Людвинская Татьяна Фёдоровна

Нас ленинская партия вела... Воспоминания

Т. Ф. Людвинская

Нас ленинская партия вела...

Воспоминания.

Литературная запись

А. А. Днепровского

Слово к читателю

Однажды, знакомясь с книгой Надежды Константиновны Крупской «Воспоминания о Ленине», в справочном разделе я прочла: «Людвинская Т. Ф. (Танюша). — стр. 94».

Сердце радостно забилось. Танюша!.. Так, именно так, называли меня в далёкие времена товарищи по партии. За годы подполья большевистские комитеты присваивали мне разные конспиративные имена, псевдонимы. Я меняла их по мере надобности, многие вычеркнуты из памяти. А это юношеское имя, написанное рукой Ленина, запомнилось на всю жизнь.

Открываю страницу 94 книги Крупской, читаю:

«Через несколько дней после письма рабочих одесских каменоломен пришло письмо от одесской начинающей пропагандистки Танюши, которая добросовестно и подробно описывала собрание одесских ремесленников. И это письмо читал Ильич. И тотчас сел отвечать Танюше: „Спасибо за письмо. Пишите чаще. Нам чрезвычайно важны письма, описывающие будничную, повседневную работу. Нам чертовски мало пишут таких писем...“»

Сколько чувств и мыслей вызвали эти строки! На долгой дороге жизни много было встреч с дорогим сердцу Ильичём — в годы подполья, эмиграции, совместной борьбы за Советскую власть. Часы и минуты общения с ним оставили в моей жизни глубочайший след, и я расскажу об этом в своей книге.

Моя память бережно хранит имена дорогих товарищей, вместе с которыми я в самом начале нашего столетия, в тяжкое время царского гнёта вступила на трудный и опасный путь, встала в ряды борцов против самодержавия. И я считаю своим долгом рассказать об этих людях, которые жили во имя революции, которые делали её.

Май винокуров

Первое имя... Друг моего детства — Май Винокуров. Очень рано прервалась его жизнь, но он оставил глубокий след в памяти знавших его.

Я росла в глухой провинции царской России, в Тальном Уманского уезда Киевской губернии.

Жили мы бедно. Отец перепродавал разную рухлядь, выполнял поручения зажиточных людей и на вырученные копейки кормил большую семью из двенадцати человек: жену, стариков родителей, дочерей и сына, зятя и невестку. К отцу часто обращались со своими нуждами окрестные безземельные и малоземельные крестьяне, рассказывали о притеснениях помещиков и властей, о волнениях, которые вспыхивали в уезде и жестоко подавлялись жандармами.

С Маем мы познакомились в четвёртом классе начальной школы, в 1900 году, когда мне исполнилось тринадцать лет. Его родные учительствовали в Тальном, считались политически неблагонадёжными. Они связали свою жизнь с трудовым людом, занимались просветительством — устраивали массовые чтения, ставили спектакли на импровизированной сцене...

Май был нашим кумиром. Развитый не по годам, он страстно, задушевно читал Пушкина, Лермонтова. Сам писал стихи, и мы слушали его декламацию, словно заворожённые. А когда чуть подросли, объединились в кружок, и вожаком его стал Май Винокуров. Мы мечтали о широком, свободном мире, о решительных действиях во имя этого мира. Нашими героями были Дубровский Пушкина, Базаров Тургенева, Пугачёв и Разин, Радищев и декабристы, Гарибальди и Софья Перовская... Собирались мы на квартире у Мая, у меня или подруги (под видом вечеринок-посиделок), читали запрещённую литературу, делились новостями, обменивались мыслями по поводу происходивших в мире событий.

Мы ещё не знали тогда, что в России зарождается партия рабочего класса, которая стремится возглавить революционное движение масс и привести их к победе. Мы восхищались героизмом и смелостью борцов-одиночек, покушавшихся на царей и губернаторов. Май мечтал убить царя или совершить иной героический поступок во имя своего народа.

— Пусть я погибну — другие подхватят мой пылающий факел и понесут вперёд, — говорил он с пафосом.

Лишь на короткий миг яркая жизнь Мая потеснила тьму, а ведь, расходуя душевный огонь с умом, он мог бы светить долго.

