттьер. В голосе его слышалась теплота.

— Это галстук Клейхорна, — ответил, смеясь, Стив. — Подарок матери.

Уиттьер взял его под руку.

— Пойдём ко мне, я тебе что-нибудь подыщу.

Сказал он это просто, без всякой снисходительности. Стив пошёл с ним, и через несколько минут Уиттьер вручил ему серые фланелевые брюки, коричневый пиджак и носки. Пиджак был сшит из мягчайшей шерсти — Стив такой никогда не видел.

— А вот и галстук.

Галстук был чёрный, трикотажный. Уиттьер извиняющимся тоном добавил:

— Ты должен купить себе такой. Идёт к любому пиджаку. Очень удобный.

Стив переоделся. Он знал, что костюм этот безупречен. Сам он, конечно, никогда бы не смог подобрать для себя ничего подобного. Но почему считается, что костюм Уиттьера безупречен, а его собственный никуда не годится? Кто это определяет? Он решил попросить Уиттьера помочь ему выбрать костюм и уже заговорил было об этом, но что-то удержало его: Уиттьер стоял, небрежно облокотившись о подоконник — красивый, с тонким профилем, его рыжеватые волосы вились, а подбородок был слегка раздвоен... Стив лишь кивнул головой в знак того, что готов идти, и они отправились.

Клуб «Бета» стоял на видном месте, в самом начале улицы Общин. Его библиотека помещалась в слабо освещённом золотистом зале с панелями из сосны и глубокими кожаными креслами. Полки вдоль стен были уставлены книгами, альбомами с пластинками. На столах лежали журналы «Эсквайр» и «Нью-Йоркер».

В комнате стояла благоговейная тишина. Несколько юношей сидели на полу у проигрывателя и, почтительно склонив головы, слушали музыку. Кто-то ласковым голосом сказал:

— А теперь поставим Арти.

Кларнет начал нащупывать мелодию, нашёл её и нежно и хвастливо заиграл. Исполнялось «Лето» Арти Шо.

Стив тоже сидел на полу среди членов общины «Бета», смущённый и счастливый. Именно таким он и рисовал себе университет: внизу зал, а наверху комнаты с небрежно прислонёнными в углах теннисными ракетками и клюшками для гольфа, с карикатурами на стенах и фотографиями худеньких благовоспитанных девушек на бюро. На стенах библиотеки висели написанные маслом портреты выдающихся братьев по общине: член Верховного суда, молодой автомобильный магнат, председатель правления банка города Цинциннати и Джонни Мастерс, великий Джонни Мастерс, — первый игрок университетской команды, вошедший в состав сборной команды Америки! Он был убит во время первой мировой войны, когда летал в эскадрилье Лафайета. Его спортивная фуфайка висела в стеклянном шкафу для призов в помещении при стадионе. На ней был номер 44. Никому после Мастерса не разрешалось носить этот номер.

Пластинка кончилась. С пола поднялся толстый юноша с бесцветными глазами и так же благоговейно, как и прежде, поставил другую пластинку. Это было буги-вуги. Один из слушателей взял барабанные щёточки и стал бить ими по кожаному креслу. Закрыв глаза, он легко выстукивал щёточками странный, запаздывающий ритм.

К Стиву подошли Уиттьер и высокий юноша в очках. Это был Брикер, президент студенческой организации. Он протянул Стиву пачку сигарет, но тут же виновато улыбнулся.

— Простите, совсем забыл: ведь вам запрещено курить. А может быть, всё-таки?..

— Нет, спасибо. — Стив стоял в напряжённо-выжидательной позе.

— Я давно ждал случая познакомиться с вами, — сказал Брикер, осторожно прикуривая сигарету. — Эти длинные пасы у вас действительно красивы. Ну и сильная же у вас рука!

Стив покраснел от удовольствия и напряжённо улыбнулся.

— Как вам нравится Джексон?

— Очень нравится. Очень.

— Молодчина.

Он устремил блуждающий взор куда-то вдаль, поверх плеча Стива, и немного помолчал.

— Ну, так вот... мы на вас очень надеемся, старина. Рассчитываем на вас там, на футбольном поле. — Брикер протянул руку. — Рад был познакомиться с вами.

Видимо, ему нечего было больше сказать. Мышцы на животе Стива напряглись, по телу пробежал холодок тревожного предчувствия. Брикер из вежливости пробормотал ещё что-то и отошёл. Стив сел, с тяжёлым чувством думая о том, что произойдёт дальше. Он видел, как Брикер подошёл к другому первокурснику. Но на этот раз он подозвал к себе нескольких членов «Беты», и они потихоньку вышли из зала.

Стив сидел и внимательно вглядывался в портрет Джонни Мастерса: молодое мечтательное лицо, мягкий раздвоенный подбородок, копна непокорных чёрных волос...

Некоторое время спустя возвратился Брикер. С ним вместе вошёл, смущённо улыбаясь, счастливый первокурсник. К отвороту его пиджака был приколот небольшой золотой значок общины «Бета». Брикер подошёл ещё к одному первокурснику и вывел его из зала.

Толстяк продолжал менять пластинки, щёточки мягко ударяли по подлокотнику кресла. Прошёл час. К Стиву подходили разные студенты из «Беты», бросали несколько слов приветствия, говорили вежливые комплименты и снова оставляли одного.

Толстяк поставил пластинку Бенни Гудмэна и тоже подошёл к нему.

— Ну как, Новак?

Он стоял, слушая пластинку, тихо позвякивая монетами в кармане.

— Ты, наверное, вступишь в общину «Сигма Тэта». Знаешь, там неплохие ребята!

К ним подошёл Брикер.

— Знаете что, Новак, вы к нам заходите. У нас тут бывают вечера. Приходите в любое время. Можете даже бывать на танцах. Только скажите Уиттьеру, и мы всё устроим.

Кто-то окликнул Брикера, и он отвернулся.

Стив не совсем понял, что хотел сказать Брикер. Но тут он вспомнил слова толстяка о «Сигме Тэта», и ему всё стало ясно. «Сигма Тэта» была католическая община. Она помещалась в маленьком домике на окраине университетского городка.

Он почувствовал, что краснеет от растерянности и унижения. Так, значит, «Бета» и не собирается приглашать его к себе! Ну, конечно, нет. Он ведь католик. Странно, что он раньше не придавал этому значения. Сколько Стив помнил себя, он никогда не относился к религии всерьёз. Вместо того чтобы слушать катехизис, он уходил в парк Гамильтона и играл там в мяч. Стив вспомнил, как отец Валески сурово внушал ему, что он должен обрести веру, иначе его ждут вечные муки адовы. Однако Стив не очень-то боялся этих мук и в церковь ходил только на рождество и пасху, чтобы доставить удовольствие отцу.

Толстяк отошёл, и Стив встал. Он вдруг почувствовал, что на нём чужой костюм. Мягкий пиджак Уиттьера совсем не идёт ему. Вероятно, он в нём глупо выглядит. Круто повернувшись, Стив быстро вышел из библиотеки и покинул клуб.

Миновали октябрь и ноябрь. Первокурсники выигрывали встречу за встречей. Стив продолжал с успехом демонстрировать своё мастерство. О нём начали появляться заметки в газетах Ричмонда и Норфолка, делались сравнения и высказывались предположения.

...Поставьте имя Новака, если вы этого ещё не сделали, в начале списка футболистов, которых вам предстоит увидеть в следующем году. Опаснейший игрок. В соревнованиях команд первокурсников Юга он набрал наибольшее количество очков — в среднем 7,4 за игру!

...Самый замечательный из игроков, когда-либо выступавших за Джексон, с тех пор как в 1916 году великий Джонни Мастерс проложил себе путь в сборную Америки!

Заметки в прессе появлялись всё более регулярно. Стив жадно просматривал газеты, после игр ждал вечерних выпусков. Слова похвалы звучали как музыка, они пьянили и возбуждали его. Однако он по-прежнему тщательно соблюдал правило, усвоенное им ещё от Эдди Эйбрамса: читал газеты тайком и никогда не выказывал интереса к тому, что о нём говорят. Если кто-нибудь, размахивая газетной вырезкой, спрашивал, читал ли он, что там написано, Стив вопросительно поднимал брови, вежливо просматривал заметку и пожимал плечами, неодобрительно ворча что-нибудь под нос. Он был тих, скромен, немного смущён, и никто не подозревал, что он купил эту газету сразу же, как только она появилась в киоске, и уже раз десять жадно перечитал написанное.

Стив играл с неизменным блеском. Сообщения об этом проникали и в газеты города Белые Водопады. Отец прислал ему письмо. Старательно выводя карандашом печатные буквы, он писал:

Дорогой Стив!

Как ты себя чувствуешь? Джои велит передать тебе привет. Мануэль тоже. Твой портрет в рамке висит у него в баре над кассой. Эдди Эйбрамс показывал мне газеты, где про тебя пишут хорошие слова. Джои ещё не нашёл работу, но один человек в Пассейике говорит, что, может, что и получится. С письмом посылаю тебе пять (5) долларов.

Твой отец Ян Новак.

Чёрт возьми, надо написать отцу! Стив редко отвечал на его письма, лишь посылал ему время от времени открытки, торопливо черкнув несколько строк. Всё собирался написать большое письмо, но каждый раз откладывал. Он убеждал себя в том, что подробное письмо писать ещё рано, что надо сперва освоиться на новом месте, что слишком много времени отнимают тренировки. Стив давал себе обещания, что напишет отцу сразу же по окончании спортивного сезона, будет писать длинные тёплые письма, порадует отца. На самом же деле ему совсем не хотелось писать домой, и он мучился, испытывая угрызения совести от того, что не хочет писать, не хочет думать ни об отце, ни о Белых Водопадах. Здесь как на другой планете, отец даже не поймёт, что это такое — Джексон. В Стиве всегда жило подсознательное страстное, непреодолимое желание бежать от старой жизни, совсем забыть о ней...

Но не надо думать об этом и мучиться. Нехорошо копаться в собственной душе. Беда Клейхорна в том и состоит, что он всегда проверяет себя, всегда спрашивает и сомневается. В конце концов, он учится, пробивает себе дорогу в жизни, а ведь этого и хотел отец больше всего на свете, оправдывался сам перед собой Стив.

По молчаливому соглашению Уиттьер и Стив не вспоминали об инциденте в клубе «Бета». Они по-прежнему встречались на тренировках и поддерживали дружеские отношения, хотя и чисто формальные. Стив обнаружил, что Уиттьер знает Маккейба.

— Мой отец учился вместе с ним. Я и его племянницу знаю. Встречал её на танцах в Ричмонде, а однажды был у них дома в Оксфорде.

— Что он собой представляет, этот Маккейб?

Уиттьер улыбнулся.

— О старике попечителе ходит так много слухов, что трудно в них разобраться. Он в Джексоне важная птица — попечитель и президент Ассоциации бывших питомцев университета. Мой отец рассказывал со слов самого Маккейба, что он из Джорджии, сын владельца предприятий по производству скипидара. Когда ему было пятнадцать лет, он ударил негра обухом топора по голове и убил его — это он тоже сам рассказал отцу. Здесь он играл защитником в студенческой футбольной команде. Ушёл из университета с третьего курса. Почему? Толком никто ничего не знал. Во всяком случае, теперь он владеет лесоразработками на Миссисипи и в Арканзасе, предприятиями по производству скипидара в Теннесси и бумажной фабрикой в Южной Каролине. Фабрика носит его имя: «Маккейб без компании». А живёт он в Оксфорде, примерно в девяноста милях отсюда. Там у него большой дом и поместье. Однажды Маккейб и Мелисса собрали в Ричмонде группу из двадцати ребят — в эту компанию попал и я — и повезли нас всех на самолёте к себе в гости. Играл джаз из Нового Орлеана, и подавали шампанское. Мне было тогда пятнадцать лет, и другим ребятам по стольку же. Мы были в восторге. Маккейб любил устраивать такие праздники.

— Ты говоришь, что он играл в футбол, — заметил Стив. — Значит, он не всегда хромал?

Уиттьер пожал плечами.

— На этот счёт болтали всякое. Я, например, слышал, что много лет назад он обманул двух братьев из Арканзаса на сто квадратных миль соснового леса. Однажды ночью они поймали его, избили рукоятками пистолетов и сбросили с железнодорожной насыпи. Будто после этого он и хромает. По крайней мере так говорят.

Время от времени Маккейб неожиданно появлялся в Женеве и приглашал Стива пообедать с ним. Когда бы Стив ни приходил в его номер, там было полно людей. В числе постоянных посетителей был и Белфридж. Он сердечно приветствовал Стива, расспрашивал его о команде. Никого из других посетителей Маккейба, кроме доктора Потерфилда — президента Джексона, Стив не знал. Мелисса не появлялась вовсе. Правда, один раз Стив видел, как она проехала на машине с Тэрнером Уайли, а ещё один раз Уиттьер упомянул, что она была на вечере в клубе «Бета». Но если Мелисса и приезжала в город вместе с Маккейбом, то в гостинице Стив никогда её не заставал.

Тот же Уиттьер рассказал Стиву и о Мелиссе. Она была из знатной семьи. Её отец, болезненный человек, младший сын Кратчфилда, первого богача штата, торговал хлопком. Мать Мелиссы — сестра Ребекки — была внучкой генерала Тальяферро, командовавшего 37-й Виргинской пехотной бригадой в Порт-Репаблик. Тот факт, что руководимая им бригада постоянно терпела поражения, не преуменьшал славы, связанной с его именем.

В начале тридцатых годов отец Мелиссы обанкротился и был отправлен в туберкулёзный санаторий. Девочке исполнилось десять лет, когда Маккейб удочерил её. В то время он уже становился влиятельной фигурой в штате. Его всегда раздражало знатное происхождение жены, может быть потому, что он этому завидовал. Маккейб был очень доволен, когда Мелисса отказалась от фамилии отца и приняла его фамилию. Своих детей у него не было. Жена его постоянно болела, ходили слухи, что у неё рак. В обществе она появлялась очень редко.

Когда Мелисса вернулась из дорогого пансиона в штате Коннектикут (Маккейб не хотел, чтобы она училась на Юге), она стала повсюду сопровождать его. Ей тогда только что минуло шестнадцать лет, она была стройной и удивительно красивой девушкой. Вместе с Маккейбом она посещала банкеты бывших питомцев Джексона, выставки лошадей в Уоррентоне, балы у губернатора. В высшем обществе Маккейба называли чужаком и неотёсанным мужланом, однако не могли не считаться с ним. Ходили слухи, что он играет значительную роль в политической жизни штата и что он бросил вызов традиционному господству семьи Бирд. Однако не было никаких доказательств, подтверждавших его участие в политической жизни, разве только то, что он давал деньги на проведение избирательных кампаний.

Уиттьер рассказал также Стиву о странных помолвках Мелиссы. Их было три, причём впервые Мелисса была помолвлена, когда ей не было ещё и семнадцати лет. Жених — известный адвокат из Роанока — был гораздо старше её. Об этой помолвке с большой торжественностью объявили в газетах, в светской хронике, а неделю спустя она была неожиданно расторгнута. Никто не знал, по какой причине. Такая же судьба постигла и две последующие помолвки: с известным художником, приезжавшим на летний сезон в Виргинию, и с популярным в то время красивым военно-морским лётчиком. Эти помолвки тоже сопровождались шумными банкетами, балами и объявлениями в газетах, но, как и в первом случае, были внезапно расторгнуты.

— Не знаю, кто тут виноват, Маккейб или Мелисса, — сказал Уиттьер. — Во всяком случае, насколько мне известно, последние два года она появляется в обществе таких слюнтяев, которых никто не принимает всерьёз. Ты знаешь, кого я имею в виду.

— Уайли?

— Да, именно. Сущий болван.

Выслушав всё это, Стив вздохнул с облегчением, и вместе с тем он был озадачен. Так, значит, Мелисса и вправду принадлежит тому далёкому миру — загадочному и неприступному.

Когда Стив встречался с Маккейбом в Женеве, они не говорили о Мелиссе. Маккейбу, видимо, доставляло огромное удовольствие кормить Стива и смотреть, как он ест. Острые глаза попечителя и его одобрительное ворчание смущали Стива, ему казалось, что Маккейб смотрит на него как на какое-то призовое животное. Однако Маккейб никогда не разговаривал с ним покровительственным тоном, как это делали Брикер и другие студенты, занимавшие важное положение в университете, когда останавливали его на улице, чтобы поболтать. Маккейб был груб и откровенен. Он смотрел, как Стив расправляется с бифштексом, и, одобрительно кивая головой, уговаривал его съесть ещё.

— Вот я, бывало, ел! Как начну что-нибудь есть — хрен, например, — так и уничтожу целый галлон. Или возьмусь за бисквиты. Сую их в рот обеими руками. Теперь уже не то. Старею, кишка стала тонка. Никуда не гожусь.

Маккейб говорил беспрестанно, фразы наскакивали одна на другую, словно он не успевал выбрасывать их из себя.

— ...В Бафорде на дороге, напротив школы, где я учился, всегда стоял фургон, в котором продавали горячие котлеты. У этого фургона я тратил все свои деньги. Котлеты были наполовину из кукурузной муки, но я съедал их по дюжине за один раз. У отца была банка с приправой, которую он называл «перечной травой». Бывало, он спрашивает меня: «Чего тебе дать: луку или перечной травы?» Я ему отвечаю: «И то и другое». А он даст перечной травы и скажет: «Тут, сынок, и лук есть». Горчицу я любил страсть как. Иной раз встану ночью, сделаю пяток бутербродов с горчицей и в постель. Лежу и жую их. Однажды отец застал меня за этим занятием и здорово поколотил. Тогда я стащил банку горчицы и спрятал её в лесу. Там и ел свои бутерброды.

Маккейб выпил виски и заказал ещё. Стив обратил внимание на его глаза — они были маленькие, глубоко посаженные, и он непрерывно моргал ими. Маккейб сидел, сжимая огромной рукой стакан. Лицо его вспотело, хотя в ресторане было не жарко.

— Ел я и сырой лук. Ел его, как яблоки. Теперь иногда вспомню, как вонзал зубы в хрустящую луковицу, возьму луковицу, откушу — и ни черта, никакой радости. Ничего не хочу, даже студня. Мы его называли тогда как-то иначе. Ну, знаешь, как его готовят: варят свиную голову, потом рубят мясо, заливают бульоном и ставят на холод, чтобы он застыл. Есть его надо с перцем, уксусом и маринованными огурцами.

«Свиная голова! — думал Стив. — Да у него самого свиное рыло. Особенно эти глазки».

— В Хокси, в Арканзасе, где я учился, директором школы был мистер Фарп. Он весил, наверное, не меньше трёхсот фунтов. Помню, как он приходил к нам домой и съедал по три дюжины початков кукурузы с маслом. Кончил он тем, что однажды замертво свалился в уборной. Гроб ему сколотили гигантских размеров.

Маккейб, казалось, искренне полюбил Стива. Прощаясь, он всегда спрашивал:

— Чувствуешь себя хорошо? Как идут дела? Может, тебе чего-нибудь надо?

— Нет, сэр, благодарю вас. Всё хорошо.

— Если что надо будет, так скажешь. Ладно?

— Хорошо, сэр.

Футбольный сезон закончился для первокурсников без поражений и даже без ничьих. Стива и Хауслера зачислили в университетскую сборную. Все говорили о том, что тяжёлые дни миновали и у Джексона снова будет настоящая футбольная команда.

На рождество Стив приехал в Белые Водопады. Отец с угрюмым лицом сидел в своём пыльном зелёном кресле у камина.

— Ну, как в университете?

— Прекрасно.

— Питание хорошее?

— Да.

На лице Яна появилась тень улыбки.

— Но тушёнки, наверно, не было, а?

— Не было. Очень по ней скучал.

— А как занятия? Трудно?

— Ничего, справляюсь. Вообще-то трудно, но не так, как я думал. Я мог бы выйти в число лучших студентов, если бы не футбол. Не так-то легко весь вечер тренироваться, а потом ещё сидеть над книгами. По субботам, когда мы играли где-нибудь в другом месте, приходилось пропускать даже утренние занятия. Но к весне я обязательно наверстаю упущенное.

— Молодчина, — сказал отец. — Ты хорошо выглядишь. Иди, сядь рядом со мной. — Он похлопал ладонью по подлокотнику кресла.

Стив подсел к отцу. «Всё как-то переменилось, — думал он. — А может быть, и прежде так было, только я не замечал? Неужели этот сутулый человек с лицом пожилого крестьянина — мой отец? А это наш дом? Тёмные комнаты с драными обоями, дешёвая мебель, потрескавшаяся штукатурка в ванной, несвежий запах кухни и водопровода... Господи, какой тут запах! Раньше я никогда его не замечал».

Рождество прошло бестолково. Стив сходил в церковь с отцом и Джои. Потом дня три разыскивал товарищей, с которыми играл в школе, а вечерами сидел с отцом у Мануэля. Белые Водопады показались ему захудалым, скучным городишкой. На пятый день Стив сел в автобус и поехал в Нью-Йорк поглядеть ресторан бифштексов Мэддена и немецкий ресторан Ратскеллера — излюбленные места студентов. Он много слышал об этих ресторанах в Джексоне. Там было полно подвыпивших студентов Йеля и Дартмута и весёлых выхоленных девушек. Стиву нравилось сидеть среди них, быть одетым, как они, приятно было завязать беседу с кем-нибудь за стойкой бара, подтвердить, что он учится в Джексоне и — верно — играет немного в футбол.

Иногда он встречал ребят, знакомых ему по Женеве, и присоединялся к их шумным ватагам. Они пили пиво и распевали песни, и снова Стив ждал, что вот-вот с ним случится что-то особенное. Но ничего не случалось. Вечер кончался, университетские знакомые садились в свои автомобили, а Стив, одинокий, усталый и растерянный, возвращался в тряском автобусе в Белые Водопады.

Разочаровавшись в своих поездках в Нью-Йорк, Стив раза два зашёл к Дженни О’Доннел, но не застал её дома. Потом, встретив её на улице, он подумал, что теперь она, пожалуй, легко отдастся ему, покорённая новой славой, которую он завоевал в Джексоне. Но каникулы как-то неожиданно кончились, и он так ни разу и не погулял с Дженни. Последний вечер следовало провести со своими: была назначена прощальная вечеринка у Мануэля.

Как и в прошлый раз, собрались все близкие и знакомые: соседка миссис Перрон, Том Влатко с фабрики, Майк Прибивич и высокий длинноносый механик Тони, фамилию которого так никто и не помнил.

Всё это были грубоватые усталые люди, которые знали только одну радость в жизни — весёлую дружескую вечеринку. Пили они со смаком, незатейливо шутили и рассказывали старые непристойные анекдоты.

Сияющий Мануэль ходил между столиками, наполняя стаканы и подзадоривая гостей. Стив ему очень нравился, он относился к нему даже с нежностью и принимал его у себя с особенным удовольствием.

Джои тихо сидел в углу и наблюдал, что делается вокруг. Его тёмные глаза смотрели вопросительно. Стив подсел к нему. После комплиментов и гордого перечисления Мануэлем всех его успехов ему особенно захотелось услышать слова одобрения от Джои.

Джои постукивал ногтем по стакану.

— Ну как, брат?

— Приятно побывать дома.

— Да?

— Конечно. Повидать отца. И тебя тоже. И всех остальных.

— Вот и хорошо. — Ноготь Джои выстукивал медленный ритм.

Подошёл Мануэль и потащил Стива к компании. Все опьянели и повеселели, в баре стало шумно. Уговаривали выпить и Стива, им было лестно, что он пьёт вместе с ними. Стив чувствовал, как от выпитого вина по телу расходится приятное тепло. На какое-то время он забыл, что эти люди казались ему скучными, а жизнь их — бесцельной. Сейчас сердце Стива преисполнилось любви и нежности к ним, и он бросился обнимать отца и Мануэля, а потом распевал с Томом Влатко фривольную польскую песенку и хохотал во всё горло.

Мануэль пустил по кругу альбом собранных им газетных вырезок, и все заговорили о том, что в следующем сезоне надо заказать автобус и поехать на одну из игр. Пили ещё и ещё, все толпились вокруг Стива, громко поздравляя его и пожимая ему руку. Стив тоже что-то орал и заливался счастливым смехом.

Развеселился наконец и Джои. Он подошёл к Стиву и неожиданно улыбнулся славной, доброй улыбкой — теперь он редко так улыбался.

— Ну ладно, братишка, твоя взяла.

Было около полуночи, когда Стив вспомнил, что из его друзей на вечеринке нет только Эдди Эйбрамса.

Прошла зима, настала весна. За университетскими буднями время летело быстро. Стив избегал студенческих компаний. Он убеждал себя в том, что ему необходимо уделять больше внимания учёбе, но подсознательно Стив просто боялся повторения того, что произошло в клубе «Бета». Вечерами он либо гулял с Клейхорном, либо сидел над книгами. Трудно было так жить. Стиву казалось, что настоящая жизнь ждёт его за стенами комнаты, в тёплом полумраке, там, где горят огни студенческих клубов и слышится музыка, где стрекочут сверчки и приглушённо кричат ночные птицы.

Кафедра английской литературы. Профессор Мегрот сидит на возвышении, его белые руки играют золотым карандашом, детское лунообразное лицо приятно улыбается.

— Мистер Новак!

— Слушаю, сэр.

— Мистер Новак, вы, насколько я понимаю, знамениты. — Профессор Мегрот задумчиво надул щёки, затем продолжал: — Я и сам некоторым образом знаменит. Но, по-моему, ваш спорт ни черта не стоит. Ни чер-та! — Он покачал головой, словно сомневался в справедливости собственных слов. — Я ни капельки не интересуюсь ни футболом, ни баскетболом, ни теннисом, ни шахматами, ни пинг-понгом, ни гольфом, ни борьбой, ни лото. Игра в кольца, бридж, бинбэг, метание копья и спин-де-ботл также не увлекают меня.

Стив стоял, нервничая и вытирая о брюки вспотевшие ладони.

— Таким образом, — продолжал, приятно улыбаясь, профессор Мегрот, — единственное, что у нас с вами общее, — это учебное задание. Вы читали то, что вам было задано, мистер Новак?

Стив тихо ответил:

— Нет, сэр.

— Так и не прочли ни одного стихотворения Китса?

— Одно прочёл, о святой Агнессе.

— Только одно? Ну, конечно, вы ведь читаете медленно. Наверное, по складам, а?

Стив побледнел. Понимая, что это уже ничему не поможет, он сказал:

— Я прочёл «Канун святой Агнессы» и... не знаю как вам, но мне оно понравилось. Я хочу сказать — слова. Понравились слова. Раз десять, наверное, прочёл. А потом было поздно и мне не хотелось читать ничего другого. Я лёг спать.

Профессор Мегрот недоверчиво прищурил глаза.

— Вы прочли его десять раз?

Кто-то тихонько захихикал. Профессор Мегрот поднялся и прошёлся перед кафедрой.

Стив начал тихо, без всякого выражения читать:

Канун святой Агнессы. Стужа зла,

В лесу дрожит нахохлившийся филин,

Хромает заяц в поисках тепла,

И скот в закуте нем и обессилен.

У богомольца взгляд любвеобилен,

Но мёрзнут пальцы, и морозный пар

Из уст его как ладан... [*]

Профессор Мегрот сделал лёгкое движение рукой. Стив резко остановился, лязгнув зубами, — словно перекусил нитку. Молчание. Потом Мегрот сказал:

— Вы не понимаете, Новак. Вы не должны читать стихи. Вы должны быть футболистом, таким, каких показывают в кинофильмах, — бессловесным быком. Вы должны стоять и тупо глядеть на меня, пока я тут делаю из вас дурака.

В голосе профессора звучали ласковые нотки. Стив понял, что завоевал его расположение.

— Благодарю вас, Новак. Садитесь.

После занятий, когда Стив выходил из аудитории, Мегрот подошёл к нему.

— Жду вас на чашку чая в пятницу, — сказал он своим певучим голосом. — Ровно в пять. До свидания.

Мистер Мегрот снимал квартиру с пансионом на окраине университетского городка. Большой полутёмный кабинет был до самого потолка уставлен книгами в старых кожаных переплётах: целая полка пьес, на следующей — стихи, французские, немецкие книги. Классики, которых изучали в школе, и сотни других писателей, о которых Стив никогда не слышал: Христофер Ишервуд, Дилан Томас, Оден. На окнах — тяжёлые зелёные драпировки, на столе — небольшой макет Елизаветинского театра. На стенах, как-то некстати в этой комнате, висели репродукции картин современных художников Руо, Пикассо и Клее. Повсюду стояли коричневые глиняные горшки, наполненные старыми вересковыми трубками.

В этой комнате каждую неделю собиралась небольшая группа студентов — цвет университетской интеллигенции. Кое-кто из них уже сотрудничал в литературных журналах, другие играли в студенческом симфоническом оркестре. Они пили крепкий чай и спорили до хрипоты. Им всерьёз казалось, что они борцы за истинное искусство, последний оплот культуры в царстве богатых бездельников и провинциалов. С глубоким презрением говорили они о великих идолах литературных хрестоматий — Диккенсе, Уитмене, Браунинге. Их священными книгами были маленькие ежеквартальные журнальчики, которые процветали в Сьювони, Кеньоне и других литературных колледжах. Эти юноши развивали культ поклонения собственным идолам, руководствуясь при этом указаниями великих жрецов из этих журнальчиков. Их тянуло к неврастеничным, измученным, отчаявшимся писателям современного поколения. Отчаяние стало модным. Оно было непохоже на бурное и буйное разочарование старшего «потерянного поколения». Разочарование этих юношей было возведено в некий культ страдания и покаяния.

Стив смутно понимал, что у них есть как бы свои святцы. Экзистенциализм, абстракционизм, сюрреализм, Кеннет Пэтчен, Генри Миллер, Альбер Камю — эти названия и имена они склоняли на все лады. Стив пришёл в ужас от того, что не знает ни этих терминов, ни имён. Сознавая своё глубокое невежество, он сидел молчаливый и смущённый, отчаянно силясь понять, о чём идёт речь. Его первое появление на чаепитии было встречено довольно враждебно, но потом завсегдатаи этого дома увидели, что хозяин относится к Стиву с уважением и симпатией, и смирились с его присутствием.

Сам Мегрот не слишком поощрял увлечение своих гостей экзотическими символами и благородным отчаянием. Однако ему было забавно и приятно слушать эти разговоры, чем-то напоминавшие ему о днях юности, о двадцатых годах в Париже. Он осторожно развенчивал мрачных неврастеничных поэтов, которыми увлекались его питомцы, и советовал им почитать Достоевского и Гейне.

— Уж если вы так хотите поклоняться измученной душе, выбирайте ту, что с талантом, — говорил им Мегрот.

Мегрот и не старался втянуть в разговор Стива. Он лишь изредка кивал в его сторону головой и лёгким движением руки указывал на «молчаливого друга футболиста».

Сжимая своими изящными белыми пальцами ручки кресла и слегка наклонясь вперёд, он тихим голосом говорил:

— Эта трагедия, которая так восхищает вас, молодые люди, эта концепция первородного греха есть не что иное, как изъеденный молью пережиток средневековья. Пер-во-род-ный грех! Да подобная теория нелепа в век науки, когда Дарвин и Маркс преподнесли нам свои неопровержимые открытия! Я утверждаю, что подлинной основой нравственности является экономика. Мы живём в эпоху долларовой культуры и долларовой нравственности. А вот Грэнди качает головой. Грэнди не согласен. А может быть, он, как всегда, не прав? По-моему, он всё-таки не прав!

Мегрот вдруг поворачивался и взмахивал холёной рукой в сторону Стива.

— А что скажет наш молчаливый друг футболист?

В его вопросе не было ни ехидства, ни желания смутить. Мегрот ласково улыбался Стиву и опять отворачивался, избавляя того от необходимости отвечать.

Дик Грэнди, толстяк с совиным лицом, которого так любил дразнить Мегрот, был из Бостона. В местном литературном журнале очень ценили его критические эссе и считали его убеждённым апостолом отчаяния.

— После войны только французы дали миру больших писателей, — говорил Грэнди так, словно бросал кому-то вызов, и высокомерно щурил глаза. — Как говорит Камю, человек должен сделать выбор между смертью и «бездумным счастьем камней».

— Именно так, — поддакивал ему Джо Фиринг, худой, томный юноша, редактор журнала «Парик и маска». — Зло неизбежно. Оно заложено в самом человеке. Ад — это собственное «я» человека. — Фиринг важно поджимал губы.

Такие разговоры чрезвычайно интересовали Стива, хотя многого он не понимал. Ему было приятно бывать у Мегрота. Уже самый факт присутствия в доме профессора доказывал, как казалось Стиву, что Мегрот не считает его только спортсменом. Для Стива эти визиты были ещё и своеобразной формой самозащиты против того, что он всегда подозревал в людях и что возмущало его, — против отношения к нему как к тупому здоровому животному.

Стив мысленно отмечал имена, которые вновь и вновь возникали в беседах: Кафка, Арагон, Джойс. С сосредоточенным, вопрошающим выражением лица он слушал жаркие споры, разделявшие собеседников на враждебные лагери. Мегрот, как маленький круглый божок, катался по комнате, разливая чай, то и дело прикуривая свою трубку. Он бросал два-три слова, гладил кого-нибудь по голове, но в дискуссию вступал редко. Лишь когда собеседники начинали яростно кричать друг на друга и спор грозил превратиться в ссору, Мегрот становился в круг спорщиков и, держа трубку в мягкой белой руке, ждал, когда все утихнут.

— Ах, Грэнди, Грэнди... — говорил он, наклонив голову и укоризненно глядя на толстого бостонца.

Все улыбались: старый добряк Мегрот!

— Отчаяние, — устало продолжал он, — это сшитая из страха старая мантия, у которой сменили подкладку и пуговицы, удобное одеяние для разочарованных либералов и испуганных интеллигентов. В эту мантию можно закутаться, когда захочешь бежать от ужасающей нищеты и несчастий человечества, от глупости войн и рабства в колониях. А между тем есть очень простой ответ на всё это. Слышите, Грэнди? Человеку нужно не отчаяние, а мужество, чтобы честно ответить на вопросы. Я подчёркиваю: ответить честно! А ответ в следующем: наш король — прибыль. Его легко распознать, ибо он, как и большинство нынешних королей, не носит одежды. Он гол уже на протяжении многих поколений. Он был гол в Испании и в Мюнхене. Мы должны были это признать. Но признание это повлекло бы за собой потерю уютных местечек, отмену лекционных турне и ужасающую потребность в действии. Значит, надо было искать какой-то выход, надо было бежать. И я бежал. Меня, например, пригласили выступить в Ричмонде в защиту Испании, а я отказался.

Студенты слушали Мегрота с напряжённым вниманием. Его тихий голос словно завораживал их.

— Увы! Для некоторых из нас дело тут даже не в том, что мы боимся потерять заработки или служебное положение. Есть более глубокие причины этого бегства: наше воспитание, туманные идеалы, собственная трусость и общество, которое нас сформировало и в котором мы живём. Мы выходили из Гарварда и Оксфорда и хватали первое попавшееся такси, чтобы мчаться к бунту. Но, когда ехать стало трудно, мы вылезли из машины смущённые, раздражённые, с одним лишь желанием: чтобы никто не трогал нас с нашим прекрасным неврозом. Так было с Оденом и Ишервудом, с Эдмундом Уилсоном и множеством других бунтарей, вроде меня, — бунтарей, сочиняющих сонеты, бунтарей за чашкой чая.

Высказавшись таким образом, Мегрот перешагивал через чьи-нибудь ноги, выбивал трубку о камин, потом поворачивался ко всем и весело восклицал:

— Ну, так вот!

Это означало, что гостям пора уходить.

Часто Стив заходил в библиотеку и пачками брал книги тех писателей, имена которых упоминались в доме Мегрота, но почти всегда они так и лежали нераскрытыми на его столе. Футбол отнял у него столько времени, что Стив совсем запустил занятия. Перед окончанием семестра пришлось зубрить ночами. Экзамены он сдал, но, как и прежде, сильно отставал в учёбе и должен был беречь каждый свободный час.

Тем не менее пятницы, проводимые у Мегрота, приносили пользу. Стив понемногу начинал вникать в суть разговора. Идеи, которые прежде пугали его и сбивали с толку, теперь представлялись более понятными.

Иногда после чая Мегрот задерживал Стива у себя, незаметно кивнув головой или тронув его за рукав. Стив ждал, пока все уйдут, и оставался поговорить с толстяком профессором. Мало-помалу он становился непринуждённее, высказывался более свободно и откровенно.

Мегрот придвигал кресло и садился напротив Стива, чопорно сложив ручки, почти касаясь коленями его колен.

— Так, значит, читаете «Карамазовых»? Вам нравится?!

— Вы знаете, я... — Стив сжал губы и неопределённо взмахнул рукой.

— Ну как, ужасно? Восхитительно?

— Всё время хочется бросить. Мне кажется... гадко выкапывать всё это из людей.

— И всё-таки вы не бросили?

— Нет. Вчера читал до трёх часов ночи.

Мегрот одобрительно хмыкнул.

— Вы сказали «гадко». Видимо, это вас оскорбляет. Почему?

Стив покачал головой.

— Там все словно помешанные... Что у них в мыслях?! Воруют, убивают своих отцов, перерезают себе горло. Можно подумать, что люди и в самом деле такие...

— А вы не такой? — резко перебил его Мегрот.

— Нет.

Вы уверены?

— Что вы хотите сказать?

— Знаете ли вы, каковы ваши действительные мысли, скрытые в глубинах сознания? Вам не приходилось их извлекать? Ужасно болезненный процесс, и большинство людей стараются избежать его.

— Так зачем же об этом писать? — попробовал возразить Стив.

— Зачем? — переспросил Мегрот, и на его круглом лице появилось весёлое изумление. — Писать надо обо всём. Обо всём! В воспоминаниях Горького есть такое место: Лев Толстой рассказывает ему об одной отвратительной сцене, которую он наблюдал, — ребёнок пытался вытащить свою пьяную мать из грязной канавы. Толстого тошнило, когда он рассказывал об этом, однако, кончив, он с горечью прошептал: но писать надо обо всём.

Иногда, провожая Стива до двери, Мегрот, мягко и хитро улыбаясь, совал ему в руки какую-нибудь книгу. Он не вдавался ни в какие объяснения и лишь коротко бросал:

— Возьмите, Новак, я хочу, чтобы вы прочли это.

Один раз это был «Моби Дик» [*], другой — стихи Джона Донна.

Как-то Стив упомянул о Клейхорне, и Мегрот уговорил его привести друга с собой. С тех пор Стив и Клейхорн стали вместе слушать изощрённые споры в доме Мегрота. Там они почти всё время молчали, но потом по пути домой тоже начинали горячо спорить. Так прошла весна.

Летом Стив вернулся на прежнюю работу, стал доставлять заказы из аптекарского магазина Кубика.

Вечерами он бродил в одиночестве по улицам Белых Водопадов: проходил мимо красильных цехов и шёл дальше по Парсонс-авеню с её обветшалыми викторианскими особняками, украшенными безвкусными фронтонами и куполами. Эти прогулки навевали на него приятную грусть, и Стиву казалось, что он уже очень взрослый, даже старый, что юность отошла в далёкое прошлое. И городок тоже вдруг начинал казаться ему незнакомым и странным, словно он всплывал из забытой сказки. Те же улицы и тот же запах фабрики, и всё-таки что-то изменилось. Стив с досадой отмечал эти перемены. Так досадуешь, когда входишь ночью в знакомую комнату и натыкаешься на стул, который сдвинули с привычного места.

Всё изменилось. Вот из аптеки Кубика выходит девушка. Она похожа на Дженни О’Доннел, только гораздо старше её и носит туфли на высоких каблуках. Нет, это не Дженни...

— Здравствуй, — сказала Дженни. — Я слышала, что ты приехал.

Они стояли на Парсонс-авеню в неловком молчании.

— Я хотел повидаться с тобой на рождество и не успел... — сказал Стив.

— Понимаю.

Они обменивались неуверенными, короткими фразами. Дженни сообщила, что работает продавщицей в универмаге Сили, в отделе электроприборов. Работа неплохая, жить можно.

— Мама в больнице, — сказала Дженни. — В Вэлли Вью. У неё что-то с лёгкими.

Стив заметил, что Дженни стала увлекаться косметикой: ярко накрашенные губы, подведённые глаза. Стив взял у неё свёртки и проводил до дому. Гостиная выглядела всё так же, только столик для игры в бридж, на котором миссис О’Доннел делала искусственные цветы, был теперь сложен. Да ещё не было коробок с яркими газовыми лепестками и катушек проволоки. Стив помнил их как наяву, и ему всё казалось, что в комнате вот-вот раздастся резкий кашель миссис О’Доннел.

Они сели в гостиной и стали вежливо разговаривать, словно малознакомые люди. Всё было не так, как прежде.

— Еду в Чикаго, — отрывисто сказала Дженни.

— Когда же?

— Не знаю. Скоро.

— А-а...

— Мне ведь всегда хотелось попутешествовать, помнишь?

— Да, помню...

— Я выхожу замуж, — выпалила вдруг Дженни. — За коммивояжёра. Он торгует скобяными товарами. Работа замечательная. Его собираются переводить в Чикаго, и мы поженимся.

Она так тараторила, что Стив не сразу понял, о чём она говорит. Он смотрел на неё с чувством обиды: ведь они ещё не расстались. Во всяком случае, ни тот, ни другой не сказал о том, что между ними всё кончено.

— Чикаго — замечательный город, — продолжала Дженни. — Я видела его в кино. Там есть озеро.

— Как его зовут?

— Разве тебе не всё равно?

— А впрочем, всё равно... Он хороший?

— Да.

Дженни стала совсем другой. Она уже не носила, как раньше, блузки и юбки. На ней было синее платье с какими-то оборочками на груди. Оно ей не шло.

— А может, я поеду в Калифорнию, — сказала Дженни.

— Его ведь, кажется, переводят в Чикаго?

— У меня дядя в Калифорнии. Может быть, я и не выйду замуж. Поеду к дяде и буду загорать на побережье.

Стив с жалостью и грустью подумал, что Дженни лжёт. Нет у неё ни жениха, ни дяди в Калифорнии. Он встал.

— Ну, надо идти. Я обещал отцу быть дома к обеду.

Дженни проводила его до двери. Фигура у неё была прежняя: мягкая, округлая, даже это уродливое платье не портило её.

— До свидания, — сказала Дженни.

— Я ещё загляну к тебе. Будь счастлива, если выйдешь замуж...

— Благодарю.

Стив вдруг подумал, что всё ещё может быть по-прежнему, как давным-давно, — они снова станут мальчиком и девочкой и будут гулять вечерами по улицам и смотреть на отблески огней в реке. Нет, всё уже будет не то, всё изменилось.

— До скорого свидания, — сказал Стив и сбежал с крыльца.

Глава шестая

Поезд, следовавший в Женеву, был полон студентов. Твидовые пиджаки, подстриженные ёршиком волосы, трубки, неловко зажатые в молодых белых зубах, небрежно перекинутые через плечо плащи — всё это, словно знаки отличия какого-то особого полка, делало их похожими друг на друга. Стив испытывал радостное волнение оттого, что он один из них.

Как приятно снова увидеть Женеву — милые зелёные улицы, старые кирпичные здания университетского городка, скромные свежевыбеленные комнаты «Голубятни». Все уже приехали — Краузе, Хауслер, Клейхорн. Они громко приветствуют друг друга, весело болтают, хлопают дверьми.

Клейхорн совсем не изменился. Его бледное тонкое лицо засветилось радостью, когда он увидел Стива.

Хауслер сидел на столе в спальне верхнего этажа и орал:

— Эй! Сюда! Посмотрите на маленькую леди с вращающимся сиденьем и парой кнопок дверного звонка! Маленькая леди будет танцевать!

В центре комнаты стояла Сью Энн. Здесь собрались все обитатели «Голубятни». Зрители напряжённо посмеивались. У всех было приподнятое настроение оттого, что они снова в Джексоне, что теперь они стали членами университетской команды и совсем взрослыми, а значит, могут позволить себе мужское развлечение, нарушив некоторые правила внутреннего распорядка. Краузе озабоченно почесал лысину и послал одного из первокурсников к входной двери следить, чтобы не вошёл кто-нибудь из посторонних. Сью Энн оглядела всех с застывшей улыбкой и начала машинально снимать с себя одежду.

Стив и Клейхорн, стоя в дверях, наблюдали. Хауслер был слегка пьян, лицо его раскраснелось, а жёсткие чёрные глаза ярко блестели.

— Смотрите танец маленькой леди!

Сью Энн шаркала по комнате, неумело вихляя бёдрами. Хауслер слез со стола и начал бить её полотенцем по ногам, а она подпрыгивала, протестуя и заливаясь визгливым смехом.

Клейхорн потянул Стива за рукав, они вышли. Побродив по университетскому городку, они присели на ступеньку лестницы, ведущей в зал Галлатина. Был чудесный, наполненный запахами цветов сентябрьский вечер. Друзья рассказывали друг другу о прошедшем лете, придумывали то, чего вовсе и не было, и то и дело беспричинно смеялись.

— Я рад, что мы снова вместе, — улыбаясь, сказал Клейхорн, — я рассказал о тебе маме. Тебе надо бы с ней познакомиться. Возможно, она приедет сюда как-нибудь на субботу и воскресенье. Она наверняка тебе понравится! Летом я заработал на фабрике немного денег и купил ей пластинки. Вечерами мы слушали музыку. Я много рассказывал ей об университете. Её интересует всё: как мы тут живём, что делаем. Мама так гордится тем, что я здесь учусь! Это для неё самое главное в жизни. — На лице Клейхорна появилось задумчивое, серьёзное выражение, и он с некоторой тревогой добавил: — Мне надо во что бы то ни стало закрепиться здесь. Как ты думаешь, я удержусь в университетской команде? Оставят они меня здесь? Что-то я не уверен. Но они должны оставить. Боже мой, как мне нужно, чтобы меня оставили!

Так они беседовали, пока часы не пробили полночь. Тогда они поднялись и пошли к дому. Проходя мимо квартиры Мегрота, Стив увидел, что у него ещё свет в окнах. Повинуясь невольному порыву, он взбежал на крыльцо и постучал в дверь.

Мегрот встретил их радостной улыбкой и провёл в кабинет. На профессоре был выцветший синий халат. Зажав в зубах прокуренную трубку, он искоса поглядывал на друзей.

— Рад вас видеть. Как мило, что вы зашли! Садитесь, садитесь, устраивайтесь поудобнее.

Он налил им чаю из чайника, стоявшего на письменном столе, среди вороха бумаг.

— Так, так. Значит, мои друзья футболисты прибыли. Два замечательных молодых животных. Жи-вот-ных! Значит, для наших гладиаторов наступает очередной сезон? Ещё один год хлеба и зрелищ!

Всё тот же старина Мегрот. Метнулся к книжному шкафу, взял небольшую книжицу.

— А ведь я о вас думал этим летом, Новак. Смотрите, что купил.

Резким движением он бросил книжку Стиву на колени. Это были сонеты Китса.

— Я включил вас обоих в кружок литературы девятнадцатого века. Вот уж поговорим мы в этом году!

Мегрот провёл лето в Англии, был на шекспировском фестивале в Стратфорде. Он рассказывал им о своей поездке, о незнакомом литературном мире, пересыпая свой рассказ не совсем пристойными анекдотами.

Друзья ушли от него в третьем часу ночи. Они направились обратно по извилистым дорожкам университетского городка, счастливые, умиротворённые, полные радужных надежд.

Футбольный сезон начался блестяще. Джексоновцы выиграли четыре встречи подряд. Команда у них получилась хорошая, она действовала как превосходно слаженный механизм: все детали были хорошо подогнаны, колёса катились легко и быстро. Тук, тук, тук — и победа над «Уэйк Форест», тук — и победа над командой колледжа «Уильям энд Мэри».

Для Стива этот сезон превратился в сплошной триумф. Он был в превосходной спортивной форме. Лучше, чем сейчас, он никогда не играл.