Никогда не забуду, как Май с торжественным и таинственным видом вынул из потайного кармана исписанный листок ученической тетрадки и сказал членам кружка:

— Вот, я написал... Знаете кому? Самому царскому министру господину Плеве! Хотите послушать?

Пятнадцатилетний юноша писал министру: «Я обличаю вас в издевательстве над нами, гражданами России! Вы казните, вешаете многих лучших людей страны, борцов за светлое будущее человечества и думаете, что действуете правильно, что всё это пройдёт безнаказанно. А ведь есть люди, которые считают, что вас надо уничтожить в первую очередь».

Мы глядели на Мая как на героя и завидовали ему: вот он какой решительный, нашёл себя в борьбе, совершает подвиг! Некому было вразумить нас, никто не остановил его, не разъяснил бессмысленность этого поступка, не сказал, что время одиночек миновало, что лишь организованная партия может успешно бороться, повести за собой народ и победить царизм. Все вместе пошли мы смотреть, как Май опустит своё письмо в почтовый ящик.

Храня глубоко тайну, мы ждали, что же будет дальше. Семь дней понадобилось, чтобы письмо дошло по назначению. Срочно последовал ответ, достойный царского министра: Мая вызвали к директору училища. На столе лежало злополучное письмо с резолюцией красным карандашом, начертанной рукой «его светлости». Рядом с директором восседал в кресле угрюмый, сухощавый жандарм. Оба сурово глядели на юношу.

— Ты писал? — брезгливо приподняв двумя пальцами письмо, спросил директор.

— Я. Только не вам, — смело ответил Май.

— Знаем кому, голубчик! Ишь какой, из молодых, да ранний. Получай, что заработал: из училища тебя исключаем. Господин ротмистр позаботится, чтобы ты не позорил наши стены своим присутствием. И знай: огромное горе ты причинил родителям — их переводят отсюда в отдалённые края...

Май вспыхнул:

— Папа и мама тут ни при чём!

— Это уж нам виднее. — Ну-ка, следуй за мной! — прохрипел ротмистр.

Жандарм отвёз Мая в Уманскую тюрьму. Правда, его не судили: он не достиг совершеннолетия. Но в Тальное возвращаться запретили, взяли подписку о невыезде, предписали ему являться в полицию на регистрацию, за ним следили.

Это не помешало Маю написать и отправить ещё одно письмо, на этот раз самому премьер-министру России господину Столыпину, ярому монархисту, известному в народе как палач и вешатель.

Он писал Столыпину: «Придёт пора, когда народ восстанет и свалит убийцу!»

Юношу арестовали вторично. В тюрьме он объявил голодовку протеста. А через две недели власти сообщили, что Май Винокуров покончил с собой.

Об этом мы прочли в газете. И поклялись мстить царизму за нашего Мая. Мы решили выпустить о нём листовку. Писали печатными буквами, от руки. Отец нашёл один экземпляр листовки в доме, позвал меня, брата, сестру, заперся с нами, спросил:

— Кто это сочиняет? Ну? Вы же у меня смелые. Кто?

Я призналась. Помолчав, отец продолжал:

— Вы хотите погубить всю нашу семью? Собирайся, Танечка, повезу тебя к родственникам в Одессу. Смотри не вздумай там выпускать такие сочинения!

Отец сочувствовал революционерам, но он говорил нам, что, если с ним случится несчастье, помрёт с голоду вся семья. Пришлось подчиниться решению отца. Я была ещё слишком мала и несамостоятельна, чтобы возразить ему. К тому же поехать в Одессу мне хотелось. Вырвусь в широкий, просторный мир, думала я.

Первые кружки

Мы с отцом отправились сначала в Кременчуг, оттуда Днепром через Екатеринослав, Александровск, Херсон.

И вот наконец высокобортный пароход «Меркурий», взбудоражив винтом прибрежный песок, отвалил от херсонского причала, пересёк широкую гладь реки, вошёл в узкий проток, вырвался на простор Станиславского лимана.

— Это ещё не то, впереди море, — пообещал отец.

Я впервые увидела море, оно произвело на меня незабываемое впечатление. Какая ширь! Какое могучее кипение! Какой вкусный солоновато-горький ветер!