Стив стал героем года. Одна из газет подтвердила это в своём заголовке: «Клемсон — 0, Новак — 20».

Близилась традиционная встреча бывших студентов университета. Погода стояла ясная и холодная, вдали чётко вырисовывались окрестные холмы, можно было даже разглядеть ветви берёз и сосен в горах. В Женеву съехались старые выпускники. Они бродили по дорогам университета, заглядывали в комнаты студентов в поисках следов утраченной юности. Осанистые, седеющие мужчины, неуверенно улыбаясь, завязывали дружеские беседы с теперешними студентами. Молодёжь вежливо отвечала, а тем нужно было совсем другое: им хотелось посмеяться, тряхнуть стариной.

На традиционных торжествах по поводу встречи с бывшими студентами футбольной команде Джексона предстояло играть с командой Западной Виргинии. Это была сильная команда, славившаяся тремя игроками — бывшими рабочими сталелитейных заводов Питтсбурга.

В пятницу, во второй половине дня, состоялась лёгкая тренировка. Пробежали несколько кругов по беговой дорожке, проделали гимнастические упражнения, а затем все собрались в раздевалке. Теннант Проповедник подождал, когда наступит тишина. Этот худой угрюмый человек носил только чёрные костюмы и чёрные пальто и был похож на старую общипанную ворону. Пятнадцать лет назад, когда футбол ещё только начинал развиваться, Теннант пользовался широкой известностью, его считали одним из лучших тренеров. Не менее известные в ту пору тренеры Амос Алонцо Стэгг и Энди Керр со временем уступили место молодым, а Теннант с мрачным упорством цеплялся за свою профессию и переходил всё в более и более слабые команды, когда расторгался прежний контракт. В Джексоне он работал уже три сезона, предпринимая отчаянные попытки создать хорошую команду из не очень хороших игроков и выслушивая упрёки бывших питомцев университета.

Теннант заговорил тихим, усталым голосом, словно и вправду читал проповедь:

— Большинство из вас вступили в эту команду одновременно, после первого курса. Ни в прошлом, ни в этом году вы не имели поражений. Давно уж у меня не было таких ребят. Мне, старику, надо благодарить бога за вас.

Теннант смотрел на внимательные волевые лица сидевших перед ним молодых людей. Хорошие ребята, в этом нет никакого сомнения. Господи, наконец-то! Последние годы принесли ему немало огорчений. Но разве он виноват? Что можно было сделать из тех хлюпиков, которых ему подсовывали? Да и сейчас положение у него шаткое. Недавно Маккейб сказал ему: «Если и в этом году ничего не получится, пеняй на себя». Вероятно, они намерены порвать контракт.

Первая жена Теннанта умерла, и он только что женился вторично, на пышущей здоровьем, честолюбивой женщине, гораздо моложе его. Она настояла на покупке дома, а теперь ещё требует новый автомобиль.

— В этом году в команде Западной Виргинии появились опасные игроки, — сказал Теннант. — Это парни из посёлков металлургов, они хорошо знают своё дело, — так нам сообщили разведчики.

Голос Теннанта опять зазвучал как тихая, настойчивая молитва.

— Завтра у нас большой день. Завтра на стадионе будут ваши родные, друзья, бывшие студенты. К вам устремлены все надежды. Я и сам начинаю надеяться, а ведь, признаться, думал, что моё время кончилось. Однако глупо произносить речи. Чувствуете ли вы сейчас то же, что и я, или нет, — вот что важно. Либо вы всей душой преданы своему университету и для вас нет ничего важнее победы, либо всё то время, что вы жили здесь, вы занимались обманом, и тогда не помогут никакие слова.

Все были растроганы и прониклись гордой решимостью победить во что бы то ни стало. «Боже милостивый, помоги мне добиться успеха, — молил Стив. — Сделай так, чтобы я хорошо сыграл!»

— Вот и всё, — сказал Теннант, и собрание закончилось.

Над стадионом светило негреющее ноябрьское солнце, от горизонта до горизонта перекинулось чистое небо. Над футбольным полем низко проносились птицы.

Из трёх металлургов, игравших за команду Западной Виргинии, двое были блокировщиками и один — крайним нападающим. Нападающий был лысый, с приплюснутым, как у моржа, лицом.

— Вот тот, лысый, просто старик, — сказал Хауслер, — он годится мне в отцы. Под какими только фамилиями он не играл! Чтобы сосчитать их, у меня зубов не хватит.

Но вот стадион стих. Это была та особая минута тишины, которая наступает перед самым началом матча. Потом раздался свисток судьи — на большом стадионе он прозвучал совсем тихо, — и игра началась.

Стив стоял наготове, слушая, как Уиттьер отсчитывает:

— Раз... два...

Стив облизал губы. Он чувствовал запах земли и травы, из-под каски по виску тёк пот. Когда мяч был брошен в игру, Стив побежал через поле. Вот он поймал мяч и широким полукругом стал огибать крайнего нападающего.

Вдруг раздался резкий, пронзительный голос первого защитника Западной Виргинии:

— Держи поляка!

Стива словно кольнуло, когда он это услышал. Вот мерзавец! Он вилял из стороны в сторону, чтобы его не схватили, и пробежал семь ярдов, пока не был сбит с ног. Когда Стив падал, лысый верзила двинул ему локтем под подбородок, а коленом — в пах.

Стив встал, дрожа от гнева.

— Попридержи свои колени, сволочь!

Лысый усмехнулся.

Хауслер тихо сказал:

— Спокойно. Не выходи из себя. Им только это и надо.

Подбежал первый защитник Западной Виргинии.

— Что-нибудь случилось, поляк? — с притворной заботой спросил он, еле сдерживая улыбку.

— Всё в порядке, — ответил Стив. «Всё в порядке, горластый, вежливый недоносок! Ничего не случилось. Я только воткну это презрительное „поляк“ тебе в глотку — тогда действительно всё будет в порядке», — добавил Стив про себя.

— Нам бы не хотелось тебя калечить, — сказал первый защитник.

Стив отдал мяч судье и отвернулся. Потрогав место ушиба, он подумал: «Ударь он немного пониже, худо бы мне пришлось!»

— Теперь они от тебя не отстанут, — сказал Хауслер.

Уиттьер подал сигнал ко второй атаке, снова рассчитывая на Стива. Игроки разбежались по своим местам. Стив второй раз завладел мячом. Он обманул блокировщика и вырвался на свободу.

— Держи поляка!

Они свалили его на землю в десяти ярдах от линии ворот. Толпа зрителей ревела, словно морской прибой.

Когда они выбирались из свалки, Хауслер заметил синеватую ранку над глазом Стива.

— Кто тебя ударил?

— Да всё тот крайний, — ответил Стив. — Вон тот длинный. Кулаками бьёт.

Хауслер улыбнулся. На его грязном лице зубы блеснули удивительной белизной.

— Поменяемся местами, Клейхорн. Лысого я беру на себя.

Стив бежал с мячом, но путь, казалось, был совершенно закрыт. Вдруг лысый покачнулся и упал. В защите Западной Виргинии образовался прорыв. Стив ринулся в него и свернул налево. Уже перебегая линию ворот, он услышал крик Хауслера.

Хауслер лежал навзничь на земле, закрыв лицо ладонями, и стонал — тихо и страшно.

— Должно быть, я наступил на него, — сказал лысый. — Несчастный случай.

Стив опустился на колени и попробовал отвести руки Хауслера от лица. Подбежал врач, и совместными усилиями они открыли лицо Хауслера. Оно было залито кровью, нос был разбит и свёрнут набок, щека разодрана так, что болталась на весу, на полоске кожи.

Хауслера положили на носилки и понесли. Зрители недоумённо шумели. Стив глядел вслед носилкам: вот они исчезли в проходе под трибунами. Заныла ранка над глазом. Кровь уже не текла, на лбу образовался запёкшийся сгусток. На рукаве фуфайки тоже была кровь; Стив не знал чья, Хауслера или его собственная.

После этого игра пошла по принципу «кровь за кровь». Стив был повсюду. Он бегал с мячом, кричал на Клейхорна за то, что тот упускал блокировщика, кричал на судью, требуя, чтобы тот смотрел за захватами. Разве он не видит, как захватывает эта длинная сволочь?

Придя в раздевалку после первой половины игры, Стив в изнеможении лёг на скамейку и стал сосать лимон, чтобы отбить вкус горечи во рту. Напряжение начало спадать. Только тогда Стив почувствовал, как страшно он устал. Перед глазами всплыло истерзанное лицо Хауслера, и он заплакал. Слёзы, стекая по грязным щекам, оставляли на них узкие светлые полоски. Стив весь дрожал от гнева и усталости, он плакал не стыдясь.

Когда футболисты встали, чтобы снова идти на поле, Стив сделал глубокий вдох и окунул голову в ведро с водой. Он даже не вытер голову полотенцем и медленно вышел на поле. Волосы его спутались, с них капала вода, по мокрому лицу хлестал холодный ноябрьский ветер.

Старые болельщики говорили, что это было потрясающее зрелище, что такой игры они не видели со времён Джонни Мастерса. Стив играл хладнокровно и беспощадно. Он дерзко маневрировал, обходя защиту противника, начинал свой бег нарочито медленно, издеваясь над игроками Западной Виргинии, бросая им вызов и неизменно ускользая от них.

Во время одной из атак он оторвался от противника и пробежал пятнадцать ярдов вдоль боковой линии, а потом был выброшен за пределы поля. Его швырнули так сильно, что на весь стадион было слышно, как он шлёпнулся наземь, лицом вниз. Это произошло возле скамейки запасных игроков Джексона, а над ней находилась ложа, в которой сидели Мелисса с Маккейбом.

— Что они на него навалились? — спросила Мелисса. — Он же лежит, а они лезут на него.

— Хотят вывести его из игры.

Стив поднялся и бросил мяч судье. Потом постоял немного, тряся головой и хватая ртом воздух.

— Они отбили ему лёгкие, — сказала Мелисса.

— Не думаю, — ответил Маккейб.

Мелисса смотрела, как Стив шёл к центру поля, где выстраивались обе команды.

— Они его не одолеют, — нежно улыбнулась Мелисса. — Никто не сможет его одолеть.

Со зрителями творилось что-то невероятное, над стадионом стоял сплошной рёв. Люди следили за каждым движением Стива. Они восторженно орали, когда он с мячом в руках мчался вперёд, испуганно ахали, когда его сбивали с ног, замирали на своих местах, когда он останавливался. Потом это превратилось в своеобразную забаву, и они орали уже нарочно, потому что им это нравилось, но вначале им просто хотелось помочь Стиву, слиться с ним, бежать вместе с ним по полю, освещённому ярким послеполуденным солнцем. Мужчины и женщины средних лет, больные и неуклюжие, люди, которые никогда не были и не будут героями, бушевали, забыв обо всём на свете. Им казалось, что они такие же, как Стив Новак, — сильные и быстрые, и что это они бегут к воротам противника, высоко поднимая колени и наклонив голову. Люди вскакивали со своих мест, когда Стив Новак, на секунду замедлив бег, ловким манёвром увёртывался от наседавшего на него блокировщика и вырывался на свободу. Рёв толпы сопровождал Стива, венчая его триумф.

Когда игра закончилась — игра, которую выиграла команда Джексона, — люди кинулись с трибун на поле и обступили игроков. Подвыпившие болельщики и студенты с радостными улыбками тянулись к Стиву, они готовы были нести его на руках. Обезумевшая от счастья толстуха в украшенной цветами шляпе, сдвинутой набекрень, пела хриплым голосом, а мужчина с хмурым лицом отплясывал какой-то дикий танец победы.

В раздевалке пахло потом, влажными шерстяными фуфайками и бутсами. Шумели репортёры и тренеры, щёлкали замки шкафчиков, стучали шипы бутс по полу, со всех сторон слышались поздравления.

Вместе с группой бывших питомцев университета в раздевалку вошёл Маккейб. Бывшие питомцы были хорошо одеты и выглядели внушительно. Маккейб представил их Стиву, по-хозяйски обняв его за плечи.

— Ну, что я вам говорил? — ликуя, твердил он. — Что говорил вам старик попечитель? Ведь могут же играть! Эти ребята всё могут!

Маккейб и его гости ушли. К Стиву подошёл Клейхорн.

— Хауслер в больнице. Нос проломлен в двух местах. На лицо пришлось наложить девять швов.

— Бог мой!

Стив сел. Плечи его опустились, руки дрожали. Он так устал, что не мог переодеться, и продолжал сидеть, понурив голову, совершенно обессилев. Медленно нарастала боль в паху. Стив уставился пустым взглядом в бетонный пол, раздумывая, не сползти ли ему со скамейки и не полежать ли немного на полу. Вдруг кто-то его окликнул:

— Здравствуй, сынок.

Стив поднял голову. Перед ним стоял Эдди Эйбрамс.

— Эдди! Что ты здесь делаешь?

— Приехал по делу, нужно написать репортаж о сегодняшней встрече. Статейка получится что надо. Герой из нашего города — мы это здорово обыграем.

— Как ты живёшь, Эдди?

— Хорошо живу. — Эдди улыбнулся. — Здорово ты их обставил, сынок! В Западной Виргинии теперь не появляйся. Убьют они тебя.

Стив засмеялся. Ему было приятно видеть Эдди, даже на душе стало легче.

Они отправились в город, в кафе Мэрфа. Когда Стив вошёл, послышались приветственные возгласы. Подходили студенты, жали ему руку, представляли своих девушек или сестёр. «Это тот самый Новак, — подчёркивали они, — тот самый дружище Новак, который задал перцу команде Западной Виргинии». Стив благодарил их, не зная, что ещё сказать, чтобы поскорее отделаться от них.

Подошёл один из членов клуба «Каппа Сиг», Стив не помнил его фамилии. Молодой человек заявил сопровождавшей его очень юной девушке, что они со Стивом старые друзья. Да, да, давнишние друзья!

Мужчина небольшого роста со значком классного игрока сезона 1927 года на лацкане пиджака остановил Стива и, взяв его под руку, радостно сказал:

— Я Рендли из Аликвиппа.

Он ещё несколько раз тупо повторил, что он Рендли из Аликвиппа, а затем начал со всеми подробностями объяснять Стиву какой-то приём, который применялся в 1925 году. Классный игрок не отставал от Стива ни на шаг, пока тот пробирался в глубь зала.

Эдди наблюдал и улыбался. Когда они наконец остались одни и сели за стол, Стив нетерпеливо спросил:

— Скажи мне по правде, как тебе понравилась игра? Как я выглядел?

— Превосходно, сынок, — вяло сказал Эдди. — Ты играл превосходно.

— В чём дело? Тебе что-нибудь не понравилось?

— Всё понравилось. Говорю же, ты играл превосходно.

— Но в чём же всё-таки дело, Эдди?

Эдди внимательно осмотрел свои ногти, почистил их бумажной салфеткой, расправил галстук, пригладил и без того гладкие волосы.

— Неладно получилось с тем крайним нападающим.

— С Хауслером?

— Да. Хороший он парень.

Стив почувствовал, что Эдди не договаривает, как будто скрывает что-то.

— В чём дело, Эдди?

— Отец твой чувствует себя хорошо. Говорит, чтобы ты не набивал желудок всякой дрянью, как это было во время работы у Кубика. Велит тебе хорошо питаться.

Подошёл Мэрф и принял заказ: пиво для Эдди и молоко для Стива. Маленький, суетливый Мэрф стрекотал, как сорока.

— Съешь что-нибудь, — сказал он Стиву. — Ты ведь поработал сегодня, изрядно поработал. Возьми бифштекс. Я угощаю! — Он отдал распоряжение на кухню. — Слушай, брось, — прервал он возражения Стива. — Съешь хоть шесть бифштексов. Это твоя доля. Я выиграл сегодня пари. Двести долларов! Понимаешь, двести! — И он в приливе восторга и благодарности потрепал Стива по щеке. — Милый ты мой, дорогой мальчик!

Мэрф поспешил за стойку, а Стив укоризненно покачал головой, как бы извиняясь за него перед Эдди.

— Тебе ведь нравится это, — сказал Эдди. — Так не извиняйся, ради бога. Кто не любит, когда его хвалят. И ты такой же, как все.

Стив растерянно улыбнулся.

— Да, брат, ты такой же, — продолжал Эдди. Глаза Стива выражали недоумение. — Шестьдесят тысяч зрителей было сегодня на стадионе. Многие живут за сотни миль и видели тебя впервые в жизни, но все выкрикивали твоё имя. Они просто с ума посходили.

Эдди печально покачал головой. Мэрф принёс бифштекс. Эдди поднял стакан с пивом.

— За ваше здоровье! — Он засмеялся коротким, пустым смешком и с иронией повторил: — За ваше здоровье.

Стив чувствовал, как радостное, приподнятое настроение покидает его. В нём нарастало смутное беспокойство.

— Как ты думаешь, почему они так радуются сейчас? — спросил Эдди, не отрывая глаз от стакана.

— Потому что победил Джексон, — ответил Стив.

— Да большинство из них никогда к Джексону и близко не подходили, а радуются. Почему же?

— Не знаю. Сам скажи, если знаешь.

— Кто они — эти люди? Страховые агенты, домашние хозяйки, мясники и стенографистки. Что у них за жизнь? Да нет у них никакой жизни. Утром встают, целый день работают, вечером ложатся спать. Когда они ходят в кино, жизнь кажется им прекрасной и увлекательной, и они ждут, когда же и у них наступит такая же жизнь. Но она не наступает. Дни похожи один на другой — серые, скучные. И тогда они ищут отдушину. Вся страна ищет отдушину, везде, на каждом перекрёстке люди ищут выхода. Они смотрят фильмы, читают популярные журналы, принимают аспирин. Это ходячие мертвецы. У них есть лишь одно средство стать живыми — вообразить себя кем-нибудь другим. Вот почему они радуются при виде героя. Выберут себе парня — молодого, сильного, красивого, прочтут о нём или посмотрят на него и уже воображают себя на его месте. Им нужны герои. Подавай им кинозвёзд, солдат, знаменитых трубачей или футболистов. Им нужен такой герой, на которого можно посмотреть и представить себя на его месте. За это они платят деньги, платят, чтобы воспользоваться твоим телом. Платят, чтобы посидеть часа два на стадионе и побыть тобой; назавтра их ждут плач ребёнка, тяжёлые трудовые будни, язва желудка, головные боли, недомогания и скука. Но сегодня они живут твоей жизнью, и никто не может им в этом помешать.

Стиву было неприятно и немного обидно. «Зачем он всё так усложняет? — думал он. — В жизни всё иначе. Всё очень ясно и просто. Выходишь на футбольное поле и играешь. Какое тебе дело до того, о чём думают люди на трибунах? Я-то играю не для них, а для себя. Впрочем, откуда Эдди знать, что я чувствую, когда играю, каким я становлюсь сильным и уверенным. Да что он понимает в футболе, чёрт побери?»

И тем не менее Стив был растерян. За словами Эдди стояло что-то тревожное. Эдди не зря нащупывал какие-то скрытые течения, искал во всём более глубокий смысл. Жизнь не так уж проста — это понимал и Стив.

— Впрочем, пустяки, сынок, — сказал Эдди. — Ничего плохого в этом нет. Ты просто даришь им минуты счастья. В конце концов, футбол лучше, чем кино или бокс. Зрители знают, что артистам и боксёрам платят деньги, и это отчасти умаляет их славу. Но любитель, который играет из чистой любви к спорту, который старается ради победы своего родного учебного заведения, — боже милостивый, да такой любитель — это же просто невинный младенец. Он и вправду герой, и да храни господь его Душу!..

Стив осторожно поставил стакан с молоком на стол и спросил:

— Почему «храни его душу»?

— Почему? А вот слушай. Потому что, когда толпа ревёт и выкрикивает твоё имя, тебе начинает казаться, что ты какой-то особенный, что ты бог, что ты возвышаешься над массой хилых людей, словно смотришь на них с горы. Мало-помалу ты окончательно проникаешься этим убеждением и забываешь о том, что слава твоя продержится лишь до тех пор, пока из тебя можно будет извлекать наживу, что на тебя смотрят как на товар, выброшенный на рынок.

— Ты не прав, Эдди. Возможно, что к профессионалам так и относятся...

— Да профессионалам-то легче: у них нет никаких иллюзий. Для профессионалов это просто работа, и всё.

— В том-то вся и разница. А я люблю футбол. Он доставляет мне удовольствие. Играть люблю.

— Да брось ты болтать, словно малое дитя, — с досадой сказал Эдди. — Ну хорошо, футбол доставляет тебе удовольствие. Но наступит день, когда ты уже не сможешь привлекать зрителей на стадион, и тогда с этой горы тебя спихнут, да с такой силой, что костей не соберёшь. И не принимай всерьёз того, что я пишу в газете. Я, как клоун, существую для развлечения. Футбол я расписываю так, словно в этом мире всё честно. Но не позволяй газетам одурачивать себя.

— То, что я думаю, никакого отношения к газетам не имеет.

— Ну ладно. Ты любишь играть. Тебе нравится слушать, как они выкрикивают твоё имя. Но не удивляйся, когда они перестанут это делать. Поверь мне, это пагубный путь. Они тебя погубят, превратят в ничто.

— Ну, нет, Эдди, только не меня. Я приехал сюда играть потому, что только так можно купить себе образование.

— Ну и прекрасно.

— Пусть они наживаются на мне. Пока я получаю, что хочу, мы с ними в расчёте. Я хочу получить профессию, стать инженером. Не гнуть же мне всю жизнь спину у чанов с краской.

— Хорошо, хорошо. Только помни об этом. Помни всё время.

— Когда знаешь, к чему стремишься, когда тебе до́роги не одни похвалы, то можно добиться своего, — продолжал защищаться Стив.

— Ну ладно, сынок, — сказал Эдди, вставая. — Вечером увидимся на банкете в честь футболистов. Я уезжаю ночным поездом.

— До свидания, Эдди.

Эдди кивнул и, потрепав Стива по плечу, вышел.

Банкет состоялся в гостинице «Плантейшн Хауз» в отдельном зале. На возвышении, рядом с большим столом, где сидели почётные гости, были разложены на ящике трофеи — медали и кубки, а в центре красовались порванная фуфайка со знаменитым номером 44, принадлежавшая когда-то Джонни Мастерсу, и мяч, которым играла команда Джексона в первом своём матче ещё в 1901 году.

Спортсменов посадили за длинный стол у возвышения. Стив окинул взглядом зал и увидел сначала Эдди и профессора Мегрота, а потом Мелиссу. Она встретилась с ним взглядом, улыбнулась и подняла над столом сцепленные руки в знак приветствия, как это делают боксёры. Мелисса выглядела очень юной и красивой, к волосам её был приколот белый цветок.

Стив посмотрел на мужчин, сидевших за почётным столом. Все эти солидные люди, пользующиеся известностью и влиянием — банкиры и политические деятели, попечители университета, — пришли сюда, чтобы приветствовать футболистов.

Президент университета предоставил слово губернатору.

— Вы молодцы, вы замечательные молодые люди... — начал губернатор свою речь.

Он сказал, что гордится ими, что они следуют лучшим традициям Джексона и что они отличные ребята.

Затем выступил Теннант Проповедник. Худой и мрачный, он стоял, нервно перебирая костлявыми пальцами по стакану с водой. Ему аплодировали, глаза его блестели от слёз.

Попечитель Маккейб выступал последним. Слушая его, Стив удивлялся: Маккейб говорил как опытный оратор, низким проникновенным голосом, тщательно подбирая слова, совсем не так, как при встречах с ним в гостинице.

— Отличительная особенность Америки, — говорил Маккейб, — это честная игра, настоящий спортивный дух. Спортсмены — символ Америки. Каждый американец от мала до велика в любом захолустье любит спорт, и потому сотни тысяч людей приходят на состязания.

— Господа, — негромко продолжал Маккейб, указывая в сторону стола, за которым сидели футболисты, — представляю вам этих молодых людей, олицетворяющих Америку.

Первым захлопал губернатор. Следом за ним все присутствующие разразились продолжительными аплодисментами. Футболисты сидели, кто смущённо улыбаясь, кто с застывшим, серьёзным лицом. Маккейб поднял руку, требуя тишины.

— Пусть историки пишут свои книги о генералах и государственных деятелях, а дети Америки будут и впредь представлять себе героя в образе спортсмена.

Стив наблюдал за Мелиссой. Наклонив голову, она внимательно слушала.

— Если бы меня спросили, кого я считаю самым великим американцем, то я бы, пожалуй, назвал юношу из нашего Джексона — Джонни Мастерса. Он был игроком американской сборной, солдатом и погиб во время первой мировой войны. Этот славный юноша будет всегда служить нам примером мужества и бесстрашия.

Маккейб замолчал, выжидая, пока в зале не станет ещё тише. Затем он отодвинул стул и захромал к ящику с трофеями. Он взял рваную жёлтую фуфайку Джонни Мастерса, вернулся на своё место и, разложив фуфайку на столе, нежно разгладил на ней складки.

— Не знаю, о чём думали вы, когда сидели сегодня на стадионе, — продолжал Маккейб, — а я думал о старине Джонни.

Он смолк, глядя в зал. Наступила полная тишина.

— Я думал о Джонни Мастерсе, потому что видел перед собой юношу, который напомнил мне Джонни.

Маккейб поднял фуфайку.

— Ни один игрок Джексона не носил номера сорок четыре с тех пор, как Джонни покинул нас и отправился во Францию.

Стив начинал догадываться, что должно произойти дальше. Это поняли и все остальные. Уиттьер широко улыбнулся, губернатор закивал головой, а у Клейхорна был такой вид, словно он вот-вот заплачет.

— В следующем году, когда команда Джексона выйдет на поле, номер сорок четыре появится снова, — сказал Маккейб, — его будет носить Стив Новак. Думаю, что против этого не возразил бы и сам Джонни Мастерс.

То были минуты чистой славы. Какие-то отдельные сцены этого вечера так чётко врезались в память, что Стив мог их потом перебирать, как пачку фотографий: вот стоит Маккейб, он улыбается и показывает Стиву, чтобы тот поднялся; скрипят стулья, все встают; бывшие студенты, профессора, Клейхорн и Лось Краузе поют «Альма матэр»; стоит стройная Мелисса с цветком в волосах, в ослепительно белом вечернем платье; Стив тоже поёт, он горд от сознания того, что присутствует здесь как равный, что его чествуют губернатор и попечители — видные, известные люди в штате. Всю свою жизнь он будет помнить эти минуты.

Ликование и восторг наполняли Стива, жизнь, казалось, открывала перед ним великолепные перспективы.

После окончания торжественной церемонии Маккейб подозвал Стива, чтобы познакомить его с губернатором, генеральным прокурором и председателем комитета демократической партии штата.

Когда Стива наконец отпустили к товарищам, Мелиссы в зале уже не было.

— Она велела мне поцеловать тебя, — сообщил Маккейб.

Стив разочарованно кивнул. Подошёл Эдди, и Стив познакомил его с Маккейбом. Потом извинился и пошёл искать Клейхорна.

Маккейб расхаживал по залу весёлый, с сигарой в зубах.

— Ну, что вы думаете о вашем земляке? — спросил он Эдди.

— В нём — «дух Америки», — сказал Эдди, подражая интонации Маккейба.

Маккейб засмеялся своим характерным смехом, резким и бурным.

— Подумать только, в каждом городишке происходит такая же история! — сказал Эдди. — Сколько молодых, талантливых ребят получают кубки от Торговой палаты, дорожные сумки или часы от благодарных бывших питомцев университетов и от родных! Торжественные церемонии, а ловкие местные дельцы наживаются. И каждый из этих парней действительно верит, что он знаменит, что он герой и главная персона. На самом же деле таких, как он, берут по четвертаку за пару. От Хобокена до Фресно таких ребят наберётся не меньше тысячи, а настоящего успеха достигает лишь один из миллиона. Посмотрите на Рыжего Грейнджа или на Дока Блэнчарда и попробуйте представить себе, сколько ребят прошло через ту же мясорубку, сколько таких парней попытало счастья и было выброшено на свалку.

— Ну а что вы скажете о нашем парне? — спросил Маккейб. — Вы ведь Новака давно знаете, не так ли? Он постоянно о вас говорит. Может он стать одним из миллиона?

— А вы как думаете?

— Я вас спрашиваю, — резко ответил Маккейб.

Эдди с минуту поколебался, а потом сказал:

— Нет, не может. Я не думаю, чтобы он смог. Я наблюдал за ним с самой первой его игры. Мне казалось, что в нём заложены какие-то особые качества. Я считал, что он может достигнуть вершин. Да я и сейчас так считаю. Только я знаю, что ничего у него не выйдет. У него нет никаких шансов. Где-нибудь в другом месте, может быть, и были бы, но не здесь.

— Почему?

Эдди пожал плечами:

— Футбол — это та же промышленность. Массовое производство. Здесь требуется не только сырьё, но и машины. — Эдди улыбнулся. — Чтобы сделать игрока сборной Америки, нужны не только быстрые ноги и достойный противник, но и поэт в ложе прессы.

Маккейб молча жевал конец сигары, вперив в собеседника упорный, пристальный взгляд.

— Команда Нотр-Дам была одной из тех команд церковных колледжей, о которой никто ничего не знал, пока она не поехала на восток и не обыграла там армейцев. Десятки колледжей привлекали внимание газет тем, что неожиданно обыгрывали большие клубы, и тогда они становились известными командами и начинали побеждать. Знал ли кто-нибудь о существовании Луизианского университета, до того как Хьюи Лонг купил для него команду и она побила Алабаму?

Маккейб вынул сигару, откусил конец, снова мягко сжал её губами и повертел во рту. Затем ещё раз вынул сигару и осмотрел её.

— Не те нынче сигары! Совсем разучились их делать. Эти мне присылают из Нью-Йорка, из небольшой лавчонки на Восьмой авеню. Старик испанец ими торгует.

Маккейб достал портсигар и протянул Эдди.

— Попробуйте. Видели когда-нибудь, как их делают? Это настоящее искусство. Передаётся из поколения в поколение. Садитесь.

— Поздно уже, — сказал Эдди. — Мне надо успеть на поезд.

— Садитесь, хочу поговорить с вами о деле.

Эдди с минуту стоял в нерешительности, потом сел и налил себе вина.

— Раньше я получал сигары с Кубы, — сказал Маккейб. — Но это была пустая трата денег. Старый испанец с Восьмой авеню делает их лучше.

Стив, Клейхорн и Уиттьер выскользнули через боковую дверь из банкетного зала и пошли по направлению к больнице. Они справились о Хауслере у дежурной медсестры, и та сказала им, что они могут ненадолго к нему зайти. Разговаривая с ними, сестра — хорошенькая, маленькая блондинка — всё время смотрела на Уиттьера. Потом она провела их по длинному коридору, где пахло эфиром и йодом, и показала дверь палаты.

— Свидания разрешены до десяти часов, — сказала она.

Все трое гуськом вошли в палату и растерянно встали у койки, на которой лежал Хауслер. Всё лицо его было забинтовано, оставались открытыми лишь рот и глаза. Он улыбнулся им; странно было видеть, как двигались в белой рамке его губы.

— У меня такое чувство, словно меня похоронили, а потом выкопали.

— А тебе идут эти белые бинты, — сказал Уиттьер.

Хауслер потрогал бинты.

— Больно? — мягко спросил Клейхорн.

— Дьявольски больно. — Улыбка словно застыла на губах Хауслера.

— Как это получилось? — спросил Стив.

— Шипы. Он наступил мне на лицо.

— Мы выиграли, — сказал Клейхорн.

— Вот это здорово, — ответил Хауслер, всё ещё улыбаясь. — Вы были на банкете? — Он смотрел на Стива. Глаза его блестели в белой маске из бинтов. — Как прошёл банкет, дружок?

— Он у нас теперь прямо-таки королева мая, венок на него надели! — сказал Уиттьер.

— Смешно, — сказал Хауслер, — сорок один раз я летал с боевыми заданиями, и ни единой царапины.

— Так всегда бывает, — ответил Уиттьер.

— Участвовал в налёте на Плоешти. Мы летели так низко, что, когда возвратились на базу, вытаскивали стебли кукурузы из бомбового люка. Из девяти самолётов моей эскадрильи семь были сбиты над Плоешти, а меня даже не поцарапало.

— Может быть, тебе принести журналы или ещё что-нибудь? — спросил Клейхорн.

— Спасибо.

— Я могу написать своей матери, чтобы она испекла для тебя пирог. Хотя, боюсь, он зачерствеет, пока сюда дойдёт.

— Пусть черствеет, — Хауслер пошевелил ногами под простынёй. — Мне смешно, когда я вспоминаю отца. Он не хотел, чтобы я работал в шахте. Боялся, что я искалечусь там.

— Так я принесу тебе журналы, — сказал Клейхорн.

— Моему старику раздробило руки в шахте. После этого он немного помешался.

Глаза Хауслера пристально смотрели из белой маски на Стива. И того вдруг обуял панический страх. Ему было страшно смотреть на лежащего Хауслера. Больные и калеки всегда наводили на него ужас.

— Интересно, что будет с моим лицом, — сказал Хауслер, ни к кому не обращаясь. Его губы скривились в улыбку. — Сколько дам будут горевать, если меня действительно изуродовали.

— Теперь они так оперируют, что даже шрамов не остаётся, — сказал Стив. — Через полгода ничего и не заметишь.

— Правда? — недоверчиво спросил Хауслер.

— Может, тебе дадут красивую няню, — сказал Уиттьер. — Будешь играть с ней в жмурки.

Все засмеялись.

— В следующем году ты опять выйдешь на поле и тогда покалечишь лысого, — продолжал Уиттьер.

— В следующем году! — тихо повторил Хауслер, и в голосе его послышалась горечь. — Следующего года не будет. — Он отвернул от товарищей своё обмотанное бинтами лицо. — Опять выйти на поле и ждать, когда тебе вышибут мозги? Чего ради? Ради этих пьяных старых выродков выпуска девяносто восьмого года? Ради тех умников, что сидят на трибунах со своими девицами и с бутылками виски? — Хауслер уже не улыбался. — Да, я вернусь. Если будут платить шестьдесят долларов в месяц, вернусь. В противном случае уйду на шахту. Уж шестьдесят долларов мне там заплатят.

Никто не знал, что ему на это ответить, и все стояли молча.

— Ну ладно, уходите, — сказал Хауслер. — Навещайте меня. Принесите мне игральные кости.

В холле Уиттьер остановился поговорить с хорошенькой медсестрой, потом подошёл к товарищам и сказал:

— Вы, ребята, идите. Я задержусь ненадолго.

Он вернулся к блондинке.

— Опять в гостиницу пойдём? — спросил Клейхорн, когда они вышли из больницы.

— Иди, если хочешь.

— А ты?

— Я не пойду.

— Ну и хорошо. Я тоже не пойду.

— Нет, ты иди.

Клейхорн пошёл в гостиницу, а Стив направился к студенческому городку. По улицам бродили группы бывших питомцев университета. Они распевали песни и выкрикивали какие-то воинственные кличи. Здания университетского городка казались ещё более гордыми и внушительными оттого, что стояли вдали от этого шума. В мягком лунном свете белели стройные колонны.

Стив миновал территорию университета и пошёл по пешеходной дорожке к темнеющим вдали трибунам стадиона. Он вспоминал банкет: речь Маккейба, награда, торжественное пение, бурные приветствия... Да, это был триумф. И вдруг непонятно почему Стивом овладело странное гнетущее чувство, ощущение какой-то опасности, которая подкрадывается к нему и от которой некуда скрыться. Стиву показалось, что он одинок и всеми покинут; такое чувство он испытывал в детстве, когда отец гасил свет и выходил из комнаты, оставляя его одного в постели. А может быть, этот отчаянный страх зародился в нём, когда он был ещё совсем маленький и ничего не сознавал, в тот ужасный день, когда он звал мать, а она не пришла, и он увидел её неподвижно лежащей на кровати, у изголовья которой горели свечи и что-то бормотал священник.

Стиву до боли в груди захотелось, чтобы кто-то успокоил, утешил его. Он повернул обратно и прямиком направился через территорию университета в город, в гостиницу «Плантейшн Хауз». Подойдя к конторке дежурного, он спросил:

— Номер мистера Эйбрамса, пожалуйста. Эдди Эйбрамса.

Он взглянул на часы, висевшие над конторкой, и увидел, что время уже за полночь. Оказывается, он пробродил довольно долго.

— К сожалению, мистер Эйбрамс выехал.

— Благодарю вас.

Стив медленно пересёк вестибюль и вышел на улицу. На тротуаре он остановился, не зная, что делать дальше. К гостинице подъехал автомобиль, и Стив услышал голос девушки: она с кем-то прощалась. Потом машина отъехала, а девушка направилась к подъезду. Это была Мелисса.

— Здравствуйте, — сказал Стив.

Она остановилась и некоторое время пристально вглядывалась в его лицо. Потом узнала и улыбнулась.

— Здравствуйте! Поздравляю. Я тоже была на банкете.

— Я знаю.

Мелисса снова внимательно посмотрела на него.

— Что случилось?

— Ничего.

Она продолжала вглядываться в Стива. — Вы прекращаете тренировки?

— Просто не хочется спать.

Теперь он тоже стал разглядывать её, он не видел её так близко с тех пор, как она спала в кресле. Мелисса изменилась. Лицо у неё было уже не такое ясное и простодушное, как тогда. В ней появилась какая-то скованность, натянутость. Правда, это её не портило — скованность отражалась только в глазах, да ещё, пожалуй, в её резких жестах. Как ни странно, что-то приблизило её теперь к Стиву, ему показалось, что она уже не такая недосягаемая и недоступная, как прежде. Словно он открыл какую-то брешь в броне и мог теперь проникнуть в её внутренний мир.

— Не хотите прогуляться?

— Нет, благодарю. Меня, наверное, ждёт Маккейб.

— Понятно. Ну, тогда...

Неожиданно решившись, Мелисса взяла его под руку, и они пошли по улице. Стив старался шагать с ней в йогу. Они пересекли университетский городок и вышли к стадиону. У арки главного входа Мелисса сказала:

— Вот так все и делают, не правда ли?

— Что делают?

— Водят сюда девушек целоваться.

Стив остановился и высвободил руку.

— Простите, — сказала она. Стив повернулся и пошёл обратно. — Ну, пожалуйста, извините меня.

— А, ничего. Пойдёмте назад.

— Нет. Я хочу на стадион. Мы идём туда не как все остальные. Для вас всё иначе. Стадион — ваше владение. Он принадлежит вам. Войдёмте же, прошу вас.

Она взяла его за руку, и они пошли вокруг стадиона, пока не отыскали пролом в заборе. Затем, пройдя под бетонированной аркой с надписью «Выход № 12», они взобрались высоко на край чаши стадиона, в секторе двадцатиярдовой линии.

— Как здесь странно и пустынно, — сказала Мелисса. — Как-то не представляешь себе стадион пустым. Ведь только сегодня я сидела здесь и следила за вашей игрой, а кажется, что это было очень давно.

Они посидели молча.

— Очень интересно смотреть, как вы играете, — снова заговорила Мелисса. — Вы словно... Мне трудно найти сравнение... Когда вы играете, вы как фреска Ороско. Неужели вы и в самом деле такой? Такой... уверенный? Вы играете так просто, не делаете ни единого лишнего движения.

Высоко в небе бледным, холодным светом светила неполная луна. Стив смотрел на Мелиссу. Ему хотелось обнять её, но разве она позволит? Он боялся получить отпор. Лучше уж сидеть и томиться от страсти и нерешительности.

— Что вы думаете о попечителе? — спросила Мелисса.

— Не знаю. Таких, как он, я никогда не встречал.

— Он в восторге от вас. Да вы, наверно, и сами это знаете. Он будет к вам невероятно щедр. Луну достанет, если вы скажете, что она вам нужна. — Мелисса говорила мягко, но в голосе её звучало всё то же напряжение. — Он любит делать добро. И чего он только не придумывает. Когда я училась в школе, он неожиданно приезжал и увозил меня на самолёте в Нью-Йорк, чтобы сводить в театр. Или брал на неделю в мичиганские леса. А то вдруг присылал мне цветок, просто так, без всякого повода. Один-единственный цветок. Не орхидеи или какие-нибудь диковинные цветы, а маргаритку. Или нарцисс. Цветы, которые я люблю. А на пасху всегда присылал букет фиалок. Где бы ни находился, никогда не забывал.

Голос Мелиссы звучал теперь спокойнее, ровнее; сухие, резкие нотки почти исчезли. Стив впился взглядом в её губы и, дрожа от волнения, зачарованно следил за ними. Она то и дело слегка закусывала нижнюю губу, обнажая мелкие зубы. Стиву страстно, до нервного зуда в кончиках пальцев, хотелось дотронуться до её губ. Слова Мелиссы доносились до него откуда-то издалека. Горячая волна желания захлестнула Стива. Он с трудом владел собой. Он представил себе, как целует её ладони (она положила руки на колени, ладонями кверху), гладит её короткие волосы.

Мелисса смотрела прямо перед собой, он видел её чёткий профиль. Стив представил, как он проводит пальцами по её лбу и носу и закрывает ей рот ладонью, чувствуя нежное прикосновение её губ.

— Когда я училась в школе, он не разрешал учителям показывать мне отметки. Они присылали мои отметки прямо к нему домой. А потом, когда я приезжала в конце четверти, он звал меня в свою комнату. Однажды я получила сплошные «отлично», и он подарил мне парусную лодку. — Мелисса закурила сигарету и, глубоко затянувшись, стала медленно выпускать дым. — А однажды позвал меня и ничего не сказал. Дал пощёчину. Это за то, что я провалилась по английскому и по химии.

— Когда на него смотришь, кажется, что всё у него внутри кипит, что он вот-вот взорвётся, — сказал Стив.

Мелисса кивнула.

— Да, он такой. Он очень живой. Таких сильных людей, как он, я никогда ещё не встречала. Не то что мой отец. Девчонки в школе просто обожали Маккейба. Он никогда не приезжал ко мне в маленьком автомобиле. Всегда в паккарде с Джоном за рулём. Брал, кроме меня, ещё одну или двух девочек и увозил обедать. Вино заказывал. Он был просто великолепен, знал, что девчонки — ужасные снобы.

Стив не сводил с неё глаз. У него щемило в груди. Её голос, движение рук — всё волновало его.

— Помню, как однажды он повёз меня на рождество в Нассау, — продолжала Мелисса, — в гости к герцогине Марлборо. После я узнала, что он ненавидел её — он вообще ненавидит притворство, — но всё же ради меня поехал. Она жила в замке и давала роскошные обеды. Кушания привозили ей на самолётах из Парижа: фазанов, супы из черепахи, замечательные соусы. Все дамы могли есть сколько хотели, не боясь испортить талию, потому что после обеда шли наверх к ожидавшему их врачу, который помогал им очистить желудки. Эти обеды казались мне великолепными, и я всем потом о них рассказывала.

Мелисса встряхнула головой.

— С Маккейбом мне никогда не скучно. Он груб, много кричит, но зато полон жизни. Любит наживать деньги, потому что в этом находит собственный путь к созиданию, подобно тому как другие люди создают картины или музыку. Это занятие волнующее и опасное, и тут он преуспевает. Другие увлекаются лошадьми или летают быстрее всех вокруг света, а Маккейба больше всего волнует богатство. Дело не в деньгах как таковых, а в их добывании. Чем труднее какая-нибудь новая затея, тем больше она ему нравится. Он любит делать деньги, потому что находит в этом занятии применение своим способностям. И за это я его люблю.

— Каждый должен найти способ выразить себя, найти применение тому, что в нём заложено, — сказал Стив. — Каждый. Меня самого иногда распирает. Хочется кричать, чтобы тебя все слышали. Так много хочется сказать...

— А что? Что сказать?

На лице Стива появилось напряжённое выражение, он сжал кулаки. С трудом подбирая слова, он пояснил:

— Сказать обо всём, от чего хочется избавиться. Рассказать, чего хочешь от жизни. Иногда ощущаешь в себе такой прилив сил, жизнь кипит вокруг, кажется, что всё движется, а ты стоишь на месте. Движение я ощущаю лишь тогда, когда нахожусь вон там. — Он кивнул в сторону футбольного поля — тёмного пятна овальной формы. — Там ты действительно чувствуешь, что живёшь, двигаешься.

Они помолчали. Наконец Мелисса взглянула на часы и встала. Они дошли до гостиницы и у подъезда простились.

— Мы хорошо погуляли, — сказала она, спокойно улыбнувшись. — Благодарю вас. — Она поцеловала его в щёку. — Спокойной ночи.

Стиву хотелось удержать её, сказать что-то такое, что сблизило бы их, но её сжатые губы удерживали его, а шум, доносившийся из вестибюля гостиницы, подгонял и без того торопливые секунды.

Стив повернулся и пошёл к своей «Голубятне». Подойдя к дому, он сел на ступеньку парадного крыльца. Хруст гравия на дорожке, размеренный звук удаляющихся шагов... Ветвь дуба тянется к небесам, словно рука молящегося... Откуда-то донёсся шум пирушки, обрывок песни, голос девушки...

Потом наступила тишина. Стив почувствовал, как он устал. Оставалось только пойти наверх и лечь спать.

Глава седьмая

Стив вошёл в кухню и, прикрыв за собой дверь, тихо сказал:

— Здравствуй, папа. С рождеством христовым!

Отец стоял у плиты. Он часто заморгал глазами и подошёл, чтобы обнять сына. Всё здесь было так знакомо — прикосновение отцовских рук, его голос, запах кофе и кислого вина.

— Так... так... — невнятно бормотал Ян.

Стив последовал за отцом в гостиную, чувствуя себя чужим в этой комнате с выцветшими обоями и изношенными креслами. Призы, разложенные на камине, выглядели жалкими. «Это дурной тон — выставлять их напоказ», — подумал Стив. На каждое окно отец повесил по венку. У портрета матери стояли две длинные белые свечи.

Серый день подходил к концу. Стив тоскливо посмотрел в окно на тихую улицу. Тротуары были пустынными и чистыми от выпавшего снега, деревья казались тонкими и стройными, у домов торчали голые кусты сирени.

Отец разглядывал Стива.

— Что это у тебя над глазом?

— Так, ничего. Задели во время игры.

— Тебя поранили?

— Да ерунда. Всё в порядке.

Они сели и заговорили о погоде, о здоровье миссис Перрон, о проигрышах Мануэля на скачках. Стив не мог придумать, о чём бы ещё поговорить. Ему было не по себе. Отец улыбался и смотрел на него не отрываясь, никак не мог наглядеться.

Стив поднялся. Постоял немного, пригладил волосы.

— Не возражаешь, если я пойду прогуляться? — спросил он отца. — Я ненадолго, до ужина. Хочу посмотреть на город.

— Конечно, пойди, Стив.

Стив надел пальто и вышел. Отец включил свет, зажёг свечи у портрета матери и опять сел в кресло. Он полез в карман за трубкой и в этот момент услышал скрип открывающейся кухонной двери.

— Джои, ты?

— Парень наш дома?

— Да. Погулять пошёл.

Отец сидел и ждал. Было время, когда он вставал и шёл за Джои в спальню, где сын снимал с себя военный китель. Стоя в дверях, он наблюдал за Джои, хмурился и осторожно спрашивал:

— Ну, как день прошёл? Устал?

Дела у Джои шли неважно. Время от времени ему предлагали какую-нибудь низкооплачиваемую работу: освобождалось место уборщика в магазине или требовался ремонтный рабочий. Джои гневно отказывался. Мало-помалу расспросы отца стали раздражать его, и отец перестал спрашивать.

Сейчас отец ждал, когда Джои выйдет в гостиную. Сын беспокоил его. Никак не устроится парень на работу. Окончил среднюю школу, поработал год в красильном цеху, пошёл потом в армию, а теперь сидит вот дома.

Да, когда не работаешь, не чувствуешь себя полноценным человеком. Отец хорошо помнил мёртвые тридцатые годы: фабрики закрыты, люди стоят на углах улиц, сжимая кулаки от унижения.

Джои вошёл в гостиную и опустился на стул; худое, нервное лицо, тёмные впадины на щеках — он выглядел измождённым, словно был болен туберкулёзом.

— Мне предложили работу, — вяло сказал он.

Отец бросил на него неуверенный взгляд.

— На фабрике в Пассейике. Там выпускают радиодетали.

— Это хорошо, — сказал отец.

— По крайней мере работа, — равнодушно ответил Джои.

Они сидели у противоположных стен комнаты. Сколько вечеров просидели они так в молчании, каждый замкнувшись в собственном мирке! Отцу хотелось приласкать сына, но тот был болезненно раздражителен. И смотрел он отчуждённо, словно хотел сказать: «Не трогай меня, оставь в покое!»

Но, если бы отец и нашёл путь к его сердцу, что он мог ему сказать? Жизнь так сложна. Война исковеркала людей. Многого из того, что происходит сейчас, старик вообще не понимает. Отец сидел, наблюдая за Джои, безмолвно прося его сказать хоть слово.

— Я буду учеником слесаря, — сказал Джои. — Тридцать долларов в неделю.

— Ты согласился?

— Пока нет. — Джои закурил. — Ты считаешь, что надо соглашаться, что предложение хорошее и я буду счастлив, если приму его?

— Я ничего не сказал.

— О, да, я буду счастлив, — продолжал Джои, не обращая внимания на возражение отца. — Чёрт возьми, а я думал, что по возвращении домой получу приличное место! Во всяком случае, не на этой паршивой фабрике. Надо же мне наконец где-нибудь устроиться!

— Где? — тихо спросил отец.

— А где, ты думаешь, все хотят устроиться? Наверху, вот где! Где хорошо платят. Там, где ты не должен превращаться в грязную, вшивую обезьяну. Не на фабрике же! Я хочу, чтобы меня уважали. Не хочу я подсчитывать жалкие центы. Довольно я пострадал в армии. Грязной работы хватало — сыт по горло! Тридцать долларов в неделю! Да ещё вычтут из этой суммы солидный процент в пользу проклятого профсоюза.

Отец вдруг изменился в лице. Он поднялся, бледный, медленно качая головой.

— Профсоюз... Разве профсоюз — вор, чтобы красть деньги? — Тихим, сдавленным голосом спросил он. — Я тоже работаю на фабрике, и я не стыжусь.

— К чёрту эту работу!

— Ты мне так про фабрику не говори! — неожиданно закричал отец. — Мне приходилось работать по двенадцать часов в день. Двадцать минут давалось на то, чтобы поесть, сидя у чана с краской. Наспех глотали еду, словно животные. Ненавидел я всё это. Работали так, что слепли, выматывались настолько, что не могли даже умыться. Но не работу я ненавидел и не машины. Машины я люблю. Они делают вещи. Это же замечательно! Но если компания пытается использовать машины, чтобы убить человека, тогда надо бороться. Не бежать — бороться! Вот для этого мы и создали профсоюз.

— Да брось ты, папа! Знаю я всё это и согласен с тобой.

— Нет, ты ещё не знаешь! — мрачно сказал отец. В глазах его появились боль и печаль. Давно забытое, то, что он прятал глубоко в душе, вдруг нахлынуло на него. — Девяносто три дня ходили мы по улицам! Девяносто три дня длилась забастовка! Нас били дубинками. Питер Новик с окровавленной головой полз рядом со мной на четвереньках.

Отец опять покачал головой. Гнев его утих.

— Я тёмный, необразованный человек, — грустно, словно он о чём-то просил, продолжал отец. — Но то, что я видел собственными глазами, я знаю. Нехорошо быть бедным, это верно. Но работы стыдиться нечего. Работой надо гордиться! Гордиться! Эх, Джои, Джои...

Отец тронул Джои за руку. Они встретились взглядами и впервые почувствовали, как они близки друг другу. Им не было стыдно глубокого и нежного чувства, возникшего между ними. Джои смотрел на отца, испытывая необъяснимое успокоение оттого, что теперь ему есть с кем поговорить, что он уже больше не одинок в этом доме. На душе стало легко, как будто до этого он долго плакал, а теперь выплакал всё горе.

Потом отец подошёл к камину и машинально поправил медали, подвинул вперёд кубок.

— Ты рад, что Стив дома? Скучал без него? — Джои сказал это без горечи.

Отец обернулся и печально кивнул головой.

— Пойдём на кухню, — сказал он, мягко улыбаясь. — Поедим щей. Я сварил щи.

В канун рождества отец пригласил Мануэля обедать. Тот принёс в коричневом свёртке две бутылки абрикосового ликёра.

— За здоровье мальчика!

— За твоё здоровье, Стив, — сказал отец. — Мануэль уже пьян.

— Я только попробовал, какой ликёр больше подходит для праздника! — шумел Мануэль.

— Шатается из стороны в сторону, как слепой козёл, — шутливо укорял его отец. — Сладу с ним нет. Сейчас на улице он всё время порывался ущипнуть то одну, то другую женщину.

— Ну и что? О женщинах не беспокойся! Женщины не жалуются.

— Что правда, то правда, старина, — улыбаясь, сказал Джои.

— Отец говорит, что ты поступил на работу.

— Угу... Слесарем.

— Нравится?

— Машины нравятся. Как-никак, я ведь был автоматчиком, чёрт побери. — Джои невесело усмехнулся.

— Пойдёмте, поломаем хлеб, — сказал отец.

На столе лежала краюха чёрного хлеба и стояла солонка. Каждый отломил по кусочку хлеба и ткнул им в солонку.

— За братство, — торжественно произнёс отец. — За то, чтобы дух Христа не покидал этот дом.

На обед были суп с ячменной крупой, сельдерей, маслины, индейка, приправленная специями, и тушёная капуста. Потом пили кофе с ликёром.

После обеда отец сел на диванчик между Стивом и Джои и обнял их за плечи.

— Хорошо, что мы вместе. В полночь пойдём в церковь.

— Лично я не верю в бога, — сказал Мануэль. — Тем не менее пойду посмотреть этот спектакль.

Отец спел по-польски песню о том, как в канун рождества пастух ждал в поле свою возлюбленную. Возлюбленная так и не пришла. Переходя реку, она провалилась под лёд, и воды Вислы понесли её, холодную и мёртвую, вниз по течению. Песня была очень грустная — Мануэля даже слеза прошибла, — но всё кончилось хорошо: пастух замёрз в поле и тоже отправился на небо, где его ждала возлюбленная в золотой шали.

Зазвенел телефон, Стив вышел в коридор и взял трубку.

— Алло!

В трубке раздался знакомый голос, только он был очень далёкий, с металлическим оттенком.

— Стив? Это Стив?

— Да.

— Привет. Говорит Уиттьер. Уит из Джексона.

— Здравствуй, Уит.

— Как дела, дружище? — после некоторой паузы спросил Уиттьер, а потом, не дожидаясь ответа, добавил: — Я сейчас в Нью-Йорке.

Голос весёлый, значит, ничего не случилось. Стив ждал.

— Слушай, дружище. Обязательно приезжай сегодня вечером. Мне надо тебя видеть.

— Сколько времени ты там пробудешь?

— Да нет, приезжай сегодня вечером. Сегодня же, друг. Это очень важно.

— Что случилось?

— Просто хочу видеть тебя.

Стив знал, что есть какая-то другая причина. Они были не такие уж близкие друзья, чтобы Уиттьер ради встречи с ним поехал в Нью-Йорк да ещё считал бы эту встречу очень важной.

— Извини, Уит, но сегодня не выйдет. Я сейчас в семейном кругу. Может быть, встретимся на той неделе.

— Нет, — ответил Уиттьер. — Надо сегодня.

— Извини, не могу.

Молчание. Уиттьер что-то сказал, но не в трубку, — видимо, он разговаривал ещё с кем-то. Стив не мог разобрать, что он говорит.

— Говори громче, Уит.

— Здравствуйте! — сказал девичий голос.

Этот голос он бы не спутал ни с чьим другим. Стива замутило от волнения, у него затряслись руки.

— Это Мелисса, — сказал голос.

У Стива ещё сильнее забилось сердце, в горле пересохло.

— Здравствуйте, Мелисса.

— Сколько от вас езды до Нью-Йорка?

— Около часа.

— Мы подождём вас. Мы сейчас в баре на Третьей авеню. Бар Тима Костелло. Он недалеко от...

Стив думал о том, как сказать ей, что он не может приехать. На улице шёл снег и белой полоской ложился на оконный выступ. В кухне слегка пахло тушёной капустой.

— А мы здесь ссоримся с буфетчиком, — продолжал спокойный голос Мелиссы. — Мы попросили мятной настойки, а он говорит, что если кто в канун рождества хочет пить мятную настойку, то пусть он, чёрт побери, делает её сам. Ну, вот мы и послали Рандольфа искать мяту.

— Кого послали?

— Бобби Рандольфа. Он из «Каппа Сиг».

Молчание. Стив смотрел на газовый фитилёк плиты, горевший ровным голубым пламенем, и думал о том, как сказать отцу, что в канун рождества он едет в Нью-Йорк.

— Да это неважно, знаете вы Рандольфа или нет, — сказала Мелисса. — Так, ни рыба ни мясо. Он вам не понравится. Зато от вас он придёт в восторг, вот увидите. Он преклоняется перед футболистами. Во всяком случае, он богат, поэтому мы и взяли его с собой. У нас с Уитом совсем не было денег.

«У нас с Уитом, — подумал Стив. — Ага, значит, так: у нас с Уитом».

Но в действительности не было «у нас с Уитом». В этом Стив убедился, когда снова услышал голос Мелиссы, мягкий и ласковый. От него щемило сердце.

— Стив... — Голос звучал теперь совсем рядом. Стив представил себе, как она стоит у телефона: чуть расставив ноги, с вызовом вскинув голову... — Стив, вы слушаете?

— Слушаю.

— Да нет, ничего. Я только хотела убедиться, что вы на проводе. — С нежной настойчивостью она добавила: — Мы должны встретиться с вами сегодня.

— Но я не могу.

— Я заставила Уита привезти меня сюда. Взяла машину Маккейба, сказала ему, что еду к друзьям в Ричмонд.

Молчание.

— Завтра мне надо возвращаться.

Стива охватило необъяснимое томление; забился пульс в висках и в кончиках пальцев.

— Ладно, — сказал Стив.

— Стив... — Голос Мелиссы стал громче, в нём слышалась просьба, почти мольба.

— Я сказал «ладно». Еду.

— Хорошо, — сказала Мелисса. — Очень хорошо, что вы согласились. Приезжайте скорее.

Она повесила трубку, не сказав «до свидания». Стив смотрел на полоску снега на выступе окна. Подул ветер, и снег смело.

Когда он вернулся в гостиную, Джои рассказывал Мануэлю:

— Служил в роте «Б» в бывшей моей части Лоу Кастильоне. Мы его прозвали Луп Мышь. — Джои встряхнул головой. — Так вот, живёт он сейчас с женой, тремя детьми и тёщей в Джексон Хейтс. В двух комнатах, на двадцать долларов в неделю. Хороший он был артиллерист. Слушай, Мануэль, не знаешь ли ты человека, который предложил бы работу хорошему артиллеристу?

— Погоди немного, —- ответил Мануэль. — И твой артиллерист понадобится, когда Дюпон начнёт новую войну.

— Через мой труп начнёт, — сказал Джои.

— Будет и труп.

Отец спросил Стива:

— Ты доволен, что опять дома?

Стив кивнул. «Скажу отцу, ведь сегодня рождество, — думал он, — рождение святого младенца Иисуса, который проповедовал любовь к ближнему. Вот по этому случаю я и влюбился и должен отправиться в Нью-Йорк...»

— Я сидел и распаковывал паёк, — рассказывал Джои. — Насколько помню, это был сыр. Сижу я, стало быть, а из леса выходит Пит Сэдлер. И тут раздался выстрел снайпера. Пит был уже мёртв, а всё ещё шёл.

— Условный рефлекс, — с видом знатока сказал Мануэль.

— Он не побежал и не упал, он как шёл, так и шёл. А я думал только одно: он похож на черепаху. Ему напрочь снесло черепную коробку, а край каски, как обруч, опустился ему на нос. «Он похож на черепаху», — твердил я. — Потом он упал.

Мануэль медленно покачал головой.

— Он был мой друг, — сказал Джои. — Хотите верьте, хотите нет, но со мной дружила вся наша часть. Они любили меня. — Джои встал и начал наполнять рюмки. — Смешно, — продолжал он, — когда я пошёл работать в этот цех, что-то в нём показалось мне странным, но что именно, я никак не мог понять. Потом вдруг понял: почти все, кто там работает, носят что-нибудь из старой армейской одежды — штаны, ботинки военного образца и так далее. Оказывается, парень, что работает рядом со мной, служил раньше в 27-й дивизии. На Окинаве эта дивизия стояла по соседству с нами. Знаете, я почувствовал себя как дома.

«Больше ждать невозможно, — думал Стив. — Надо сказать отцу. Сейчас же». Он глубоко вздохнул.

— Папа, можно тебя на минутку?

Стив встал и вышел в кухню. Отец последовал за ним.

— Что такое? Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего. — Стив взъерошил пятернёй волосы. — Слушай, папа, мне надо поехать в Нью-Йорк. Сегодня же.

Отец снял очки и молча посмотрел на Стива.

— Честное слово, мне неприятно покидать вас в канун рождества, но там собрались кое-какие люди, и мне надо с ними встретиться. Завтра они уезжают обратно.

— Какая-нибудь неприятность?

— Нет, всё в порядке.

Стив видел, как наполняются болью глаза отца. Не найдя ничего лучшего, он добавил:

— Это насчёт моей стипендии. Мне надо поговорить с ними о моей стипендии. Из-за этого они мне и звонили.

— И тебе надо ехать в канун рождества?

— Да, потому что они приехали только на один вечер.

Отец пожал плечами. Стив положил руку ему на плечо и сказал:

— У меня ещё неделя впереди. Мы будем вместе всё время.

Отец кивнул, поцеловал Стива в щёку и пошёл обратно в гостиную. Стив быстро надел пальто и направился к чёрному ходу. Он знал, что надо бы зайти в комнату и хоть что-нибудь сказать остальным, но не хотел лишних объяснений. Ему не терпелось уйти из дому. Он уже был на улице, когда услышал, что его кто-то окликает.

— Эй, Стив!

С крыльца в одной рубашке медленно спустился Джои. Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел на Стива.

— Чего ты? — спросил Стив.

Джои молчал.

— Мне надо ехать. Извини, — быстро заговорил Стив. — Я объяснил отцу. Это насчёт моей стипендии.

Джои всё смотрел на него, понимающе прищурив глаза и сжав губы.

— Да ну тебя к чёрту... — раздражённо сказал Стив.

— Это же всё для тебя, — тихо сказал Джои, кивая в сторону дома. — Ликёр, песни — всё для тебя. Ты для них бог.

— Я же сказал...

— Они готовились к этой встрече много недель. — В голосе Джои звучали обида и презрение. — Им дорого всё, что ты делаешь. Эдди Эйбрамс приносит газетные вырезки, и Мануэль знает их все наизусть.

Стив побледнел от стыда и унижения.

— Будь таким, каким они представляют тебя, больше от тебя ничего не требуется. — Джои дрожал на ветру. — Ну что же, — продолжал он тихо, — обижая отца, ты работаешь мне на руку. Я убью тебя.

Он повернулся и пошёл домой.

Глава восьмая

Мелисса сидела у стойки рядом с Уиттьером. Стив неуверенно подошёл к ним и молча остановился. Ему хотелось, чтобы Мелисса заговорила первой.

— Здравствуйте, — сказала она. — Садитесь. Знакомьтесь с Рандольфом. Выпейте тминной настойки.

Стив сел. Уиттьер приветливо улыбнулся ему. Рандольф оказался толстым парнем с коротко остриженными волосами. Он сказал, что «не имел удовольствия знать Стива, но видел, как он иг-ает».

— Да, сэ-э, я видел, как вы иг-аете.

Тминная настойка представляла собой двойную порцию бурбонского виски. Мелисса сказала, ловко передразнивая Рандольфа:

— Вы только делайте вид, что пьёте тминную настойку. Метод Станиславского. Из ста-ой ви-гинской семьи Станиславских. Он с-ажался под Шапсбе-гом в а-мии Ма-аса О-бегта.

— Пе-естань, — сказал Рандольф.

Мелисса улыбнулась Стиву холодной, сдержанной улыбкой.

— Дедушка старины Рандольфа был в армии Марса Роберта под Шапсбергом. Он сам нам об этом говорил. Разве не так, Рандольф?

— Пе-естань, до-огая, ну что ты, — ещё раз попросил Рандольф.

— А вот это, — продолжала Мелисса, кивая в сторону буфетчика, — старина Марти. Он тоже был в армии Марса Роберта под Шапсбергом.

Стив выпил стакан кока-колы и начал болтать с Уиттьером. Рандольф старался объяснить Мелиссе, что она самая красивая девушка в мире. Говорил он с невероятной серьёзностью.

— Ей-богу, до-огая, если бы ты уда-ила меня по лицу, я и то не имел бы ничего п-отив.

Мелисса смотрела на Рандольфа невидящим взглядом.

— Ей-богу, до-огая, — с отчаянием повторял Рандольф. — Послушай меня.

Стив наблюдал за Мелиссой. Какая она хрупкая и далёкая! Ему было обидно, что она не обращает на него внимания.

— Рандольф, — сказала Мелисса, — сделай одолжение, помолчи немного.

Она беспокойно оглянулась по сторонам и повернулась к Стиву.

— Заставьте и меня замолчать. Мне не нравится, что я так много болтаю. — Мелисса была словно чем-то напугана. — Пустынно здесь как-то. Я не хочу здесь больше оставаться.

Они оделись и вышли. Снег уже перестал. Они сели в большой, очень солидный линкольн и поехали по Третьей авеню, отыскивая подвальчик, в котором можно было бы выпить настоящего мюнхенского пива. Наконец нашли какой-то кабачок неподалёку от Семнадцатой улицы. В нём было полно студентов из Принстона, не уехавших на праздники домой. Маленький оркестр играл «Du, Du Liegst Mir im Herzen».

Никакого мюнхенского пива в подвальчике не оказалось. Рандольф дал музыкантам пять долларов и велел исполнять песни Джексона. Оркестранты принялись терпеливо разучивать «Нассау Холл» и «Лорд Джеффри Амхерст». Наконец Рандольф остановился на «Дикси». Оркестр исполнил её в темпе вальса.

Уиттьер был голоден, поэтому они ушли из подвальчика и направились на улицу Черри Лейн, где Рандольф знал хорошее местечко. Этот ресторанчик специализировался по бифштексам и бараньим отбивным. Пол в нём был усыпан опилками, а меню написано на деревянной дощечке. Официант держал перед ними эту дощечку, пока они выбирали блюда. Стив сидел и молча смотрел на Мелиссу. Ему хотелось остаться с ней наедине. Неужели они весь вечер так и проведут вчетвером? Угрызения совести, которые он старался подавить, нахлынули на него с новой силой. Оставил отца в канун рождества. Зачем? Чтобы слушать глупую болтовню Рандольфа? Заказывать надоевшую кока-колу и оставлять её недопитой? Зачем надо было лгать, обижать отца и Мануэля, которые так им гордились?

Рандольф был пьян. Он то и дело вставал и подходил к соседним столикам, предлагая людям познакомиться с парнем, который «навегняка будет иг-оком сбогной Амегики».

— Он п-осто гений футбола, — твердил Рандольф.

Было ещё не очень поздно — немногим более одиннадцати. Стив подумал: «Если я сейчас уйду, может быть, я успею вернуться до конца службы и встречу отца у церкви».

— Я не хочу встречать рождество здесь, — сказала Мелисса. — Мне хочется поехать в собор святого Патрика.

— Куда ты хочешь, до-огая, туда мы тебя и повезём.

— Проведите меня в церковь, — сказала Мелисса Стиву. — Вы католик, с вами меня пустят.

— Туда всех пускают.

— Только не Рандольфа. Нет, пьяного беднягу Рандольфа не пустят. Он должен остаться здесь. Пусть съест свой бифштекс и протрезвится. О нём позаботится Уиттьер. Правда, дорогой? А мы со Стивом съездим в собор святого Патрика, а потом вернёмся сюда за вами.

— Что ж, поезжайте, — сказал Уиттьер. — Мы будем здесь до вашего возвращения.

Рандольф тоже хотел идти, ему хотелось быть вместе с «к-асавицей Мелиссой и ста-иной Стивом», но Мелисса отрицательно покачала головой, и они со Стивом вышли на извилистую улицу, занесённую снегом. Со стороны Седьмой авеню доносился шум уличного движения.

— Я сама поведу машину, хорошо? — сказала Мелисса.

Они поехали на Пятую авеню. Над городом нёсся звон колоколов. В распахнутые двери собора святого Патрика вливались непрерывным потоком люди. Лунный свет падал на серые каменные узоры собора. Мелисса довела машину до Пятьдесят девятой улицы и повернула на запад.

Оба молчали. Стив смотрел на неё, едва различая тёмные завитки волос на затылке, вдыхая запах её духов. Она повела машину по шоссе Вест Сайд, а потом повернула на север. Город предстал перед ними, как огромная рождественская ёлка, увешанная маленькими аккуратными кистями жёлтых и светло-голубых огней; отражение неоновых реклам заливало улицы красноватым туманом.

По ту сторону реки, вдоль Палисейдс-парка, мирно протянулся штат Нью-Джерси. Мерцали световые часы: 11.49. Дальше виднелись неоновые рекламы: «Форд», «Сдобные булочки — лучший завтрак для чемпионов».

Мост Джорджа Вашингтона протянулся через реку тонкой ажурной гирляндой огней. Машина понеслась в сторону Нью-Джерси. Видно, Мелисса знала, куда едет. Она повернула к северу, вдоль реки.

В слабом свете щитка приборов Стив различал тонкий овал её лица. Ему было больно смотреть на неё. Он отвернулся и, припав лбом к холодному стеклу, стал смотреть в окно. Время от времени им попадались придорожные гостиницы. Их неоновые вывески сияли в темноте красными и голубыми огнями, а потом, оставаясь позади, постепенно бледнели и вдруг пропадали совсем.

Дорога огибала подножия холмов, возвышавшихся на правом берегу Гудзона. Мелисса правила мастерски, и машина быстро неслась в ночной мгле. Стиву казалось, что стенки и стёкла машины — это границы земли; только этот островок и остался в мире, и больше ничего не существует.

Мелисса свернула с дороги и остановила машину у невысокой каменной ограды. Выключив зажигание, она откинулась на сиденье и расстегнула жакет. На ней было стянутое широким позолоченным поясом элегантное серое платье. Она казалась очень юной.

Мелисса закурила, сделала несколько коротких затяжек и потушила сигарету. Они сидели и смотрели на реку.

— Однажды, когда я была маленькой девочкой, мы с отцом поехали на пароходе по Гудзону в академию Вест-Пойнт. Мы посмотрели парад, а потом был пикник на горе с удивительным названием «Король штормов». — Голос Мелиссы звучал монотонно. — Когда отец был ещё здоров, мы очень весело проводили время. По-моему, он был умным и жизнерадостным человеком. Он любил посмеяться. Странно, даже когда он уже был совсем больным, мне он казался самым здоровым из всех, кого я знала. Жизнь сама по себе доставляла ему бесконечную радость. Причинить кому-либо зло он просто не умел.

Стив почти не слышал её. Он дрожал от напряжения. Ему хотелось схватить её за плечи, встряхнуть, остановить этот холодный голос; её спокойная сдержанность приводила Стива в ярость.

— Теперь, когда я думаю об этом, — продолжала Мелисса, делая вид, что увлечена воспоминаниями, — то прихожу к выводу, что именно эта доброта и жалость к людям и погубили его. Он ведь потерпел крах в своих коммерческих делах. Его письменный стол был полон расписок и закладных, по которым он не решался требовать деньги.

Неожиданно Стив почувствовал прикосновение её руки и бедра. Мелисса, как и он, дрожала. Он понял, что её спокойствие притворно, что её сдержанность — это последнее средство защиты от самой себя. Они были на краю бездны, влекомые друг к другу одним желанием.

Мелисса всё ещё говорила что-то, делая над собой отчаянные усилия. Стив наклонился и поцеловал её в полуоткрытый рот, заставив остановиться на полуслове. Поцелуй его был осторожным — он боялся оскорбить её, он ещё ни в чём не был уверен.

Когда губы Стива коснулись её губ, Мелисса сжала его руку и, судорожно дрожа, прильнула к нему. Её страстный порыв сначала смутил Стива, но он и сам потерял голову, отвечая на её до боли крепкий поцелуй, прижимая её к себе. Казалось, освободилась огромная, долго сдерживаемая сила. Мелисса отстранилась от Стива и с шумом вздохнула. Потом, снова прильнув к нему, вдруг больно укусила его за губу. От неожиданности Стив отдёрнул голову и ударил её по лицу. Это была лишь реакция на боль — он не хотел её ударить. Стив был потрясён своим поступком, он не знал, как ему вымолить прощение.

Но Мелисса заговорила сама.

— Я сделала тебе больно? — нежно спросила она и вытерла кровь с его губы. Она дышала прерывисто и часто, словно испуганный ребёнок. — У тебя хороший рот. Сильный.

Он с удивлением посмотрел на неё и поцеловал опять, грубо обхватив за плечи и повернув к себе, чтобы коснуться её грудей. Он чувствовал, как Мелисса впивается ногтями ему в шею. Потом она снова шумно вздохнула и, упёршись руками в его грудь, оттолкнула его.

— Боже! — простонала Мелисса. — Я не должна была этого делать... — она сокрушённо покачала головой.

Стив ласково взял её за подбородок и, приподняв голову, стал смотреть в её глаза — в них было страдание. Ему казалось, что он проделал очень долгое и трудное путешествие, чтобы добраться до неё. Стив нежно и в то же время властно провёл рукой по её волосам — ему хотелось увериться в победе.

Мелисса снова покачала головой и печально сказала:

— Какой ты нежный! Я и не думала, что ты такой нежный.

Она положила голову ему на плечо и стала легонько покачивать ею, волосы Мелиссы щекотали Стиву шею и подбородок. Он наклонился, чтобы поцеловать её, но она удержала его, посмотрела на него испытующим взглядом, потом закрыла глаза и печально улыбнулась.

— Слушай, ни к чему хорошему это не приведёт, — с глухим отчаянием сказала она, качая головой, как ребёнок, который изо всех сил старается сдержать слёзы.

— В чём дело? — спросил Стив. — О чём ты?

Мелисса отвернулась. Он взял её за плечи и снова повернул к себе.

— В чём дело? Скажи, что случилось?

Страх начинал сжимать ему сердце. Стив попытался притянуть Мелиссу к себе, но она вырвалась.

— Пусти! — исступлённо прошептала она, потом посмотрела на него и тихо добавила: — Извини меня. Пожалуйста!

— Но в чём дело? Скажи!

Она попыталась пригладить рукой волосы и слабым голосом промолвила:

— Так нельзя. Ничего хорошего из этого не получится.

— Но что случилось? Что я сделал?

Казалось, она усилием воли заставляла себя говорить.

— Ты ничего не сделал.

Стив испуганно смотрел на Мелиссу, пытаясь понять её.

— Ты ничего не сделал, — повторила она. — Ты очень хороший. Но, бог мой, в какую мы попали беду! Это ужасно!

— Но почему? Что мы сделали плохого?

— Всё плохо. Не надо мне было затевать всё это. Не надо было звать тебя. Не надо было тебе приезжать.

На лице её застыла страдальческая гримаса.

— Ты не хочешь, чтобы я тебя трогал? Да?

Мелисса безучастно смотрела на него, словно не понимая, о чём он говорит, потом вдруг уткнулась лицом в его плечо. Тело её вздрагивало, она судорожно вцепилась в рукав его пальто. Наконец Мелисса выпрямилась, глубоко вздохнула и полезла в сумочку за сигаретами. Достала из пачки сигарету, закурила и несколько раз глубоко затянулась. Потом спокойно спросила:

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

Уловив в его голосе нотку протеста, она ласково сказала:

— Я не хотела тебя обидеть...

— А тебе сколько? — спросил он.

— Тоже девятнадцать. Если это имеет для тебя значение. — Она грустно улыбнулась. — У тебя много было девушек? Я хочу сказать, ты со многими спал?

— Нет, — ответил он, помолчав.

— Мне не следовало спрашивать об этом, да?

— Ничего.

— Ты очень хороший. С тобой, вероятно, очень хорошо спать.

Она притянула его к себе и поцеловала. Держа его лицо в своих ладонях, она любовно разглядывала его с усталой улыбкой.

— В чём же дело? Что случилось? — продолжал допытываться Стив.

Мелисса отвернулась. Она вынула ещё одну сигарету, но, не закурив, снова вложила её в пачку.

— Не знаю. У нас с тобой всё очень хорошо. Только это не может продолжаться долго.

— Почему?

— Потому что Маккейб этого не допустит. — Мелисса снова повернулась к Стиву, наблюдая за выражением его лица. — Как только он догадается, что у нас с тобой что-то серьёзное, он сразу всё пресечёт.

— Но почему? Зачем ему это надо?

— Потому что не он нас свёл. Потому что мы пошли на это сами. Этого он не выносит. Так было всю мою жизнь. Что бы я ни пыталась предпринять самостоятельно, он всегда запрещал. Он может быть добрым и щедрым, но лишь до тех пор, пока решает за тебя все твои жизненные проблемы. Уж такой он человек. Для него невыносима даже мысль о том, что люди могут разговаривать в его отсутствие. Всякий раз, когда он заставал нас с Ребеккой вместе, ему надо было знать, о чём мы говорили. Он любит разыгрывать из себя бога, и в этом — смысл его жизни. Он создал меня, а теперь хочет руководить тобой. Я его знаю. Он не потерпит, чтобы мы решились на что-то, если на то не было его воли.

— Но при чём здесь Маккейб? Наши отношения касаются только тебя и меня.

— Хотела бы я, чтоб это было так!

— Да это наше личное дело, и ничьё больше. Пусть он не вмешивается.

Мелисса посмотрела на него и уныло покачала головой.

— Он всё испортит. Так было уже не раз. Я знаю.

— Ты хочешь сказать, что с тобой так случалось и раньше?

— Нет. Так, как сейчас, — нет. Никогда такого чувства у меня не было. Но романы у меня, конечно, были. Школьные увлечения, мне они казались очень серьёзными. И он их пресекал. Он превращал их во что-то нелепое, глупое, чего я начинала стыдиться.

Стив резко спросил:

— Так как же нам быть?

— Не знаю.

Мелисса отвернулась и стала смотреть на реку.

— Может быть, на этот раз будет иначе. Мне кажется... ты сильнее других. Ты очень уверен, словно знаешь в точности, чего хочешь. По крайней мере ты выглядишь таким во время игры. Маккейб уважает в тебе эту черту. Возможно, именно это что-то изменит.

— Слушай, — сказал Стив. — Ты уже не ребёнок и не должна допускать, чтобы он управлял твоей жизнью.

— Я понимаю. Я и пытаюсь быть самостоятельной. Честное слово, пытаюсь... — Она безнадёжно махнула рукой. — Это только на словах легко, но ты не знаешь Маккейба. Когда он хочет чего-то, то не останавливается ни перед чем. И это не потому, что он низкий и злой человек. Он лишь стремится получить то, в чём отчаянно нуждается. Я в этом убеждена. Кроме того... я его очень люблю.

Она выпрямилась и включила зажигание.

— Нам надо возвращаться. Бедный Уиттьер!

— Когда я тебя увижу?

— Завтра я должна буду уехать. Если Маккейб позвонит в Ричмонд, а меня там не окажется, он взбесится.

У Стива было такое чувство, что Мелисса ускользает от него, что всё рушится, и ему стало страшно. Он грубо схватил её за руку и сказал:

— Слушай! Я хочу видеть тебя. Я увижу тебя?

— Ну, конечно.

— Когда?

— Не знаю. Как только я смогу вырваться из дома, — сказала Мелисса каким-то унылым, тихим голосом. Она потянулась к стартеру, рука её дрожала. Потом Мелисса вдруг обернулась и бросилась к нему на грудь.

— Что со мной? О боже, что со мной? — с рыданием повторяла она.

Страх нахлынул на Стива с новой силой. Он обнял её, стараясь успокоить, утешить.

— Ну, что ты! Всё будет хорошо, — шептал он, нежно гладя её плечи и спину.

Наконец Мелисса успокоилась. Лёжа в его объятиях, она долго смотрела на него невидящим взглядом, потом, словно поняв наконец, что это он, слабо улыбнулась.

— Ты сердишься?

— Нет.

Она села.

— Это хорошо.

— Где ты будешь этой весной?

— Недалеко от тебя. В нескольких часах езды от Джексона.

— Что ты будешь делать?

— Рисовать, наверно.

— А что ещё?

— Читать, слушать музыку, есть и спать. В прошлом году я много работала. Доктор говорит, что у меня развилось малокровие. Какая глупость, правда? Хотела ехать в Мексику, чтобы порисовать немного, но Маккейб не разрешил. Сказал, что мне надо отдохнуть.

— Жаль, что я не разбираюсь в музыке, — сказал Стив. — Хотелось бы всё знать, а не знаю ни черта.

— Я попробую позаниматься с тобой. Только никуда я не гожусь. Я хочу сказать, что не умею доводить дело до конца. Маккейб всегда мне это говорит.

Она включила стартер.

— Когда ты приедешь ко мне в гости, мы обязательно послушаем пластинки. У меня есть замечательные пластинки: Бесси Смит, все фуги Баха и чудесный концерт Гершвина — он почему-то всегда напоминает мне о Нью-Йорке. Хочется плакать, когда слушаешь этот концерт.

Они поехали обратно. Мелисса сосредоточенно смотрела на дорогу. Стиву казалось, что она снова отдалилась от него. А когда они доехали до моста Джорджа Вашингтона, она стала совсем чужой.

— Разреши мне высадить тебя здесь, — сказала она. — Пожалуйста. Тебе отсюда ближе добираться, а я и одна смогу доехать.

Стив открыл дверцу. Мелисса взглянула на него.

— Весна у нас должна быть хорошей, — ласково пообещала она и поцеловала его в щеку. — До свидания.

Стив попрощался, захлопнул дверцу и направился к автобусной остановке.

Вечером следующего дня, когда Стив собрался пойти с отцом к Мануэлю, пришёл Эдди Эйбрамс.

— Кажется, опять новость, — сказал он. — Только на сей раз у меня.

— О чём ты, Эдди?

— Еду в Джексон. Буду работать по связи с прессой, популяризировать футбольную команду. Заключил соглашение во время последней моей поездки к вам. Весной уже буду в Джексоне.

— Вот это здорово! — удивлённо воскликнул Стив.

— У меня тут случилась история с одной девчонкой из Медоубрука, и сейчас очень нужны деньги. Хочу на ней жениться. Надо внести выкуп за её контракт с хозяином оркестра. Джексон предложил мне кучу денег, я столько ещё никогда не получал. Глупо было бы с моей стороны отказываться.

— Конечно, глупо. Поздравляю.

Эдди лукаво улыбался. В его голосе не было и следа прежней суровости. Он явно предлагал мир.

— Я хочу, чтобы у нас всё было, как прежде. Хватит нам пикироваться. Пора мириться. Ведь мы с тобой хорошо ладили когда-то.

Стив искренне обрадовался. Он благодарно кивнул:

— Разумеется, Эдди.

Так они стояли, глупо улыбаясь и пожимая друг другу руки.

И в Джои Стив начал замечать перемену. Видимо, работа ему нравилась. Хотя он проработал только неделю, он уже освоил новую специальность и гордился своими успехами. Теперь, когда Джои разговаривал со Стивом, в его словах уже не звучала горькая обида. Он даже стал с любопытством расспрашивать Стива о его делах в университете. Однажды, когда Стив рассказывал о Джексоне, он насмешливо спросил, задрав голову, словно петух:

— Тебе там нравится?

— Да.

— Неужели и вправду нравится? Ты счастлив?

— Конечно.

Джои пожал плечами:

— Похоже, что это неплохое заведение. А ты им нравишься? У тебя всё в порядке?

Стив помолчал, не зная, что ответить. Потом спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Джои усмехнулся:

— А чёрт его знает что. Люблю задавать загадочные вопросы.

Он встал и взял отца под руку.

— Пойдём, дорогой, выпьем. Я угощаю. И ты пойдём, инженер, — повернулся он к Стиву. — Надеюсь, ты уже достаточно повзрослел, чтобы выпить стакан пива...

В последний день каникул, когда Стив собрался уже идти на вокзал, пришло письмо, посланное заказной авиапочтой. В нём наспех, каракулями было написано:

Милый Стив, сегодня днём я уезжаю в Мексику. Не могу объяснить причину — совершенно нет времени. Напишу, когда приеду туда.

Мелисса.

Стив прочитал письмо дважды. Оно его не удивило. Подсознательно он отдавал себе отчёт в том, что всё равно потеряет её. Стив ещё раз прочёл слово «милый», силясь вспомнить, часто ли Мелисса называла его «милым».

Он снял с вешалки пальто и пошёл в спальню за чемоданом. Дома никого не было. Он вышел и плотно прикрыл за собой дверь. Спускаясь с крыльца, Стив всё ещё слышал тиканье часов в кухне.

Глава девятая

Не спеша, то отступая перед последним снегом, то вновь продвигаясь вперёд, в Женеву с гор пришла весна. По утрам было холодно и сыро. Набухли первые почки на грецком орехе, студенты разгуливали по университетскому городку с непокрытыми головами. Повсюду слышались радостные голоса и весёлый смех.

Был уже конец марта, а Мелисса всё ещё не давала о себе знать.

Стив вспоминал о ней с тоской и смутным чувством унижения. Насколько ему удалось выяснить, Мелисса по-прежнему находилась в Мексике. Маккейб время от времени появлялся в Женеве и приглашал Стива пообедать или просто к себе в гости. О Мелиссе он не рассказывал. Стив спрашивал его, но Маккейб отвечал отрывисто и односложно. Маккейб, казалось, был увлечён каким-то трудным и важным делом. В гостинице у него всегда толпились бывшие студенты Джексона и представители университетской администрации. Они шёпотом совещались о чём-то в углах, звонили куда-то по иногороднему телефону. Однако Стива Маккейб не посвящал в свои дела.

Весной Стив решил серьёзно взяться за учёбу, и все вечера, когда в окна хлестали мартовские дожди, Стив просиживал над книгами. Однако чаепитий у Мегрота он не пропускал.

На занятиях в университете Мегрот применял довольно оригинальный метод преподавания: ему, казалось, доставляло удовольствие высмеивать студентов, которым в школе привили ограниченные, отсталые взгляды. Обнаружив такого узколобого школяра, он поднимал свои холёные руки, улыбался и тихо говорил:

— Итак, Уиллингэм, вы считаете, что негры — низшая раса, не правда ли? Низ-ша-я. Прекрасно. Однако вам, возможно, интересно будет узнать, что в те времена, когда ваши белые предки разрисовывали себе лица и ели древесных червей, в Африке существовали библиотеки в десятки тысяч томов. Среди книг находились научные труды различных темнокожих философов. Фи-ло-со-фов! А наш старый обожаемый поэт царь Давид имел кожу кофейного цвета. Ко-фей-но-го!

Всю эту весну Стив читал как одержимый. Иногда он на два-три дня зарывался в книги, которые брал по совету Мегрота. Обычно это были социальные романы, пламенные, страстные сочинения Золя, Лондона, Горького. Возможно, Мегрот сознательно рекомендовал те или иные книги, хотя Стиву он ничего не объяснял.

Эти книги произвели на Стива сильное впечатление. Снова и снова думал он о себе, о своём детстве в Белых Водопадах и понял, что был тогда совершенно одинок, что жизнь его была устрашающе пустой, что он не знал ни счастья, ни детских радостей. Отец всегда был занят, Джои не подходил ему по возрасту. Стив не любил возвращаться к своему полузабытому прошлому, и, случалось, бросал книги, если они вызывали мучительные воспоминания.

В последнее время Стив часто оставался один. Клейхорн вечерами стал куда-то уходить без него. Он не объяснял куда, но Стив подозревал, что у него появилась девушка. Иногда Клейхорн делал какие-то туманные намёки, но всякий раз, когда Стив пытался расспросить подробнее, бледный худенький юноша приходил в замешательство и ничего не хотел рассказывать.

Серый, сумрачный март уступил место солнечному апрелю. Зима доживала свои дни в холмах, и, как всегда в пору весеннего возрождения природы, Стив надеялся, ждал чего-то и думал, что сумеет добиться в университете всего, чего захочет. Самый воздух городка, казалось, был насыщен грядущей славой.

Но то, что говорил о Джексоне Мегрот, вызывало у Стива беспокойство. Мегрот считал, что университет приспособлен к интересам богачей, которым нужна лишь видимость образования — для того, чтобы утвердить своё превосходство над остальной частью общества.

— Диплом им нужен, чтобы прикрыть своё невежество непроницаемой бронёй самодовольства. Само-до-воль-ства!

И в то же время Мегрот был неразрывно связан с Джексоном. Невозможно было даже представить его в каком-либо другом месте. Он и сам признавал это.

— Я насмешник, Новак, и в этом моё назначение в жизни. Моё дело — хватать богатых и глупых молодых людей за полы их золочёных одежд, подобно тому как ваше дело — ублажать их гордость, щекотать им нервы драматическими коллизиями на стадионе. Так-то, брат. Оба мы похожи на просвещённых рабов, которые обучали сыновей богатых римлян.

В начале апреля в Джексон прибыл Эдди Эйбрамс. Он быстро договорился обо всём с Теннантом Проповедником, и машина заработала. В гостинице был снят номер из нескольких комнат и заготовлено много виски для журнальных обозревателей и корреспондентов телеграфных агентств. В конторе стадиона разместилась бригада секретарей, затрещали пишущие машинки, зашумели ротаторы, во все стороны полетели сообщения для печати.

Это был беспокойный месяц. Женева, как и всякий другой город, ставший обладателем преуспевающей футбольной команды, превратилась в арену закулисного торга. Тренеры из разных колледжей сновали по городу, ловили игроков, сулили им всевозможные блага, если они согласятся уйти из Джексона и поступить к ним, торговались с ними. Все об этом знали, но молчали, и тренеры — искатели талантов не встречали никакого противодействия.

В Джексон приехал и небезызвестный Флик Кепплер, маленький рыжий человечек с наивным выражением лица, который работал быстро и без шума. Он служил тренером в Техническом колледже и славился своим умением сманивать лучших игроков. Однажды ранним утром он подкараулил Стива на улице и спросил:

— Не возражаешь, если я прогуляюсь с тобой, Новак?

Кепплер представился и сразу заговорил о деле:

— Я знаю, сколько ты здесь получаешь, сынок, и думаю, что это просто позор. Мне кажется, ты обязан послушать, что тебе могут предложить другие. Ведь всё твоё будущее зависит от того, как ты проведёшь эти годы. Возьми лучших игроков Америки, хотя бы Сэмми Бафа или Эйса Паркера: вот кто сумел добиться успеха. Думаешь, это произошло случайно? Думаешь, они случайно разбогатели? Ничего подобного. Если хочешь знать, их навели на путь истинный.

Стив ожидал такого разговора, он знал, что, кроме Кепплера, в город понаехала масса тренеров. Но он считал, что в их предложениях не может быть ничего интересного. Он даже не обдумал заранее, как будет отвечать. У него не было ни малейшего желания уходить из Джексона, и всё-таки любопытно было услышать, что скажет Кепплер.

— Если парень играет у меня, так я о нём забочусь. Чёрт возьми, у нас в Техническом четыре человека только тем и занимаются, что рекламируют футбол!

Кепплер бросил на Стива быстрый весёлый взгляд.

— Вот мои условия: полное содержание и сто долларов в месяц. Плюс премиальные. Тебе не придётся тратить ни цента на жизнь. Мы позаботимся, чтобы все твои лишние деньги были положены в банк. Всякий сколько-нибудь порядочный парень может за год накопить тысячу восемьсот долларов чистоганом. Чёрт возьми, мы наверняка завоюем первенство штата, и только за это ты получишь пятьсот долларов, да ещё по десятке за каждое набранное очко.

Эти цифры поразили Стива. Тысяча восемьсот долларов в год! Пусть даже Кепплер немного преувеличивает, пусть будет только полторы тысячи. Всё равно это огромная сумма.

Между тем Кепплер продолжал:

— Не говори мне сейчас ни «да», ни «нет». Подумай немного. Приезжай к нам на уик-энд, и я тебе всё покажу. Подыщу тебе девушку. У нас ведь совместное обучение, а не ваш монастырь. Это тоже что-то значит... Так что, Новак, — Кепплер порывисто протянул руку, — я пробуду здесь ещё несколько дней. Живу в «Плантейшн Хауз». Если у тебя есть какое-нибудь особое условие, скажи. Не стесняйся. Мы люди разумные.

Он кивнул Стиву, улыбнулся и, круто повернувшись на каблуках, пошёл прочь короткими быстрыми шажками.

Стиву надо было идти на занятия по биологии, но он решил пропустить их. Он миновал библиотеку, вышел из университетского городка и углубился в лесок, поднимающийся вверх по холму.

Тысяча пятьсот долларов в год, а может, и больше!.. Ему осталось учиться два года. Можно накопить тысячи три. А что в Джексоне? О деньгах он не подумал, с самого начала не подумал, ни с кем не посоветовался. Он мечтал учиться и, когда шёл в Джексон, думал, что поступает правильно. А может быть, это был неверный шаг? Ведь Эдди никогда не одобрял его выбора.

Стива охватили сомнения. Действительно ли он получает здесь то, зачем приехал? Разве его признали здесь своим, разве эти снобы приняли его в свой круг? Сумеет ли он сделать карьеру, найти себе место в этом изысканном мире? А кто сказал, что такой мир существует? В жизни Маккейба нет ни изящества, ни красоты. Мелисса растеряна и несчастна, жизнь её омрачена душевными страданиями. Ну, а Уиттьер и члены клуба «Бета»? Нуждается ли он в них? Стив отнюдь не был в этом уверен.

В юности всё казалось проще. Стив бессознательно избегал самоанализа, не любил задумываться над сложными явлениями. Все жизненные ситуации представлялись ему в виде аккуратных, геометрически правильных чёрно-белых сил. Компас ясно показывал: успех — неудача; богатство — нищета; победа — поражение. Но — бог мой! — насколько всё оказалось сложнее! Сколько повсюду полуправды, сколько хитрых оговорок! До сих пор ещё никто ничего ему не обещал. Правда, Маккейб любит его, в этом Стив был уверен. Он поймал себя на том, что, не стесняясь, прикидывает, какие награды предложит ему Маккейб. Ему было стыдно своих мыслей, они выползали, словно безобразные чудовища из морских глубин. Рушились его прекрасные идеалы, и оставались жалкое малодушие, грубая борьба за место в жизни. Боже милостивый, неужели он такой же, как другие, как Хауслер и Краузе, жадно хватающие всё, что попадётся под руку? Но тут же он успокоил себя: нечего стыдиться, если он немного помечтал о трёх или четырёх тысячах долларов. В конце концов, это немалая сумма. Стив мог бы отдать часть денег отцу, а часть оставить себе. Так было бы гораздо лучше: жить на заработанные деньги и ни у кого не просить одолжения.

Стив медленно пошёл обратно в университет. Вид строгих потемневших от времени зданий, залитых мягким апрельским солнцем, наполнил его душу любовью и кротостью, стремлением сделать что-то хорошее и необъяснимой тоской. Эти чистые, прохладные старинные здания стали частью его жизни. Он связан с ними настолько прочными узами, что, наверное, не сможет порвать их, даже если захочет.

Вечером вся команда, не сговариваясь, собралась на «Голубятне». На кровати сидел Хауслер. Нос у него был искривлён, и казалось, что лицо немного не в фокусе. На щеке под глазом белел тонкий шрам. Разговаривая, Хауслер легонько ощупывал его пальцами.

— Они платят нам столько же, сколько и раньше. — Хауслер вынул из кармана газетную вырезку и вслух прочитал:

Коротышка Уильямс ушёл из Вест-Пойнта и теперь играет за команду штата Миссисипи. В определённых кругах ходят слухи о том, что эта сделка обошлась в 10 000 долларов.