На одесском причале толпились встречающие. И нас встретил родственник — отец дал ему телеграмму. Пробыв в Одессе несколько дней, отец уехал обратно в родное местечко, где ждала его многочисленная семья.

...Если вы когда-нибудь хоть немного пожили в Одессе или просто посетили её, то, наверное, полюбили этот чудесный солнечный город, раскинувшийся вдоль извилистого берега то бурного, то ласкового Чёрного моря. Днями и вечерами шумит многонациональная толпа на улицах Одессы, под кронами её каштанов и пахучих акаций встречаются влюблённые, на её рынках-привозах красуются плоды украинской земли. В порту всегда стоят почерневшие от бурь и непогод, обросшие мхом и ракушками корабли, не раз пересекавшие тропики и дальние меридианы...

Мне нравились прямые, расположенные в шахматном порядке кварталы с богатыми домами-дворцами, построенными народными умельцами на золото потомков пиратов и фаворитов царей и цариц. Университет с революционным студенчеством, заводы и фабрики, на которых трудились смелые, озорные, неунывающие, понимающие шутки одесситы, беднота Молдаванки и Пересыпи, жившая неизвестно как и чем.

Едва освоившись в большом, шумном городе, я поступила ученицей на трикотажную фабрику и вскоре стала такой же работницей, как тысячи других, приезжавших сюда за куском хлеба. Здесь я нашла подруг, друзей, единомышленников.

5 мая 1902 года был чудесный весенний день. В воздухе носились запахи сирени, липы, акации, тополей. Мы, молоденькие работницы, стайками вырывались из постылых фабричных ворот к свету, теплу, на шумные улицы вечно весёлого, неунывающего южного города. И прежде всего бежали на приморский бульвар и дальше — к самому берегу, к морю.

Однажды мы увидели, что навстречу идут два студента университета в тужурках с блестящими пуговицами. Один из них, стройный, черноглазый и черноволосый, улыбнулся и произнёс:

— Куда спешите, хорошенькие барышни? Давайте познакомимся да погуляем вместе.

Я фыркнула:

— Вот ещё!

Подружка передёрнула плечами:

— Приставалы! У нас нет времени на прогулки!

Но студенты пошли за нами.

Мы с подружкой, смеясь, разошлись в разные стороны. За мной пошёл черноволосый.

— Дальше не провожайте, — попросила я недалеко от дома.

Студент остановился, сказал:

— Хорошо. Через два часа встретимся у биржи.

Дом городской биржи, известный старому и малому, был одним из красивейших зданий Одессы. Легче всего было назначить свидание именно там, поэтому сами свидания назывались в Одессе биржами. Оттуда молодёжь шла в парки, на бульвары, к морю.

Наскоро поев и переодевшись, я поспешила на свидание. Не скрою, была разочарована, когда убедилась, что студент назначил встречу сразу нескольким девушкам.

Образовалась компания. Шутя, переговариваясь, мы пошли в парк. Сели на скамейку в укромном уголке. Студент спросил:

— Сколько часов в день вы работаете? Четырнадцать? А сколько получаете? Бог мой, жалкие гроши!

И он начал рассказывать:

— Был на свете такой человек, указал рабочим путь избавления от тяжкой неволи, звали его Карл Маркс, как раз сегодня день его рождения...

Я услышала впервые о капитале и прибавочной стоимости. Расставаясь, студент дал мне брошюру «Объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабочих на фабриках и заводах».

— Встретимся на этом же месте через десять дней, — предложил он.

Я читала брошюру. Стала задумываться о собственной жизни. Собрала девушек, им прочла. Работницы говорили:

— Всё верно, будто тот, кто писал, побывал у нас на фабрике.

Многие работницы нашей фабрики были неграмотными. Хозяин пользовался забитостью девушек, грабил как только мог: платил за труд по невероятно низким расценкам, которые сам же устанавливал.

Через десять дней я помчалась на свидание. Студент уже ждал меня. Задала ему несколько вопросов по прочитанному, он охотно ответил. С тех пор я стала получать элементарные знания по политической экономии.