Хауслер бросил вырезку на стол.

— А мы что получаем? Двадцать пять — тридцать долларов в месяц. Пойдём полы подметать — и то больше заработаем.

— Летом я зарабатываю на прокатном стане шестьдесят два доллара в неделю, — оживлённо подхватил Краузе. — Вот где работка, чёрт побери! Температура там доходит до ста шестидесяти градусов [*], дышать нечем. Мой старик говорит, что от этого у меня и волосы выпали.

— Волосы у тебя выпали оттого, что ты слишком много ешь, — сказал Хауслер. — У тебя вся кровь приливает к желудку.

— Один парень из нашего города сейчас живёт в Калифорнии. Он играет там защитником. Мы встретились на рождество. На нём был костюм, который стоит не меньше сотни долларов. И вот такой костюм он получил в подарок.

— Конечно, они много платят, — сказал Стив. — Но за эти деньги и работать надо. Становишься их собственностью.

Краузе улыбнулся:

— За стодолларовый костюм я не прочь стать чьей-нибудь собственностью.

Хауслер встал и беспокойно зашагал по комнате, то и дело поглаживая шрам пальцами. Потом остановился, повернулся к товарищам.

— Чего уж скрывать, чёрт возьми! Я разговаривал с Кепплером. Он хотел бы заполучить меня и Новака, а может, и ещё двоих. Предлагает большие деньги, не то что здесь. Не знаю, как другим, а мне его предложение нравится. Я решил вам прямо сказать об этом, чтобы вы потом не говорили, что я вас подвёл.

— А не думаешь ли ты, что должен быть верен учебному заведению? — спросил Уиттьер.

— Ерунда.

— Я, конечно, не хочу мешать тем, кто может лучше устроиться, — медленно проговорил Клейхорн. — Не знаю, может быть, мне сейчас обидно, что я не нужен Кепплеру, но, ей-богу, мы так хорошо сыгрались, ни разу не потерпели поражения. У нас получилась замечательная команда, стыдно было бы разбивать её теперь.

— Ничего не поделаешь, — сказал Хауслер.

Клейхорн обернулся к Стиву:

— А ты что собираешься делать?

Стив ответил не сразу. Он слез со стола, на котором сидел, постоял немного.

— Не знаю.

— Чёрт возьми, Новак... — сказал с досадой Хауслер.

— Я говорю, не знаю. Ты можешь поступать, как хочешь.

В комнате стало тихо. Все смотрели на Хауслера.

— Ты что, рехнулся? — заорал он на Стива. — Идиоты, вот мы кто! На черта нам сдалась эта верность. Мой старик получает девять долларов в неделю, — с надрывом кричал он, — Это компенсация от угольной компании. А уж он-то был верен ей, как последний дурак! Шахта вот-вот обвалится, крысу туда спустить и то жалко, а он лезет. И чего добился?

Все молчали. Хауслер в ярости подошёл к своему комоду, взял из ящика колоду карт и, поглядывая то на одного, то на другого, медленно направился к кровати.

— Всё. Я принимаю предложение Кепплера. Думайте, что хотите. Ухожу отсюда!

Ночью, когда погасили свет, Клейхорн тихо позвал со своей кровати:

— Стив... Ты спишь?

— Нет...

— Что ты собираешься делать? Ну, с этим предложением Кепплера...

— Не знаю.

Решать было трудно. Кепплер предлагал большие деньги, и глупо было отказываться от них. Но уходить отсюда тоже тяжело, он привязался к университету. Всё складывалось так хорошо, так удачно. Да и о Маккейбе не стоило забывать. Если такой человек захочет, он многое может сделать.

Неожиданно в воображении Стива всплыл образ Мелиссы. Он словно наяву видел её профиль, как тогда, под рождество, когда она вела машину. Сердце его забилось сильнее, ему показалось, что Мелисса сидит с ним рядом. Она была так нужна ему сейчас. Он вспомнил вкус её поцелуя и даже вдруг почувствовал лёгкую боль в нижней губе — она тогда укусила его. А потом ему вдруг вспомнился вкус снега и как он ел его в детстве.

— Стив... — опять позвал Клейхорн.

Образ Мелиссы исчез, осталось привычное ощущение тревоги. Стив с огорчением признался себе, что эта тревога всегда была в нём, она пряталась где-то глубоко-глубоко и давала о себе знать, как только он вспоминал о Мелиссе.

— Ты думаешь, это правда, что девственницу можно определить по внешнему виду? — спросил Клейхорн. — Хауслер говорит, что можно.

«Мало ли что Хауслер говорит, — думал Стив, — а я ведь буду скучать по Клейхорну. Буду скучать по университету».

Клейхорн опять спросил:

— Что ты собираешься делать, Стив? — В его голосе слышалась мольба.

— Спи! Я же сказал, не знаю, — сердито ответил Стив. И тут же понял, что говорит неправду, он знал, что останется здесь.

Стив лежал, уставившись в темноту, стараясь побороть все сомнения. Он убеждал себя, что не хочет отступаться от того, что когда-то задумал. Его привела сюда давнишняя мечта о счастье, о благородном, бескорыстном подвиге. И всё-таки с леденящим чувством вины и стыда Стив признался себе и в другом: ведь он сбежал сюда, чтобы избавиться от дома, от отца и Джои, забыть годы мрачной, одинокой жизни. А вслед за этим пришла ещё более страшная и горькая мысль. Что если все его идеалы, его светлые мечты об успехе, его преклонение перед традициями этого учебного заведения просто-напросто самообман и в действительности он хочет только того, что может дать ему Маккейб: денег и такого положения в обществе, при котором никто не мог бы причинить ему вреда. Стив поспешно отогнал от себя эту мысль. Закрыв глаза, он лежал, не шевелясь, заставляя себя думать об университете, о свежей зелени газонов, о весне. Потом он вспомнил стадион: вот он смело прорывается сквозь защиту противника и бежит вперёд с мячом в руках, а с трибун несётся восторженный вопль. И опять Стив подумал о Мелиссе, явственно услышал её холодный, бесстрастный голос.

Тревожные думы отступили, словно рассеялись в тумане. Стив засыпал. Ему чудилось, что он входит в мрачную, замызганную кухню их дома в Белых Водопадах. Оглушительно тикали часы. Он хотел остановить их, но в кухне вдруг появилась девушка из сна. Девушка скорбно улыбалась. Он начал раздевать её и увидел, что это Мелисса. Стив в ужасе отпрянул, сгорая от стыда: «Она обо всём узнала!» Стив всегда боялся, как бы Мелисса не приехала к нему домой. Потом он обернулся и увидел свою мать, стоящую в дверях спальни. Волосы её были растрёпаны, синий изорванный халат расстёгнут. Мать смотрела на него слегка укоризненно, с упрёком.

Видение исчезло, оставив ощущение ужасающей пустоты и горя, и Стив заснул наконец беспокойным сном.

Маккейб уехал по делам в Новый Орлеан. Прошло три дня, пока Эдди Эйбрамс сумел разыскать его и вызвать по телефону. А спустя ещё два дня Маккейб наконец встретился с Эдди в «Плантейшн Хауз».

— А я думал, что вы вовсе не вернётесь, — угрюмо сказал Эдди.

— Что за спешка?

— Я не спешу. Совсем не спешу. Ещё двадцать четыре часа, и вы останетесь без футбольной команды и всем будет легко и весело. Одного игрока мы уже потеряли. Кепплер предложил Хауслеру пятьдесят долларов в месяц. Он сразу согласился, и я его не виню.

— Ладно, — сказал Маккейб. — Чёрт с ним, с Хауслером. Пусть уходит.

— Вы рехнулись, — изумился Эдди.

— Я сказал, пусть уходит.

Эдди пожал плечами.

— Тогда вам пришёл конец. Считайте, что с этого момента и я у вас не работаю.

Маккейб посмотрел на Эдди.

— Чего ты испугался? Подумаешь — крайний нападающий! Велика важность. Возьмём другого.

— Слушайте, — сказал Эдди. — Во-первых, крайние нападающие на дороге не валяются. Во всяком случае, такие, как Хауслер. Во-вторых, откуда вы знаете, что не уйдёт ещё кто-нибудь? Они уже говорили с другими ребятами. А Новаку они предлагают всё, кроме вокзала Гранд Сентрал. Если уйдёт один, за ним потянутся и другие.

Маккейб закурил сигару. Эдди продолжал:

— Я предупреждал вас с самого начала, когда только что приехал сюда. Вы слишком бесцеремонны с этими ребятами, и у вас будут неприятности. Теперь времена не те, что десять лет назад. Нынче футболистов на мякине не проведёшь. Да и как не платить? Почему? Они имеют на это право. Сколько зарабатывает ежегодно каждый приличный колледж на футболе? Миллион, а то и больше! В прошлом году Мичиган сорвал хорошенький куш — больше миллиона долларов. А сколько дохода получает Нотр-Дам — один бог знает. С такими ребятами, как наши, Джексон наживёт состояние. А кто, как не игроки, имеет наибольшее право получить часть этих денег? Почему они должны ложиться костьми ради одной славы?

— Довольно орать, — сказал Маккейб. — Садись. Что, по-твоему, мы должны предпринять?

— Надо платить. Установите им приличное жалованье. Вы ведь не рассчитываете, что на ваших заводах люди будут работать бесплатно?

— Не так это просто. Существуют другие попечители.

— Это уже ваша забота. Я знаю одно: Кепплер — проворный малый. Говорят, он так быстро похищает ребят из университетов, что они не успевают даже взять с собой вещи. Ещё неделя, и он так вскружит Новаку голову, что тот оглянуться не успеет, как окажется в Техническом колледже.

Маккейб быстро встал.

— Ладно. Скажи Теннанту, что я назначаю лучшим ребятам по пятьдесят долларов в месяц. Сколько дать остальным, определи сам.

— Не пятьдесят, а шестьдесят!

— Ладно, шестьдесят. — Маккейб задымил сигарой. — На кого ты работаешь, на меня или на них?

— На славу. Ради славы работаю.

В тот же день вечером Маккейб вызвал Стива в «Плантейшн Хауз».

— Эдди с тобой говорил?

— Да.

— Хорошо. Чтоб я больше не слышал всякой чепухи насчёт твоего ухода. Твоё место здесь. Мы позаботимся о тебе. Даю слово.

Стив кивнул.

— Я и не собирался уходить.

— Ну, так это на всякий случай. — Маккейб налил себе виски. — Между прочим, Хауслер остаётся. Мы сделали так, чтобы он был доволен.

— Это хорошо, — сказал Стив, поднимаясь. — Мне надо идти. Надо заниматься.

— Я хочу поговорить с тобой. Садись.

Стив стоял в нерешительности.

— Я должен быть сегодня на вечере в клубе «Бета». Кажется, в честь корреспондента «Кольерс». Эдди велел, чтобы мы все там были.

— Я хочу поговорить с кем-нибудь, — потребовал Маккейб. — Не могу я один сидеть в этой проклятой комнате и глазеть на стены? Через несколько минут вернётся Джон, и тогда ты пойдёшь.

Маккейб осушил свой стаканчик и наполнил снова. Он сидел в глубоком кресле, но ничего не говорил. Просто сидел, постукивая носком ботинка о свою трость, и взбалтывал в стаканчике виски. Потом резко сказал:

— Вернулась Мелисса. Она здесь, в городе. Хочет встретиться с тобой.

Он посмотрел на Стива маленькими покрасневшими глазками. Стив пожал плечами.

— Ты хочешь её видеть? — спросил Маккейб.

— Не знаю.

— Брось молоть чепуху. Конечно, хочешь. Во всяком случае, она-то хочет встретиться с тобой, — закончил он недовольным тоном.

Он опять в упор посмотрел на Стива налитыми кровью глазами и снова налил себе виски.

— Молодость, молодость... Ты когда-нибудь думаешь о смерти? Нет, чёрт побери, в твоём возрасте об этом не думают!

Стив с раздражением оглядел Маккейба и угрюмо сказал:

— Когда умерла моя мать, я был ещё такой маленький, даже не понимал, что случилось. — Он умолк, Маккейб тоже молчал. Тогда Стив заговорил снова:

— Однажды, когда я шёл с отцом по улице, на середину мостовой выбежала белочка и попала прямо под машину. Машина уехала, а белка осталась на дороге. Она была ещё жива, и отец отдал её мне. Я перебинтовал её сломанные лапки и неделю выхаживал белку. Мне нравилось возиться со зверьком, потому что я был маленький, а друзей у меня было мало. Я ухаживал за ней, кормил, но через неделю она умерла. Тогда я первый раз задумался о смерти. Смерть — это когда кого-то уже не существует. Когда кто-то уходит навсегда. Как мама.

Маккейб, казалось, не слушал его.

— Недалеко от нас, около Картерсвилля, находилась плантация, — начал он вдруг. — У плантатора были свиньи. Они бродили без надзора и одичали. Случалось, свиньи заедали негритянских детей. Они жрали дохлых птиц и собак, а когда свинья ест дохлятину, её мясо становится странного ярко-красного цвета и зверски воняет. До сих пор, как увижу сырое мясо, меня сразу рвать начинает.

Стиву стало как-то не по себе. Ему хотелось встать и уйти.

— Я тоже могу тебе кое-что рассказать о смерти, — сказал Маккейб. — Тошно смотреть, как люди умирают. Сам размякнешь к чёрту, жить не хочется. Когда я лежал в больнице со своей ногой, там был один больной. Он обгорел во время пожара на лесопилке, сжёг себе всё лицо. Он любил курить, но не мог держать сигарету — у него обе руки тоже были обожжены. Тогда я велел сестре приспособить резиновую трубку. Как только бедняга начинал стонать и охать, я совал ему в рот конец трубки, а в другой конец вставлял зажжённую сигарету. Однажды утром он умер с этой проклятой трубкой во рту. Да, чёрт её дери, смерть противная штука!

Маккейб попробовал встать с кресла, приподнялся и снова упал. Стив видел, что старик нуждается в помощи, знал, что должен подойти к нему, но продолжал сидеть.

— Мне пора, надо идти, — сказал он. — Уже поздно.

Маккейб снова приподнялся, на этот раз ему удалось встать, но он споткнулся, когда протянул руку за тростью. Чтобы не упасть, Маккейб ухватился за столик и опрокинул его. Бутылка с виски разбилась о кирпичный пол перед камином. Стив встал, чтобы поддержать Маккейба, но тот грубо оттолкнул его.

— Прочь, чёрт тебя побери! Терпеть не могу, когда кто-нибудь хватает меня!

Маккейб споткнулся, замахал руками и наконец с трудом выпрямился.

— Так я пойду, пожалуй, — повторил Стив.

— Нет! Я тебя об одном прошу, чёрт возьми, сиди на месте. Или это трудно? Садись.

Маккейб стоял, прислонясь к камину, глаза его пьяно блуждали.

— Ты знаешь, сколько я в этом году заработал?

— Нет, сэр.

— Ну, всё-таки?

— Не знаю.

— Пятьсот десять тысяч долларов, вот сколько. А всё из-за бедного глупца Тэки и шестидесяти миль его хлопковых плантаций. Это неверно, что я не хотел помочь ему. Говорил же я старику: «Купи хлопкоуборочные машины». И что, ты думаешь, он ответил? В это время мимо нас проходила негритянка, так он похлопал её по заду и говорит: «Вот какая машина мне нужна». Так и обанкротился, дуралей, а мне пришлось взять в свои руки его хозяйство и привезти на поля уборочные машины. Денежки ко мне так и поплыли. Ну, что ты на это скажешь?

— Я слушаю, сэр.

— У меня теперь достаточно денег, чтобы плевать в потолок хоть до самой смерти. А по мне, смерть пусть хоть завтра приходит. Ради чего мне жить? Разве только ради Киски. Ведь из этой девочки я воспитал женщину! Ты бы видел, какая она была, когда её привезли ко мне: худая, сопливая девчонка, с крысиной мордочкой. А теперь это женщина, чёрт возьми! На этом проклятом кладбище, которое называют миром земным, нет ничего прекрасного. Только то и хорошо, что человек сам вырастил.

Маккейб прохрипел что-то, отвернулся к камину и начал бить по нему кулаком размеренно, изо всех сил. Руки его покрылись синяками и царапинами, из порезов начала сочиться кровь. «Надо уходить отсюда, надо уходить отсюда», — повторял Стив про себя.

Но вот заскрипела дверь, и в комнату вошёл негр-шофёр.

— Успокойтесь, хозяин, — ласково сказал негр, приближаясь к Маккейбу.

— Не подходи ко мне, Джон. Не подходи ко мне, чёрный выродок, а не то я дух из тебя вышибу.

— Успокойтесь, хозяин.

Джон крепко взял Маккейба за руки. Тот сопротивлялся изо всех сил, но всё же не смог освободиться.

— Не подходи ко мне, грязный слизняк, не подходи! Где Киска? Где она?

Стив с ужасом и изумлением смотрел на тяжёлую качающуюся фигуру своего покровителя. Ему было и смешно и страшно. Что это? То ли Маккейб просто пьян, то ли болен какой-то страшной, постыдной болезнью.

Между тем Джон продолжал успокаивать Маккейба.

— Успокойтесь, хозяин, — ласково, словно ребёнку, говорил он.

Потом Джон обернулся к Стиву и кивнул головой в сторону двери.

Стив схватил пальто и бросился к выходу. Закрывая за собой дверь, он слышал, как Маккейб прерывисто бормотал:

— Только ты один у меня остался, Джон. Ты да Киска. Вы у меня единственные.

В клубе «Бета» Эдди организовал банкет. Должен же обозреватель журнала «Кольерс» почувствовать настоящую студенческую атмосферу! Стив отправился туда с Хауслером и Клейхорном. Едва он оказался в клубе, как понял, что пришёл зря: слишком много народу, слишком много шума. В зале пахло перекисшим пивом, глаза застилал табачный дым.

Кто-то играл на пианино и писклявым нудным голосом пел песню йельских студентов «Уиффенпуф». Высокая девушка с лошадиными зубами демонстрировала сложный вариант румбы. С упрямой весёлостью она без конца повторяла одни и те же па и отсчитывала такт. Раз-два, раз-два. Девица в золотом ожерелье доказывала, что студенческая община — это «блеск». Вечеринка — тоже «блеск». Синатра поёт потрясающе. Она без ума от Синатры, он — «блеск», что бы о нём ни говорили.

Стиву подали пива. Он стоял и держал стакан в руке до тех пор, пока пиво не выдохлось. Потом стал оглядываться вокруг, ища, куда бы можно было поставить стакан, и увидел Мелиссу, входившую в зал с Маккейбом. Она смеялась и, покачивая головой, говорила:

— Да не верю я этому. Не верю!

Какой у неё красивый, чёткий изгиб губ. Только сейчас Стив понял, как унижало и мучило его молчание Мелиссы. Им вдруг овладели гнев, отчаяние и отвращение к этому залу. Он не хотел встречаться с Мелиссой и направился было к выходу, но Маккейб окликнул его.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказал он.

Мелисса поздоровалась со Стивом, он же упорно смотрел на Маккейба, избегая взгляда Мелиссы.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказал попечитель, взяв Стива под руку. — Пойдём в библиотеку или ещё куда-нибудь. Извини нас, Киска, ладно?

Маккейб увёл Стива, а Мелисса осталась одна и ещё долго глядела на дверь, за которой они скрылись.

— Я хочу просить тебя об одолжении, — сказал Маккейб, как только они вошли в библиотеку. — Хочу попросить тебя сделать для меня одну вещь.

— С удовольствием.

— Я хочу, чтобы Мелисса поехала обратно в Мексику заниматься живописью. Девчонка берётся то за одно, то за другое и ничего не доводит до конца. Если она спросит твоего совета, скажи, что, по-твоему, ей надо ехать обратно, продолжать занятия живописью.

Стив понял, что Маккейб пытается использовать его в своих целях. Он вспыхнул от обиды и гнева. В этот момент открылась дверь и вошла Мелисса.

— Оставь нас, Киска, — сказал Маккейб.

— Я хочу поговорить со Стивом.

— Потом, когда мы кончим.

— Нет, не потом. Мне надо сейчас.

Маккейб взял её за руку и повёл к двери.

— Потом, Киска.

Мелисса хотела вырваться, но Маккейб крепко держал её и подталкивал к двери. Мелисса споткнулась, Маккейб наконец отпустил её и стал пристально смотреть на Стива. Стив выдержал его взгляд, а потом ринулся вон из комнаты и из этого клуба, мимо дребезжащего пианино, прочь от гула голосов, к выходу.

На улице шёл дождь, холодный и неприветливый. Стив услышал, что Мелисса зовёт его. Первым его побуждением было бежать, но он остановился. Мелисса спустилась с парадного крыльца клуба. Стив ждал.

— Куда ты идёшь?

— В город. Мне надо повидаться с Хауслером, — сказал Стив первое, что пришло ему в голову.

— Но Хауслер в клубе.

Стив молчал. Он стоял перед ней, и от злости у него дрожали руки и сильно билось сердце. Мелисса всё смотрела на него. Она казалась очень маленькой, лицо её осунулось и побледнело, волосы намокли, короткие, как пёрышки, тёмные завитки прилипли ко лбу, влажные скулы блестели. Стиву было больно видеть её. «Чёрт побери, оставь меня в покое. Оставь меня в покое», — мысленно повторял он. Мелисса не сводила с него молящего взгляда. А ему страшно хотелось ударить её.

— Что ж, иди, — сказала она.

— А ты возвращайся в клуб, простудишься.

— Я знала, — тихо проговорила она. — Я знала, что причиню тебе боль. Я клялась, что не уеду, и всё-таки уехала.

— Возвращайся в клуб.

— Пойдём куда-нибудь.

— Иди к Маккейбу.

— Я не хочу туда идти. Я хочу с тобой. Уведи меня куда-нибудь.

Она посмотрела на него. Лицо её страдальчески сморщилось. Стив снял пиджак и накинул ей на плечи. Мелисса взяла его за руку.

— Куда мы пойдём? — спросила она.

— Не знаю... В кафе Мэрфа.

— Нет.

— Куда же тогда?

— Не знаю. Туда, где нет людей.

— Вряд ли мы найдём такое место.

Стив повёл её по дорожке мимо широкой лестницы университета к часовне. Там было пусто. В дальнем углу тускло горела лампочка, освещая приспущенные полотнища знамён.

Стив повернулся и хотел обнять Мелиссу, но она отшатнулась от него, подняв руку, словно защищаясь от удара, а потом сама нежно прильнула к нему. Мелисса дрожала от холода. Стив крепко прижал её к себе, стараясь согреть. Лицо у Мелиссы было мокрое, а влажные волосы пахли свежестью. Стив нежно и робко поцеловал её. Он не хотел целовать, но всё целовал и целовал её — тёплую, душистую.

Слабо светились в полумраке золочёные рамы картин, важно и победоносно смотрели на них сверху генералы, сводчатый потолок уходил в бесконечную даль. Мелисса дотронулась до щеки Стива, стала водить по его лицу кончиками пальцев.

Он взял её под руку и вывел на улицу. Тесно прижавшись, они быстро шли под дождём по улицам города. Вот и гостиница. Они не видели ни людей в вестибюле, ни лестницы, ни белых дверей в холле верхнего этажа. В комнате Мелиссы было темно. Они остановились, вглядываясь друг в друга. Эта комната примыкала к комнате Маккейба, и Стив подумал, что его приход сюда выглядит как вызов. Потом он снял с Мелиссы пиджак и швырнул его на пол. Она неподвижно стояла перед ним, пока он расстёгивал на ней платье. Когда он раздел её, Мелисса тихо вскрикнула.

— Что ты?

— Ничего...

— Тебе нехорошо?

— Нет. О, нет.

Она расстегнула на нём рубашку, обняла его и, чуть покачиваясь, печально прошептала:

— Нет... нет...

Они легли на кровать. Стив гладил её волосы. Он чувствовал, как дрожат её плечи.

— Нежный. Ах, какой ты нежный!

В комнату проникал откуда-то слабый свет, и тонкий луч освещал её тело. Мелисса плакала. Стив обнимал её, а она всё плакала. Она лежала рядом с ним в темноте, близкая и тёплая. Какая у неё гладкая, шелковистая кожа и круглые маленькие груди. От неё веет свежестью лесов и чистого снега. Стива охватила сладостная боль и томление. И в то же время ему почему-то стало невыносимо грустно...

Потом они лежали в темноте, вытянувшись, едва касаясь друг друга. Мелисса закурила сигарету, потом зажгла небольшую настольную лампу и затенила свет абажуром. Она заметила длинные шрамы на его ногах и руках — следы повреждений, нанесённых во время игр, и стала внимательно рассматривать их. Стив повернулся к ней. В полутьме её тело казалось ещё более стройным и красивым.

— У меня щемит сердце, когда я смотрю на тебя, — сказал он.

— Я понимаю.

Стив снова отвернулся от неё и уставился в сумрак комнаты, чувствуя себя счастливым и успокоенным, и ему казалось, что жизнь прекрасна.

Мелисса потрогала шрам на его бедре и грустно сказала:

— Что они с тобой делают?

Она склонилась над ним и стала целовать шрамы на его ногах и руках. Перецеловала все шрамы, даже те, которые остались от школьных лет, — старые, уже почти сгладившиеся следы.

— Что они с тобой делают? — тихо повторила она.

Стив протянул руку и выключил свет.

Потом они вместе пошли в душ, усердно намыливали друг друга, долго стояли под струйками воды, распевая песни. Они перепели всё, что знали, спели даже «Я работал на железной дороге», «Ты мой желанный» и глупые песенки, которые их заставляли учить в школе. Пели тихо, чтобы Маккейб не услышал их, если вдруг вернётся домой.

Потом Мелисса захотела молока, много молока. Они позвонили вниз и попросили официанта принести им три литровые бутылки.

Лёжа в объятиях Стива, Мелисса рассказывала:

— Дня через два после моего возвращения из Нью-Йорка Маккейб подарил мне чек на две тысячи долларов и билет на самолёт в Мехико. Мне давно хотелось туда поехать, и он этим воспользовался. Не дал мне даже подумать. Посадил в самолёт — и всё. Раньше я так хотела поехать в Мексику, и он меня не отпускал, а тут вдруг сразу всё устроил. Потом-то я догадалась, что он, должно быть, узнал о нашей встрече на рождество. Вероятно, он заставил Рандольфа рассказать ему всё. В Мехико я стала заниматься у Менендеса, но через две недели он сказал, что это бесполезно и не стоит попусту тратить время, потому что я никуда не гожусь. Мне было ужасно обидно. Даже видеть никого не хотелось. И я поехала в Акапулько. Когда-то, очень давно, Маккейб возил меня туда. Я помнила, как мы утром и вечером ходили на пляж. Помнила солнце, светившее нам целый день, помнила тишину, чистый пляж, высокие скалы, прозрачную голубовато-зелёную воду. Но на этот раз всё там выглядело иначе. Полным-полно туристов, неоновые рекламы, киоски с открытками и скверными глиняными изделиями.

Мелисса повернулась лицом к Стиву.

— А хорошо нам вместе, правда?

— Да.

— Ты хотел этого?

— Да.

— Я тоже. Выпей молока.

— Не хочется.

— Выпей. Тебе полезно.

— Не могу.

— Почему? Ты в такие минуты не можешь есть и пить?

— Да.

— Так просто. «Да» или «нет». Пожалуй, тебе надо побольше говорить. Теперь, милый, сильные молчаливые герои уже вышли из моды. Гарри Купер поседел, а Хемингуэй живёт на Кубе или где-то ещё и толстеет. Теперь и героям разрешается разговаривать.

Стив нахмурился.

— Нет, нет, я не дразню тебя. Я на самом деле думаю, что это старомодно. Герой — это Фрэнк Мерривелл, или какие-нибудь чемпионы, или пузатые мужчины, которые, навесив на себя медали, устраивают парады Четвёртого июля [*]. Или сын, возвратившийся домой в третьем акте пьесы, чтобы выкупить закладную. Таков наш герой. Но иногда мне кажется, что герои должны быть пригодны не только для истории, но и для жизни... Хотя нет, это не моё собственное мнение. Об этом я слышала от Менендеса. Он говорил: «Когда я собираюсь писать картину, то сначала ищу героя». Он иногда бывает поэтом, этот Менендес. Вот что он ещё сказал: «Героями нашего поколения могут быть только люди из народа». Я даже записала. Этот человек умеет заставить задуматься. Он не говорил, кто именно его герои, только, пожалуй, они не похожи на моих. Для меня герой — это сильный человек. И цельный. Такого сейчас редко встретишь. Теперь все какие-то растерянные, вроде меня. Теперь мало кто уверен в себе. А ты играешь так уверенно. Ты победитель. Ты не сердись, я не смеюсь над тобой; дух захватывает, когда смотришь, как ты играешь. Это очень красивое зрелище.

Не глядя на Мелиссу, Стив спросил:

— Куда ты едешь теперь?

— Никуда. Остаюсь дома. Но что буду делать — понятия не имею. Иногда думаешь, что у тебя что-нибудь должно хорошо получиться, а потом вдруг окажется, что ты бездарна, и тогда не знаешь, за что бы взяться ещё.

Она села и потянулась. Стив видел очертания её тела. Когда она подняла руки, груди у неё стали совсем маленькими. У Стива перехватило дыхание от жалости и любви к ней.

— В Мехико я купила замечательную пластинку, — продолжала Мелисса. — Фламенко. Что-то вроде блюзов на испанский манер, с налётом цыганщины. Душу выматывает, чувствуешь себя так, словно тебя кнутом бьют. Иногда я даже не могу дослушать до конца.

— И со мной так бывает, когда слушаю музыку, — сказал Стив. — Она действует на меня... физически. У Клейхорна есть пластинка «Боже, блажен, кто жаждет». Слушаешь — и кажется, будто паришь высоко над землёй. Такое чувство, словно ты вдруг вырвался на волю. Странно, ведь песня эта церковная, очень религиозная и возвышенная. А я, когда слушаю, испытываю то же, что на футбольном поле, когда прорываюсь к линии ворот, — чувство освобождения. Свободы.

Мелисса пристально посмотрела на него и сказала:

— Только не настоящей свободы, правда? Я хочу сказать, что в футболе, как и в жизни, ты всё время стремишься вырваться на свободу и, когда наконец достигаешь этого, приходится возвращаться обратно и начинать всё сначала.

— Нет, это не одно и то же. В футболе всё по-другому.

— Правда? — Мелисса взглянула на него. — Я люблю Рахманинова. Я знаю, что это сентиментальное ребячество, но мне так нравится его музыка. Кип говорит, что это ступень развития, через которую все проходят. Ведь все увлекаются Томасом Вулфом и читают «Пророка» или раздумывают над проблемами мироздания.

— Кто такой Кип?

— Никто. Один знакомый.

Мелисса отвернулась, но тут же снова посмотрела на Стива. Лицо её было бледно. Она глядела невидящими глазами, потом уткнулась подбородком в свои колени и сказала приглушённым голосом:

— Он был очень славный, и я... влюбилась в него, когда училась в школе. Однажды мы уехали с ним на уик-энд, а Маккейб узнал об этом. Плохого между нами ничего не произошло... Я была совсем девчонкой, а Маккейб изобразил всё так ужасно...

Её голос прервался, плечи начали вздрагивать.

— Я чертовски устала от этого Маккейба, — сквозь слёзы сказала Мелисса. — Он мешает мне жить!

Стив нежно обнял её и попытался утешить. Всё ещё вздрагивая, Мелисса положила голову ему на плечо. Потом вдруг сразу успокоилась.

— Я какая-то беспомощная. Мне обязательно нужна чья-нибудь поддержка. А Маккейб всегда рядом. Однажды я уехала из дому и поступила на работу в Вашингтоне, — продолжала Мелисса. — Продавала чулки в универмаге. Но ничего из этого не вышло. Я не могла вынести одиночества и через месяц вернулась домой. Наверно, я безвольный человек. Он всегда говорит мне об этом. — Мелисса с безнадёжным видом пожала плечами. — Мне всегда нужно, чтобы кто-нибудь был рядом.

— Но не обязательно Маккейб, — ответил Стив.

— А всегда именно он со мной.

— Теперь это уже не так.

Она подняла голову и слабо улыбнулась:

— Мой герой приехал выкупить закладную?

Стив усмехнулся:

— Совершенно верно.

— Да, мы могли бы чудесно жить вместе, — вдруг сказала Мелисса. — Я ведь не всегда такая несчастная и растерянная. Я была лучше. Вот мы сейчас пили молоко, и я думала, что никогда ещё, с самого детства мне не было так хорошо. Тебя радуют простые вещи. Вот это мне в тебе и нравится. Мой отец был такой же. Как он умел наслаждаться жизнью! Пойдёт утром гулять и возвращается довольный и весёлый. Съест персик, и ему приятно. Он умел ценить простые вещи. Боже милостивый, как мне хочется снова испытать радость жизни! Радоваться простым вещам. С тобой это можно, правда? Ну, конечно, можно. Ты знаешь, что такое радость. Когда ты на футбольном поле, ты бываешь счастлив.

Стив недовольно поджал губы.

— Дело не только в футболе.

— Не обижайся, футбол — это символ.

Мелисса долго молчала.

— Я чувствую себя старой. Старше, чем холмы за городом. Такой старой и измученной, что уже не надеюсь помолодеть когда-нибудь. Я противна самой себе. — Мелисса села. — Стив... — позвала она тоненьким голоском испуганного ребёнка. — А мы могли бы пожениться?

Наступило долгое молчание. С каждой секундой оно словно отдаляло их друг от друга. Стив ждал, что ещё скажет Мелисса. Жениться? Он никогда не думал о браке. С детства он привык относиться к браку как к чему-то таинственному, непонятному, что касается только людей намного старше его, взрослых.

— Люди женятся и в нашем возрасте, — сказала Мелисса.

— Конечно.

Мелисса опять повернулась к нему. Стив заметил у неё на переносице нежный светлый пушок.

— Ты меня любишь? — спросила она.

— Да.

— Но ты ни разу мне этого не сказал.

— Я как-то не думал об этом, не умею я говорить о любви.

«Жениться, — повторил про себя Стив, а потом подумал: — Если жениться, то придётся бросить университет».

— Я могла бы переехать в Женеву. Многие женятся, ещё не окончив университет.

— А жить на что? Я получаю шестьдесят долларов в месяц.

— У меня осталась тысяча долларов из тех денег, что Маккейб дал мне, когда отправлял в Мексику, и несколько облигаций — их можно продать. Этого нам хватит, пока ты будешь учиться.

— Думаешь, я допущу, чтобы ты меня содержала?

— Конечно, нет. Но ведь это только пока ты учишься... У меня есть деньги, и они мне не нужны.

— А что скажет Маккейб?

— Я уже в таком возрасте, что могу не спрашивать его согласия. — Голос Мелиссы зазвучал решительно. — Плевать мне, что скажет Маккейб.

Стив задумался. Он не знал, как ответить Мелиссе. Нет, нет, не может он жениться. Даже представить себе этого не может. Брак — дело далёкого будущего. Ещё много лет пройдёт, прежде чем он женится.

Мелисса растерянно глядела на него.

— Да нет, глупости, — вяло сказала она. — Я просто так болтаю, извини меня. — Она улыбнулась. — Я уеду домой, а уик-энды будем проводить вместе. Может быть, изредка смогу выбираться и в будни.

— Хорошо, — сказал Стив.

— Я буду приезжать, чтобы побыть немного с тобой. Это не помешает твоей игре?

— Нет. Я хочу, чтобы ты приезжала.

Мелисса встала с постели. Устало и равнодушно она попросила:

— Помоги мне справиться с этими пуговицами.

Глава десятая

Бурно и радостно проходила весна. Возвращаясь с занятий, Стив ещё издали замечал возле «Голубятни» машину Мелиссы. Она приезжала в самое разное время, иногда даже в полдень.

— Скучно мне было, — тихо говорила Мелисса.

Стив садился в машину, и они уезжали куда-нибудь за город.

Часто они ходили в гости. Приглашения сыпались со всех сторон. Мелисса привыкла к светской жизни, к званым обедам и вечерам. Маккейб занимал видное положение в штате, а Мелисса училась в самых фешенебельных школах, поэтому всюду её хорошо знали, и старые знакомые с радостью приветствовали её, где бы она ни появлялась. Стива закружил водоворот новой жизни. Всё было для него ново и интересно: и вечеринки в Вашингтоне и Ли, и весёлые уик-энды в Ричмонде, когда они катались по ночам в открытых машинах и во всю глотку орали песни. На танцы они ходили вместе с Уиттьером, с его благовоспитанными бесцветными девицами из соседних женских колледжей. Все девицы были до странности похожи одна на другую.

Стив много времени проводил с Уиттьером. Друзьями они не стали, но часто бывали в одних и тех же местах, вместе кутили. Чего только с ними не случалось! Однажды вечером, когда они ехали весёлой компанией с танцев из Шарлотсвилля, у них кончилось горючее, и пришлось добираться до города на попутном грузовике. А другой раз они вшестером удрали с вечеринки, поехали в горы на озеро и купались голышом в ледяной воде.

Мелисса, казалось, могла проводить время, как ей вздумается. Маккейб уехал по делам в штат Миссисипи, и Мелисса упивалась свободой, по-детски восторгаясь самыми простыми вещами. Она опять занялась живописью и брала с собой альбом и акварельные краски, когда они со Стивом ездили за город. Рисовала Мелисса легко и уверенно.

— В этом-то вся и беда, — жаловалась она. — Слишком легко это мне даётся. Слишком гладко получается. Как будто всё хорошо, всё правильно, но душу не трогает. Но я уже махнула рукой на свою живопись. Великой художницы из меня не получилось. Ну и пусть. Маккейб всегда говорил, что успеха на этом поприще я не добьюсь. Впрочем, это не помешало ему дать мне возможность учиться, а когда из моего рисования ничего не вышло, он стал ещё добрее и ласковее.

Стив всё ещё многого не понимал в её отношениях с Маккейбом. Мелисса говорила о нём то с нежностью и любовью, то с горькой затаённой ненавистью. Вероятно, такое двойственное отношение было связано с сумасбродством и непоследовательностью самого Маккейба, с его внезапными переходами от великодушия к гневу. И всё-таки чаще всего Мелисса вспоминала, как Маккейб утешал её в минуты разочарований и неудач. Как бы он ни обижал её, она видела в нём опору.

— Мне кажется, что он бывал особенно добр ко мне, когда у меня что-нибудь не получалось. Помню, как он помог мне после истории с Меклином.

— Это с тем юристом?

— Да, мы были помолвлены. Маккейб дружил с ним и много о нём рассказывал. А потом Меклин приехал к нам в гости и прожил целую неделю. Он мне очень нравился. Я была совсем ещё девчонкой, и седина на висках меня просто заворожила. А того, что он алкоголик, я по молодости и не заметила.

Стив подумал, что все мужчины, с которыми Мелиссе пришлось столкнуться, имели между собой что-то общее.

— Иногда мне кажется, что Маккейб нарочно окружал тебя людьми с каким-нибудь изъяном.

— Никогда об этом не думала, — пожала плечами Мелисса.

— А ты подумай. Вспомни-ка того художника, как его зовут? Дэйнджерфильд? Ведь он такой же. Внешне привлекательный, а по существу слабый человек. Может быть, Маккейб нарочно так делал? Сначала ты увлечёшься, а потом узнаешь человека получше, разочаруешься, тебе будет плохо, а Маккейб как раз окажется рядом, утешит тебя и приласкает.

— Возможно. — Мелисса сделала несколько аккуратных мазков и обернулась к Стиву. — Только это неправда.

— Ты действительно никогда об этом не задумывалась?

— Нет. — Мелисса снова склонилась над альбомом.

Стив задумчиво жевал травинку.

— А по-моему, всё очень просто.

Он вспомнил случай, когда Маккейб добивался, чтобы он уговорил Мелиссу вернуться в Мексику. Выглядело всё это вполне невинно: Маккейб хочет, чтобы Мелисса продолжала заниматься живописью, и просит у Стива помощи.

— Всё-таки, ты, наверно, придумываешь, — сказала Мелисса. — Он всегда шёл мне навстречу, когда я хотела чем-нибудь заняться. То я училась играть на рояле, то решала заняться журналистикой. Он сам подыскал мне на лето работу в газете, но у меня плохо получалось. Теперь вот живопись. Он всегда подбадривал меня, советовал попробовать свои силы.

— Неужели? — с издёвкой спросил Стив. — Конечно, он устраивал все эти занятия, только заранее предсказывал, что у тебя ничего не выйдет. Он давал тебе понять, что всё это — пустая трата времени, что помогает он лишь потому, что ты этого хочешь.

— Нет, нет, что ты! — Мелисса покачала головой. — Он говорил это не нарочно, он был искренне убеждён, что я не умею доводить дело до конца. — Мелисса улыбнулась. — Однажды мне приснилось, будто я великая актриса и играю, кажется, Офелию. Началась сцена, в которой у меня большой монолог. Публика затихла, в зале — ни звука. Я вышла на авансцену и хотела было начать, но тут меня стошнило. — Мелисса покраснела и улыбнулась. — Вот так. Вот такая у меня жизнь. Точь-в-точь такая.

Те весенние дни были прекрасны. Когда Мелиссе надоедало рисовать, она раздевалась и грелась на солнце. Сама она не купалась, но очень любила смотреть, как Стив плескался и фыркал в холодной воде стремительной горной речки. Накупавшись всласть, Стив, тяжело дыша, вылезал на берег и ложился рядом с Мелиссой. Он нежился в тёплых лучах солнца, вдыхал крепкий запах земли, обнимал и целовал Мелиссу, и дремлющая страсть медленно пробуждалась в них.

— Мужчина, — сонно бормотала Мелисса. — Большой молчаливый мужчина. Чёрт бы тебя побрал... Да, да. Вот они, эти большие руки. Большие мужские руки. О, ты дикарь! Ты дикий и нежный мужчина...

Потом они возвращались в город, счастливые и беззаботные, с чувством приятной усталости и голода.

Весёлая, чудесная студенческая весна. Вечером они отправлялись в кабачки Абингдонского шоссе. Часто с ними бывал Хауслер. Мелисса и Хауслер нашли общий язык, как только познакомились. Мелисса умела перевоплощаться неузнаваемо. На танцах в студенческих общинах она держалась холодно и высокомерно. В светской болтовне умела к месту упомянуть имена известных людей или общих знакомых, вспомнить весёлые вечера в клубах, зимние месяцы, проведённые на курортах Уайт Сульфур Спрингс, и летние — в Эдгартауне. А в кабачках Мелисса неизменно вступала в язвительную перепалку с Хауслером. Оба делали вид, что терпеть друг друга не могут.

— С кем вы теперь живёте, Хауслер? Напомните-ка мне, а то я перепутала всех ваших женщин.

— Теперь с Мэйбл. Её муж торгует подержанными автомобилями. Ну и дурак он! Когда они поженились, она была такой невинной, что он попросту изнасиловал её. Брачную ночь она проплакала в Вашингтоне, в номере гостиницы, сидя на стуле. А этот дуралей думал, что она скучает по дому!

— Относительно вас и ваших женщин у меня своя теория, Хауслер, — смеялась Мелисса. — Слишком они вас волнуют, вот вы и говорите о них без конца.

— Может быть, и так. Вы, женщины, всегда всё знаете.

— Кому же и знать, как не нам?

— Эх, женщины, женщины! — с отвращением ворчал Хауслер. — Странные зверюшки.

Если же Мелисса на минуту отходила от них, Хауслер говорил Стиву:

— Ты держись за эту девку, Новак. Она молодчина. Дружи с ней, я разрешаю.

После кабачка, или танцев, или ужина в загородном ресторане Стив и Мелисса возвращались в её комнату в «Плантейшн Хауз». Она садилась в кресло, курила и смотрела, как занимается Стив, пытаясь осилить сонеты Донна или испанские глаголы. Потом поднималась, закрывала его книгу, гасила свет, и они погружались в безмолвие ночи.

Весенние тренировки начались в середине апреля. После обеда футболисты трудились до позднего вечера, пока не становилось так темно, что не видно было мяча, отрабатывали броски, крутили велосипедные педали, толкали плечом чучела. Скучное, кропотливое, потогонное занятие, при помощи которого они сбрасывали лишние фунты, накопленные за зиму.

Потом, избитые и измученные, они проводили тренировочные матчи при уныло-жёлтом искусственном свете.

Иногда Стив встречал на стадионе Эдди. Тот выталкивал со стадиона фотографов, гнал из раздевалки репортёров. Эдди много разъезжал по штату; он заходил в редакции местных газет, встречался с редакторами спортивных отделов и, вручив им потихоньку двадцатидолларовые бумажки, снабжал подборками заранее подготовленных сенсационных статей. На субботу и воскресенье Эдди вылетал в Нью-Йорк, толкался в редакциях журналов, на радиостанциях и в коктейль-барах и исподволь, очень тщательно и дипломатично, словно готовил смену министра иностранных дел, организовывал кампании по рекламе.

Известность Маккейба как шефа команды росла с каждым днём. В газетах стали появляться его фотографии. Имя его то и дело упоминалось в статьях. «Президент общества бывших студентов, член муниципального совета Маккейб заявил...»

Эдди провёл конкурс на лучшее название команды. Остановились на «Золотом приливе». Для игроков заказали новые формы: специальные позолоченные шлемы и яркие штаны из золотистого шёлка. Для усиления университетского оркестра на время состязаний Эдди выписал из Ричмонда женский оркестр с тремя капельмейстершами по шесть футов ростом.

В конце первой недели тренировок на стадионе появился Дик Робертс, звезда профессионального футбола, завоевавший любовь зрителей в роли заднего защитника сборной Америки. После тренировки Теннант познакомил с ним команду и сказал:

— Робертс поможет нам разработать новую систему. Мы сильны по краям и в защите, так что в следующем году мы примем тактику «пас на бегу». У нас будет Т-образное построение. Это значит, что мы должны разучить серию новых приёмов, разработать совершенно новый стиль игры. С сегодняшнего дня каждый вечер, с восьми до десяти, будем заниматься у классной доски. Всё.

Когда команда стала расходиться, Теннант подозвал Стива.

— Дик будет отрабатывать твои пасы по утрам около часу в день. Я сказал ему, что ты даёшь хорошие короткие и низкие пасы, а длинными ещё не овладел как следует.

— По утрам? Но у меня утром занятия.

— Всего только час. Ничего страшного, если пропустишь одну лекцию. Тренировки мы будем назначать так, чтобы они приходились на разные предметы. Это я устрою.

Стив покачал головой.

— Я так не могу. И с вечерними тренировками нам тяжело. Я здорово отстал за футбольный сезон и весной хотел наверстать.

Теннант состроил печальную извиняющуюся мину.

— Нам стоило больших денег привезти сюда Дика. Ведь мы и наняли его главным образом для того, чтобы он позанимался с тобой. Мы собираемся сделать тебя центральной фигурой в нашей системе. Ты должен быть силён в любых комбинациях. И тогда сделаешься вдвойне опасен для противника.

— Мне, честное слово, очень жаль, — сказал Стив, — но я всё же не могу пойти на это. Учёба требует времени, и мне дорога каждая минута.

— Если бы у нас был другой выход, — мягко сказал Теннант, обняв Стива за плечи, — то я бы попробовал помочь тебе. Я же всё понимаю. Я уважаю ребят, которые хотят учиться...

Стив нахмурился.

— Знаю, знаю, — тихо продолжал Теннант. — Я не просил бы тебя об этом, если бы не был в тяжёлом положении. — В его голосе послышалось отчаяние. — Так много зависит от следующего года, поверь мне. Я на тебя рассчитываю. Я занимаюсь с ребятами двадцать два года и ни разу никому не причинил вреда, если мог избежать этого. Ты должен мне поверить. У меня никогда не было сыновей, только вы, ребята, и заменяли мне их. Я лучше отрублю себе руку, чем обижу тебя. Пожалуйста, согласись, у нас нет другого выхода. Ты хороший парень, но ещё молод и неопытен. Тебе надо тренироваться.

Теннант говорил сдавленным, дрожащим голосом. Он почти умолял.

— Я прошу тебя сделать это для меня, мне это необходимо. Пожалуйста!

Стив посмотрел на него смущённо и растерянно. Ему было и жаль Теннанта, и лестно, что тренер вынужден упрашивать его. Он подумал: «В конце концов, это делается для моей же пользы. Мне ведь действительно нужна помощь Робертса. Один только утренний час. Занятия от этого мало пострадают. Наверстаю на прогулках с Мелиссой. Придётся брать с собой учебники и читать, пока она рисует».

— Ну как, Стив? — спросил Теннант.

— Хорошо, — ответил он покорно. — Хорошо, я попробую.

Утром Стив вышел на первую тренировку с Диком Робертсом. Целый час он кидал мяч в мишень, нарисованную на холщовом щите, а Робертс наблюдал, спокойно, по-деловому давал советы.

Когда они кончили, Стив отправился в раздевалку освежиться немного под душем перед занятиями. Там на деревянной скамье около его шкафчика сидел Маккейб.

— Я наблюдал за тобой. Понравился тебе Робертс?

— Он своё дело знает.

— Хорошо. — Маккейб смотрел, как Стив снимает с себя тельник и тренировочные штаны. — Теннант говорит, ты недоволен, что придётся пропускать занятия из-за этих тренировок.

Стив кивнул.

— У меня ни минуты не остаётся, чтобы посидеть за книгами. Я здорово отстал, а через две недели у меня коллоквиум по математике. Мне этот коллоквиум, что экзамен по греческому — ничего не знаю.

Маккейб улыбнулся:

— Беспокоишься, значит?

— Конечно.

— Боишься, что выгонят из университета?

— Не в том дело. Всё дело в...

— У тебя есть пара замечательных ног. Ноги, как у беговой лошади. Люблю смотреть, как ты бегаешь! Мне нравится, как ты орудуешь своими коленями.

Маккейб взял трость и встал.

— Не думай ни о чём. Занимайся с Робертсом. Разучивай свои пасы.

— Конечно, только...

— Тебя не выгонят. Гарантирую.

— С вашей гарантией из меня выйдет обыкновенный балбес футболист, — возмущённо сказал Стив.

— Да, — ласково ответил Маккейб. — Это я тебе тоже гарантирую. Слушай, парень, не будь дураком. Что ты изучаешь? Технику? Ну, хорошо, ты получишь диплом. А дальше что? Если тебе повезёт, через десяток лет будешь зарабатывать тысяч восемь. А наступит кризис, придётся тебе торговать яблоками на перекрёстке.

Маккейб погладил руку Стива.

— Работай со мной. Слушайся меня, не поступай опрометчиво и будешь как сыр в масле кататься. Отдавай футболу всё, на что ты способен, а когда закончишь университет, сможешь сам назначать себе цену. Они будут бегать за тобой. Да я и сам побегу. У меня работают несколько инженеров, и дела у них идут совсем не плохо. Ну, ладно, иди в душ.

Стив втайне приободрился. Впервые Маккейб обещал ему что-то определённое. Раньше он только делал туманные намёки, а сегодня Стив услышал определённое обещание. В будущем его ждёт работа. Чёрт возьми, имеет ли какое-нибудь значение, что он пропускает занятия и с трудом сдаёт зачёты? Он уже устроен. К тому же потом он сможет приезжать в университет летом, на дополнительные занятия, и наверстает упущенное.

Когда Стив вышел из душа, Маккейб всё ещё сидел в раздевалке. Он молча ждал, пока Стив оденется, потом они вместе вышли.

— Мы держим это ещё в секрете, — начал Маккейб, — но я думаю, ты должен знать. В следующем сезоне нам предстоит играть с Алабамой и Тулейном.

— Да ну? Вот это замечательно!

Маккейб улыбнулся:

— Нам пришлось согласиться на то время, которое они сами предложили. Будет две встречи подряд в начале сезона.

— Да мы их разгромим!

— Не петушись. У них здоровенные ребята. Каждый весит фунтов на десять больше, чем любой наш. Шансы у нас не так-то велики. Но, может быть, повезёт.

— Да что там повезёт! Мы их разобьём наголову!

Маккейб взглянул на Стива:

— Помню, как я первый раз встретил тебя. Ты не очень-то тогда петушился. Тогда ты говорил только: «Да, сэр», «Нет, сэр».

— Когда вы первый раз встретили меня, мы ещё не выиграли пятнадцать встреч подряд.

— Да я не возражаю, пожалуйста, — сказал Маккейб. — Но тебе придётся напрячь все свои силы. У Алабамы нам нелегко будет выиграть.

Они вышли со стадиона. В машине Маккейба за рулём сидел Джон. Маккейб кивнул ему и, взяв Стива под руку, прошёл мимо. Они подошли к другой машине, которая тоже стояла у обочины. Это был новенький чёрный форд. Его хромированные части блестели в лучах утреннего солнца.

— Нравится? — спросил Маккейб.

Стив молча кивнул головой, с восхищением разглядывая машину.

— Свидетельство о покупке лежит в ящике для перчаток, — продолжал Маккейб. Серьёзно, без улыбки следил он за смущённым, растерянным лицом Стива.

— Не торопись. Води осторожно. Смотри не разбейся.

— Я не могу принять такого подарка... — начал было Стив, но Маккейб прервал его:

— Можешь, можешь. Садись-ка лучше.

Он улыбнулся. Стив тоже улыбнулся и, робко открыв дверцу, сел в машину. Он погладил рукой красную обивку, любовно осмотрел блестящие приборы на щитке. Нет, этого не может быть! Сомнения и стыд одолевали его. Зачем Маккейб дарит ему машину, что он захочет получить взамен? Но он тут же успокоил себя. Какого чёрта? Что значат для Маккейба какие-то несколько тысяч долларов? Успехи команды Джексона для него важнее, чем пятьдесят машин. «В конце концов, — думал Стив, — я никому ничего не обещал. Я не напрашивался на этот подарок. И если Маккейб решил таким способом отблагодарить меня за игру, почему я должен отказываться?» Стив заметил, что в машине есть радиоприёмник и печка. Да, подарок был великолепный.

— Мы думаем дать несколько званых обедов для выпускников университета — устраивает их Эдди Эйбрамс — и на этих обедах объявим новый календарь встреч, — сказал Маккейб. — Поедем в Ричмонд, в Норфолк и, может быть, в Луисвилл. Будем показывать фильмы, снятые во время прошлогодних встреч, Теннант расскажет о вас старым выпускникам. Они познакомятся с тобой и с некоторыми другими ребятами. Надо их растормошить к следующему сезону. Пусть интересуются командой. Вот увидишь, стадион всегда будет полон народу.

— Значит, придётся ездить в Ричмонд и в другие города... А занятия как же? — спросил Стив, нахмурившись.

— Да придётся пожертвовать всего несколькими пятницами и понедельниками. Ничего страшного, всё можно поправить. Я же сказал, что тебе нечего беспокоиться. Если потребуется, наймём репетитора. Позанимаешься с ним и догонишь.

Маккейб закурил сигару, не спуская глаз со Стива. Он видел, что тот ещё колеблется.

— Все влиятельные люди штата будут присутствовать на этих обедах. Ты познакомишься с издателями газет, политическими деятелями, вообще со всеми, кто может быть тебе полезен.

Маккейб погладил рукой дверцу машины в знак того, что вопрос решён.

— Первый обед состоится в Норфолке в следующую субботу. Поедешь туда на своём форде.

Маккейб кивнул головой, давая понять, что разговор окончен, и пошёл к своей машине, мягко стуча резиновым наконечником трости по асфальту дороги. За ним тянулась тонкая струйка сигарного дыма.

Вдоль всего шоссе были расставлены рекламные щиты с надписью: «Следите за игрой „Золотого прилива“!» — реальные следы деятельности Эдди Эйбрамса. Там же приводился график встреч команды Джексона в предстоящем сезоне.

Стив и Мелисса остановили машину перед одним из щитов на дороге, ведущей в Норфолк, и прочли: «Уэйк Форест, Уильям энд Мэри, Тулейн, Алабама...»

На банкет собралось много бывших студентов Джексона — агентов компаний по недвижимости, комиссионеров по продаже металлических товаров, юристов и владельцев табачных плантаций. Всё это были преуспевающие люди, приехавшие из Вильямсберга, Суффолка и Элизабет. Раскрасневшись от пива и перебивая друг друга, они вспоминали добрые старые времена и учили Теннанта Проповедника, как руководить футбольной командой.

Вечером в просторном особняке судьи Флаурноя, влиятельного лица в политических кругах штата, состоялся приём для избранных. Маккейб с гордым видом хозяина водил Стива по залу, представлял его гостям: вежливому болезненного вида банкиру, которого все звали просто Фликом; ласковому, тонкоголосому человеку, имевшему какое-то отношение к железным дорогам; торговцу хлопком из Нового Орлеана и загорелому добродушному чикагскому издателю-миллионеру, который развлечения ради держал в Виргинии конный завод.

Для Стива это был совершенно новый мир. И все в этом мире хотели познакомиться с ним, все о нём слышали. Дамы были элегантны и приветливы. При виде его они высоко поднимали брови и восклицали:

— Ах, это тот самый замечательный молодой человек!

На их лицах появлялась странная полуулыбка, и трудно было понять, смеются они над ним или говорят серьёзно. Они говорили, что читали о нём в газетах и что он выглядит гораздо лучше, чем на фотографиях. В самом деле, он гораздо лучше! Нет, правда, он просто восхитителен.

Банкеты и вечера, которые устраивались в богатых домах, проходили легко и непринуждённо. Но за кажущейся непринуждённостью Стив улавливал что-то другое, о чём никто не говорил открыто. По отдельным словам, кивкам головы, подслушанным обрывкам разговоров он догадывался, что все заняты какими-то закулисными делами.

Да, за всем этим крылось что-то неуловимое и вызывающее беспокойство. Несмотря на изысканные кушанья, отличное виски и оживлённые разговоры, эти люди, кажется, не так уж приятно проводят время. Стив подметил, какой вид был у всех этих солидных мужчин и величавых женщин в редкие минуты, когда они забывались и не следили за собой: усталые и циничные лица, глаза, прикрытые отяжелевшими веками, скука на плотно сжатых губах. Оглядывая роскошные залы, Стив испытывал всё растущее разочарование. Он ожидал гораздо большего, думал найти в этом мире богатства и бриллиантов что-то замечательное, а увидел лишь самое обыкновенное: вежливые улыбки, скучный манерный разговор, услышал вялые растянутые слова «как это мило, дорогая»...

Стив побывал на многих званых обедах и приёмах, похожих на приём у Флаурноя, на которых собирались одетые по последней моде самоуверенные богатые люди. И разговаривали они так, словно всё в жизни изведали.

— Но право же, я просто не могу здесь дольше оставаться! Я дала слово Ричарду, что приеду к нему в Миннесоту. В конце концов, он ведь мой муж!

Женщина, сказавшая это, взмахнула серебряным мундштуком, чтобы показать, как тяжела её участь.

— Да, но Миннесота! Почему именно Миннесота? Бог мой, чем только люди занимаются в Миннесоте?

— Навещают родителей своих мужей. Целые дни проводят в обществе двух ужасных старых шведов, у которых так много денег, что они не знают, куда их девать. Пшеница, моя дорогая, — вот что там есть! Бесконечные поля пшеницы.

Сказав это, дама страдальчески вздохнула.

Стив остановился у дивана, на котором сидела маленькая хорошенькая женщина с рыжими волосами и великолепными плечами. На ней было гладкое вечернее платье с большим вырезом на груди. Рыжая волна волос красиво оттеняла белизну её плеч. Она взглянула на Стива и с улыбкой похлопала ладонью по дивану, приглашая его сесть.

— А теперь расскажите мне, пожалуйста, кто вы такой, — сказала женщина низким грудным голосом.

— Новак. Стив Новак.

— Ну, конечно! — Что-то в её тоне польстило Стиву. Ведь она сразу догадалась, кто он такой. — Маккейб так часто нам о вас рассказывал! Я ужасно жалею, что не видела ваши матчи. Последние несколько осенних сезонов мы жили на Бермудских островах. Там такая скука!

И снова в её тоне Стив уловил скрытый комплимент. Оказывается, для неё гораздо интереснее было посмотреть футбол, чем жить на Бермудских островах.

— Конечно, — продолжала рыжеволосая дама, — все говорят о бейсболе, но я думаю, что настоящая американская игра — футбол. Да, да, именно футбол. В нём много жизни, много... — Она изящно взмахнула рукой. — Одним словом, он насквозь американский. Я вас уверяю. А как вы думаете, мистер...?

— Новак.

Стив не мог понять, почему эти люди считают, что с ним обязательно надо говорить о футболе. Ему хотелось завязать беседу на другую тему, показать ей, что с ним можно поговорить и о музыке, и о театре, и обо всём, о чём она разговаривает с другими.

Дама положила свою маленькую белую руку на руку Стива и продолжала оживлённо говорить:

— Мне кажется, что игра в футбол требует величайшего мужества и напряжения сил. Когда я смотрю, как вы бросаетесь друг на друга, мне делается страшно. Да, я старая болельщица! Когда я училась в школе, то не пропускала в Принстоне ни одной игры. Я люблю футбол. Но он так пугает меня!

Стив смущённо улыбался. Как он ни старался, он никак не мог придумать, что бы сказать этому изящному, выхоленному существу, которое болтало, не переводя дыхания. К ним подошли мужчина и женщина лет пятидесяти. На ней была маленькая, украшенная цветами шляпка, а лицо покрывал толстый слой румян и пудры. Мужчина был похож на белку. Он непрестанно улыбался, обнажая торчащие острые зубки.

Увидев их, рыжеволосая дама возбуждённо воскликнула:

— Милые мои! Идите сюда и познакомьтесь с этим сокрушительным юношей. Это один из футболистов Маккейба, мистер Ковач.

— Новак, — тихо пробормотал Стив.

— Разумеется, — сказала дама с очаровательной виноватой улыбкой. — Я так плохо запоминаю фамилии! — Прежнее воодушевление в её голосе уже прошло. В жёстких блестящих глазах была неприкрытая скука. Она кивнула мужчине и женщине и, оставив их со Стивом, отошла.

Женщина в шляпке с цветами приветствовала Стива широкой улыбкой.

— Я знаю многих ваших людей, мистер Новак. Да, да! У Чарльза угольные шахты в Пенсильвании, так что мы ездим туда время от времени. Однажды мы попали на польскую свадьбу. Это было очаровательное зрелище. Правда, Чарльз?

Мужчина, непрерывно улыбаясь, подтвердил её слова.

«Ваших людей», — повторил про себя Стив и покраснел, чувствуя, как в нём закипает злость.

— Они пели очаровательные песни. Совершенно очаровательные. Разумеется, по-польски. А вы говорите по-польски?

Стиву стало не по себе. Он попробовал представить, как выглядят его костюм, руки, коротко остриженные волосы, лицо. Неужели в нём что-то такое, что отличает его от остальных? С возмущением он подумал, что у всех этих людей нет никаких оснований относиться к нему свысока. Стив начал было подбирать всякие грубые и оскорбительные выражения, но дама в шляпке с цветами тоже отошла от него и жеманно, интимным тоном заговорила с маленькой рыжеволосой женщиной:

— Скажите, а как поживает наша милая Кэтрин?

Чувствуя себя лишним, Стив стоял в стороне и слушал, как они обсуждают Кэтрин, перебрасываясь короткими фразами, сдабривая их многозначительными смешками. Он наблюдал за женщиной в шляпке и думал, что она глупа и что эта манера разговаривать снисходительным тоном недостойна и компрометирует её друзей. Наверно, другие ведут себя не так. Однако Стив знал, что все эти люди ведут себя так же высокомерно, а он, видимо, никогда не войдёт в их круг. Нет в нём изысканности и непринуждённости, нет уверенности в себе.

Стив стал бродить по залу. Он всё острее сознавал, что он здесь чужой. Стив прислушивался к разговорам, к пустой, бездушной болтовне, к двусмысленным остротам. Беспокойные, неуверенные нотки. Тревога, враждебность, страх прятались за скучными остротами. Женщины выдавали себя то пронзительными, назойливыми голосами, то нервным, злым шёпотом, то холодной, усталой улыбкой. Но больше всего Стива поражали глаза — пустые, бессмысленные, лишённые жизни. Он пытался убедить себя, что просто не привык ещё к этим людям, не знает их и не научился улавливать все нюансы их разговоров. Может быть, сейчас у них мода на скучающую позу, и ему только кажется, что они чего-то боятся. Но всё равно он не мог объяснить, почему у этих людей безжизненные глаза.

Стив смотрел, как Маккейб ходит вокруг стола, уставленного окороками, фаршированными омарами, сочными сосисками, ломтиками французского хлеба, пропитанными чесночным соусом, чашами с дымящимися моллюсками (их привезли по заказу Флаурноя на самолёте из штата Мэриленд). Маккейб не притронулся к роскошным яствам, а взял лишь немного помидоров.

Что думает Маккейб о его взаимоотношениях с Мелиссой? Возможно, он их не одобряет, но внешне он ничем не выдаёт себя. Стиву лишь казалось странным, что Маккейб ни разу не пригласил его к себе домой. Однако ведь и Мелисса тоже не звала его.

К нему подошла Мелисса.

— Уйдём отсюда, — предложила она.

Они вышли в библиотеку, а оттуда через боковую дверь на улицу.

Ночь была прохладная и ясная, бледно светились звёзды, и среди них висел тонкий серп луны. Они пошли тёмным садом, потом полем и очутились у белого здания, от которого тянуло запахом навоза и лошадей. Позади конюшни они нашли маленькую дощатую пристройку с камином. Стив разжёг огонь в камине, и они уселись на расстеленном на полу толстом навахийском ковре. Сухие дрова уютно потрескивали, их запах смешивался с ароматом духов, исходившим от волос Мелиссы. Она легла навзничь на грубый ковёр и притянула Стива к себе.

...Когда от сгоревших дров в камине остался лишь серый пепел, а в комнате стало холодно, Стив накинул Мелиссе на плечи свою рубашку, и они долго сидели на ковре, обхватив колени.

— Ты любишь меня? — спросила Мелисса. — Скажи правду, любишь? Ну скажи.

— Я люблю тебя.

— Наконец-то ты сказал! И я тоже люблю тебя. Смешно, правда? Лучших слов и не найти, чтобы сказать это.

— Нет, не найти. — Он погладил её по голове. Мелисса вдруг схватила его руку и прижалась к ней щекой.

— О, как она мне нужна. Как мне нужна твоя рука!

Стив обнял её, охваченный жалостью и нежностью.

— Я люблю тебя. Люблю, — повторял он, взяв её за подбородок.

— Спасибо, — ответила она серьёзно, потом протянула ему руку и засмеялась. — Помоги мне встать.

Они прекрасно провели этот уик-энд. Потом ездили в Ричмонд и в Роанок. Всюду было одно и то же — банкеты, рукопожатия, званые вечера, знакомство с влиятельными людьми, но им это не мешало.

Со Стивом все были очень любезны.

— Если вам нужно что-нибудь, скажите, — предлагали они.

В спортивных разделах местных газет публиковались сообщения о банкетах, по местному радио передавались интервью.

В понедельник после банкета в Роаноке Стив получил от мистера Мегрота записку с просьбой явиться к нему в кабинет.

— Здравствуйте, Новак. Садитесь. Давно я вас не видел.

— Мне так неприятно, что я пропускал занятия, — сказал Стив извиняющимся тоном. — Я был...

— Знаю. — Холёные белые руки Мегрота играли золотым карандашом. — Мне было скучно без вас на наших чаепитиях.

Наступила пауза. Стив сидел с бессмысленной улыбкой на губах.

— Я вызвал вас, чтобы узнать, как у вас дела с техническим черчением. Профессор Келси сказал, что вы не явились на экзамен.

— Мне очень жаль, но я должен был ехать...

— Знаю, — прервал Мегрот. — Я только хотел сказать вам, что разговаривал с Келси и он согласен поставить вам зачёт.

— Вы не должны были этого делать...

Мегрот надул свои розовые детские щёки.

— Если бы меня кто-то принуждал сделать это, я бы палец о палец не ударил. Но я знал, что у вас не было желания уклониться от экзамена, знал, что вы хотели сдавать его.

— Я не хочу получать никаких отметок, если не заслужил их, — сказал Стив.

— Что же вы сейчас собираетесь делать?

— Я сдам экзамен, и всё будет в порядке.

— А вы готовы? — спросил Мегрот.

— Нет, но, может быть, через несколько недель...

Мегрот повернулся к письменному столу и взял какие-то бумаги.

— Пусть всё останется как есть, — сказал он разочарованно.

Стив разозлился, в то же время ему было очень стыдно. Все футболисты так устраивают свои дела. Теперь Мегрот, конечно, разочаровался в нём.

— Назначьте мне день экзамена, — резко сказал он.

Чёрт возьми, он ещё покажет Мегроту! Он докажет всем, что не собирается пользоваться поблажками, не собирается выпрашивать льготы. Он может играть и сдавать экзамены.

— Я серьёзно прошу. Договоритесь, пожалуйста.

— О да, конечно, — сказал Мегрот, отворачиваясь, — вы делаете всё, что в ваших силах.

— Я говорю серьёзно! Назначьте день! — грубо крикнул он, схватив Мегрота за руку. Его бесило, что Мегрот не верил ему.

Мегрот взглянул на него, слегка улыбаясь, и примирительно поднял мягкую белую руку.

— Ладно, Новак. Через две недели. Я скажу Келси.

— Хорошо, — угрюмо буркнул Стив.

Мегрот вежливо кивнул. Стив повернулся и пошёл к выходу, всё ещё злой и немного пристыженный.

Банкеты проходили с большим успехом. В течение мая они состоялись в Линчберге, Уоррентоне и Питерсберге.

Близился конец семестра. Студенты старших курсов собирались по вечерам на ступеньках часовни и пели. От этих песен приятно щемило сердце. Стив понял, как сильно полюбил он университет. Его радовало спокойное и уверенное сознание, что он принадлежит Джексону, его порядкам и традициям. Теперь Стива уже хорошо знали в университете. В День памяти основателя университета, когда студенты проводили традиционную церемонию на могиле генерала Джексона, Стив был включён в состав почётного караула. Рядом с ним стояли президент студенческой организации Тенниель, редактор университетской газеты Прево, глава клуба «Каппа Сиг» Картер и Уиттьер.

Уиттьер занимал видное положение в Джексоне. Он был членом Студенческого совета, членом суда чести и капитаном футбольной команды. Все говорили, что его намечают избрать президентом Студенческого совета после Тенниеля.

В конце мая Маккейб приехал в Женеву и вызвал Стива к себе в «Плантейшн Хауз». Там уже находился Эдди Эйбрамс. Пока Маккейб говорил, Эдди молча сидел у окна и курил.

— Летом мы решили организовать рекламу нашей команде. Надо охватить все большие города в нашем штате, а потом поехать туда, где живёт много бывших питомцев университета, например в Вашингтон и Нью-Йорк. Нам особенно важно побывать в Нью-Йорке. Там можно будет это дело поставить на широкую ногу. Эдди рассчитывает договориться с радиоцентром.

— Летом мне надо работать, — сказал Стив.

— Знаю, Эдди говорил мне. Но это не проблема. Мы оплатим все твои расходы и будем выдавать ещё по двадцать пять долларов в неделю, чтобы возместить твои заработки.

Стив посмотрел на Эдди. Тот пожал плечами.

— Соглашайся.

— Пятнадцатого июня едем в Ашленд, — заявил Маккейб.

— Пятнадцатого — конец занятий. Мне бы хотелось повидаться с родными.

— Ты сможешь навестить их, когда мы будем в Нью-Йорке. В середине августа.

Стив колебался. Он знал, что должен поехать домой, должен повидаться с отцом. Старик ждал встречи с ним целый год. И в то же время к стыду своему Стив сознавал, что ему хочется принять предложение Маккейба. В конце концов, не столь уже многого от него хотят, тем более что Маккейб очень добр к нему — подарил машину... Отцу он объяснит, что поездка по стране даст ему возможность познакомиться с влиятельными людьми, что это важно для его карьеры. Дело не в футболе, от этого может зависеть всё его будущее. Он напишет отцу и объяснит. Маккейб упомянул радио: отец может слушать сообщения об их поездке по радио в баре у Мануэля. Это вознаградит его за то, что сын не приехал домой. Кроме того, во время поездки он будет писать отцу.

Стив повернулся к Маккейбу:

— Хорошо, я поеду.

Итоговые экзамены состоялись в первой половине июня. Стив старался изо всех сил. В последние ночи он предпринял отчаянную попытку наверстать упущенное, но уже ничего не мог сделать. Тупой страх и угрызения совести терзали его, когда он шёл на кафедру к Мегроту за переходным свидетельством. Он так и не пришёл к профессору Келси сдавать черчение, хотя сам просил Мегрота договориться об этом экзамене. Не было смысла приходить: Стив не успел подготовиться. Он хотел заниматься, но этому всё время что-нибудь мешало: то банкеты, то подготовка к Дню памяти основателя университета, то другие дела. Всё же ему следовало прийти к Мегроту и объясниться. Хотя бы попросить прощения. А так получается, что он просто уклонился от экзамена и ничего об этом не сказал.

Мегрот сидел за письменным столом. Не говоря ни слова, он вручил Стиву табель с годовыми отметками. Стив с удивлением рассматривал его: отметки неважные, но они давали право перехода на следующий курс. Он не мог рассчитывать даже на такие результаты.

— Хоть это-то я действительно заслужил? — спросил он Мегрота.

Мегрот сидел, скрестив руки, и, сощурившись, смотрел на Стива.

— А как вы думаете?

— Я благодарю вас за всё, что вы для меня сделали... За то, что вы говорили с Келси и остальными профессорами. Я же понимаю, без этого не обошлось. Я сдавал плохо.

— О да. Ну и что же?

— В следующем году всё будет иначе. Честное слово. Я буду заниматься. Это был особенно тяжёлый год — кампания по рекламе и вообще...

— Конечно, — сказал Мегрот, вставая. — Ну... желаю удачи.

— Спасибо.

Неожиданно Мегрот сказал:

— Вы щепетильный парень, Новак. Мне было очень интересно наблюдать за вами. Вы тянетесь к хорошему. Почему бы вам не приехать осенью в университет за две недели до окончания каникул? Может быть, я смогу помочь вам. Мы вместе займёмся, проштудируем то, что вы пропустили, и вы подготовитесь к следующему учебному году.

— Это было бы замечательно, только за две недели до начала занятий нас пошлют в горный лагерь на тренировки.

— А! Да, да, конечно. Я совсем забыл. Ну, так... до свидания. Желаю удачи. — Мегрот улыбнулся. — Кажется, я повторяюсь?

Всё лето Стив и Эдди провели в поездках. Маккейб успевал на все банкеты. Обычно он дневным самолётом прилетал, а ночным улетал. С ним приезжала Мелисса. Иногда она оставалась со Стивом на целый день. Тогда они ездили за город или на пляж, если он был неподалёку.

Хотя Мелисса и говорила, что счастлива, в ней чувствовалась какая-то озабоченность, словно её снедала тайная тревога. Так было, когда они первый раз попали на берег океана и пошли гулять по длинному молу. Мелисса крепко держалась за руку Стива.

— Я не умею плавать, — говорила она. — Совсем не умею. Однажды, когда я жила в штате Мэн, один мой друг — он был чудесным пловцом — попробовал научить меня. Но уже через два дня отказался от своей затеи. Понимаешь, я боюсь воды. Честное слово, смертельно боюсь. У меня всё не как у людей. Наверно, другие люди, думая о камне, представляют себе гранитные или мраморные колонны или каменные стены, а я так и вижу, как на меня обрушивается огромная скала. Другие, говоря о воде, представляют себе, как они моют руки или пьют, а мне тут же кажется, что я тону.

В августе они ездили в Вашингтон. Там на банкете присутствовали семь сенаторов, члены Верховного суда и помощник министра торговли. После Вашингтона была намечена поездка в Нью-Йорк. Стив решил не звонить домой. На следующий день он приедет без предупреждения и сделает отцу сюрприз. Он знал, что если позвонит, то отец попросит его приехать немедленно, а Стив уже договорился с Мелиссой в первый день походить по магазинам. Мелисса повела его в магазины Брукса, Аберкромби и Фитча и сама выбрала ему серые фланелевые брюки, элегантные оксфордские рубашки, несколько галстуков и кашемировый пиджак от хорошего портного.

Пиджак был великолепен, Стив радовался, что ему есть в чём пойти в любое общество. Он надел этот пиджак на банкет в Балтиморе и чувствовал себя в нём очень уверенно, когда Маккейб знакомил его с редактором журнала «Форчун» (окончил Джексон в 1921 году), с руководителем рекламной фирмы, имеющим связи с представителями радиокомпаний (окончил Джексон в 1927 году), и другими влиятельными людьми.

После банкета Маккейб повёз всех в «Кафе Сэсайети». Они смотрели эстрадное представление, пили кока-колу. Стив с Мелиссой танцевали. Стив и его товарищи, здоровые, широкоплечие молодые люди, так резко отличались от своих нервных, утомлённых покровителей и суетливых провинциалов, приехавших за покупками, что обращали на себя всеобщее внимание. В середине вечера Эдди подозвал Стива к себе и сказал:

— Слушай, парень, нам назначили банкет в Канзас-Сити. Только что сообщили. Там живёт много наших бывших студентов. У них намечен товарищеский обед, и они хотят посвятить его нам. Едем послезавтра.

— Как же так, Эдди! Ведь я ещё дома не был.

— Поезжай завтра.

— Всего на один день?

— Больше нет времени, не взыщи.

Когда они возвратились в гостиницу, было уже около четырёх часов утра. Стив проснулся поздно, наскоро позавтракал у себя в номере, надел свой новый пиджак и через тоннель Линкольна поехал на машине в Нью-Джерси.

Город Белые Водопады, скучный и грязный, дремал в лучах августовского солнца. Было около полудня, и Стив никого не застал дома. Он пошёл в бар Мануэля, узнал, где работает Джои, и поехал к нему в Пассейик. Там он разыскал механический цех — низкое здание с окнами, выходящими на улицу. Стив вошёл в цех. В углу у токарного станка стоял Джои в старой военной рубашке. Непривычно было видеть его в такой обстановке. Он налаживал станок для новой операции. Работал Джои легко и споро. Время от времени его окликали другие рабочие, Джои смеялся и весело кричал что-то в ответ. Держался Джои очень уверенно, видимо, он чувствовал себя здесь как дома. Был он по-прежнему маленьким и худым, но усталость на лице прошла и исчезли тёмные круги под глазами.

Ровно в час раздался свисток, заводской шум утих, и все пошли обедать. Джои тоже вышел из цеха с пакетом в руке, где лежал завтрак, и увидел Стива.

— Привет, братишка.

Они уселись в машине. Казалось, что одежда Стива и его автомобиль не произвели на Джои впечатления.

— Коляска неплохая. Есть хочешь?

— Нет, спасибо.

— Значит, они дали тебе машину. Очень мило.

— А что в этом плохого?

— Ничего. У нас в цеху хозяева давали раньше к рождеству ветчину. Какая щедрость! Они платили рабочим меньше, чем на всех других предприятиях штата, но зато давали им добрый кусок ветчины. Когда мы организовали профсоюз, то сразу же отменили эту систему. Потребовали, чтобы нам платили деньгами. Мы сказали: «Кому нужна ваша ветчина? Платите нам деньги, на которые можно существовать».

— У вас другое дело.

— Ладно, пусть будет другое.

— Ты не понимаешь.

— Чего я не понимаю? Ты у них занят весь день, верно? Четыре-пять часов уходит на тренировки, потом игры. За сверхурочные тебе не платят, за простои не платят, социального страхования нет. Но зато они дарят паршивый автомобиль, и ты ещё должен быть им благодарен.

— Я получаю шестьдесят долларов в месяц.

— Шестьдесят долларов в месяц! Разве это, чёрт возьми, плата за квалифицированный труд?

— У меня же всё иначе. Мне дают бесплатное питание и жильё. Я получаю образование.

— Неужели получаешь? Когда отец узнал про твои отметки, он чуть не умер от горя. — Джои взглянул на Стива. — Почему ты не пишешь ему хотя бы изредка? Неужели так трудно написать письмо?

— Знаешь что, я приехал сюда не для того, чтобы выслушивать нотации, — сказал Стив.

— Ну, ладно, ладно... — Джои покопался в своём коричневом бумажном пакете, вынул бутерброд и начал в раздумье есть. — Я ждал твоего приезда, — сказал он немного погодя. — Мне хотелось поговорить с тобой.

— О чём?

— Так, вообще. Об отце.

— Что с ним?

— Это случилось месяца два назад, в июне. Он потерял сознание во время работы и упал. Пришлось отвезти его в больницу. Он убьёт меня, если узнает, что я рассказал тебе об этом.

У Стива сердце сжалось от ужаса.

— Что с ним? — растерянно спросил он.

— Не пугайся. Ничего особенного, сердечный приступ. В его возрасте это не удивительно.

«В его возрасте», — подумал Стив. Да, отец стар, это правда. До сих пор он никогда не думал, что его отец — старик.

— Чего ещё можно ждать, если человек в его возрасте целый день трудится в красильном цеху? — спросил Джои.

— Что же делать?

— Отдыхать. Доктор говорит, что ему нужен покой.

— Так за чем же дело стало?

— За чем? Ты ведь знаешь отца. Он даже говорить об этом не хочет. Может быть, мы и прожили бы на мой заработок, да отец не пойдёт на это. Он велит мне копить деньги на случай женитьбы и тому подобное.

— Видно, мне надо бросать университет, — тихо, через силу выговорил Стив.

— Что ты болтаешь!

— Найду себе место, и отец сможет уйти с работы.

— Если ты бросишь учиться, отец размозжит тебе голову.

— Что же тогда делать?

— Они платят тебе шестьдесят долларов. Половину ты можешь посылать домой.

— Этого недостаточно.

— Если я прибавлю свою долю, то хватит.

— Буду посылать вам все шестьдесят.

— Нет. Деньги и тебе нужны. Посылай тридцать, и будет хорошо.

Джои взглянул на пиджак брата. Стив смущённо сказал:

— Это подарок Маккейба. Я тебе говорил про него. Он мой покровитель.

Джои покачал головой.

— Покровитель. Господи, слово-то какое! — Он порылся в пакете и достал яблоко. — Хочешь?

— Нет, спасибо.

Джои смёл крошки с брюк.

— Ну, мне пора идти. Я должен поговорить с ребятами. У нас здесь завелось несколько стервецов, будем их разбирать на комитете. — Джои улыбнулся. — Ты ведь знаешь меня, братишка. Люблю подрать глотку.

Он вылез из машины. Стив вдруг почувствовал себя одиноким и ненужным. Ему некуда было идти. Отец ещё не вернулся домой, Мелисса собиралась вечером куда-то ехать с Маккейбом.

— Что ты делаешь сегодня после работы? Может, куда-нибудь сходим вместе? Хотя бы в кино? — спросил Стив.

— Извини, братишка. У меня занятия.

— Занятия?

— Да, три раза в неделю. В профсоюзе. — Стив удивлённо смотрел на него. — В чём дело? Ты думаешь, что, кроме тебя, никто на свете и читать не умеет? А я вот изучаю электротехнику, это мне нужно для работы. И потом, у нас есть политзанятия. Я тут постигаю некоторые вещи, которым в твоём колледже не учат: откуда богачи берутся и как их можно прижать. — Джои внимательно посмотрел на Стива. — Ты понимаешь, о чём я говорю? — Он улыбнулся. — Футболист! Ну, ладно, футболист, кати домой и побудь немного со стариком.

Стив взглянул на худое лицо брата и неожиданно понял, что ничего не знает о Джои. Что скрывается за этими тёмными глазами, за чуть заметной улыбкой? Ясно было, что Джои сильно изменился. И он, Стив, в чём-то не разобрался, не заметил, что Джои обладает скрытой, непонятной ему силой. Как же это получилось? Как ему понять собственного брата? Но уже через минуту Стиву показалось, что ему не к чему унижаться перед Джои и выспрашивать его, и он с яростью включил зажигание, словно этим движением мог вернуть поколебленную было самоуверенность.

— Держи, — сказал Джои, протягивая яблоко в окно автомобиля. — Съешь. Тебе полезно. — Он помахал рукой и зашагал прочь.

Вечером Стив и отец ужинали вместе. Отец был доволен и взволнован. Стив не знал, как объяснить ему, что он может провести в Белых Водопадах только одну ночь. Отец не выглядел больным. На вид он был таким же, как прежде, только передвигался немного медленнее.

Стив боялся неприятного разговора об отметках, но отец молчал. Они пошли к Мануэлю, и отец там порядком выпил. Он шёл домой, пританцовывая и напевая польские песни.

Стив вспомнил прежние времена — давно это было! — вспомнил, как отец вот так же веселился и радовался. Он приходил домой поздно ночью, поднимал Стива с кровати и кружился с ним по комнате. Стив любил эти минуты. Ещё не проснувшись как следует, он крепко обнимал отца и улыбался, вдыхая запах вина. Он и теперь улыбался, поднимаясь вслед за отцом по лестнице.

Дома отец взял Стива за руку и, приложив к губам палец в знак молчания, повёл его к чуланчику в передней. В чулане он снял с полки большую коробку, с таинственным видом понёс её в гостиную и поставил на стол под самую лампу. Пальцы плохо его слушались, и он никак не мог развязать узел бечёвки. Стив хотел было помочь, но отец не позволил и, всё так же заговорщически посмеиваясь, ещё долго возился с коробкой. Наконец он не вытерпел, порвал бечёвку, снял с коробки крышку и, гордо улыбаясь, предложил Стиву взглянуть, что там лежит. В коробке был новенький смокинг, его шёлковые лацканы блестели при свете электрической лампы. Отец осторожно коснулся ткани своими грубыми пальцами.

— Замечательный костюм. Ничего подобного у меня никогда не было.

— Зачем он тебе, папа? — озадаченно спросил Стив.

Отец гордо вскинул голову и улыбнулся с видом человека, знающего разгадку величайшей тайны.

— Для чего, для чего... В том-то и дело. Думаешь, зачем такому старому ворону, как я, этот замечательный смокинг? Зачем, да? — Отец многозначительно умолк, а потом, тщательно отчеканивая каждое слово, сказал: — Чтобы надеть его, когда мой сын закончит университет, — вот зачем.

Стив улыбнулся:

— Но, папа, я перешёл только на третий курс. Мне ещё два года учиться.

Отец повернулся к коробке и вынул из неё смокинг.

— Два года пролетят быстро, а у меня к тому времени всё уже будет готово.

Потом тень сомнения вдруг пробежала по его лицу, и он обернулся к Стиву.

— Правильно я выбрал? Купил то, что нужно? Тебе не будет стыдно за меня?

На выпускные торжества в университете обычно никто не надевает вечерних костюмов, но Стив успокоил отца:

— Ты будешь выглядеть замечательно. Я буду гордиться тобой.

— Это Мануэль помог мне выбрать. Он ведь работал когда-то метрдотелем, так что умеет разбираться в таких вещах.

Отец снял свою поношенную безрукавку и с трудом влез в смокинг.

— Я очень рассердился, когда увидел, что твои отметки гораздо хуже, чем в прошлом году. Но потом я сказал себе: «Эх, ты, козёл, глупый козёл! И не стыдно тебе? Ты потерял веру в мальчика! Безмозглый козёл, ты думаешь, что твоему мальчику легко сейчас? Дай ему срок».

Отец кивнул Стиву, потом повернулся в сторону и поклонился воображаемому почтенному лицу:

— Здравствуйте, профессор! Да, да, я отец Стива Новака.

Отец расхаживал по комнате, слегка покачиваясь, раскланиваясь и приветствуя воображаемых собеседников: профессоров, докторов, банкиров. Попросту, грубовато он просил их:

— Тише, пожалуйста. Сейчас будет говорить мой сын. — Отец прошёл на цыпочках к своему креслу, поклонился всем и сел. Откинувшись на спинку кресла, он закрыл глаза.

Стив смотрел на него и с болью думал о том, как они бесконечно далеки друг от друга. Он совсем не знает этого усталого одинокого старика. Любовь и нежность к отцу нахлынули на него. Ему хотелось извиниться перед ним, пообещать, что теперь всё будет иначе, что он будет учиться и много работать. Но Стив не знал, как выразить это словами:

— Слушай, папа... — начал он наконец. В ответ раздался тихий вздох. Отец устроился поудобнее в кресле и тихонько захрапел.

Стив постоял немного, потом пошёл в спальню, взял одеяло. Вернувшись в гостиную, он снял с отца ботинки и накрыл его. В полумраке он с любовью вглядывался в лицо отца, его терзали угрызения совести. С грустью он подумал, что превосходный смокинг отца к утру весь будет измят. Затем он потушил свет и вышел.

Глава одиннадцатая

В Женеве снова сентябрь. Улицы городка полны студентов, начинаются занятия. С гор дуют первые холодные ветры.

Всюду только и говорят, что о футболе. Прошлогодний сезон прошёл без поражений, да ещё Эдди провёл усиленную кампанию по рекламе, и теперь все с нетерпением ожидали предстоящих игр. В Женеву прибыли репортёры из таких отдалённых мест, как Вашингтон и Луисвилл. Они присутствовали на дневных тренировках, после чего шли в «Плантейшн Хауз» строчить свои репортажи.

На тренировках Теннант Проповедник стоял с Эдди Эйбрамсом, наблюдая, как футболисты разыгрывают новые комбинации, отрабатывают точность удара, делают пробежки с мячом. Он смотрел, как Стив быстро отступал назад, чтобы передать мяч, как Хауслер кружил по полю, обманывая противника, а потом бросался вправо, встречая безукоризненно точный дугообразный бросок Стива. И всё-таки Теннант был явно недоволен.

— Великолепно играют, — как-то заметил Эдди.

— Через четыре недели они встретятся с командой Тулейн, — ответил Теннант. — Боюсь, не слишком ли рано для наших.

— Что делать, больше ждать нельзя. Если мы хорошо сыграем с Тулейн и Алабамой, то выйдем в число лучших команд. Тогда будем играть по первому классу.

— Мы слишком торопим ребят, — настаивал Теннант. — Мы не имеем права так торопить их.

— В следующем году будет уже поздно. Не успеем мы завоевать известность, как все игроки уже окончат университет.

Теннант смотрел на Стива; тот метнулся в сторону Уиттьера, делая вид, что хочет ему передать мяч, а потом стал обходить защитника.

— И всё-таки мы слишком торопимся, — ещё раз повторил Теннант.

Джексон обыграл Уэйк Форест со счётом 27 : 6, а потом Сьювони со счётом 48 : 0.

Теперь матчи проводились с необычайной торжественностью: играли несколько оркестров, а специально обученные болельщики поднимали над головами ярко раскрашенные картонные щиты с нарисованными на них громадными буквами, составляя разные приветствия. Была введена также новая церемония: в перерыве между первой и второй половинами игры Маккейб выступал по радио. Он произносил страстные, волнующие речи во славу университета и штата, сдабривая их грубоватыми шутками, которые вызывали бурное одобрение зрителей и смех. Вскоре зрители уже с нетерпением ждали выступлений Маккейба, считая их частью торжеств, сопровождающих футбольные субботы в Женеве.

Все говорили о предстоящей встрече с командой Тулейн. В прошлом году эта команда играла очень хорошо, и теперь она считалась претенденткой на Кубок Розы. Некоторые газетные репортёры осторожно предсказывали, что Джексон неожиданной победой может внести в турнирную таблицу существенную поправку.

В день встречи с Тулейн Женева была битком набита болельщиками. Люди начали съезжаться ещё на рассвете, словно паломники к святым местам. Они пачками вываливались из заказных автобусов и легковых машин, толпились на перекрёстках, густым потоком двигались к стадиону, стараясь перекричать продавцов, торговавших флажками и жестяными футбольными мячиками. Казалось, что в городе карнавал.

...Стив только что начал переодеваться перед началом игры, когда к нему подошёл Клейхорн и отвёл его в сторону. Клейхорн был бледен, губы его подёргивались.

— Что случилось? — спросил Стив.

— Знаешь, я собираюсь жениться.

— Шутишь!

— Ей-богу, нет. Она живёт здесь, в Женеве. Её зовут Лаурой. Мы почти каждый день встречались, с тех пор как я возвратился после каникул. Я никому об этом не рассказывал, потому что не хотел, чтобы ребята смеялись. Она работает на телеграфе «Вестерн Юнион». Очень умная и всё умеет... Научила меня танцевать, — смущённо заключил Клейхорн.

— Так это замечательно! — сказал Стив. — Поздравляю.

— Да, но у меня неприятность. — Клейхорн говорил очень быстро, стараясь скрыть смущение. — Чтобы жениться, нужны деньги. Я попросил Теннанта устроить меня на более выгодную работу, а он сказал, что я недостаточно хорошо играю и прочее и что ничего сделать не может.

— Чего ты так торопишься с женитьбой?

— Это она торопится. Она не может жить дома. Из-за отца. Он рехнулся и всё время бьёт её. Если мы не поженимся, она уедет отсюда. — В широко раскрытых глазах Клейхорна было отчаяние. — Мы думаем, что неплохо проживём, если Лаура будет работать. Нам только нужно немного денег. Ненадолго. Я бы вернул их, когда мы устроимся.

— Боже милостивый, да я сам без денег! — начал было Стив.

— Не в том дело, — покачал головой Клейхорн. Губы у него дрожали. — Я взял восемнадцать долларов из ящичка в часовне. Ты ведь знаешь — это квартальный взнос в студенческую кассу. Восемнадцать долларов взял. — Дрожащей рукой он провёл по лицу. — Боже мой, я и сам не знаю, как это у меня получилось. Мне так нужны были деньги, и я всё думал, где их достать... — Тихим, испуганным голосом Клейхорн добавил: — Я получил записку из канцелярии президента. Час тому назад. Он хочет видеть меня в понедельник утром.

— Боже милостивый! — промолвил Стив.

— Что же теперь делать?

— Ну, ладно, не так уж всё страшно. — Стив успокаивающе похлопал Клейхорна по плечу. — Мы достанем денег. Попрошу у Хауслера или ещё у кого-нибудь, и ты всё вернёшь.

— Меня будут судить судом чести.

— Там у нас есть Уиттьер. Мы поговорим с ним. Объясним, как это произошло. Ты же не хотел их присвоить, ты просто попал в тяжёлое положение. Чёрт возьми, Уит знает тебя, он всё поймёт.

— Ты думаешь? — В глазах Клейхорна блеснула надежда; ему очень хотелось верить словам Стива.

— Уверен, — сказал Стив.

— Я совсем больной. Целый час меня рвало. Посмотри, как трясутся руки. Я не могу играть.

— Ты придёшь в себя, когда выйдешь на поле.

Клейхорн покачал головой.

— Забудь об этом, — продолжал Стив. — Всё будет хорошо. Я поговорю с Уиттьером. — Стив взял Клейхорна за руку. — Иди, одевайся. Всё будет хорошо.

Ни с чем нельзя сравнить возбуждение, которое испытываешь, когда переходишь беговую дорожку стадиона и ступаешь на поле, залитое негреющим октябрьским солнцем, видишь, как встаёт и аплодирует толпа, слышишь приветствия, явственно раздающиеся в прозрачном осеннем воздухе.

Команды разошлись по местам. Стив занял исходную позицию, его охватило знакомое волнение. Удивительно, что в эти минуты он всегда чувствовал себя очень сильным и уверенным. Он оглядел игроков Тулейн, внимательно оценивая каждого из них: рослые, сильные парни. Вон тот большой рыжий парень с огромными руками и приятным лицом — это, конечно, Коттон Доббс, из сборной Америки. Доббс играл правым блокировщиком. Значит, его противником должен быть Клейхорн. Стив посмотрел на Клейхорна. Все остальные члены команды перекликались друг с другом, разминали ноги или бросались на землю, чтобы проверить своё снаряжение. Клейхорн же стоял молча, опустив руки.