Однажды студент сказал:

— Завтра, Танюша, пойдём со мной на массовку. Я говорил о вас друзьям, поручился за вас.

Массовка проходила на берегу моря. Десятка три людей вначале делали вид, что греются на солнышке. Потом выбрали укромное местечко у скал, стали говорить о политике.

Мне дали адрес квартиры, где собирался кружок, который отныне я должна была регулярно посещать. В нём занимались две работницы и двое рабочих. Кружком руководил знакомый мне студент.

Вернула ему брошюру о штрафах, спросила:

— Кто написал?

И услышала:

— Ленин.

Помолчав, сказала:

— Всё правильно написано, но как заставить хозяина считаться с нами?

— Организуйте рабочий контроль, — подсказал студент.

— Выгонит он из фабрики этот контроль...

— А вы негласно следите за ним.

Мы стали следить за хозяином. Это было нелегко, не так просто покинуть рабочее место, когда за тобой неусыпно следят мастера, мастерицы и сам хозяин. Как-то раз под конец дня я вышла будто по нужде, гляжу: хозяин подвигает стол к стене, лезет, кряхтя, к часам, чтобы подвести стрелки. Эге, думаю, попался! Прошмыгнула назад в цех:

— Девчата, хозяин стрелки крутит!

Подружки побросали рабочие места, кинулись в коридор — и увидели хозяина у часов на столе. Молча глядим мы на него, он — на нас. Оробел, видно, сначала. Потом пролепетал в оправдание:

— Чегой-то испортились, окаянные. Может, у кого есть часики?

Я не выдержала, громко сказала:

— Сам ты окаянный! Что делает, а? Жилы с нас тянет! Да что же это такое! Мало мы работаем, он ещё прибавить хочет!

— Стаскивай его со стола, — крикнула пожилая работница. — Вот что надумал!

Мы дружно кинулись к столу, на котором стоял хозяин. Он завопил истошным голосом:

— Не смеете! Сам слезу! Отвечать будете по закону! Полицию позову — никому не поздоровится!

Разгорячённые работницы надавали ему тумаков. Я ещё больше осмелела:

— Бросайте работу, наше время кончилось! И завтра не начнём работать, пока не увеличит заработка!

Хозяин пристально посмотрел на меня, сказал:

— Ну будет вам, будет, больше не обману. И расценки пересмотрю, чего там... А ты, чернявая, — обратился он ко мне, — сейчас получай расчёт, и чтобы духу твоего тут не было, слышишь?

Подружки испугались, что и их тоже прогонит хозяин. Никто не отважился заступиться за меня. Я ушла. Пришлось наниматься на другую, уксусную, фабрику.

Зато моё активное выступление показало товарищам, что я созрела для партии. Мне дали рекомендации, и в 1903 году я стала членом РСДРП. Продолжала посещать кружок. Там я узнала о I съезде партии, что шла подготовка ко II съезду, что через болгарский порт Варну в Одессу для рассылки по России революционеры провозили ленинскую газету «Искра». Мы читали статьи Ленина. Я приняла участие в выборах делегата на II съезд. От нас, одесситов, поехала в Брюссель Р. С. Землячка. Тогда-то с нею я и передала письмо Владимиру Ильичу.

И вот, минуя кордоны, через горы и море, сквозь стены тюрем пришло к нам новое звучное слово БОЛЬШЕВИК. Мы узнали, что так после съезда стали называть сторонников Ленина.

Вскоре я познакомилась с секретарём горкома партии К. О. Левицким, и тот, побеседовав со мной, решил:

— Будешь сама руководить кружком. Думаю, справишься. Для начала придёшь сегодня вечером в дом на Канатной улице, — он назвал номер дома, — узнаешь все подробности о II съезде партии.

Конечно, я пришла.

Собрались там четырнадцать руководителей кружков. Левицкий привёл незнакомого человека в демисезонном пальто и шляпе, с небольшой бородкой, живыми, умными глазами, представил:

— Участник съезда — Вацлав Вацлавович Воровский...