Кинооператоры устанавливали свои камеры вдоль поля. Женский оркестр, прибывший из Ричмонда, громко заиграл марш. Возле пятидесятиярдовой линии, в увешанной флагами ложе, расположился губернатор. Рядом с ним сидел Маккейб. Стив не мог различить лиц, но Маккейба он узнал по громоздкой, приземистой фигуре. Он знал также, что яркое пятно возле него — это красное пальто Мелиссы.

Оркестр Джексона заиграл «Альма матэр», и все почтительно поднялись. Стив подставил лицо под лучи солнца. Он чувствовал себя прекрасно.

Удар! Мяч высоко взлетел, потом плавно, лениво поплыл от одного края поля к другому. Стив поймал его и побежал вперёд, не торопясь, наблюдая, как движутся в его сторону зелёные фуфайки Тулейн. Он смотрел на них словно зачарованный, ему хотелось выждать, пока они подбегут почти вплотную, а потом сказать себе: «Пора! Теперь беги!» — и ускользнуть, чувствуя на себе их дыхание.

«Хватай поляка!» — крикнул кто-то. Стив повернул голову и увидел быстро приближавшегося Доббса. В то же мгновение на него обрушился страшный удар...

Стив медленно встал, с уважением поглядывая на Доббса. Рыжий верзила вполне оправдывал данную ему характеристику: его удары были сокрушительны. Во время свалки Уиттьер сказал:

— Давайте нащупывать их слабые места.

Он велел Местровичу сделать бросок к левому краю, но и там не было никакого просвета. Тогда Уиттьер сам попробовал обойти крайнего нападающего, но не продвинулся и на три ярда, как был сбит с ног полузащитником. Местрович ринулся в атаку, но и его крепко держали. Линия защиты Тулейн была прочной и тяжёлой, каждый игрок весил на восемь фунтов больше игрока Джексона. С таким противником играть низом не имело смысла, они только истощат свои силы. Стив понял это сразу. Пусть Уиттьер нащупывает у Тулейн слабые места, если ему хочется. Всё равно ему придётся прибегнуть к передачам.

Стив остановился и ударил по мячу ногой. В это время кто-то подтолкнул его, и удар получился не очень точным. Мяч нелепо закрутился в воздухе, пролетев менее тридцати ярдов.

Мяч попал к команде Тулейн как раз у сорокаярдовой линии её половины поля. Он был введён в игру из зоны блокировщика, но его сразу же перехватил Хауслер. Команда Тулейн продвинулась всего на два ярда. Стив почувствовал прилив горячей симпатии к этому грубоватому парню. Молодчина Хауслер! Чёрт возьми, может быть, команда Тулейн не так уж и сильна, может быть, они ещё обыграют этих тяжеловесов? Игра возобновилась. Стив предупредил обходной манёвр противника, оттолкнул набежавшего крайнего, который хотел блокировать его, схватил за руку бежавшего с мячом игрока и бросился на землю, увлекая его за собой. Удар о землю был приятен. Стив быстро поднялся, улыбаясь, чувствуя громадное удовлетворение. Вот тебе и Тулейн! В конце концов, они такие же, как и все. Налететь на такого, он и упадёт.

В первой четверти игры успех был переменным. Команда Джексона, сознавая, что она слабее, играла с отчаянной решимостью. Её защитники отличались большой подвижностью и быстротой и спасали команду от голов своей сообразительностью и отличной манёвренностью. Но нападение Джексона не могло оторваться от мощных игроков защиты противника. Стив дважды блестящим рывком чуть было не прорвался к боковой линии, но оба раза его всё-таки одолели защитники второй линии.

В первой четверти игры счёт не был открыт. Уходя с поля, Стив заметил, что погода вдруг испортилась. Откуда-то приползли серые тучи; тёмное, мрачное небо словно поглотило все звуки. Стив ощутил на лице первые капли дождя, и настроение у него упало. Если дождь разойдётся, бегать будет труднее, а от этого выгадают менее подвижные игроки противника.

К началу второй четверти игры зарядил холодный, унылый октябрьский дождь. Флаги и вымпелы над трибунами стадиона намокли и обвисли. Зрители накинули на себя плащи и газеты. Поле стало рыхлым и предательски скользким.

Игра разладилась, игроки нервничали. Мяч намок и потяжелел. Нападающие спотыкались и скользили по густой грязи. Проводить принятую Джексоном тактику передач стало почти невозможно. После нескольких неудачных попыток Уиттьер снова вернулся к тактике перебежек. Больший вес игроков команды Тулейн начинал уже сказываться. Трижды игрокам Джексона пришлось отбивать атаки у своей двадцатиярдовой линии, пока они не укрепили своих рубежей.

Заканчивалась первая половина игры. Стив дрожал от усталости. Как всегда, бегать с мячом приходилось больше всего ему. Это было скучно и изнурительно. Игра шла грубая и примитивная, футболисты бесцельно копошились в воде и грязи. Надплечные подушки Стива промокли, ноги словно налились свинцом, не хватало дыхания. После очередной свалки Стив встал, тяжело дыша, мокрые штанины неприятно липли к ногам.

До конца первой половины игры оставалось всего несколько минут. В отчаянии Уиттьер дал длинный пас. Откинувшись назад, Стив взял мяч. Он видел, что защита Тулейн мчится в его сторону. Быстро оценив обстановку, Стив изменил свой план. Он сделал обманный рывок, остановился и резко повернул к боковой линии. Манёвр удался: защита Тулейн была застигнута врасплох. Стив рванулся к середине поля и пробежал пятнадцать, потом двадцать ярдов. В его сторону направился защитник, и Стив на секунду остановился. Как прорваться? Он знал, что за ним гонится Доббс, и начал было поворачивать в сторону, но сделал это недостаточно быстро. Сзади на него вдруг обрушилась огромная тяжесть, и он упал. Он почувствовал, как в груди у него словно что-то треснуло, его захлестнула жгучая боль.

Стив лежал в грязи. Вся боль теперь собралась в левом плече. Усилием воли он хотел заставить себя встать, но руки и ноги не слушались его. Вся команда столпилась вокруг Стива. Потом подошли мальчик-водонос, Теннант и врач.

— Всё в порядке, я цел, — твердил Стив.

Но двинуться он не мог.

Потом, лёжа на носилках, он смотрел на безучастное небо и прислушивался к боли, которая пульсировала в плече и глухими ударами отдавала в голову.

В раздевалке его положили на койку, и врач приступил к осмотру, осторожно прощупывая повреждённое плечо. Комсток — так звали врача — был молод и тщеславен. Должность врача при футбольной команде он получил благодаря родственным связям с доктором Потерфилдом, президентом Джексона.

— Ничего серьёзного, — улыбнулся он профессиональной улыбкой. — Очевидно, слегка выбита ключица. Полежите немного. Всё будет в порядке. Сделаем вам рентген для верности.

Стив лежал, прислушиваясь к слабому, то нарастающему, то стихающему, как морской прибой, шуму стадиона. Боль стала глуше, плечо мягко пульсировало. Боль пугала Стива. Со страхом он подумал, что теперь он калека на всю жизнь. Ему хотелось заплакать. «Ну, вот и выпал мне счастливый случай! — горько думал Стив. — Все пришли посмотреть, а у меня вон что получилось».

Стиву казалось, что он виноват перед своими товарищами, что он подводит их. Они в нём так нуждаются сейчас, а он лежит здесь! В его воображении замелькали бесчисленные эпизоды из кинофильмов и романов, в которых раненый герой в критическую минуту возвращается к своим товарищам и спасает положение. Вот Гарри Купер с окровавленной рукой на перевязи размахивает револьвером, его искажённое от боли лицо дышит мужеством.

В перерыве в раздевалку, гремя бутсами, ввалились грязные, потные ребята. К Стиву подошёл Эдди Эйбрамс.

— Ну, как дела, сынок? — спросил он.

Стив молча кивнул ему: мол, ничего. Подошёл Теннант, взглянул на Стива, потом вопросительно посмотрел на врача.

— Ничего серьёзного, — сказал Комсток. — Очевидно, ключица отошла от лопатки.

— Он может играть?

— Лучше бы не играть. Без рентгена нельзя определить, насколько это серьёзно.

— Как там у нас дела? — спросил Стив.

Теннант сел на край койки, озабоченно потёр щёку.

— Что-то не очень получается. Не чувствуется энергии. Скверно им без тебя.

Он поднялся и вернулся туда, где игроки переодевались в сухую форму. Ребята устало расселись на скамьях, и Теннант начал им что-то втолковывать.

— Клейхорн, ты слишком суетишься, и поэтому Доббс обходит тебя, — тихо говорил он. — Играй спокойнее. Всё время будь настороже, не позволяй им обманывать тебя. Краузе, делай по два шага и падай на колени. Не старайся прорваться, всё равно они устроят тебе ловушку. Падай на колени, и пусть они валятся друг на друга.

Пришёл распорядитель и объявил, что пора выходить на поле.

«Я нужен им, я должен идти с ними», — думал Стив.

Команда направилась к выходу, и Стив сел на койке. Комната странно закружилась перед глазами, потом головокружение прошло и Стив встал. Он медленно вышел из раздевалки к местам запасных игроков и присел на край скамьи.

Началась вторая половина игры. На поле шла скучная, изнурительная борьба, но Стив наблюдал за ней с чувством зависти и нетерпения. Ему ужасно хотелось быть вместе со своими товарищами. Он чувствовал себя одиноким и забытым. Только сейчас он по-настоящему понял, что значит для него футбол, как важно ему быть на поле, бороться за победу вместе со своей командой.

Стив встал, подошёл к Теннанту и сказал:

— Всё в порядке, я уже здоров.

— Садись, — ответил Теннант.

— Я же говорю, что здоров.

Теннант немного поколебался, потом еле заметно кивнул головой. Стив медленно вышел на поле и предстал перед судьёй.

Защитник команды Тулейн закричал:

— Держи увечного поляка! Смотри в оба!

Стив слышал, как аплодирует публика и как приветствуют его болельщики. Боль в плече нарастала.

Мячом завладела команда Джексона. Первый манёвр с мячом Уиттьер решил провести сам, без Стива.

— Ты в порядке? — пробегая мимо Стива, спросил Уиттьер.

— Да.

Тогда Уиттьер начал новую комбинацию. Стив поймал мяч и побежал. В линии защиты не было никакого разрыва, впереди ждал Доббс. От резкого толчка Стива пронизала острая боль, перехватило дыхание. «О господи!» — прошептал он, падая.

Стив лежал на земле. Плечо раздирала боль, его словно резали тупыми ножами. Потом Стив почувствовал, как в лицо ему плеснули ледяной водой. Над ним стоял Теннант.

— Что с тобой? — спросил он.

Стив потряс головой, цепенея от жгучей боли. С трудом шевеля губами, он ответил:

— Ничего... Болит немного... Играть могу.

Теннант пристально посмотрел на него, потом кивнул, резко повернулся и пошёл за боковую линию.

Боль, казалось, исчезла, и Стив почувствовал странную лёгкость, словно он утратил вес. Ему вдруг всё стало безразлично. Он попытался бежать с мячом, но его тут же схватили; он утратил способность ориентироваться, рассчитывать время и чувствовал себя слабым и беспомощным.

Клейхорн совершенно не мог противостоять Доббсу. Этот рослый рыжий парень то и дело обходил его и обрушивался на Стива. Он жестоко нападал на него, методически нанося удары по больному плечу. Стив знал, что Клейхорна надо немедленно убрать с поля, заменить его другим игроком, но не мог сказать об этом. Он стоял, сгорбившись, в центре свалки и слушал, как Уиттьер даёт команду продолжать игру. Земля перед его глазами то поднималась, то опускалась.

— Ты как себя чувствуешь? — снова спросил его Уиттьер.

Стив открыл рот, чтобы ответить, но не произнёс ни звука.

— Бери мяч, — сказал Уиттьер.

Они вырвались из свалки. Стив поймал мяч и побежал. Но земля вдруг закружилась перед ним, как колесо, солнечный диск заскакал по небу...

Судья дал свисток. На поле вышел врач и посмотрел на неподвижное тело Стива.

— Не пытайтесь поднять его. Подождите носилки.

Запах был сухим и острым, дышать было больно. Стив открыл глаза: врач держал флакон у его носа. Нашатырный спирт. Медленно возвращалось сознание. Стив понял, что лежит на столе в тренерской комнате, недалеко от главной раздевалки. Рядом с озабоченным видом расхаживал Теннант. Стив вопросительно посмотрел на него.

— Игра закончилась вничью, — сказал Теннант. — Никто не открыл счёта.

Стив опять почувствовал приступ боли в плече.

— Ничья с командой Тулейн — не так уж плохо, — продолжал Теннант. — На большее мы не смели и надеяться.

Это сообщение не доставило Стиву никакой радости. Он был весь поглощён глухой нарастающей болью, комната снова поплыла перед его глазами. Стиву вдруг почудилось, что возле него сидит Джои и, как всегда, улыбается печальной и насмешливой улыбкой. Неожиданное открытие поразило Стива: у Джои было точно такое же выражение лица, как у той девушки со шрамом, которую Стив часто видел во сне. И тот же взгляд, чуть насмешливый и жалостливый. Странно, что он раньше не замечал этого сходства. Но теперь он ясно видел: взгляд у них один и тот же. Он стал рассеянно размышлять о том, что бы это могло значить. Когда Джои так улыбался, Стив всегда испытывал чувство вины и унижения, и, когда ему снилась та странная девушка, им овладевало то же чувство. Стиву хотелось ещё поразмыслить над этим странным совпадением, но в эту минуту взгляд его остановился на Эдди, и он возвратился к действительности. Эдди стоял в углу и говорил:

— Газеты расценивают этот результат как неожиданный. Он равносилен победе.

— Давайте-ка лучше сделаем рентген, — сказал доктор Комсток.

Он помог Стиву слезть со стола, и они прошли в комнату первой помощи.

— Ну, что там видно, доктор? — спросил Теннант.

— Расхождение сочленений. Не знаю, насколько серьёзное. Между костями, кажется, обнажён нерв — отсюда и боль.

Теннант озабоченно нахмурился:

— Когда же он сможет играть?

— Это я скажу лишь после того, как увижу снимок.

Комсток сделал рентгеновский снимок, заставил Стива принять несколько пилюль и дал целую коробочку этих пилюль с собой, на случай если из-за боли он не сможет спать. Потом доктор молча, не глядя, стал совать свои принадлежности в саквояж. Видимо, он был чем-то недоволен.

Теннант тихо, почти шёпотом сказал:

— Мне не следовало разрешать тебе возвращаться туда. Я, видно, сошёл с ума.

— Я же сам хотел, — ответил Стив.

— Нет, я просто сошёл с ума.

— Вы не виноваты. Я сам хотел идти.

— В том-то и дело, что сам хотел идти! Ты ведь героем хотел быть, чёрт возьми! — в ярости повернулся к нему Эдди.

Стив безучастно смотрел на него.

— Тебе непременно надо было это сделать! — кричал Эдди. — Тебе надо было выйти на поле, дурацкая твоя башка!..

Эдди вдруг смолк, потом тихо сказал:

— А, чёрт, кого тут винить! Не ты виноват, конечно, не ты... — Он повернулся к доктору: — Может быть, не так уж всё серьёзно?

— Может быть. — Комсток щёлкнул замком саквояжа. — Во вторник жду вас у себя в кабинете, Новак.

Стив кивнул и поплёлся в раздевалку, чтобы переодеться. В коридоре стоял какой-то человек.

— Новак...

Это был Доббс, блокировщик команды Тулейн. В обычном костюме он уже не выглядел таким большим, как на футбольном поле.

— Как ты себя чувствуешь, друг?

— Ничего, — ответил Стив.

— Я хотел спросить: ничего серьёзного? — Стив отрицательно покачал головой. — Ну, я очень рад, — с облегчением сказал Доббс. — Извини, что я охотился на тебя. Мы ведь считали тебя самым опасным.

— Ну, конечно. Всё в порядке.

Они вошли в пустую раздевалку. Стив открыл свой шкаф и начал расшнуровывать штаны. Левая рука не действовала, он неловко тянул за шнурок.

— Погоди, дай я помогу, — сказал Доббс. Он расслабил шнурок, потом выпрямился.

— Это ведь моя работа. У меня жена и ребёнок. Три года я служил в морской пехоте. Мне нужны были деньги, а они предложили сто пятьдесят долларов за то, чтобы я вывел тебя из строя.

Стив, рассеянно слушая, снял с себя набедренные подушки. «Сто пятьдесят долларов. Он получил сто пятьдесят долларов за то, что вывел меня из строя!» Стив не почувствовал ни удивления, ни отвращения, ни гнева; он не почувствовал ничего. Ему уже случалось слышать, что в некоторых колледжах платят игрокам большие суммы, если они выведут из строя «звезду» противника.

— Ничего. Обо мне не беспокойся.

Он достал из шкафа полотенце и медленно пошёл в душевую.

Стив вышел со стадиона. Он с трудом передвигал ноги. Повязка больно сдавила плечо; от пилюль, которые дал ему доктор, голова онемела и казалась деревянной.

На улице было темно, сыро и мрачно. Резкий ветер сердито шелестел последними листьями на ветвях деревьев. У тротуара стояла машина: его ждала Мелисса. Когда Стив открыл дверцу, Мелисса с беспокойством посмотрела на него.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ничего.

— Я, пожалуй, отвезу тебя в общежитие.

— Нет. Поедем в гостиницу. Я хочу туда.

Войдя в комнату Мелиссы, он прислонился к двери, согнувшись от боли.

— Болит? — спросила Мелисса.

Он не ответил, только закрыл глаза и плотнее прижался к двери, чтобы не упасть.

— Ляг.

Она помогла ему снять пальто, а когда он лёг на кровать, присела рядом и сняла с него рубашку.

— Ляг на живот.

Стив перевернулся, и Мелисса начала растирать ему спину. Лёгкими прикосновениями рук она массировала ему поясницу, где скопилась усталость, гладила спину, нежно растирала натруженную шею и бока.

Стив почувствовал, как напряжение постепенно ослабевает. Он поднял голову, чтобы взглянуть на Мелиссу. Боль исчезла, и на секунду ему показалось, что он победил, что он по-прежнему здоров и силён, но тут же на него вдруг напал панический страх: над ним нависла какая-то угроза, она здесь, в комнате, бьёт крыльями, как большая чёрная птица. Испуганный, он опустил голову и весь отдался размеренным движениям рук Мелиссы.

Спустя некоторое время Мелисса перестала его массировать и выпрямилась. Она закурила сигарету и стала смотреть на спящего Стива. Потом заплакала.

Глава двенадцатая

Следующий день был воскресный. Когда Стив около полудня возвратился в свою комнату на «Голубятне», Клейхорн стоял у окна. Он ждал его.

Они вместе пошли будить Уиттьера. Стив долго втолковывал ему, что он нужен им по важному делу. Наконец Уиттьер встал, сунул голову под душ, потом надел халат и ночные туфли и побрёл за ними в комнату. Больше там никого не было: Хауслер не появлялся в общежитии с прошлого вечера.

Стив рассказал о Клейхорне и о деньгах, взятых в часовне.

— Он был расстроен. Совсем растерялся и сам не знал, что делает. Деньги он где-нибудь достанет и вернёт. — Стив улыбнулся. — Бедняга испугался до полусмерти. Думал, что его предадут суду чести и приговорят к смертной казни на электрическом стуле.

Клейхорн тоже робко улыбнулся.

Уиттьер сидел на кровати Стива. Он провёл рукой по взъерошенным волосам и встал.

— Я сказал ему, что ты как-нибудь уладишь это дело с судом чести, — сказал Стив.

— Улажу?

— Ну да, скажешь им, что это нелепая случайность. Скажешь, что ты знаешь его, что он никогда ничего подобного не делал.

— Но ведь он сделал!

— Это из-за Лауры, — вставил Клейхорн. — Она замечательная девушка, ей-богу. Я хочу познакомить тебя о ней. Мы думаем пожениться.

— У его девушки большие неприятности в семье, — пояснил Стив. — Он хотел взять её оттуда. Он голову потерял от беспокойства и не знал, что делает. Ты им только объясни всё это.

Уиттьер покачал своей красивой головой.

— Он нарушил клятву. Пусть суд чести сам решит, как с ним поступить. Мы будем судить его по справедливости.

— Послушай, — сказал Стив, — ты ведь знаешь этих снобов. Они чертовски важничают. Хуже, чем университетское начальство. Его они наверняка угробят. Так почему бы тебе не помешать этому?

— Пожалуйста! — попросил Клейхорн.

— Собственно, сейчас об этом бесполезно говорить, — довольно сухо ответил Уиттьер. — Мы не должны вмешиваться до того, как начнётся судебное разбирательство, вам это известно.

Стив не сводил с Уиттьера глаз. Он не верил своим ушам.

— Что за чепуху ты городишь?

Клейхорн сказал:

— Ведь деньги-то я верну!

— Ты учишься в Джексоне достаточно долго и не хуже меня знаешь, что такое кодекс чести, — спокойно ответил Уиттьер, затем продолжал, повернувшись к Стиву: — Если Клейхорн нарушил клятву, то я уверен, у него найдётся достаточно мужества, чтобы понести наказание. Студент Джексона...

— Чёрт побери, Уит!.. — сердито перебил его Стив.

— Пожалуйста, помоги мне, — прошептал Клейхорн. — Я никогда ни о чём больше не буду тебя просить.

— Дело в принципе, — ответил Уиттьер. — Честь важнее, чем...

— Да брось ты мне проповеди читать! — с негодованием воскликнул Стив. — А что вы сделали в прошлом году с Брикером, когда он избил девушку? Его-то никто не судил! Да и как судить? Ведь он был президентом студенческого совета, важной персоной! Отец приехал и всё уладил. А Тенниель? Ведь его застали за списыванием вопросов к экзамену по химии в клубе «Сигма Чи». Однако под суд его не отдали. Братья по клубу поговорили с ним, и на этом всё кончилось.

— К этим делам я не имел никакого отношения.

— Послушай, но ведь Клейхорн — твой друг. Вы состоите в одной команде. Ну, ладно, взял он деньги. Так что же ты с ним теперь сделаешь?

Клейхорн был бледен как полотно, губы его дрожали.

— Выручи, Уит, — молил он.

— Честное слово, не могу, Клейхорн. Если бы мог что-нибудь сделать, не отказал бы. Но я ведь тоже давал клятву. Клялся честью...

— Чёрт возьми! — закричал Стив охрипшим от возмущения и злости голосом. — Уладишь ты это дело или нет?

Уиттьер открыл было рот, но тут же снова сжал губы. Потом спокойно сказал:

— Извините, не могу. Честное слово, не могу. — Он повернулся и вышел из комнаты.

Клейхорн медленно опустился на стул и заплакал.

— Что скажет мать? — прошептал он. — Что она скажет!

Стив попытался успокоить его:

— Слушай, мы пойдём к доктору Потерфилду. Вся команда пойдёт. Мы оправдаем тебя.

— А что я скажу матери? Ведь это убьёт её. — Клейхорн встал и, качаясь, направился к выходу.

— Куда ты?

— На работу, — уныло ответил Клейхорн. — Я ведь работаю по воскресеньям. Часовня открывается в полдень.

— Не отчаивайся, Клей. Мы что-нибудь придумаем.

— Ладно, — Клейхорн смотрел на Стива невидящим взглядом. — Понимаешь, Стив, её бьёт отец... Я говорю о Лауре...

— Не волнуйся, всё будет хорошо.

Клейхорн покачал головой и деревянной походкой зашагал к двери. Когда он вышел, Стив почувствовал сильную усталость. Комната показалась ему холодной и мрачной. Он сел и раскрыл учебник. Времени для занятий он так и не смог выкроить и по-прежнему отставал в учёбе.

Плечо снова начало пульсировать. Боль отдавала уже в локоть и в ладонь. Гнев и горькое разочарование охватили Стива, его пробирала дрожь. На кровати Клейхорна лежал саксофон. Стив встал и спрятал его в футляр. Потом он надел пальто и вышел из комнаты.

Был холодный октябрьский день. Молодой негр жёг листья, в воздухе пахло дымом. Тупая боль не отпускала ни на минуту, она напоминала голод. Стив быстро шёл по университетскому городку, сжимая кулаки, чувствуя, как боль сковывает тело. Воскресная служба в часовне уже закончилась, дорожки были безлюдны. Солнце скрылось за тучами. Злой ветер сорвал все листья с деревьев, и они стояли жалкие и голые; кирпичная стена зала Галлатина казалась чёрной за белыми колоннами.

Стив медленно обошёл вокруг главного здания. Оно всегда казалось ему каким-то особенным, очень чистым и истинно американским, он гордился этим святилищем науки. Но сейчас Стив с горечью оглядывался вокруг, остро сознавая, что он здесь чужак, одинокий и отверженный, что этот холодный, враждебный мир невидимыми узами связан с Уиттьером. Клейхорн не принадлежит к этому миру. Стив — тоже. Проклятый высокомерный мир с его голубой кровью и кодексом чести! Честь! Что означает это слово? Таким, как Уиттьер, легко. У них влиятельные отцы, у них счета в банках, у них друзья, которые могут поговорить с власть имущими и без шума уладить любое дело. Вот в чём их кодекс чести, вот какие у них традиции. Лучшего кодекса и не нужно!

Стив вдруг со всей ясностью понял, что он никогда не будет принадлежать к этому кругу. За то время, что он здесь, ему не раз уже давали почувствовать, что он не такой, как другие, и должен держаться в сторонке. Вспомнился вечер в клубе «Бета». Они надсмеялись над ним, отвергли его! Как он ненавидит их! Стив знал, что ему уже никогда не будет хорошо в Джексоне.

Стив повернул обратно и направился в город. Тупая боль в плече всё не проходила. У кафе Мэрфа ему встретились Хауслер и Лось Краузе. Они стояли на тротуаре. Хауслер оживлённо рассказывал что-то, а Краузе слушал с довольной улыбкой на лице.

— Моя старушка мать умела писать четырнадцатью разными почерками, а ты говоришь, мы были бедные! — говорил Хауслер.

Увидев Стива, он кивнул ему, не переставая говорить:

— Понимаешь, четырнадцать разных почерков! Она могла писать как угодно. Чёрт побери, когда в доме нечего было есть, мы жевали образцы её почерков.

Краузе, блаженно улыбаясь, кивал головой.

— Случалось, я колотил свою мать, когда мне были нужны деньги на пиво, — не унимался Хауслер. — Видишь, каким я был грубияном. Ты веришь мне, Новак? — Хауслер любовно похлопал Стива по плечу. — Винг-динг, настоящий винг-динг. — Он повернулся к Краузе. — Винг-динг — это птичка, которая летает по кругу и всё сужает и сужает круги, пока не замрёт на месте. — Хауслер улыбнулся Стиву. — Но я всё равно тебя люблю. И этого верзилу Краузе тоже люблю.

Хауслер взял Стива и Краузе под руки и повёл за угол, в переулок.

— Новак — лучший бегун на свете. Я такого в жизни не видывал. Правда ведь, лучший? — спросил он Краузе.

Краузе расплылся в улыбке. Хауслер отвесил почтительный поклон Стиву, потом выпрямился и извлёк из кармана пиджака бутылку.

— Отпей глоток, Новак.

Стив отрицательно покачал головой. Только теперь он понял, что оба его друга пьяны.

— Отпей же глоток! Ну! Отпей, а потом я.

Стив продолжал отказываться, но Хауслер насильно всунул ему в руку бутылку.

— Мы боевые товарищи, Новак. Мы непобедимы. Ты ведь никогда не подведёшь меня. Он меня не подведёт, а, Лось?

Стив поднёс бутылку ко рту и неожиданно для себя отпил глоток. Он не собирался пить, а лишь хотел поднести к губам горлышко, чтобы Хауслер отстал от него, и вдруг машинально открыл рот и глотнул. Неразбавленное виски обожгло горло, у Стива захватило дыхание, а потом горячая волна разлилась по всему телу.

Стиву показалось, что виски заглушает боль. Он снова припал к горлышку, отпил большой глоток и, поперхнувшись, сплюнул. Хауслер забрал у него бутылку, и они втроём вошли в кафе. По воскресным вечерам здесь было многолюдно и шумно. Перед тем как проводить на поезд своих подружек, приезжавших в Джексон на уик-энд, студенты обязательно вели их к Мэрфу. В одной из кабин громко и фальшиво пели песню о Миссисипи.

Стив прошёл за Хауслером и Краузе к стойке. Они заказали кока-колу и отошли в угол, потому что свободных кабин не было. Хауслер вынул бутылку и налил виски в кока-колу. Так они стояли в углу и пили виски с кока-колой, разглядывая сидящих в зале и прислушиваясь к их разговорам. Всем, казалось, было очень весело. Хауслер начал пространно рассказывать о доме терпимости в Сицилии. Говорил он очень громко и много смеялся, но никто в зале не обращал на него внимания.

Стив переводил взгляд с одного столика на другой, всматриваясь в молодых людей, в раскрасневшиеся, весёлые лица девушек. Зал был окутан дымом, то и дело слышались взрывы смеха. Потом лица вдруг словно прояснились сквозь пелену дыма и стали нестерпимо яркими. Стив увидел, какие у всех злые и насмешливые глаза и вежливые, кривые улыбки на губах. Здесь было очень душно... Нечем было дышать...

Стив шагнул от стены и встал, широко расставив ноги. В нём клокотал гнев.

— Очистить помещение! — рявкнул он.

В зале немного стихло. Все обернулись в его сторону. Стив обвёл взглядом зал и снова со злостью крикнул:

— Чёрт побери, я же сказал: очистить помещение!

Стив смутно помнил, что так кричал Мануэль, когда пора было закрывать бар. Стив смотрел на хорошо одетых молодых людей и их модных девиц. Ну и чёрт с ними! Будь прокляты все эти беты, феты, сигма чи, каппа сиги и прочая самодовольная сволочь.

— Очистить помещение! Вон отсюда! Все!

Хауслер понял идею. Она ему понравилась. Он не торопясь подошёл к ближайшему столику.

— Вы ведь слышали этого парня? Он сказал: очистить помещение!

Сидевший за столом рослый неуклюжий студент в очках посмотрел на Хауслера и беспокойно улыбнулся. Хауслер протянул руку, снял с парня очки и положил их на стол. Потом схватил его за отвороты пиджака, приподнял со стула и, размахнувшись, дал ему звонкую пощёчину. Парень побледнел, только щека покраснела от пощёчины. Он растерянно смотрел на Хауслера. Тот ударил его по второй щеке. Тогда студент поспешно схватил очки и, спотыкаясь, бросился к выходу.

Хауслер оглянулся. Стив, мирно улыбаясь, стоял у одной из кабин и, ухватившись руками за край стола, тянул вверх крышку, стараясь отодрать её. Гвозди с пронзительным скрипом вылезали из ножек стола. Сидевшие в кабине вскочили и, опасливо проскользнув мимо Стива, заторопились к выходу.

— Очистить помещение!

Из-за стойки вышел Мэрф. Он был потный от волнения и дрожащим голосом бормотал:

— Осторожно, ребята. Поберегите стулья. Осторожно!

Через пять минут кафе опустело. Хауслер и Краузе пинками выталкивали за дверь последних посетителей. Потом все трое сели за столик.

— Господи, что же вы наделали? — опасливо кружил возле них Мэрф. — Зачем вам это понадобилось? Господи, что же теперь будет?..

— Три стакана кока-колы, — прервал его Хауслер.

Они чинно сидели, облокотившись на стол, и с удовольствием осматривали пустой зал. Потом Стив встал и пошёл к выходу. За дверью, на тротуаре, громко переговариваясь, толпились студенты. Один за другим они оборачивались в сторону Стива. Он равнодушно встречал их враждебные взгляды.

— Ну, ладно, теперь можете входить, — миролюбиво сказал он и возвратился к своим товарищам.

Несколько студентов вошли, робко косясь на их столик.

— Да здравствует Ирландия! — провозгласил Хауслер. — Смерть шпионам и осведомителям!

Друзья выпили.

...Я проснулся и испугался. Я был совсем маленький, в комнате было темно и страшно. Я весь вспотел от страха и закричал: «Мама! Мама!» — Но никто не приходил. Кричу: «Мама!» — а никого нет.

...Потом я сел на кровать и заплакал. Пришёл отец, прижал мою голову к груди и стал говорить тихо и ласково...

...Богородице дево, радуйся...

Стив стоял в переулке, прислонившись к стене. Его рвало. Он сильно озяб, его пробирала дрожь, глаза слезились. Стив смутно сознавал, что портит свой элегантный пиджак.

В тот же день, поздно вечером, в часовне нашли тело Клейхорна. Он лежал на скамье в последнем ряду. Выстрелом из армейского пистолета калибра 0,45 ему пробило висок.

Он оставил записку, в которой просил прощения у матери и тщательно перечислял своё имущество. Одежду он завещал Красному Кресту, а саксофон — Армии спасения. Никто так и не узнал, где он достал пистолет.

Глава тринадцатая

Во вторник тело Клейхорна отправили домой. Университетское начальство действовало быстро и без шума. Студенческая газета ограничилась опубликованием на последней странице маленькой заметки в траурной рамке: «Трагическое происшествие».

Стив и Хауслер уложили вещи Клейхорна, чтобы отправить их его матери. Стива мучили угрызения совести, как будто это он был виновником случившегося. Чувствовал он себя одиноко и подавленно: ему казалось, что всё это происходит в кошмарном сне.

В середине дня Стив отправился на приём к доктору Комстоку, который должен был окончательно выяснить, насколько серьёзно повреждение плеча. Эдди и Теннант Проповедник были уже там.

Комсток пригласил их в свой кабинет и указал на стоявшие вдоль стены стулья с прямыми спинками. Все сели.

— Как ужасна эта история с Клейхорном, — горестно сказал Комсток. В его молодом красивом лице было что-то актёрское, он словно разыгрывал роль. Потом он с виноватым видом кашлянул, прикрыв рот ладонью — тоже как на сцене, — и шагнул к своему письменному столу.

Стив сидел бледный, в напряжённом ожидании; рядом сгорбился Теннант, старый и усталый. Эдди короткими нервными затяжками курил сигарету.

— Ну, так я смотрел рентгеновский снимок, — сказал Комсток. — Как я и думал, разошлись сочленения. Собственно, могло быть и хуже.

— Насколько это серьёзно? — спросил Эдди.

— Если лечиться и соблюдать покой, примерно через год всё должно зажить. Если не заживёт, придётся делать операцию. В таких случаях трудно сказать что-либо определённое.

Теннант облизал пересохшие губы.

— А он... А в футбол он играть сможет?

— Возможно, да. — Комсток в раздумье склонил голову. — Несколько лет назад в Джорджии играл один парень... Кажется, фамилия его была Синквич... Так он играл с разбитой челюстью, скреплённой проволокой. И не просто играл, а выступал за сборную Америки. А в тридцатых годах был в Корнельском университете, где я тогда учился, некий Ферраро. Он три года играл с повреждённым плечом. Носил скрепу. Очень эффектное зрелище. Словно горбун из «Собора Парижской богоматери».

— Парижская богоматерь! — со смешком воскликнул Эдди. — Чудеса, да и только!

— И Новак, вероятно, сможет играть, — продолжал Комсток. — Только я не советую ему это делать: расчленение может настолько расшириться, что плечо утратит гибкость на всю жизнь. Не исключено, что тогда и рука частично потеряет работоспособность. Иногда в таких случаях помогает хирургическое вмешательство, но гарантии радикального излечения нет.

Стив встал и повернулся к Эдди.

— Ну, всё ясно...

— Вот беда-то, — сказал Эдди. — Никогда не думал, что так получится. Я ужасно огорчён, сынок.

— Приходите завтра, Новак, и мы начнём процедуры, — сказал Комсток.

Когда они вышли на улицу, Теннант сказал:

— Можешь быть уверен, что тебе будет предоставлено самое лучшее лечение. Это я гарантирую.

Больше он ничего не сказал, только кивнул Эдди головой, повернулся и пошёл в другую сторону, тяжело шаркая ногами. Чёрное пальто болталось на нём, как на вешалке.

— Можно считать, что этот человек уже потерял работу, — сказал Эдди. — Рухнула его последняя надежда. Без тебя ему нечего и мечтать о победе над Алабамой. Хорошо, если его команда выиграет хоть ещё одну встречу в этом году.

— Как ты думаешь, следует мне играть? — спросил Стив.

— Чтобы помешать им выбросить Теннанта на улицу? Не сходи с ума. Ты ему не поможешь. Он уже старик, должен же когда-то ему прийти конец. Рано или поздно такая судьба постигает всякого футбольного тренера. Теннанту ещё повезло, он долго тянет.

Они дошли до угла.

— Эх, напиться бы, да и не трезветь до конца дней своих! — хриплым, упавшим голосом сказал Эдди, повернулся и пошёл в сторону.

Стив постоял немного, глядя ему вслед, потом направился в университетский городок. Когда он стал взбираться по лестнице на свою «Голубятню», плечо заныло ещё сильнее; Стив чувствовал себя несчастным и слабым.

Все обитатели дома были на занятиях. Стиву вдруг нестерпимо захотелось повидать Мелиссу. У него бешено заколотилось сердце, когда он подумал, что Мелисса, может быть, пришла и ждёт его наверху. Стив заставил себя идти медленно, думая о том, как он сейчас откроет дверь и увидит её.

Он распахнул дверь и, уже чувствуя, что Мелиссы нет, стал всматриваться в полумрак комнаты: на стуле у письменного стола смутно виднелась грузная фигура Маккейба.

— Входи, — приветствовал его попечитель.

Он подождал, пока Стив разденется. Стив снял пальто и пиджак, развязал галстук, расстегнул ворот рубашки.

— Садись, — сказал Маккейб.

Стив сел на кровать. Почему-то Маккейб вызывал у него чувство неприязни.

— Чего вы хотите? — спросил он его устало и враждебно.

— Как ты себя чувствуешь?

Стив не ответил.

— Я только что встретил Теннанта. Он говорит, что ты не хочешь играть с Алабамой.

— Я не могу играть.

— Врач этого не сказал.

— Он сказал, что играть опасно.

— Я сам говорил с врачом.

— Он сказал, что я могу остаться калекой на всю жизнь.

— Он сказал, что игра связана с некоторым риском. Чёрт побери, люди всегда рискуют, выходя на футбольное поле.

Стив устало сказал:

— Пусть будет так. Но я всё равно не хочу играть.

— Почему? Из-за Клейхорна? Жаль, что с ним так получилось. Попросили бы меня, помог бы.

— Знаю. Нет, не в Клейхорне дело.

— В чём же тогда? — допытывался Маккейб.

— Да всё вместе взятое. Университет, игра... Опротивело мне это проклятое место. И футбол опротивел.

— Это пройдёт. Тебя перетренировали. Слишком большое напряжение. Тебе нужен отдых. Возьми завтра свободный день. Я договорюсь с Теннантом.

— Нет.

— А ты слушай, что я говорю. Пару ночей поспишь хорошенько, и всё пройдёт. Самому захочется играть. Я пришлю врача, мы закажем специальную скрепу для твоего плеча. Ты будешь играть против Алабамы и покажешь, на что способен. Эта ничья с командой Тулейн привлекла к нам всеобщее внимание. Корреспонденты съедутся со всего восточного побережья. Такой случай выпадает лишь раз в жизни.

Стив покачал головой:

— Зря уговариваете.

Маккейб взял свою трость, встал со стула и, хромая, подошёл к Стиву:

— Разве я о тебе не заботился? Деньги давал, подарил автомобиль. Выступишь против Алабамы, и тебя покажут в кино, все газеты страны будут писать о тебе. Чёрт возьми, плечо твоё, наверное, выдержит, и ты сможешь играть в течение всего сезона. А в следующем году у нас будет такой график встреч, какого никогда ещё не бывало. Ещё раз встретимся с Алабамой, потом, может быть, с Мичиганом или с Армией. Вот тогда тебе представится возможность попасть в сборную Америки. Выйдешь в люди и будешь сам себе хозяин. Поступишь в профессиональную команду или станешь тренером. Или будешь работать у меня, я тебя устрою на любую работу.

Стив сжал губы и сидел, не двигаясь. Только сейчас он понял, кем он был для Маккейба. Всё очень просто: в нём видели лишь футболиста. Больше он ничего не значил. И то, что играть сейчас было для него равносильно гибели, нисколько Маккейба не беспокоило. Он знал, что так могло случиться, для этого он и купил его. Да, именно купил. Эдди выразился предельно точно: футболистов покупают, как товар!

— Я потратил много усилий на создание команды, — сказал Маккейб. — Она стоила мне и денег, и времени, и сил. Пока что мы только подготавливались, но теперь настало время действовать, пора начинать. Скоро, чёрт побери, вся страна узнает про нас! Ты нам нужен, и ты будешь играть. Не за честь университета, не за Клейхорна и всякую там чепуху. Ты будешь играть потому, что не умеешь делать ничего другого.

Маккейб стоял, опираясь на трость. Лицо его исказила уродливая гримаса.

— Во что ты превратишься, если бросишь играть? В ничто! — резким, пронзительным голосом говорил он. — Ты ведь ничего не знаешь. Два года тебе натягивали отметки, чтобы ты числился студентом. Если даже ты удержишься и кончишь университет, какая в этом польза? Одним безвестным поляком со степенью будет больше — вот и всё. Ты не сможешь конкурировать с теми, кто учился как следует. По протекции ты тоже никуда не поступишь: никто не станет за тебя хлопотать, все тебя забудут. Ты только начинаешь играть и не приобрёл ещё достаточной известности. Ну, может быть, один-два человека будут помнить, что ты когда-то играл в футбол. Ты кончишь тем, что будешь на посылках, как Рыжий Эванс.

Стив встал, побледнев от гнева.

— Убирайтесь вон!

Но тут же с болью в сердце он осознал, что Маккейб прав. «Я попал в ловушку, — в бессильной ярости подумал Стив. — Только варварски, бесцельно растратил свои силы, и теперь для меня нет пути назад».

Маккейб взглянул на него.

— Ты будешь играть. Ничего другого ты не умеешь. Это твоя жизнь, — почти ласково сказал Маккейб и направился к выходу. — Возьми свободный день. Поспи немного — тебе станет лучше.

— Убирайтесь отсюда! — крикнул вслед ему Стив сдавленным, дрожащим голосом.

Стив нашёл Теннанта в тренерской комнате на стадионе.

— Я буду играть с Алабамой.

— Маккейб говорил мне, — ответил тренер и взглянул на Стива печальными глазами, темневшими на бледном, исхудалом лице. — Мы заказали для тебя скрепу.

— Спасибо.

Говорить, кажется, было больше не о чем. Стив повернулся, чтобы уйти.

— Стив... — остановил его Теннант. — Если ты не хочешь играть, скажи. Так и скажи. В ту встречу с Тулейн мне хотелось выиграть. Я допустил ошибку, разрешив тебе снова выйти на поле. Слабый у меня характер — вот в чём беда. Но я работаю тренером уже много лет и люблю футбол. Никогда в жизни я не причинял своим ребятам вреда сознательно.

— Знаю, — сказал Стив. — Я сам хочу играть и ответственность беру на себя.

— Скажи лишь слово, и я заступлюсь за тебя. К Маккейбу пойду. Пусть делает, что хочет... — Стив направился к выходу. — Если я могу чем-нибудь помочь...

— Нет. Помочь вы ничем не можете.

Стив прошёл по коридору в раздевалку, надел форму, вышел на поле и, не спеша, осторожно побежал по дорожке. Уже это усилие до крайности утомило его.

Его нагнал Хауслер и легко побежал рядом. Глядя на напряжённое лицо Стива, он сказал:

— Брось ты это дело. Ты себя окончательно угробишь.

Стив пошёл шагом.

— У Теннанта нет другого нападающего.

— Да-а, трудное у него положение. Хочешь его выручить?

— Местрович не может пасовать. Больше некому.

— Почему же ты должен стать жертвой?

— Потому что я так хочу, — отрезал Стив.

— Ладно, — сказал Хауслер. — В таком случае можешь заказывать по себе панихиду.

После тренировки Стив, обессилевший и подавленный, сидел на скамье и смотрел, как переодеваются его товарищи. На боку у Хауслера он заметил огромный безобразный кровоподтёк, на локоть была наложена упругая повязка. Краузе слегка прихрамывал: в игре с Тулейн ему разбили колено, и оно ещё не пришло в норму. У всех игроков на теле были видны ссадины и шрамы, на многих белели повязки. Раньше Стив об этом как-то не думал, но теперь он вспомнил, что так было всегда, даже в те времена, когда он играл в средней школе. После второй и третьей встречи в команде не оставалось игрока, который бы не имел повреждений.

Пришёл Теннант с Фолком — другим тренером. Фолк держал в руках скрепу — широкую кожаную подушку с мягкой резиновой прокладкой. Теннант помог Стиву снять фуфайку, а Фолк приложил скрепу к плечу и затянул её ремешками. Что-то бормоча, он просунул под подушку свои толстые пальцы, проверяя, хорошо ли она облегает плечо.

Теннант подозвал Хауслера.

— Ну-ка ударь его. Ударь прямо по плечу. Посильнее.

Хауслер посмотрел на скрепу, потом перевёл вопрошающий взгляд на Стива. Затем он шагнул вперёд и что есть силы ударил кулаком по подушке. Стив едва ощутил удар. В раздевалку вошёл Эдди Эйбрамс и молча стал наблюдать.

— Сам сконструировал, — сказал Фолк. — Неплохо, а?

Эдди посмотрел на Фолка и на Теннанта, потом повернулся к Стиву.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказал он и вышел.

Стив прошёл за ним по коридору в комнату первой помощи.

— Что это такое? Зачем понадобилась скрепа? — спросил Эдди.

— Чтобы я мог играть.

— Сукин ты сын! Несчастный, слабохарактерный сукин сын, — тихо сказал Эдди, зло щуря глаза. — Теннант, конечно, поплакал в жилетку, рассказал о жене и детях, и ты не можешь допустить, чтобы старик потерял работу? Решил играть с Алабамой и окончательно угробить себя.

— Теннант тут ни при чём. Он мне ничего не говорил.

— В чём же тогда дело? Университет? — с ехидством спросил Эдди. — Добрый старый Джексон? Наслушался, как они поют «Альма матэр», растрогался и считаешь теперь, что должен пойти и умереть за добрый старый Джексон?

— Не в том дело.

— Ведь ты просто свихнулся из-за этого Джексона, — продолжал Эдди тихим раздражённым голосом. — Возомнил себя одним из этих лоботрясов. Ты говоришь, что и сам всё понимаешь, а на самом деле ты не понял ничего. Не спорь! Я наблюдал за тобой. Чёрт возьми, я видел, как ты вёл себя на этих банкетах! Они делали из тебя героя, и тебе это нравилось. Ты думал, что и вправду герой... Конечно, тебе сильно не повезло. Так выйди из игры! Ты никому ничего не должен. Никто не оказывал тебе благодеяний. Наоборот, Маккейб сам рассчитывал извлечь из тебя пользу.

Стив озадаченно посмотрел на Эдди.

— Как это «извлечь пользу»?

— Разве ты не знаешь? — Эдди вытаращил глаза от удивления. — Неужели и в самом деле не знаешь?

— А что знать-то?

— Так ведь Маккейб использовал тебя, команду и весь университет для того, чтобы создать свой политический аппарат! Он устраивал банкеты с участием бывших питомцев университета, чтобы сплотить их всех вокруг доброго старого Джексона и доброго старого Маккейба. Благодаря этим банкетам он привлёк на свою сторону таких людей в штате, которые раньше смертельно его ненавидели. Он стремится стать вершителем судеб, хочет провести своего человека в губернаторы!

Стиву всё стало ясно ещё до того, как Эдди кончил говорить. Он вспомнил бесконечные совещания в номере Маккейба, вспомнил разговоры на банкетах и званых вечерах. Господи, как он был глуп! Ничего-то он не понимал.

— Ну, хорошо, — продолжал Эдди. — Каждый человек вправе рассчитывать на доход от своих денег, если при этом он не превращает тебя в скотину и не гонит на убой. Но если он именно этого добивается, чего ради ты будешь играть? Ради аплодисментов? Ради того, чтобы твоё имя было написано на почётной доске?

— Нет. Это не имеет значения, — медленно проговорил Стив, — теперь уже не имеет. Я просто должен играть.

— Ты лучше о себе подумай! — закричал Эдди. — Оставь им эту славу, пусть они хвастают ею.

Стив покачал головой.

— Я должен играть. Играть для себя — и ни для кого другого. Маккейб пробовал распалить меня, чтобы я опять захотел славы, но я готов был убить его. И всё же в одном он был прав: без футбола я ничто. — Стив беспомощно развёл руками. — Я никогда не стану инженером, я никем не стану. Для этого у меня нет ни денег, ни связей, на которые я мог бы рассчитывать. Если я брошу играть, то превращусь в ничто.

— Ну и что же? Вернёшься к тому, с чего начал. Ты ничего не потерял.

— Три года, — тихо сказал Стив. — Я потерял три года.

— Будь умницей, сынок.

— Не умница я. Будь я умницей — давно уже понял бы всё.

Эдди посмотрел на него, часто заморгал и с отчаянием в голосе сказал:

— И я был таким же, как все! Помогал им толкать тебя к гибели. Бог мой! Сколько же слабовольных негодяев на земле.

Эдди отвернулся, и Стив пошёл обратно в раздевалку.

В пятницу ударил мороз. С запада подул сухой ледяной ветер, земля стала твёрдой как камень. В субботу утром выпал небольшой снег, а потом из-за туч вышло яркое холодное солнце.

Стив выбежал на поле, стуча шипами по твёрдому грунту. Скрепа выпячивалась из-под фуфайки уродливым горбом. Он видел, как приглядываются к нему игроки Алабамы, знал, что резко выделяется из-за этого горба и будет теперь служить прекрасной мишенью. Заняв своё место, Стив стал ждать, когда его охватит знакомое чувство напряжённого волнения. Но волнение не приходило. Стив озяб, ему казалось, что он очень маленький и одинокий. До него не доносилось ни единого звука, на трибуны он не смотрел. Потом он увидел, как на пятидесятиярдовой линии Уиттьер встретился с капитаном команды Алабамы, и машинально отметил, что право подачи мяча досталось Джексону.

В первые минуты игры Стив передвигался как во сне. Команда Алабамы играла очень энергично. Её игроки упорно рвались вперёд. Защитники Джексона никак не могли удержать своих позиций. Их оттеснили на двенадцатиярдовую линию, и там они с трудом отбивали атаки Алабамы.

Получив мяч, Стив начал прорыв из зоны нападения. Защиту противника поддерживал центральный нападающий. Он бежал на Стива слева, откуда его не было видно из-за скрепы. Когда наконец Стив заметил его приближение, увернуться от удара было уже невозможно, и он тяжело грохнулся на обледенелый грунт. Боже, какая страшная боль! Стив с горечью понял, что скрепа его не спасёт. Сотрясение для него было страшнее удара.

Боль была нестерпима, но Стив снова взял мяч и побежал. И в тот же миг перед его глазами выросли фуфайки Алабамы. Стивом овладело чувство обречённости. Ещё секунда, и он был сбит с ног. Падая, Стив почувствовал, как кто-то ударил его коленом в грудь, норовя попасть в плечо. Удар был явно преднамеренный. «Вот тебе, сволочь!» — прошипел защитник Алабамы и ударил ещё. Стив услышал страшный, отвратительный звук, как будто внутри у него что-то разорвалось; боль отдавалась во всём теле и в голове — казалось, у него сейчас глаза выскочат из орбит. Он закричал от смертельного ужаса и боли, и его поглотила темнота — необъятная, удушающая...

Потом в темноту проник свет, в тумане появилось чьё-то лицо, чей-то голос сказал:

— Помогите ему встать.

С этого момента начался сплошной кошмар. Всё в его сознании спуталось и перемешалось: лицо Уиттьера в свалке, отдалённое эхо его голоса, слова команды. Стив чувствовал себя странно: он словно потерял способность бегать и глупо стоял с мячом в руках, ожидая, когда его собьют с ног.

Но вот, кажется, объявили перерыв. Теннант с беспокойством спрашивал:

— Ты в порядке?

Кто-то, кажется Фолк, дал ему пару пилюль с кодеином. Он положил их в рот и разжевал. Пилюли были сухие и горькие, их трудно было проглотить.

Стив спросил Хауслера, какой счёт.

— Тринадцать — ноль.

Значит, команда Алабамы забила два гола, но когда, Стив не помнил.

Потом Стив блуждал где-то в стороне, не зная, куда делись все остальные. Творилось что-то непонятное. К нему подошёл Хауслер, взял за руку и привёл туда, где выстроились игроки.

Стив бессмысленно улыбался и плакал. Слёзы текли по щекам в рот. Потом раздался дикий, пронзительный свисток. Подошёл Уиттьер и стал шевелить губами, словно говорил что-то. Наконец до Стива дошло:

— Ты выведен из игры. Тебя заменил Местрович.

Стив долго, мучительно долго, шёл за боковую линию поля. В раздевалку он не захотел идти, сел на скамейку и стал смотреть. В течение второй половины игры команда Алабамы забила ещё три гола. Это был полный разгром.

Стив сидел на скамье, устремив бессмысленный взгляд на поле, и кутался в одеяло, чтобы согреться.

Глава четырнадцатая

Стив встал с белого металлического табурета и вышел за дверь посмотреть, не идёт ли врач. Больничный коридор был пуст. Потом в конце его появилась медсестра. Гулко стуча каблучками и шурша накрахмаленным халатом, она прошла мимо Стива. В маленькой тележке, которую она катила перед собой, тихо позвякивали флаконы.

Стив вернулся в кабинет и опустился на стул. В полуоткрытую дверь он видел висевшие в коридоре часы. Половина восьмого. Уже три часа прошло с тех пор, как его привезли сюда со стадиона. Комсток сделал ему рентгеновские снимки, и теперь он ждал результата. В кабинете стояли только обшитый чёрной кожей стол для осмотра больных, табурет да небольшой закрытый шкаф. В углу был умывальник, краны которого действовали при помощи ножных педалей. Ещё здесь были белые стены. Белые стены неумолимо окружали Стива. И вдруг перед его глазами на стене, как на экране, поплыли изображения — давно забытые картины детства, какие-то сцены, эпизоды, лица. Иногда изображения получались словно срезанными, как бывает, когда диапозитивы неправильно вкладывают в волшебный фонарь.

Стиву хотелось забыть обо всём, ни о чём не думать. Когда-то он читал рассказ об узнике, который, чтобы не сойти с ума, подсчитывал трещины в раковине умывальника. Каждое утро он изо всех сил бил каблуком ботинка по раковине, а потом целый день ждал наступления вечера, чтобы заново сосчитать число трещин.

Стив сидел, устремив взгляд на сверкавшую белизной раковину: на ней не было ни единой трещины. Вдруг всё поплыло перед глазами, его слегка поташнивало. Врач дал ему дополнительную дозу кодеина, но он уже переставал действовать, и боль начинала протягивать свои щупальца к плечу. Стив молил бога о том, чтобы она не возвращалась. Он с горечью сознавал, что повреждение у него тяжёлое и что играть он больше никогда не сможет. Стив старался убедить себя в том, что рад этому. В конце концов, футбол уже перестал быть спортом. Это уже не та весёлая, задорная игра, которую он любил в детстве. Она превратилась в изнурительный, подневольный труд. Всё равно что копать канавы или работать на красильной фабрике. Ты работаешь, а кто-то другой пользуется плодами твоей работы. Маккейб, например, пользуется, Эдди пользуется и Теннант тоже. Хотя нет, Теннант не пользуется. Этому дали по шее, уже сожрали его, будь они прокляты!

Стив снова и снова твердил себе, что рад покончить с футболом. Но на самом деле радости не было. Стива мучил страх, он чувствовал себя совершенно беспомощным, как это бывает в кошмарном сне. Боль нарастала, она раздирала плечо.

Стив смотрел на часы в коридоре. Что-то они ему напоминали, Что-то важное, давно забытое. Ах, да! Дома, в кухне над плитой, висели старые часы. Когда-то они были белыми. А теперь краска потрескалась и пожелтела. Они тикали громко, с резким металлическим звоном, словно обвиняли кого-то. Стив не хотел о них думать. Он ни о чём не хотел думать.

Но в памяти упорно всплывала домашняя кухня, залитая жиром плита, закопчённый стол, покрытый грязной клеёнкой, полки, уставленные бутылками, жестяными банками и мятыми бумажными пакетами. Осень. Он приходит домой после школы. Уже поздно, что-то около семи или восьми. На нём старый голубой свитер, в руках книги. Не любил он приходить домой в эту неприбранную кухню, где в раковине лежат грязные тарелки, оставленные Джои после завтрака, а на том конце стола, где отец приготовлял себе бутерброды, валяются хлебные крошки и обрезки колбасы... Стив всё так живо помнил. Вот он кладёт книги и начинает прибирать кухню. Это была обязанность, возложенная на него отцом и Джои. Ненавидел он эту обязанность, ненавидел кухню! Даже сейчас ему было противно вспоминать о ней. Но он всё-таки убирал её, выбрасывал куски чёрствого хлеба, мыл тарелки Джои, подметал пол. Потом он брал прокисшее посудное полотенце, отжимал его и вытирал стол. Пока он убирал кухню, темнело, и тогда дом казался ему ещё пустыннее и тише, а тиканье часов только усугубляло эту зловещую тишину. Стив распахивал дверь и, стуча подмётками по лестнице, бросался вон из дому.

А вот он стоит возле площадки на Семнадцатой авеню и смотрит, как старшие ребята играют в футбол. Сумерки. Стив стоит один и слушает слова команды, топот ног, шум схваток. Однажды в конце игры Стив робко спросил пробегавшего мимо него Нэки Парелли:

— Можно поиграть?

Нэки взглянул на него и проворчал:

— Иди отсюда, щенок. Убирайся. Иди домой, мама зовёт.

— Да она умерла у него, старуха-то, — сказал Джо Фини.

Нэки пожал плечами:

— Ах, она умерла?! Ну, так она зовёт его из могилы. — Он снова повернулся к Стиву: — Иди, иди, убирайся отсюда!

Но Стив не двигался с места. Нэки снова увлёкся игрой, а он всё стоял, сжимая кулаки от обиды, с трудом сдерживая слёзы. Было холодно, губы у Стива посинели и дрожали, но домой он не шёл.

Скоро стало совсем темно, игра закончилась, и ребята разошлись по домам в свои светлые кухни, где так вкусно пахнет. Стив побрёл к себе. В доме было по-прежнему темно и пусто. Сердце защемило от знакомого страха. Стив включил в кухне свет и быстро прошёл по коридору в гостиную. Он зажёг на столе лампу и свернулся калачиком на полу, в кругу света, падавшем от лампы. У Стива была своя давняя игра: сидя в кругу света, он воображал, что находится на неприступном острове-крепости, куда не могут пробраться страшные призраки пустого дома. В доме было очень тихо. Стив сидел неподвижно. В такие минуты он ненавидел дом, ненавидел отца и Джои, которые так долго не приходили.

Господи, какая тишина! Как в могиле. И вдруг раздался дикий визг. У Стива остановилось сердце, он бросился ничком на пол, в ужасе заткнув пальцами уши. Визг не утихал — скрежещущий, зловещий. Но вот раскрылась дверь с чёрного хода и визг оборвался. Послышался голос отца:

— Стив!

Стив сидел, оцепенев от страха, на светлом пятне на полу. Отец вошёл в гостиную.

— Что случилось? — спросил он, увидев бледное лицо Стива. — Что случилось? — Потом он понял, в чём дело. — Да это же часы в кухне! Это будильник звенел.

Стив с трудом приходил в себя. И вдруг, охваченный яростью, он вскочил на ноги, бросился на отца и стал колотить его кулаками в грудь. «Ненавижу тебя!» — кричал он. Потом, спотыкаясь, побежал на кухню, схватил будильник и швырнул его на пол. Стекло разбилось. Стив поднял будильник и снова швырнул на пол. Он бросал его несколько раз. Отец пытался успокоить мальчика, но Стив вырвался из его рук.

— Не трогай меня! — истерически крикнул он и побежал в свою комнату. Громко хлопнув дверью, Стив бросился на кровать и зарыдал в бессильной ненависти...

Здесь, среди голых больничных стен, в какие-то несколько секунд озарения раскрылась перед Стивом вся правда его жизни. Он убегал! Он всегда от чего-нибудь убегал: от отца, от Джои, от дома, от жестокого сознания, что у него умерла мать. Стив судорожно перебирал в памяти воспоминания детства, как в тумане всплывал один эпизод за другим. Да, это правда! Он ненавидел свой дом, ненавидел вечную нужду, ненавидел одиночество. Он ненавидел всех, кто был с этим связан, даже отца и Джои. Он стыдился их, он хотел убежать. Он был просто одержим мыслью о побеге. И вот футбол открыл перед ним эту возможность. Когда его первый раз приняли в игру, он был вне себя от радости. Наконец-то он среди этих уверенных в себе ребят, да они ещё хвалят его! Стив стал играть каждый день, и ему уже не надо было уходить в пустой дом. У него появились друзья: Джейк Ангер, Джо Секулович, Ноуз Кео. После футбола он шёл к ним и сидел с людьми, в их тёплых квартирах, до тех пор, пока не возвращался отец и Стив наверняка знал, что не будет дома один. Иногда он водил своих новых друзей к себе домой. С ними он входил в квартиру без страха. Стиву вспомнился весёлый вечер, когда он привёл к себе Джейка и Ноуза. Они достали из чуланчика отцовское вино, выпили по глотку и стали разыгрывать из себя пьяных — шатались, натыкались на стулья, что-то бессвязно бормотали, давясь от смеха.

В последующие годы Стив увенчал себя лаврами лучшего футболиста, у него появилось много товарищей. Дома он замечал, что становится любимцем отца, в то время как Джои постепенно отходит на второй план. Вот тогда-то и появилось в нём смутное чувство вины — перед Джои и перед отцом. Он уже тогда вынашивал тайную мечту о том, как он вырвется из Белых Водопадов на свободу, в неведомый сверкающий мир. А на тонких губах Джои появилась укоризненная улыбка. «Ты стыдишься своего положения, — как бы говорил он. — Стыдишься бедности. Стыдишься родного отца». Видимо, этот немой упрёк Джои и вызывал не раз повторявшееся сновидение: его укоризненная улыбка воплотилась в воображении Стива в эротический и трагический образ изуродованной девушки.

И всегда одиночество, всегда страстное желание бежать...

Футбол служил ему убежищем, это был солнечный мир, встречавший его весёлым шумом голосов. Стив не представлял себя вне этого мира. И вот теперь... Стива снова охватил панический страх — неужели он никогда уже не будет играть?! Стены его спасительного мира рухнули, и он снова остался один посреди необъятной пустоши, с отчаянием всматриваясь, за что бы ему ухватиться — за дерево, за камень или за кого-нибудь, кто бы утешил его...

Ах да, университет! У него есть ещё университет. Теперь ему ничто не помешает учиться. Он будет заниматься с утра до поздней ночи, он наверстает упущенное. Мегрот ему поможет. Ещё не всё потеряно, он будет учиться и станет инженером.

Нет, не станет он инженером. Он уедет из Джексона. Этот университет стал ему противен. В нём воплотилось всё уродливое и непонятное, с чем Стив успел столкнуться в жизни; здесь развеялась его глупая, мальчишеская мечта о том, что он сможет проникнуть в изысканный, аристократический мир; теперь он знал, что этот красивый мир существовал только в его воображении. Покрытые плющом стены и флаги в часовне — это подделка; древние традиции давно умерли и лежат в могилах вместе с благородными старыми братствами. Ничего не сохранилось от тех времён, кроме книг и аудиторий. Да остались ещё снобизм Уиттьера и честолюбие Маккейба. Остальное всё умерло, как умер Клейхорн.

Стив в отчаянии уставился на белую стену больничной приёмной. Куда теперь идти? На что надеяться? Где найти пристанище в этом пустом мире? Ах, да, Мелисса! Он пойдёт к ней. Они уедут вдвоём: в Норфолк, Ричмонд или ещё куда-нибудь. Неважно куда. Стив найдёт себе работу, и они вместе начнут новую жизнь.

В коридоре послышались мягкие шаги, и в приёмную вошёл Комсток с пачкой рентгеновских снимков в руках. Сейчас он играл роль энергичного, преуспевающего молодого человека. Его красивые волосы были взъерошены, на мальчишеском лице сияла ничего не значащая профессиональная улыбка.

— Так вот, Новак...

Стив встал.

— Ну как?

— Боюсь, что дела плохи.

— Насколько плохи?

— Вам потребуется длительный отдых.

— И никакого футбола?

— И никакого футбола. Очень жаль. Я был одним из ваших болельщиков. Никогда не забуду, как вы играли в прошлом году с Западной Виргинией.

Что там у меня? Перелом плеча?

— Пожалуй, даже хуже. Сильно разошлись кости. — Доктор Комсток в нерешительности замолчал.

— Что ещё? — спросил Стив.

— Одно связано с другим. — Комсток всё ещё обаятельно улыбался. — Тут много всего: растяжение мышцы, повреждение связок... Что-то с коленом, но, может быть, это лишь глубокий кровоподтёк. Вообще очень много кровоподтёков. Всякий раз, когда я вас осматриваю, я нахожу что-нибудь новое. Вы весь... избитый.

— Одним словом, расползаюсь по швам, — сказал Стив.

— Всё дело в том, что вам нужен отдых.

— Конечно. — Стив старался говорить спокойно, но в голосе его прозвучала горечь.

— Очень жаль, право, — сказал доктор и непонятно зачем добавил: — Знаете, моя мать тоже ходила на стадион...

— А плечо когда-нибудь будет действовать?

— В своё время — да. Разумеется, не так хорошо, как раньше. Боюсь, что большую нагрузку не выдержит.

Стив нетерпеливо кивнул. Теперь ему хотелось уйти. К Мелиссе. Скорее!

— Боюсь, что довольно долго вы будете чувствовать боль, — сказал доктор Комсток.

Он всё время добавлял это «боюсь», как будто извинялся за неприятный диагноз.

— А операция поможет? — спросил Стив.

— Возможно. Точно сказать пока трудно. Наложим гипс и посмотрим, что получится. Надо, чтобы с месяц вы совершенно не двигали плечом.

Вошла сестра с тазом и бинтами. Она достала из шкафа большую коробку и начала приготовлять гипсовый раствор. Потом Комсток стал ловко накладывать на плечо Стива пропитанный гипсом бинт.

— Отдых — это главное, — мягко продолжал говорить он. — К сожалению, многие этого не понимают. Объясняешь им, а они думают, что ты просто не знаешь своего дела. Они хотят лекарств. Дай им пенициллин, дай сульфапрепараты, и они будут счастливы. Психологический момент. Большинству пациентов, даже если они совершенно здоровы, надо давать хотя бы аспирин или ещё что-нибудь, чтобы поддержать их веру в медицину. Дай им пилюль, и они довольны. Но в случае с вами отдых — действительно главное.

Когда он кончил свои наставления, гипс уже достаточно высох. Стив оделся.

— С неделю походите так, а потом посмотрим...

Когда Стив вышел из больницы, на улицах Женевы всё ещё было людно. Уже совсем стемнело, горели уличные фонари, прохожие скользили словно привидения. Все шли притихшие и подавленные, — совсем не такие были улицы после побед команды Джексона.

Стивом снова овладело смятение. Ему вдруг не захотелось идти к Мелиссе. Всё равно её сейчас нет в гостинице. Наверное, она на каком-нибудь обеде с Маккейбом. Куда же ему пойти? Стив вспомнил Мегрота. Да, да, именно к нему. Стиву очень хотелось поговорить с ним.

Несколько минут спустя он уже стучал в дверь квартиры профессора. Мегрот быстрым взглядом окинул бледное, растерянное лицо Стива и жестом пригласил пройти в кабинет.

Стив сел, но тотчас снова взволнованно встал. Мегрот взял трубку, тщательно набил её, молча ожидая, когда он начнёт говорить. Стив повернулся к нему. Он с трудом подбирал слова:

— Понимаете... — резко и сердито начал он. — Вы должны понять... Я был такого высокого мнения об этом университете. Он казался мне таким чистым и прекрасным. Как в «Альма матэр». Ей-богу, я в это и вправду верил! — Стив говорил отрывисто, охрипшим от волнения голосом. — Я ехал сюда, думая, что узнаю, что такое честь. — Стив иронически усмехнулся. — «Честь! Студенты Джексона — братья, друзья до гроба. Студенты Джексона лояльны и честны». Это меня и влекло сюда. Я думал, что здесь совсем иначе, не так, как дома, где нечего было делать, где так... скучно. Боже мой, как я мечтал об этом университете! Думал: я тоже буду студентом Джексона, человеком стану, а не тёмным полячишкой из фабричного городка.

Стив в упор смотрел на Мегрота.

— Они убили Клейхорна. Всё равно что изрубили топором. Конечно, за топор они не взялись, это ведь варварство, а они джентльмены, чёрт их возьми! Они нашли более изощрённый способ. — Стив медленно опустился в кресло. Он совершенно обессилел, ему хотелось плакать.

Мегрот не шевелился. Его белые красивые руки спокойно лежали на подлокотниках. Потом он устало сложил их на коленях.

— Понимаю, — сказал он.

Мегрот встал, пододвинул Стиву скамеечку для ног и снова опустился в кресло.

— По сравнению со всеми другими странами мира своеобразие Америки, как мне кажется, состоит в том, что она питается иллюзиями, — заговорил он тихим, ровным голосом, глядя в измученное лицо Стива.

Стив удивлённо слушал его. Он ждал сочувствия и понимания, а не этого терпеливого, спокойного, почти официального тона. Между тем Мегрот продолжал:

— «Трудись и побеждай. Ты тоже можешь стать президентом. Сегодня ты чистильщик сапог, завтра — банкир». Старая история! — Мегрот печально поморгал глазами. — Мы разработали целую систему приёмов, рассчитанных на то, чтобы заставить молодых людей стремиться к тысячам сверкающих призрачных высот. И вы стремились к тому же, Новак. Вы поверили в вымысел. Как и все мы, вы сотворили себе кумира, вы придумали для себя героя и сами захотели им стать.

Теперь Стив начал понимать, о чём говорит Мегрот, и слушал с большим вниманием.

— Этот образ, — продолжал Мегрот, — возник в вашем воображении под влиянием множества кинофильмов, плохих романов и рассказов, рекламных фотографий. Вот он, ваш герой: высокий, стройный, атлетически сложённый, мужественный и скромный юноша из средней англосаксонской семьи. Он играет в сборной Америки, уверен в себе, на нём отличный костюм, и у него диплом Йеля, Принстона или Джексона и своя красивая интеллигентная девушка.

В голосе Мегрота проскользнули нотки горечи. Он печально покачал головой:

— Мечты, мечты... Мы мечтаем об известности, о солидном положении в обществе, мечтаем обеспечить себя, чтобы быть спокойным за завтрашний день; мечтаем освободиться от унижений юности, от чувства стыда за то, что мы поляки, итальянцы или евреи, за то, что мы бедные, что у нас усталый застенчивый отец, нервная крикливая мать или дед, приехавший из другой страны. — Мегрот сочувственно погладил Стива по руке. — Неуловимый дух снобизма заражает всех, Новак. Он проникает в нас ещё в том возрасте, когда мы неспособны ему сопротивляться.

Стив слушал Мегрота со странным чувством удивления и признательности: профессор впервые ясно отвечал на все его вопросы и тайные сомнения.

— Любительский спорт, — продолжал Мегрот, — это та сфера, в которой особенно прочно укоренился великий американский миф. Спорт увлекает людей иллюзией свободы. В этой области легче добиться успеха и известности. Некоторые ребята, живущие в фабричных городках и горняцких посёлках, видят в спорте почти единственную возможность выбиться в люди. Есть глубокие социальные причины того, что среди наших спортсменов много поляков, итальянцев, евреев и негров. Занятие спортом предоставляет для них одну из немногих возможностей вырваться из квартир и домов, принадлежащих хозяевам предприятий. Кроме того, спорт удовлетворяет глубокую психологическую потребность человека в обществе, в принадлежности к какой-то группе.

Мегрот медленно встал и начал выбивать трубку о край пепельницы. Его слова поразили Стива. Невероятно, как это Мегрот всё так понял?! Ему действительно хотелось, чтобы у него были друзья, с которыми он мог бы ходить на стадион, свой круг друзей. Он искал общества, именно этого он добивался.

Мегрот стоял у камина, втянув в плечи тяжёлую голову, и тихо, неторопливо говорил:

— Существуют также серьёзные психологические и социальные причины, объясняющие, почему спортивные состязания превратились для американцев в своеобразные чуть ли не религиозные празднества. Американцы особенно ликуют, если спортсмены — студенты доброго старого колледжа, который представляется им спокойным, уединённым, романтическим миром, миром «юности и чести», «честной любительской игры» и множества других прелестных традиций. Но этот миф — ложь! То, что выдают за любительский спорт, в действительности — одно из средств извлечения прибыли. И, по сути дела, спорт не помогает бежать от действительности: он тоже часть этой действительности.

Мегрот улыбнулся и прижал руку к груди.

— Мне надо быть глухим, немым и слепым, чтобы жить в университетском городке и не знать, что футбол — доходнейшая статья, средство извлечения прибыли. И в то же время внешне всё выглядит прилично. Коммерческая сторона футбола скрыта. Игроков подкупают, обменивают, обхаживают, платят им за работу. Но платят меньше, чем простому рабочему прядильной фабрики.

Стив вспомнил тот день, когда он ездил в Пассейик к брату. Джои сказал тогда: «Разве это, чёрт возьми, плата за квалифицированный труд?»

— Вас соблазняют высшим образованием, — сказал Мегрот. — Но у спортсмена почти не остаётся времени для занятий. И я вас не обвиняю. Упаси меня бог обвинять вас.

Мегрот прошёлся по комнате и тяжело опустился в кресло напротив Стива. Он помолчал немного, а потом тем же тихим, ровным голосом сказал:

— Вы должны понять, что это миф, Новак. Надо научиться отличать вымысел от реальной действительности. И тогда уже вам не придётся испытывать ни боли, ни растерянности, ни разочарования, если вы ещё раз столкнётесь в жизни с чем-нибудь подобным. Я вас этому не научу, и лекция не научит, и беседа за чашкой чая тоже не научит. Но научиться вы должны.

Стив медленно поднялся.

— Что вы думаете теперь предпринять? — спросил Мегрот.

— Уехать отсюда.

— Нельзя сказать, чтобы университет совсем уж никуда не годился, Новак, — мягко сказал Мегрот. — Было же у вас и что-то хорошее. Вы провели здесь почти три года...

— Всё это верно. Но теперь надо уезжать. Не могу я здесь оставаться.

— Я уверен, что они вас оставят.

— Из милосердия?

Мегрот мягко улыбнулся.

— Можете назвать это страхованием на случай потери трудоспособности.

Стив покачал головой.

— Нет. — Он тщательно подбирал слова, чтобы пояснить свою мысль. — Понимаете, тут всё... Не нравится мне больше этот университет. Не хочу я здесь жить. Здесь, где Клейхорн... где они все...

Мегрот кивнул и встал.

— Желаю удачи. Сказать бы вам всё это раньше!.. Жаль, что мы никогда с вами на эту тему не беседовали.

Голос его дрогнул.

— Я утешаю себя лишь той мыслью, что, если бы даже я и объяснил вам всё своевременно, вы не поверили бы мне. Вам надо было убедиться на собственном опыте.

Мегрот протянул Стиву руку.

— Я хочу, чтобы вы писали мне иногда.

Стив кивнул. К горлу у него подкатил ком, он был растроган и благодарен Мегроту за его понимание и доброту. Стив долго не выпускал руки Мегрота, потом шагнул за дверь, в темноту.

На «Голубятне», возле лестницы, собралась почти вся команда. Шла игра в кости. Хауслер сидел на корточках на полу, зажав в руке пачку денег. Он тихо напевал:

О крошка милая, о милая восьмёрка,

___________приди, друг мой.

Коляску белую, коней восьмёрку

___________пришли за мной.

— А ну, бросай!

Хауслер разжал руку.

— Вот она, восьмёрка! Честно бросим — лягут восемь. Мечу, ребята. Кто хочет славы на тридцать долларов?

— Кладу десять.

— Везёт же тебе... — неодобрительно покачал головой Краузе.

— Уметь надо, дружок, — покровительственно ответил Хауслер. — Всё зависит от движения руки. Следи за рукой, и ты научишься тому, чему я выучился у своей старой бабушки. Ах, моя милая, бедная старая бабушка из графства Логан!

— Ну, ещё разок.

— Ставлю два доллара. Кто хочет?

— У меня есть, — сказал Местрович и бросил на пол две отсыревшие бумажки.

— Что это за деньги? Ты что, их у грудного ребёнка отнял? — сказал Хауслер.

— Ладно. Бросай!

— Везёт человеку! — сказал Краузе. — Провались он в уборную — и оттуда вылезет с живой форелью в руке.

— Бросай!

Хауслер встряхивал кости у самого уха, внимательно прислушиваясь к их стуку.

— Ну, будь умницей, крошка. Не подведи меня и мою бедную старую бабушку.

Краузе первый заметил стоявшего в дверях Стива. Он медленно встал. Хауслер проследил за его взглядом и перестал трясти кости. Наступила тишина, все вопросительно смотрели на Стива.

— Как дела, дружок? — спросил Хауслер.

Они поднялись, оставив деньги на полу, и окружили Стива.

— Мы пытались проникнуть к тебе в больницу... Ну, как у тебя дела? Всё в порядке? Ты поправишься?

— Можно тебя на минутку? — ничего не ответив, попросил Стив.

— Конечно.

Стив пошёл наверх.

— Играйте пока без меня, — сказал Хауслер, вручая кости Краузе. — Смотри не давай им залёживаться. Я сейчас вернусь.

Сидя на кровати, Хауслер смотрел, как Стив вынимает из комода рубашки и носки...

— Когда уезжаешь?

— Завтра.

Хауслер кивнул. Больше он ни о чём не спрашивал, не требовал никаких объяснений. Видимо, он всё прекрасно понимал. Стив был благодарен Хауслеру за его грубое лицо со шрамом, за умные глаза. Такое лицо не может обманывать — прямое, открытое. Либо принимай этого парня таким, какой он есть, либо не принимай вовсе.

Стив вытащил из ящика кучу галстуков. Нужные вещи он бросал в стоявший на столе чемодан, а изношенные, негодные — на пол. В дальнем углу ящика он нащупал что-то мягкое. Это была жёлтая футбольная фуфайка, священная фуфайка Джонни Мастерса — подарок, преподнесённый ему Маккейбом на банкете. Стив поднял её. Хауслер, улыбаясь, тоже стал её разглядывать.

— Не знаешь, никому не нужен старый свитер? — спросил Стив.

— Нет.

— Ну, что ж, приступим к прощальному обряду, — сказал Стив. Он помахал фуфайкой и бросил её на пол, в кучу тряпья.

— Тяжело тебе, — участливо, без своего обычного сарказма произнёс Хауслер. — Я раскусил тебя сразу, как только увидел. Честный ты парень, Новак. Такие, как ты, учатся на собственном горьком опыте.

Стив сложил остатки своего имущества в чемодан и со стуком захлопнул его. Хауслер встал.

— Чем тебе помочь? Может быть, тебе нужны деньги?

— Нет, благодарю.

— Я буду скучать по тебе, дружище. — В тоне Хауслера было что-то напоминавшее Стиву о Джои.

— Береги себя, Джин. — Впервые за всё время их знакомства Стив, не зная почему, назвал Хауслера по имени.

Хауслер рассмеялся.

— Не бойся, я своё получу. — Он шагнул к двери. — Ну, я пойду играть, а то кости остынут. Мы ещё увидимся до твоего отъезда?

— Конечно.

— Не принимай это близко к сердцу, — сказал Хауслер уже из коридора. — То есть, конечно, принимай, но не слишком близко.

Стив остался один. Эта комната была полна воспоминаний. Стив с грустью подошёл к кровати Клейхорна и на мгновение остановился. Он словно хотел воскресить бледнолицего застенчивого юношу, когда-то спавшего на этой кровати. Стиву казалось, что он где-то долго-долго странствовал и постарел на много лет, что он старше камней со дна моря. Да, он очень одинок, и никто на свете его не знает. И в то же время впервые за всю свою жизнь Стив не испугался одиночества.

Потом он спустился вниз и, незаметно пройдя мимо игравших товарищей, очутился в тёмной аллее университетского городка.

В безоблачном небе над залом Галлатина светила бледная луна. Через небольшие освещённые окна общежитий было видно, как по комнатам беззаботно расхаживают студенты, моют руки, чистят зубы и одеваются к вечеру. Глядя на эти окна, Стив понял, что он окончательно освободился от глупого сентиментального умиления перед Джексоном: теперь университетский городок не вызывал в нём никаких эмоций. Стив медленно шёл, подставляя лицо сырому ветру.

Придя в «Плантейшн Хауз», Стив постучал в дверь комнаты Мелиссы. Его снова охватил страх. Она с ним не поедет. Надо быть ребёнком, чтобы надеяться на это. Конечно, она будет очень любезна. Найдёт такую форму отказа, которая внешне не будет выглядеть как отказ. Но не поедет. Останется с Маккейбом.

Мелисса открыла дверь, и Стив вошёл. Некоторое время он неподвижно стоял, собираясь с силами. У него было странное ощущение, что так уже когда-то было, что у них уже была такая встреча. Потом Стив узнал гравюру над камином, кресло с высокой спинкой... Да, это была та самая комната, где он впервые увидел Мелиссу и разглядывал её, пока она спокойно спала в кресле. Он вспомнил, что тогда тут был и Маккейб, и стал оглядываться по сторонам: нет ли его и сейчас.

— Я ездила в больницу, думала увидеть тебя там, — сказала Мелисса.

— Правда? — Стив, не снимая пальто, осторожно прошёл к жёлтому креслу и сел.

Мелисса не подошла к нему. Она смущённо стояла у камина и казалась ему совсем чужой.

— Меня не пустили к тебе. Я прождала целый час. Там был и Эдди Эйбрамс. Приходили также ребята из вашей команды — Хауслер и Краузе.

Стив кивнул. Гипс, плотно облегавший его воспалённое больное плечо, был холодным и влажным.

— Сестра сказала, чтобы мы шли домой, — продолжала Мелисса. — Тогда я пришла сюда и стала ждать.

Стив осторожно повернулся в кресле.

— А Маккейб где?

— Не знаю. Где-нибудь в городе. Он столько гостей назвал на матч.

— Ну что, сделали его человека губернатором?

— Не знаю.

Стив усмехнулся:

— А я и не представлял, как выбирают губернаторов. Правду Хауслер сказал: совсем я не знал жизни. Футболист! Футболист без футбола... — Он взглянул на Мелиссу и добавил: — Всё кончено. Я уже не смогу больше играть.

Мелисса в раздумье покачала головой.

— Придётся Маккейбу найти другого парня. — Стив удивлялся, как сухо и безразлично он говорил.

— Сколько времени это продлится? — спросила Мелисса.

— Дело не во времени.

— У тебя серьёзное повреждение?

Стив уклонился от её взгляда.

— Может, затопить камин? — спросил он.

— Что они с тобой сделали?

Стив взял оловянную пепельницу и стал рассматривать её невидящими глазами.

— Я уезжаю.

— Куда?

— Не знаю. Куда-нибудь. Здесь я не могу оставаться. Куда-нибудь уеду и найду работу.

— Какую работу?

— Не знаю. Любую. Лишь бы работать.

Он с трудом поднялся с кресла и повернулся к Мелиссе.

— Может быть, тебе надо подождать немного? — сказала она.

— Нет.

— Может быть, надо сначала всё обдумать?

— Нет.

— Ты мог бы закончить университет.

— Нет! — отрезал Стив.

— Они разрешат тебе остаться, — быстро, с отчаянием в голосе заговорила Мелисса. — Ты имеешь на это право. Пожалуйста, останься! Не уезжай, я не хочу, чтобы ты уезжал.

Словно не слыша её, Стив тихо сказал:

— Каким же дураком я был! Захотел, видите ли, стать инженером. Захотел — и всё, просто потому, что понравилось это слово или ещё бог знает по какой причине. Хотел стать важной персоной, жить в доме общины и ходить на танцы. Младенец, сущий младенец!

— Тебе надо лежать, — сказала Мелисса.

— Я чувствую себя прекрасно.

— Полежи немного.

— Никогда я себя так хорошо не чувствовал, как сейчас, — сказал Стив резким, раздражённым голосом.

Наступило молчание. Потом Мелисса спросила:

— Куда ты поедешь? Домой?

— Не знаю. Вероятно, не домой.

— Куда же?

Стив смотрел в окно.

— Я думал, что мы могли бы пожениться, — сказал он почти небрежным тоном, как будто не придавал этому никакого значения. — Я продал бы автомобиль, и на эти деньги мы жили бы, пока я не устроюсь.

Стив теперь с тревогой смотрел на Мелиссу, ожидая ответа и боясь его.

— Если ты не хочешь ехать, так и скажи, — резко добавил он.

Они стояли в противоположных углах комнаты и смотрели друг на друга. Мелисса повернулась к столу, достала из пачки сигарету.

— Ты это всерьёз? Я не верю, что ты говоришь серьёзно. — Она взглянула на незажжённую сигарету, зажатую в пальцах. — Из меня выйдет плохая жена.

Она хотела ещё что-то сказать, но осеклась и закурила сигарету. У Стива упало сердце. Он думал: «Ну, вот и всё. Теперь надо повернуться и уйти». Но Мелисса, кажется, всё-таки хочет что-то сказать, только никак не может решиться, словно боится тех слов, которые готова произнести.

— Да, я хочу с тобой ехать, — сказала она наконец.

Стив облегчённо вздохнул и посмотрел на неё благодарным взглядом. Мелисса подошла к нему, обняла и бессвязно зашептала:

— Да, да. Поедем сейчас же. Прошу тебя.

Стив обнял её одной рукой и крепко прижал к себе. Он победил! Одолел высочайшую вершину своей жизни! На душе у Стива стало радостно, ему казалось, что в его разбитое тело вливаются новые силы. Смутно он сознавал, что виной его несчастий до сего времени было то, что он подчинялся бурному потоку внешних сил. Но теперь он взрослый мужчина и — на счастье или на горе — сам будет определять свой жизненный путь, сам будет принимать решения.

Он лёг на диван, а Мелисса села возле него. Счастливые, они нежно шептали что-то друг другу и заговорщицки, как дети, обсуждали планы на будущее. В это время в комнату вошёл Маккейб. Он посмотрел на них и, не здороваясь, сбросил пальто. Мелисса встала, с виноватым видом поправляя волосы. Стив тоже хотел подняться, но потом передумал и продолжал лежать на диване. В комнате наступила зловещая тишина, как перед бурей.

— Ты бы лучше собиралась, Киска, — сказал наконец Маккейб. — Мы едем в Норфолк. Проведём там несколько дней у Флаурноя. Джон поехал заправить машину. Через двадцать минут он заедет за нами.

Маккейб наконец соблаговолил заметить присутствие Стива.

— Привет, Новак.

Потом, хромая, он направился в спальню и через минуту возвратился с бутылкой виски.

— Не люблю я этот город после матчей. Везде шляются идиоты болельщики. — Маккейб подошёл к столу, на котором стояли кувшин с водой и стаканы.

— Мне прислали из больницы результаты осмотра. Как ты себя чувствуешь, Новак?

Он бросил на Стива быстрый взгляд.

— Убит наповал, да? Не повезло тебе, брат, не повезло. Вот мы сейчас выпьем с горя...

Маккейб повернулся к ним спиной и начал расставлять стаканы.

— Киска, — бросил он через плечо, — ты тоже можешь немного выпить. Согреешься перед дорогой.

— Она не поедет в Норфолк, — сказал Стив, садясь на диване.

Маккейб даже не обернулся. Он раскупорил бутылку и разлил виски в три стакана, с подчёркнутой тщательностью отмеривая порции.

— Она едет со мной, — продолжал Стив. — Мы поженимся.

Маккейб делал вид, что ничего не слышит. Он добавил в виски воды, потом осторожно поставил стаканы на одну руку и прижал их к груди, а в другую, свободную, взял трость. Маккейб подошёл к Стиву и, прислонив трость к креслу, поставил перед ним на край стола один из стаканов. Потом он обернулся к Мелиссе.

— Выпей и иди за своим пальто.

— Я весь день ничего не ела, — пробормотала Мелисса.

— Заедем куда-нибудь по дороге.

Стив встал.

— Слушайте, давайте говорить прямо. Она с вами не поедет, — сказал он твёрдо. — Она сегодня же отправится домой, чтобы уложить вещи, и потом мы уедем.

Маккейб повернул к Стиву свою массивную голову и посмотрел на него.

— Ах, так? — подчёркнуто вежливо произнёс он.

— Если вам нравится приказывать, приказывайте Джону. Мелисса не ваша собственность. Она может делать то, что хочет.

— И она хочет выйти за тебя замуж? — В голосе Маккейба звучало оскорбительное недоверие.

— Спросите её сами.

— Мне незачем её спрашивать, — сказал Маккейб тихо и терпеливо, словно давая объяснения ребёнку. — Я знаю её лучше, чем свои пять пальцев. Мне не надо ни о чём её спрашивать. У нас уже бывали такие случаи в жизни, не правда ли, Киска?

— Нет, не бывали, — ответила Мелисса.

— Нет, бывали, Киска. Мало ли у тебя было капризов, нелепых идей и планов, мало ли что приходило тебе в голову? Господи! Да в первый же день, когда ты явилась ко мне в дом и увидела рояль, ты стала гладить его, как кота. Помнишь своё первое желание? Тебе захотелось непременно выучиться играть на рояле!

— Вы попусту тратите время, — сказал Стив.

— Каждый год у тебя появлялось новое желание. Разве это не так, Киска? То тебе надо было научиться кататься на лыжах, то ты требовала купить у Страйкера вороного жеребца, то хотела ехать учиться в Нью-Йорк, то решала отправиться в Мексику писать картины. И всё, чего бы ты ни просила, я тебе давал.

— Ещё бы, — прервал его Стив. — Вы просто засыпали её своими милостями. Потому-то она и боится вас до смерти.

Маккейб резко повернулся и с презрением посмотрел на него.

— И ты думаешь, что она хочет выйти за тебя замуж? Да она ещё девчонка, ребёнок! Мало ли какая глупость взбредёт ей в голову!

— Не надо, — сказала Мелисса. — Прошу вас, не надо.

— Несчастный ты глупец! — обрушился Маккейб на Стива. — Ну, что она сделала? Поцеловала тебя? И ты уже решил, что это любовь? Если это — любовь, так у нас с Мелиссой её было столько, сколько тебе не знать и за тысячу лет! Таких, как ты, у нас перебывало чёрт знает сколько.

— Не надо, — сказала опять Мелисса.

Маккейб повернулся к ней, тщетно стараясь говорить нежным отеческим тоном:

— Он говорит, что ты боишься меня, Киска. Это верно?

— Да, верно, — с явным усилием ответила Мелисса.

— Боишься? — переспросил Маккейб таким тоном, словно не верил своим ушам. — А ну, подними голову и посмотри на меня.

— Оставьте её в покое, — оказал Стив.

Мелисса подняла голову. Маккейб пристально смотрел на неё.

— Ну, хоть раз я сделал тебе что-нибудь плохое? — тихо спросил он. — Разве я не был добр к тебе? Разве ты не была для меня всегда милой Киской? Правда, иногда я сердился, такой уж у меня характер. Но ты ведь знаешь, что я не злой. Ведь знаешь?

Мелисса молча отвернулась.

— Да я готов пройти через муки адовы, чтобы принести тебе ковш студёной воды. И всё потому, что ты мне нужна. И я тебе нужен. Ей-богу, мы столько значим друг для друга! Кто будет ближе тебе, чем я? Если говорить правду, тебе этот мальчик совсем не нужен. Ты ведь не знаешь, к чему всё это приведёт. У него ничего нет, нет ни цента за душой, а ты привыкла к комфорту, ты любишь красивые вещи.

Стив подошёл к Мелиссе и стал рядом с ней.

— Проживём, — сказал он. — Как-нибудь справимся. Всё, о чём мы просим вас, — это оставить нас в покое.

— Оставить вас в покое? — с сарказмом вскричал Маккейб. — Оставить вас в покое? Да если я ещё раз увижу тебя рядом с этой девушкой, я тебя так проучу — пожалеешь, что на свет родился!

— Перестаньте! — закричала Мелисса.

— Ты едешь со мной? — спросил Маккейб.

— Нет.

— Надевай пальто!

— Я не еду, — сказала она с отчаянием.

В дверь тихо постучали, и в комнату вошёл Джон.

— Всё готово, попечитель.

Маккейб не обратил на него никакого внимания.

— Что бы ты там ни решила, а я не собираюсь тебя отпускать, — сказал он Мелиссе. — Я тебе нужен, и ты это знаешь. Всё равно ведь вернёшься.

Наступило молчание. В дверях неподвижно стоял Джон, глядя на них умными глазами.

— Съездим с тобой к Флаурною, — сказал Маккейб. — К этому разговору возвращаться не будем. Прокатимся на машине. Может быть, порыбачим, окуней половим. Или покатаемся на лошадях, как в прежние времена. Вот чем мы с тобой займёмся, Киска.

— Ну, хватит! Убирайтесь отсюда! — сказал Стив.

Маккейб прищурился. Казалось, он вот-вот бросится на Стива.

— Дурак... Несчастный дурак! — прохрипел он и снова повернулся к Мелиссе.

— Ты не можешь с ним ехать и знаешь это. Скорее вырвешь голыми руками сердце из груди, чем решишься уйти от меня.

— Прошу тебя, — сказала Мелисса, бросив на Стива умоляющий взгляд, — заставь его уйти. Я этого не вынесу.

— Надевай пальто! — страшным голосом заорал Маккейб.

Мелисса молчала. Она стиснула руку Стива, словно боялась упасть. Маккейб резко отвернулся.

— Пойдём, Джон, — сказал он и вышел за дверь.

В комнате сразу стало тихо. Мелисса заплакала. Стив почувствовал, что дрожит от усталости. Плечо резало как ножом. Мелисса повернула к нему осунувшееся лицо.

— Я ничего не ела сегодня, — сказала она почему-то шёпотом.

Стив не знал, что ей ответить.

— Я куплю тебе бутерброд.

— Нет. Не оставляй меня одну.

— Можно заказать.

— Нет. Уйдём отсюда. — Мелисса опустилась в жёлтое кресло. — Сейчас же уйдём. Я только посижу минутку.

Стив подошёл к окну и посмотрел на улицу. Дул сильный ветер, ночь была очень светлая. Ярко светились огни в домах, вдали чёткой линией вырисовывались холмы. На другой стороне улицы, у входа в кафе Мэрфа, стояли юноша и девушка. Взявшись за руки, они беззаботно, как дети, размахивали ими. На углу остановилась машина, и они сели в неё.

— Сегодня же я отвезу тебя в Оксфорд и ты заберёшь свои вещи, — сказал Стив. Страх снова тяжёлым грузом лёг на сердце. Он знал, что победа над Маккейбом ещё не была окончательной.

Мелисса встала, подкрасила губы, отдала Стиву дорожную сумку и, накинув пальто, остановилась у двери, ожидая, пока он выключит свет. Потом Мелисса взяла его под руку и они вышли в слабо освещённый коридор, спустились по лестнице и, миновав вестибюль, шагнули в неизвестность вечерней тьмы.

Глава пятнадцатая

От Женевы до Оксфорда было девяносто миль пути. Они ехали по асфальтовому шоссе мимо покрытых сосновой порослью тёмных холмов и замерших безмолвных городков с табачными фабриками.

У Стива онемело плечо, рука беспомощно повисла. Машину вела Мелисса, а он сидел рядом и смотрел на проносившиеся мимо залитые лунным светом поля Виргинии. Стив утратил ощущение времени — словно повис в пространстве на грани прошлого и будущего. Джексон казался ему бесконечно далёким, больным, гибнущим миром. Неприятные воспоминания одолевали его. Хрупкие женщины на званых вечерах питомцев университета. У них манерная речь и утомлённые глаза, похожие на подёрнутые пылью камни. Самодовольные члены клуба «Бета» вежливо отстраняют «недостойных». Они строго блюдут ритуал. Уиттьер высокомерно выносит свой «джентльменский» приговор Клейхорну. Ушедший мир, пустая, никчёмная жизнь.

Машина мчалась в ночной мгле мимо заброшенных фермерских усадеб, мимо серых, обветшалых хижин батраков. Мелькали поля, леса, перекрёстки дорог, машина то поднималась в гору, то спускалась вниз. С горьким разочарованием думал Стив о том, что мечта его детства не сбылась. Его воображаемый золотой мир рассыпался в прах. Старый компас, стрелка которого показывала на «успех», больше ни к чему не пригоден, и теперь он не знает, какую избрать дорогу. Планов у него никаких не было, он только твёрдо решил оставить Джексон и жениться на Мелиссе. В его сознании оба эти поступка почему-то связывались вместе. В глубине души он тяжело переживал уход из университета, ему необходимо было найти что-то, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Но он слишком измучился и не хотел думать, что будет дальше. Он закрыл глаза и стал слушать знакомый успокаивающий шум мотора, ощущая теплоту тела сидевшей рядом с ним Мелиссы. «Где та река, где белые берёзы?» Тоскливые, печальные слова, исполненные невыразимой прелести. Откуда это? Погружаясь в беспокойный сон, Стив вспомнил, что это слова из польской песни, которую пел отец.

Когда Стив открыл глаза, машина стояла в какой-то длинной аллее. Спросонья он ничего не понял, огляделся вокруг.

— Мы приехали, — сказала Мелисса и, наклонившись, поцеловала его.

Был уже третий час ночи. Холодный, неприветливый ветер сердито гнул к земле ветви больших деревьев. Поёживаясь от сырости, с трудом передвигая онемевшие ноги, Стив пошёл за Мелиссой по дорожке, усыпанной гравием. Громадный дом белел в темноте словно привидение. С любопытством и тайным восхищением рассматривал Стив особняк Маккейба. Вот, оказывается, как выглядят дворцы из мира его бывшей мечты.

Пройдя чёрным ходом, они очутились в огромной великолепной кухне. Её недавно переделывали и из старого оборудования оставили только чёрную чугунную плиту и тяжёлый дубовый стол. Стены уже сверкали кафелем, и рядом с плитой стояли новая белая электрическая печь и большой холодильник. К потолку была прикреплена рейка с крюками, на которых рядком висели начищенные до блеска медные горшки и кастрюли. Вдоль стен стояли безукоризненно чистые шкафы с посудой, полки были уставлены кухонной утварью. Возле двери висел щит со звонками, проведёнными из разных комнат.

Мелисса готовила кофе. Было странно видеть, что она так непринуждённо и уверенно чувствует себя в этой огромной, сверкающей белизной кухне.

— Раньше у нас была замечательная кухня, — сказала она, перехватив взгляд Стива. — Я часами просиживала здесь и смотрела, как работает повар. Меня тогда только что привезли сюда из Чарльстона. Мне было восемь лет, и я первый раз увидела такой большой дом. Я была ужасно застенчивой девочкой. Даже Ребекки боялась. Но кухня мне нравилась. Только тогда здесь были старые, потемневшие раковины, а банки со специями стояли на полках вдоль стен. И всегда пахло свежим кукурузным хлебом.

Она стала разливать кофе.

— Когда Ребекка умерла, Маккейб переделал весь дом.

Стив сидел наклонившись, подставляя лицо тёплому пару, поднимающемуся из чашки. Вид Мелиссы в этой великолепной кухне почему-то угнетал и раздражал его.

— Я помню, как ушла из дома Ребекка, — продолжала Мелисса. — Ей построили маленький коттедж в саду, и там она жила. Маккейба она к себе не пускала. Он ни разу не вошёл в её коттедж. У Ребекки был хороший магнитофон. Она пела религиозные гимны, читала отрывки из библии или просто рассказывала о своём детстве и записывала всё это. Она часто зазывала меня к себе послушать записи. Иногда на ленте была сплошная мешанина: какой-то разговор, потом несколько строк песни, потом совсем ничего и, наконец, что-нибудь об Иисусе Христе. В последние годы она стала очень религиозна.

Стив попытался представить себе эту картину. В уединённом игрушечном домике сидит женщина, хрупкая, изящная. Почему-то Ребекка казалась ему такой, хотя он понимал, что она могла быть толстой и грубой.

— Почему она ушла от Маккейба? — спросил Стив.

— Почему? — Мелисса пожала плечами. — Просто она... — Мелисса поставила чашку на стол и быстро сказала: — Постели, наверно, не приготовлены. Экономка никого до следующей недели не ждала. Пойду поищу простыни и одеяла. Оставайся здесь и допивай свой кофе. Я сейчас вернусь.

Она раздвинула дверь и, вздрогнув от неожиданности, попятилась назад. В дверном проёме стоял Джон. Его шофёрская форма была помята и вымазана жёлтой глиной, на лице виднелись следы ушибов и глубокие царапины, большие руки были ободраны, из них сочилась кровь.

— Я услышал голоса на кухне. Я ждал вас.

— Что случилось? — спросила Мелисса, глядя на него в упор.

— Да всё в порядке, — ответил Джон.

Мелисса, казалось, поняла в чём дело.

— Аварии у вас не было, — сказала она уверенно.

— Он убежал, — сказал Джон, отряхивая пиджак. — Я не знаю, где он теперь, — Мелисса кивнула. — Так скверно он ещё никогда себя не вёл. Ну и натворил он дел.

— Умойся и приведи себя в порядок, — сказала Мелисса. — Потом придёшь и расскажешь мне.

Она вышла из кухни. Стив пошёл следом за ней по длинному неосвещённому коридору. В конце коридора Мелисса остановилась, и Стив через её плечо заглянул в комнату. Хотя там было темно, он догадался, что в комнате что-то неладно. Потом Мелисса включила свет, и он увидел страшную картину: в красивую комнату с высоким потолком словно ворвался ураган. Столы были перевёрнуты, на полу валялись осколки лампы из тонкого китайского фарфора, с окон свисали наполовину оторванные тяжёлые шторы. Всюду были раскиданы вазы, пепельницы, коробки сигарет, книги. Со спинки одного из старинных кресел была содрана парчовая обивка, и из-под неё бесстыдно выглядывала белая вата.

Стив смотрел и не верил своим глазам. Что случилось? Ах, да, Маккейб.

— Какого чёрта он тут бесновался? — спросил он, вспомнив разговор Мелиссы с Джоном.

Мелисса устало провела рукой по лбу.

— Он всегда такое устраивает, когда злится или когда кто-нибудь ему перечит.

— Что это? Запой?

— Нет, скорее припадок. Видишь, ломает всё, что попадёт под руку.

Стив вспомнил тот вечер в номере гостиницы, когда пьяный Маккейб колотил кулаками по камину. Ещё тогда Стив заметил что-то странное в поведении Маккейба, но только сейчас понял, в чём дело. Маккейб боялся. За его яростью крылся страх.

Мелисса подняла разбитую лампу.

— Один раз это длилось целую неделю, — продолжала она. — Мы с трудом разыскали его в Гринсборо, в Северной Каролине. Он лежал в больнице. У него были сломаны обе руки. Он так и не вспомнил, где их сломал.

Стив помог Мелиссе немного прибрать комнату. В этом разгроме Маккейб раскрылся до конца: он разрушитель! Раскрылось его пагубное влияние не только на Стива, но и вообще на направление жизни в Джексоне. Вот они — бесславные руины погибшей мечты!

Из кухни пришёл Джон. Они сели в разгромленной комнате, и Джон рассказал, что произошло ночью.

Когда Маккейб ушёл из «Плантейшн Хауз», он вдруг не захотел ехать к Флаурною, а решил возвратиться в Оксфорд. По дороге он выпил всё оставшееся в бутылке виски. Ему захотелось ещё выпить, но было уже поздно, и в городках, мимо которых они проезжали, ничего не продавали.

— Он очень бранился, — сказал Джон.

— Меня вспоминал? — спросила Мелисса.

— Вспоминал. Я знал, чем всё это кончится.

Наконец они заехали в город Бэрд Спрингс и долго блуждали по тёмным улицам, пока не разыскали в автомобильной мастерской какого-то дежурного механика, который продал им бутылку дешёвого виски. Пока они доехали до Оксфорда, Маккейб выпил всю бутылку.

— Дома он сразу разбушевался, — продолжал Джон. — Я не мог унять его. Стоило мне дотронуться до него, как он начинал буянить ещё больше. Обычно я легко с ним справлялся, а тут ничего не мог поделать.

По словам Джона, Маккейб ещё долго бесновался, а потом оттолкнул Джона от двери, выбежал во двор, сел в машину и запер дверцы изнутри. Он завёл машину и стал круто разворачиваться. Тогда Джон вскочил на подножку.

— Я удерживался на машине с полмили, — рассказывал Джон, — пока он не завернул резко с аллеи на дорогу. Там я и полетел. — Джон, криво усмехнувшись, посмотрел на свои изодранные руки. — Ей-богу, я проехал по земле ещё, наверное, футов пятьдесят.

— А ты больше ничего себе не повредил? — спросил Стив.

— Нет, ничего. Обратно я шёл пешком. Решил дожидаться вас здесь.

Мелисса сидела подавленная.

— Ужасно! Бедный Маккейб, — прошептала она.

— Бедный Маккейб? — резко переспросил Стив, обернувшись к ней.

— Он ведь сам не знает, что дела... — Мелисса остановилась на полуслове, увидев гнев и изумление на лице Стива. — Нет, нет, ты прав. Не знаю, почему мне стало жаль его. И так всегда: я ненавижу его и в то же время жалею.

Стив взглянул на Мелиссу и вдруг понял, что она ещё не принадлежит ему, что её до сих пор связывает с Маккейбом чувство жалости и долга. Прежние узы надорваны, но Мелисса ещё не совсем освободилась от них. Он понял, что Мелисса сама должна найти в себе силы вырваться на свободу, что подходит решительная минута, когда всё выяснится. Он затрепетал от страха при мысли, что у неё не хватит мужества освободиться от власти Маккейба. Но, что бы ни случилось, он хотел одного: пусть наконец всё решится. Он хотел открыто объясниться с Маккейбом, хотел знать, кто одержит верх в этой борьбе за Мелиссу.

— Поедем, найдём его, — угрюмо сказал он. — Вы знаете, где искать?

— Да, Джон знает.

— Бери пальто.

Мелисса благодарно посмотрела на него. Они оделись и вышли к машине. Джон сел за руль и повёз их по окраинам широко раскинувшегося города. Казалось, что у него есть какая-то система в этих поисках. Сначала он остановился у обветшалого дома с пустыми решётками для роз на покосившейся веранде. Сквозь спущенные зелёные шторы проникал тусклый свет. Мелисса осталась ждать в машине, а Джон и Стив поднялись на крыльцо и постучали. Из дома доносились звуки томных блюзов. Через несколько секунд в одном окне приподнялась занавеска и показалось бледное худое лицо девушки лет двадцати. Копна светлых, крашеных волос нависала над её тусклыми глазами. Стив заглянул в окно. У проигрывателя стояли двое мужчин и смотрели на коренастую черноволосую девицу, которая танцевала, откинув назад голову и медленно, похотливо поводя бёдрами.

Девушка, показавшаяся в окне, узнала Джона. Её яркие чувственные губы задвигались.

— Его тут нет! — сквозь стоны блюзов донёсся голос девушки, и занавеска опустилась.

Джон и Стив вернулись в машину и поехали дальше. Они останавливались в разных местах: у ярко освещённого окна над закрытым баром, у мрачного дома в негритянском квартале, у ветхого здания дансинг-холла, расположенного на шоссе, недалеко от старых туристских домиков. Всюду они задавали один и тот же вопрос, и всюду им отвечали:

— Его тут нет.

Затем Джон поехал в соседние городки, и опять они останавливались в самых неожиданных местах: в глухих переулках и на заброшенных просёлочных дорогах, там, где под покровом ночной темноты продолжалась уродливая пьяная жизнь.

Уже брезжил рассвет, когда, совсем измучившись, они повернули обратно в Оксфорд. По пути заехали в полицию и в больницу — Стив заметил, что на вывеске больницы было написано «В память о Ребекке Маккейб». Маккейба не было и там.

Лицо Мелиссы словно окаменело. Она замкнулась в себе, и Стив чувствовал, что она не желает делиться с ним своими думами. Когда они вернулись домой, Мелисса спросила Стива, хочет ли он спать. Нет, спать он не хотел — отдыхать он будет, когда доведёт дело до конца, когда схватка с Маккейбом будет позади. Мелисса тоже не хотела ложиться, и они решили позавтракать и ждать: может быть позвонят из полиции или из больницы.

Мелисса ушла наверх принять душ, а Стив отправился на кухню. Джон был уже там и готовил завтрак. Он ловко разбивал яйца и выливал их в миску.

— Ты давно здесь живёшь? — спросил Стив.

— С самого детства. Моя мать готовила для мисс Ребекки.

— Чего боится Маккейб? — неожиданно спросил Стив.

Проницательные глаза Джона на секунду сделались пустыми и бессмысленными; очевидно, он решал, стоит ли отвечать или лучше сделать вид, что он не понял вопроса. Вынув из миски венчик, он стал сосредоточенно отмеривать соль и перец. Потом, кивнув в сторону разгромленной комнаты, Джон медленно проговорил:

— Вы спрашиваете, почему он это делает?

— Он чего-то боится. Но чего?

Джон внимательно посмотрел на Стива и тихо сказал:

— Раньше он боялся потерять деньги. Это было несколько лет назад. Теперь, по-моему, он этого уже не боится.

— Так в чём же тогда дело?

Джон задумался.

— Он боится, что ему придётся жить одному и одному умереть. Боится самого себя, боится людей, которых он ненавидит, и тех, которые его ненавидят. А таких людей очень много.

Джон направился в другой конец кухни и снял с крючка сковородку.

— Дело в том, что хозяин — самый одинокий человек на свете. После смерти мисс Ребекки в этом доме почти никто не бывает. Мисс Ребекка тоже его ненавидела. Она проклинала его даже перед смертью.

Джон поставил сковородку на плиту.

— Хозяин не очень-то любит людей. Не доверяет он им. Говорит, что не может себе это позволить. Говорит, что человек не добьётся успеха, если он доверяет другим. Мне кажется, что когда он наживал деньги, одиночество ему не мешало. Тогда ему было удобнее жить одному. Он наживал деньги, и ни для чего другого у него не оставалось времени. Но теперь он не выносит одиночества, не может смириться с тем, что от него уходит Мелисса, да и я скоро уйду.

— Ты? Ты уходишь от него?

— Да, я ухожу отсюда. — В сдержанном голосе Джона Стив почувствовал ненависть. — Он не даёт мне ни цента зарплаты, потому что знает, что я от него уйду. Мои деньги лежат в банке на особом счету, выписанном на его имя. Я и оставался у него потому, что всё надеялся получить свои деньги. Я даже в суд обращался, но они не стали и разговаривать со мной. Только я всё равно уйду. У меня ничего нет, но я уйду из этого дома.

Стив вышел из кухни и побрёл по дому, по роскошным комнатам, увешанным картинами и гобеленами. Серебряные кубки и кофейный сервиз в столовой, на массивном тёмном серванте. В библиотеке на полках — ровные ряды книг в дорогих кожаных переплётах. Эти переплёты придают комнате спокойный, солидный вид. Дом был роскошнее тех домов, в которых Стив бывал на банкетах. Именно такой особняк рисовал он в своём воображении, когда предавался смутным мечтам о будущем успехе. А теперь Стиву казалось: будто дом этот впитал всё, что он видел ночью. Замызганные, безобразные притоны, в которых они искали Маккейба, как бы осквернили этот особняк, уничтожили его великолепие. В углу разгромленной гостиной Стив наткнулся на серебряный ящик для сигар. Всюду валялись растоптанные сигары. Табак пятнами рассыпался по ковру.

Пришла Мелисса. Она была бледна, под глазами лежали тёмные тени. Мелисса грустно улыбнулась Стиву. Она показалась ему чужой и далёкой. Не сказав друг другу ни слова, они отправились завтракать.

Уже близился вечер, а о Маккейбе всё ещё не было никаких вестей. Джон снова отправился на поиски, а Стив и Мелисса остались дома. Оба они не заговаривали о том, что делать дальше. Мелисса даже не начинала укладывать свои вещи. Было сыро и пасмурно. Стив разжёг в библиотеке камин, Мелисса сидела, устремив взгляд на огонь. Время от времени она рассеянно спрашивала, который час, и снова задумывалась. Каждый думал о своём. Стив с горечью сознавал, что Маккейб своим бегством добился того, чего не мог добиться в номере женевской гостиницы. Мелисса снова думает о нём, она с ума сходит от беспокойства, а Стив оказался в стороне. Может быть, Маккейб убежал нарочно?

Было уже около пяти часов вечера, когда зазвонил телефон. Мелисса бросилась в коридор, но через минуту вернулась.

— Это тебя, — сказала она.

Звонил Хауслер из Женевы.

— Тебя срочно вызывали по междугородному телефону, разыскивали целый день. Я позвонил сюда на всякий случай.

Хауслер замолчал на минуту, а потом продолжал:

— Брат тебя спрашивал. Я разговаривал с ним. Он хочет, чтобы ты позвонил ему. Телефон у меня записан. Белые Водопады, добавочный девять.

— Спасибо.

— А у тебя всё в порядке?

— Да.

— Ну, желаю удачи. Навещу тебя как-нибудь. Привет.

Стив вернулся в библиотеку.

— Что-то случилось дома, — сказал он Мелиссе. — Мне надо позвонить.

Он заказал разговор, его почти сразу же соединили с домом. Трудно было поверить, что можно слышать совсем близко голос Джои, сидя здесь, в богатом особняке. Стиву захотелось прикрыть трубку рукой, чтобы Джои не увидел, где он сейчас находится.

— Я со вчерашнего вечера тебя разыскиваю, — сказал Джои с упрёком. — Слушай, Стив... Сегодня в три часа дня умер папа.

Дальше Стив ничего не понимал. Его мозг лишь механически запечатлевал слова Джои: «Сердечный приступ. Ничего нельзя было сделать». Горе и отчаяние сокрушающей волной обрушились на него. Стив молчал, в горле стоял комок. Джои продолжал говорить:

— Брат! Ты слышишь меня?

Стива пробирала дрожь. Ему было ужасно стыдно и больно. Он не мог выговорить ни слова.

— Да, — выдавил он наконец. — Я слышу тебя. Срочно выезжаю. Самолётом. Немедленно буду дома.

— Хорошо, — сказал Джои.

Господи, как ему нужно быть сейчас дома, рядом с братом! Нехорошо, что в такую минуту он оказался в этом чужом роскошном особняке, далеко от своего дома...

— Джои!

— Да?

Стив не знал, что сказать. Опять он почувствовал, какая огромная пропасть между ним и Джои. Ведь они не разговаривали по душам, кажется, уже много лет.

— Я скоро приеду, — повторил он.

Стив повесил трубку и вернулся в библиотеку. Подойдя к Мелиссе, он ровным голосом сказал:

— У меня умер отец.

Он смотрел куда-то вдаль, мимо Мелиссы, мысленно повторяя слова Джои. Потом он сел на диван и попробовал представить себе отца. Сначала у него ничего не получалось, и ему стало горько и страшно. Но вот он представил себе, как отец тёплым летним вечером возвращается домой с работы в рубашке с короткими рукавами. Он не спеша идёт по тихой улице. Теперь Стив ясно видел отца: тот привычно хмурился, потухшие глаза смотрели из-под бровей ласково и немного смущённо.

На какой-то миг Стиву показалось, что наконец-то он понял отца, понял его жизнь. Он представил себе раннее утро в поле на далёкой родине отца, долгое путешествие, начало жизни в незнакомой, чужой стране, ночи рядом с черноглазой подругой, изнурительный труд у чанов с краской. Представил долгие годы одиночества и редкие маленькие радости, которыми его одаривали вдруг выросшие и сразу ставшие недосягаемыми сыновья. Стив вспомнил о своих детских страхах, когда он звал в темноте отца и знал, что всё равно никто не откликнется и не подойдёт к нему. Потом и это воспоминание исчезло, остались только щемящая любовь и горе.

Стив очнулся. Бледная, растерянная Мелисса сидела рядом с ним на диване. Она выглядела сейчас очень юной. Стив подумал, что она совсем ещё ребёнок, ей только двадцать лет, и ему вдруг показалось, что между ними ничего и не было, что всё это из юношеской романтической мечты.

— Помню отцовские руки, — сказал он тихо. — Большие, и на ногтях синие и красные пятна — следы красок. Их невозможно было отмыть.

Мелисса, казалось, поняла, что ему необходимо высказаться.

— Какой он был? — спросила она.

— Он любил петь. Голоса у него не было, но петь любил. Особенно когда выпьет немного. Трезвый он говорил мало. А может быть, он и пил потому, что был одинок и застенчив. Странно, что мне это раньше не приходило в голову.

Сегодня Стив впервые подробно рассказывал Мелиссе об отце. Он понимал, что, раз им теперь придётся вместе начинать нелёгкую жизнь, он обязан рассказать ей, что эта жизнь собой представляет.

— У нас старый двухквартирный дом. Весной во время дождей стены всегда мокрые. Если провести по стене пальцем, остаётся влажный след. Помню, я писал на стене свои инициалы.

Он рассказывал о Белых Водопадах, о рядах старых покосившихся домов, о хмурых холодных октябрьских днях и медленной реке с мутной, грязной от красок водой. Говорил он спокойно, без горечи. Стиву вспомнилась игрушка, которую ему когда-то подарили: белая открытка с изображённым на ней пейзажем. На первый взгляд кажется, что на картинке нет людей, а наденешь красные целлулоидные очки — и вдруг увидишь фигурки. Фигурки...

Вот идут домой из цехов соседи — Том Влатко, Джо Ковач, Лу Кестер, Майк Прибивич и высокий длинноносый Тони, фамилию которого никто не помнил. Вот собралась компания у Мануэля. Все пьют, шутят, громко смеются. Вот отец. Его бледное лицо немного зарумянилось, он сидит за кухонным столом и медленно, с аппетитом ест щи. Вот отец сидит в парке и разглядывает каштановую ветку, из которой собирается мастерить свисток.

Фигурки...

Джои... Он стоит за станком. Какие ловкие у него руки! А вот он сидит в машине, ест яблоко; его крепкие зубы вонзаются в мякоть, сильная, с проступающими венами рука вертит яблоко.

Что-то общее есть у этих людей. Что-то очень живое, здоровое, сильное чувствуется в том, как они едят, пьют, бранятся, как просто и немногословно выражают свои мысли, в том, как они работают. Это не Маккейб, устало ковыряющий вилкой салат; не те дамы и джентльмены, что с томным, скучающим видом сидят на званых вечерах; не «беты» с их многозначительными, слащавыми улыбками; не Уиттьер с его корректными манерами.

Стив сидел рядом с Мелиссой и чувствовал, что в их отношения влилось что-то новое. Всё стало ясно и просто. Кончилась безрассудная юность с её романтизмом и подражанием многочисленным героям романов и кинофильмов. Теперь отношения их обрели зрелость, и Стив почувствовал себя спокойно и уверенно.

— По воскресеньям, после обеда, мы ходили с отцом в парк. Он засыпал там, накрыв лицо польской газетой.

Теперь Стив мог наконец рассказать ей о своей жизни. Оказалось, что это очень просто.

— Когда отец просыпался, мы ели бутерброды из ржаного хлеба с луком. У него был большой карманный нож, привезённый ещё из Польши. Он клал луковицу на ладонь и нарезал её ломтиками. Я всегда думал, что отец порежется, но этого ни разу не случилось.

Потом Стив вспомнил то рождество, когда бросил отца и уехал в Нью-Йорк. Рассказывая об этом Мелиссе, он краснел от стыда и сознания собственного ничтожества. В то же время он с грустью думал, что подобные измены отцу были неразрывно связаны с его юностью, с мальчишескими представлениями о красивой жизни.

Спустя некоторое время Стив подошёл к телефону и вызвал аэропорт. Ему ответили, что через два часа летит самолёт до Ричмонда, а там он может пересесть на самолёт, следующий в Ньюарк. Стив тут же позвонил на телеграф, чтобы сообщить Джои, когда он будет дома.

Не успел он положить трубку, как услышал шум подъезжающего автомобиля. Мелисса быстро пошла к двери.

Джон с трудом втащил в холл навалившегося на него Маккейба. Лицо у Маккейба было бледное, опухшее, на скулах выступили синие жилы, лоб покрылся потом, маленькие глаза беспокойно бегали. С отчаянием в голосе он тихо проговорил:

— Киска, крошка моя...

Стив подошёл к Маккейбу и, подхватив его здоровой рукой, помог Джону втащить старика наверх, в спальню. От напряжения плечо Стива обожгло болью. С трудом преодолевая головокружение, он стоял и смотрел, как Мелисса снимает с Маккейба ботинки и накрывает его одеялом. Маккейб судорожно корчился и не переставая стонал:

— Киска, крошка моя, не уходи от меня. Останься со мной. Дай мне руку. О крошка, не надо...

Джон пошёл вызвать врача. Стив увидел, как большая липкая рука Маккейба тянется к руке Мелиссы, как его пальцы ощупывают её.

— Останься со мной, Киска. Посиди со мной.

Мелисса взглянула на искажённое бледное лицо Маккейба и медленно опустилась на край его кровати. Стив пристально смотрел на неё, но она молчала. Она неподвижно сидела возле Маккейба. Стив не мог понять, что выражало её лицо — жалость или отвращение. Маккейб продолжал бессвязно бормотать, умоляя её остаться. Стив понял, что именно сейчас она должна будет сделать свой выбор. Он повернулся и вышел.

Приехал врач и поднялся наверх к Маккейбу. Вскоре он вернулся и сказал стоявшему в холле Стиву:

— Он будет здоров, как только из него вместе с потом выйдет пара галлонов алкоголя.

У Стива оставалось совсем мало времени. Пора было искать Джона и ехать в аэропорт. Но Стив не двигался с места, он чего-то ждал. Он не мог уехать, не попрощавшись с Мелиссой, и в то же время не хотел идти наверх. Пусть Мелисса сама придёт к нему. Она сидит сейчас там и, может быть, вспоминает годы, проведённые с Маккейбом. Вероятно, в ней борются самые противоречивые чувства: преклонение, ненависть, жалость и отвращение. Но она должна спуститься вниз. Она должна наконец выбрать между ним и Маккейбом. Как только он увидит её, он тотчас узнает, кого она выбрала.

Стив надел пальто и нашёл Джона.

— Довезёшь меня до аэропорта? Я позову тебя через несколько минут.

Если бы только у них было побольше времени, хоть несколько часов! Теперь, когда они стали другими, когда поняли то, чего не понимали прежде, им нужно хоть немного времени, чтобы всё решить...

Сверху спускалась Мелисса. Стив стоял внизу, в холле. В полутьме он не мог разглядеть её лица. Он ждал, а она медленно спускалась. Она прошла уже половину лестницы, когда сверху донёсся вопль Маккейба:

— Киска!

Мелисса не остановилась ни на секунду, просто не обратила внимания на крик. Она шла уверенно, лёгким, пружинистым шагом, вызывающе подняв голову.

— Я еду с тобой! — крикнула она Стиву. Спрыгнув с последних ступенек, она бросилась к нему в объятия. Он крепко обнял её, счастливый, ликующий.

— Мелисса! Киска! — кричал Маккейб, задыхаясь от ярости и бессилия.

Они стояли, не двигаясь, прижавшись друг к другу. Маккейб наконец затих.

Тогда они прошли в библиотеку. Надо было решить, что делать дальше. Оказалось, что не так всё просто. Неясно было, чем займётся Стив и на что они будут жить.

— Найди себе работу! Любую. Мне всё равно. Я тоже пойду работать, — горячо говорила Мелисса.

— Ты останься здесь, пока Маккейб не придёт в себя, а потом приезжай, — предложил Стив. — Можешь продать машину.

— Хорошо, — сказала Мелисса. — Я всё сделаю, как ты хочешь.

— Конечно, я хочу, чтобы ты ехала со мной. Но думаю, будет лучше, если я сначала улажу свои дела. Я ещё не знаю, как там всё устроится. Похороны отца... Потом надо найти какую-то работу.

— Мне всё равно, кем ты будешь работать.

— Я знаю. Но не так-то просто найти хоть что-нибудь.

— Понимаю...

Он обнял её и поцеловал.

— Телеграфируй мне.

— Через несколько дней.

— Как можно скорее.

— Разумеется, — Мелисса наконец отпустила его.

— Поехали, Джон! — позвал Стив.

Они пошли к двери.

Мелисса стояла на крыльце, радостная и счастливая. Было холодно, но, видимо, она не чувствовала этого, хотя вышла без пальто. Такой счастливой Стив её ещё никогда не видел. Мелисса взмахнула рукой и крикнула:

— Стив!

В этом возгласе было подтверждение того, о чём они договорились.

Она смотрела им вслед, пока машина не свернула за угол.

Надо было час лететь до Ричмонда, а там на другом самолёте отправиться дальше на север. Они поднялись над аэродромом в сумерках. Стив оглянулся назад и увидел вдали исчезающие огни Виргинии. Он всё ещё ощущал ласковые объятия Мелиссы. Прошло немало времени, пока до его сознания дошёл сильный, как морской прибой, гул моторов. За окном уже ничего не было видно.

Самолёт летел, разрезая ночную мглу. Мысли Стива устремились вперёд, к дому. Одно воспоминание сменялось другим. Он подумал о Джои, вспомнил, каким он был, когда вернулся из-за границы — маленьким, усталым и желчным. А каким стал теперь: повзрослевшим, уверенным в себе, решительным. Казалось, он нашёл наконец свою дорогу, нашёл ясную цель впереди. Стиву очень хотелось повидаться с братом, и в то же время мысль о встрече пугала его.

Потом он в который раз с тоской подумал об отце и попытался представить его лежащим в гробу, вытянувшимся и спокойным, как все мёртвые. Стив вспоминал свой город, улицы, дома, потом опять вернулся к мысли о Джои. Закрыв глаза, он с любовью вспоминал своего брата, его худое подвижное лицо, тёмные проницательные глаза.

Ровно гудел самолёт. Стив всматривался в ночь, думая о доме со страхом и надеждой, моля бога, чтобы Джои не отверг его. Дом был его последней надеждой. Ему казалось, что он один во всей вселенной, без угла и пристанища. Он мчался в неизвестность, тщетно пытаясь предугадать, что ждёт его за этой темнотой.

Впереди на стенке кабины зажглась дощечка с надписью: «Застегните ремни». Самолёт сделал круг над Ньюарком и пошёл на снижение.

Глава шестнадцатая

Стив шёл в потоке пассажиров к воротам, у которых стояли автобусы. За проволочной изгородью толпились встречающие. Пожилая женщина махала рукой и кого-то громко приветствовала. Какая-то девушка, счастливо улыбаясь, подняла над головой ребёнка. Отовсюду неслись радостные возгласы и приветствия. Стив опустил голову. Приближаясь к воротам, он рассеянно думал, где найти автобус на Белые Водопады. Чемодан был тяжёлый, и Стив, морщаясь от боли, с трудом тащил его. Вдруг он почувствовал на себе чей-то взгляд. Он поднял голову и увидел Джои. Стив обрадованно устремился к нему.

— Здравствуй, братишка, — приветствовал его Джои.

В ярком свете прожекторов резко очерченное худое лицо и высокий лоб Джои казались ослепительно белыми. Он взял из рук Стива чемодан.

— Пошли.

Они стали пробиваться сквозь толпу. Джои провёл Стива по залу ожидания и через боковую дверь вывел к автобусной остановке. Поставив чемодан на землю, он повернулся к Стиву и стал его разглядывать.

— Хауслер сказал мне, что тебе нанесли повреждение.

Стив кивнул.

— А как ты, Джои?

— Хауслер сказал, что повреждение довольно серьёзное. Значит, с футболом покончено?

Подошёл автобус.

— Это наш, — сказал Джои.

Они прошли в конец автобуса и сели. Стиву страшно хотелось взять руку Джои и крепко пожать, но он не сделал этого. Они молчали.

Автобус, подскакивая на выбоинах, мчался по неосвещённому шоссе, минуя болота, низкие фабричные строения и сараи из рифлёного железа.

— Да, изуродовали они тебя, — сказал Джои. В голосе его звучала знакомая горечь. — Может быть, из-за всего этого отец и лежит теперь в гостиной.

На мосту автобус замедлил ход, но потом опять набрал скорость. Стив начал узнавать старые ориентиры: контора по распродаже подержанных автомобилей с крикливой вывеской «Честный Джо», закусочная, куда они заходили после танцев в школе. Они поехали вдоль реки. Местами в её чёрной воде отражались красные неоновые вывески гостиниц. Потом, обогнув торговую часть города, автобус вышел на Маркет-стрит, пересёк Сэсквеганскую дорогу и проехал мимо товарного склада фирмы «Эй энд Пи» и фабрики «Мерсер Силк энд Дай», где одно время работал отец.

На углу Уоррен-стрит они сошли с автобуса и зашагали по пустынной улице вдоль старых домов. Вот и заброшенный участок, где валяются пустые бутылки и обрезки досок, а на столбе рядом всё та же погнутая железная вывеска: «Продаётся». Вот бар Мануэля, погруженный в темноту. А вот и их дом! Стив не ожидал, что они дойдут так быстро, и немного растерялся. Он остановился и посмотрел наверх. В окнах ярко горел свет.

— Там сейчас соседи и друзья... — сказал Джои.

Ночь была холодная, звёздная. Высоко в небе светила бледная луна.

— А как там?.. — обернувшись к Джои, нерешительно спросил Стив.

— Лежит он, и всё. Ничего особенного. Там много народу.

Он взял Стива под руку, и они стали подниматься наверх. Ещё в коридоре Стив услышал приглушённые голоса. Он толкнул дверь гостиной и увидел миссис Перрон: она несла чашку кофе Тому Влатко. Её утомлённое лицо светилось добротой. Заметив Стива, она остановилась как раз рядом с Мануэлем, и тогда тот тоже оглянулся на Стива, потом быстро подошёл к нему и обнял, молчаливо выражая своё сочувствие и любовь. В комнате стояла тишина, тишина неподдельного горя, без громкого плача и притворных вздохов.

Здесь собрались все друзья отца — его товарищи по работе и профсоюзу, соседи. Они негромко приветствовали Стива:

— Здравствуй, сынок.

— Дорогой мальчик...

— Вот ведь как бывает...

Стив переводил взгляд с одного на другого. Он вдруг всем сердцем почувствовал, что он среди друзей, которые любят и понимают его и которым можно довериться. Грубые, изборождённые морщинами лица этих людей напоминали ему отца — скромного, молчаливого, усталого и ласкового.

Теперь, когда пришёл Стив, все отставили чашки с кофе и стаканчики с недопитым вином и заторопились уходить. Мануэль и миссис Перрон начали прибирать комнату.

— Оставьте так, миссис Перрон, — мягко попросил Джои.

— Завтра я приду, — кивнула она и, погладив Стива по руке, тоже пошла к двери.

Мануэль на прощание сказал:

— Крепись, мой мальчик...

Оставшись наедине с Джои, Стив взглянул наконец на длинный тёмный предмет на столе в дальнем углу комнаты. Он всё время сознавал, что этот предмет находится в комнате, но невольно отводил от него взгляд. Теперь он подошёл к гробу и посмотрел на умершего. Плотно сжатый рот и морщинки у глаз придавали лицу отца мудрое и умиротворённое выражение. Казалось, умирая, он не цеплялся за жизнь, не боролся отчаянно, чтобы продлить её хоть на несколько часов, а покинул этот мир с охотой. Чисто вымытые смуглые руки отца лежали вдоль тела, с ногтей краска так и не смылась. Широкие мозолистые ладони красноречивее слов рассказывали о жизни отца — о бесконечных годах труда, о тяготах и невзгодах, пережитых в чужой стране. Стив уже не ощущал теперь горя — осталось лишь сочувствие и понимание.

«Где та река, где белые берёзы?»

Стив окинул взглядом комнату. Зелёное кресло отца. Святая Тереза в пастельных тонах, лампа с разноцветным стеклянным абажуром и круг света на полу.

«Где та река...»

Отец был одет в смокинг.

— Он как-то странно выглядит в этом костюме. Зачем они его так одели? — спросил Стив.

— Он очень любил этот смокинг, — хмуро сказал Джои. — Приготовил его ко дню твоего выпуска. Только об этом и говорил. — В голосе Джои слышалась обида. — Тебе всегда не хватало времени для него. Он тебя и не просил ни о чём, только писать ему изредка. А тебе всё было некогда. Слишком занят был, чёрт побери, разыгрывал из себя героя!

Эти слова больно ударили Стива. У него задрожали руки, сдавило горло, к глазам подступили слёзы. За последние дни в душе его накопилось столько горечи, что нервы его не выдержали, и он заплакал. Сначала он отворачивался от Джои, стыдясь своей слабости, стараясь сдержать себя, но в конце концов сдался и, закрыв лицо ладонями, горько зарыдал.

Потом, немного успокоившись, он поднял голову и вдруг кинулся к камину и в ярости стал сбрасывать с него свои призы. Серебряный кубок и доска с медалями с оглушительным звоном полетели на пол. Кубок откатился почти под самый стол, на котором лежал отец. Несколько секунд он качался на одном месте, потом остановился.

Джои сидел, понурив голову, словно не желал ничего видеть. Не поднимая головы, он тихо спросил:

— Хочешь выпить?

— Нет.

Стив стоял, вслушиваясь в тишину, не зная, что ему ещё предпринять, чувствуя себя покинутым и одиноким. Ему казалось, что в комнате так тихо оттого, что молчит отец. Не слышно больше его голоса. Стив вспомнил, как отец с запинкой подбирал слова.

— Поздно уже, — сказал Джои.

— Который час?

— Одиннадцать. — Джои поднял голову. — Хочешь есть?

— Нет.

Стив медленно пошёл в прихожую, а оттуда — на кухню. Там было темно, но он не стал включать свет. Ему показалось, что в кухне, как всегда чуть-чуть пахнет капустой. Джои тоже пришёл и остановился в дверях.

— Джои... — Стив запнулся. Так трудно было всё высказать... Он не знал, с чего начать.

— Не говори ничего. Мне и без слов понятно.

Стив потрогал плиту и кухонный стол.

— Я, пожалуй, пойду прогуляюсь, — сказал он.

— Мне тоже пойти с тобой?

— Нет, не надо.

— Хорошо. Я подожду тебя.

По узкой лестнице чёрного хода Стив спустился вниз. Когда он открыл дверь во двор, луна осветила коридорчик так ярко, что он увидел веник в углу и груду пустых бутылок из-под вина. Стив вышел во двор, обогнул дом и очутился на улице.

Было очень холодно, в лунном свете чернели тонкие ветки вязов и клёнов. Стив шёл медленно. Холод пробирал его до костей: надо бы надеть пальто... А впрочем, всё равно.

Облако наполовину закрыло луну, на улице стало темнее. Стив свернул за угол: в подворотне стоял старик и рылся в ящике с мусором. На нём было длинное пальто, похожее на армейскую шинель. Набрав из ящика газет, он понёс их к тележке, что стояла возле сточной канавы. На Стива он даже не взглянул.

Стив всё шёл и шёл. Он уже не думал больше о своём одиночестве. Вид пустынных улиц наполнял его душу покоем и умиротворением. Где-то вдалеке постукивал поезд, видимо товарный. Стив попробовал привести свои мысли в порядок. Ему было ясно, что из всего происшедшего нужно сделать какой-то вывод, прийти к какому-то решению. Но какой же сделать вывод? Стив подумал о Мелиссе. Может быть, она приедет к нему, а может быть, нет. Он знал, что пока ни в чём нельзя быть уверенным. Она, конечно, попытается приехать, но может случиться так, что в последний момент ей не хватит мужества. Как бы то ни было, решение, которое он должен сейчас принять, не зависит ни от Мелиссы, ни от кого другого, а только от него самого. В этом он уверен. Итак, что же он сейчас предпримет? Ведь этот его шаг будет иметь очень большое значение. Но что ему делать? Стив вспомнил про отца в гостиной, и на мгновение им овладело нестерпимое желание бежать к железнодорожным путям, вскочить в товарный вагон и уехать куда глаза глядят.

Но Стив не побежал, он продолжал медленно идти по улице. Вспомнился Мегрот. Он многое объяснил ему, объяснил для того, чтобы Стив лучше понял жизнь. «Вы должны понять, что это миф, Новак. Надо научиться отличать вымысел от реальной действительности».

На втором этаже дома рядом с баром Мануэля кто-то со скрипом открыл окно. В окне появилась женщина с усталым лицом и гладко зачёсанными светлыми волосами. Она глубоко вздохнула, приоткрыв рот. Стиву показалось, будто она улыбается. Затем женщина отошла от окна, и через несколько секунд свет в комнате погас.

Миф. Вымысел и реальная действительность... Стив вспомнил главное здание Джексона, строгие колонны, зелёные подстриженные лужайки. Пусть другие думают, что всё это настоящее, что здесь и начинается тот прекрасный мир, где все люди красивы, а каждый день приносит успех. Он-то теперь знает этому цену, и уж если говорить об успехе, то надо понимать его совсем по-другому. Успех должен быть не таким, каким рисуют его в своём воображении юнцы: это не блистательные победы, и не стройные красавицы у твоих ног, и не бурные овации толпы.

Истинный успех, истинная победа в том, что человек обретает покой. Покой и место в жизни. И каждый человек должен научиться созидать. Ничего не отрицать, принять жизнь как она есть, и строить новое. Но прежде всего надо принять самого себя, и этот обшарпанный город с его едкими запахами, и нескладного, грубоватого человека, лежащего теперь в гробу в гостиной. Принять всё, что тебя окружает, потому что в этом — основа твоего существования. Вот с чего надо начинать. Ну, а дальше что делать? Этого Стив ещё не знал. Он шёл мимо покосившихся домов с жалкими, грязными дворами; на душе у него стало спокойнее, в нём росла уверенность. Стив знал: впервые за всю свою жизнь он ни от чего не убегает.

Вдоль полотна железной дороги дул пронизывающий ветер. Стив дрожал от холода. Засунув руки в карманы, он перешёл пути и направился к корпусам красильной фабрики. В темноте они казались большими и внушительными. Это было то самое место, куда Стив случайно попал ночью, накануне своего отъезда в Джексон. Тогда он бежал. Как много времени прошло с тех пор!

Теперь он стоял на мощённой булыжником мостовой перед фабрикой и вдыхал горьковатый запах краски. Он не чувствовал ни печали, ни жалости к себе. Голова была удивительно ясной. И Стив уже знал, что ему нужно предпринять в первую очередь. Он медленно повернул обратно.

Дом был погружён во мрак. Только в гостиной горела маленькая лампочка. Призы снова стояли на камине. Значит, Джои подобрал их. Стив подошёл к камину и стал осторожно складывать на руку кубки, тарелку, медали... По улице мимо дома с грохотом проехал тяжёлый грузовик.

Стив вошёл в тёмную спальню. Джои лежал на кровати.

— Ну, как ты, братишка? — спросил Джои.

— Ничего.

Стив открыл дверь чуланчика и осторожно сложил призы на пол. Потом захлопнул дверь, подошёл к окну и стал смотреть на улицу.

— Джои... Я бросил университет, — сказал он, не оборачиваясь.

— Знаю. Мне Хауслер сказал по телефону...

— Который час?

— Должно быть, уже полночь.

Кровать тихо заскрипела, Джои сел.

— Побили они тебя, братишка?

— Плечо. Врач говорит...

— Я не это имел в виду.

Стив помолчал, потом безразлично сказал:

— Ясно. Конечно, побили. — Он повернулся к Джои. — Слушай, я...

Джои ждал. Со странным чувством успокоения Стив вдруг вспомнил ночь, когда они вот так же сидели вдвоём в темноте, вспомнил слова Джои: «Кажется, на Тихом океане всегда тепло, а на самом деле там такие холода бывают... На острове Окинава, в сторожевом охранении, мы обнимали друг друга, чтобы согреться...»

— Слушай, — тихо сказал Стив. — Я хочу, чтобы ты мне помог. Хочу найти работу. Может быть, ты сможешь устроить меня в своей мастерской. Сможешь?

— И для этого надо было два года учиться в университете? Чтобы вернуться...

— Да нет, — резко перебил его Стив. — Эта работа нужна мне для того, чтобы жить на что-то, пока я закончу образование. А я хочу доучиться. Можно ведь заниматься на вечернем отделении. Поступлю в Ньюаркский университет или в Нью-Йоркский, ведь есть же учебные заведения, кроме Джексона. — Стив улыбнулся. — Довольно, повалял дурака.

Джои, сидя на краю кровати, слегка покачивался взад-вперёд.

— Образованный человек! — сказал он. В голосе его не было ни иронии, ни желчи: наоборот, в нём звучала гордость. — Мой младший брат — образованный человек!

Джои поднялся, подошёл к Стиву и положил руку ему на плечо.

— Ну конечно, помогу.

— Спасибо.

За окном пошёл снег. Крупные белые хлопья бесшумно опускались на землю. Джои снова улёгся на кровать, а Стив всё смотрел в окно. Он чувствовал себя сильным и уверенным, он точно знал, что нужно делать.

Снег белым ковром ложился на землю, покрывая замусоренные дворы и крыши домов.

Во дворе, под снегом, в замёрзшей земле спали корни трав. Стив вспомнил, как он в детстве выходил ранним утром во двор и писал на белом снегу палкой или веткой своё имя. И будущее показалось ему таким же чистым, белым снегом: оно обещало неизведанное и ждало его.

Спустя некоторое время снег перестал, и Стив увидел, что в небе снова замерцали звёзды. Своим холодным блеском они освещали тёмную землю.

*

В США футболом называют разновидность регби. Это одна из самых популярных игр в Америке. Европейский футбол, имеющий в США гораздо меньшее распространение, называется «соккер».

Поле для игры в американский футбол ограничено широкими белыми линиями. Кроме того, оно размечено поперечными линиями на расстоянии 4,5 метра одна от другой.

Ворота состоят из двух вертикальных стоек высотой в 6 метров и горизонтальной перекладины на высоте 3 метра от земли. Мяч имеет форму сфероида.

В игре участвуют по 11 игроков с каждой стороны: центр нападения, два крайних, два стража, два блокировщика и четыре защитника. После того как мяч введён в игру, любой игрок может схватить его руками и бежать в сторону противника. Игроки обороняющейся стороны могут блокировать его. Когда игрок, несущий мяч, остановлен, судья даёт свисток; мяч кладётся на землю в той точке, где произошла остановка, и объявляется «свалка» (розыгрыш мяча). Игрок, завладевший мячом, может бежать с ним, или ударить по нему ногой, или передать своему товарищу, Игроки нападающей команды вправе использовать при блокировании силовые приёмы без применения рук; игрокам обороняющейся команды разрешается действовать и руками; таким же правом пользуется игрок, бегущий с мячом.

Наибольшее количество очков засчитывается команде, если нападающий пересекает с мячом в руках линию ворот противника. Очки засчитываются также, если мяч пролетает над горизонтальной перекладиной ворот или влетает в ворота. Если команда захватывает мяч, идущий от ноги противника, или отбирает его у противника за линией собственных ворот, то это тоже даёт ей определённое количество очков. — Здесь и далее примечания переводчика.

*

Перевод А. Сергеева.

*

«Моби Дик» — роман американского писателя XIX в. Германа Мелвилла.

*

По Фаренгейту.

*

День независимости США.

Content

Лэмпелл Миллард Герой

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

*