Мы жадно слушали его сообщение. Воровский подробно рассказал, какую программу приняли большевики, что такое диктатура пролетариата и почему главная задача — добиться этой диктатуры. Он изложил суть разногласий по первому параграфу устава партии, и мы сразу приняли сторону большевиков. В самом деле, разве можно было полагаться на такого члена партии, который только платит членские взносы и не участвует в работе парторганизации? Сколько было в то время всяческих либералов, которые не прочь копейками откупиться от революции, а когда касалось дела, бежали в кусты? Партия должна состоять из активных, борющихся членов!

Долго мы не отпускали Вацлава Вацлавовича, хотелось знать все детали съездовской борьбы. Особенно интересовал нас Ленин. Что он говорил, как выглядит, откуда он? Шла я по улицам вечернего города и мечтала, что когда-нибудь сама увижу и услышу товарища Ленина. Доклад Воровского укрепил мою уверенность в правильности избранного пути. Действительно, какая цель в жизни могла быть благороднее той, которую мы выбрали? Я, семнадцатилетняя работница, чувствовала себя по-настоящему счастливой, сопричастной к великому делу, которому посвящают жизнь такие замечательные люди.

В своём кружке я читала «Коммунистический манифест» Маркса и Энгельса, и мы почувствовали величие мощного призыва: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

...Из дому — от отца, брата, младшей сестры — я получала письма. Мама посылала приветы. Отец, видно, успокоился: слава богу, «подстрекательница» живёт в Одессе мирно, пристроена, увлечения молодости проходят, можно не беспокоиться. Он не знал, что брат Михаил и сестра Полина также были связаны с революционерами.

...После очередного выступления крестьян уезда в местечко Тальное должен был прибыть карательный отряд жандармерии. Все новости в первую очередь можно было услышать у мельницы, куда съезжались хозяева молоть зерно. Владелец мельницы остановил на улице отца:

— Я должен кое-что сказать вам. Пусть ваш сын Михаил сейчас же уходит из местечка, иначе ему не поздоровится.

— А что такое? — взволновался отец.

— Завтра отряд карателей будет здесь, — сообщил мельник.

— И мой Миша...

— Да, ваш Миша. Мне всё известно. Имейте в виду!

Отца охватил страх. Значит, Миша такой же, как и Таня? Куда этого отправить? Тоже в Одессу? Или в Умань? Но у него семья, ребёнок. А может, люди наговаривают?

Отец не знал, что в его доме хранятся прокламации и оружие, что в комнате сына происходят тайные собрания. Придя домой, он серьёзно поговорил с Михаилом, велел прятаться. Михаил сказал сестре:

— Полина, вот список наших товарищей, беги по домам, предупреди: возможен налёт жандармов. Список потом сожги.

Полина, совсем ещё девочка, стучалась в дома, предупреждала. Наступившая ночь не остановила её. Преодолевая страх, она продолжала обход. Вернулась домой поздно. Отец строго спросил:

— Где была?

— Я посылал, — ответил за сестру Михаил.

Отец разбранил обоих. Он тщательно осмотрел все углы дома, не доверяя детям. Ничего предосудительного не нашёл, Михаил и Полина успели завернуть револьверы в чистые тряпки, спрятать в жестяную коробку из-под монпансье и бросить в бочку с соленьями.

Отец и мать снаряжали Михаила в дорогу, когда в местечко въехали жандармы. Пришлось наспех искать убежище. Поблизости, кроме соседского погреба-ледника, ничего подходящего не было. Михаил спрятался там.

Жандармы ворвались в дом, перерыли вещи в шкафах, комоде, сундуках, заглянули на чердак, в подпол, под кровати — ничего не нашли. Офицер погрозил пальцем отцу:

— Смотрите мне тут, зна-а-а-аю я вас! Где сын?

— Уехал. В Умани он, — сказал отец.

Отряд пробыл в местечке несколько дней, Михаил не мог выйти из убежища, сидел на леднике, прикрытом соломой... Когда его перевели в дом, он кашлял. Врач сказал, что у брата воспаление лёгких. Надо было везти в Киев к профессорам, но для этого у отца не было денег, лечили домашними средствами. Брат умер от скоротечной чахотки. Он был любимым сыном. Мать тосковала, убивалась, через несколько месяцев угасла вслед за сыном...

Об этом я ничего не знала. Вместе с активными социал-демократами Одессы, рекомендовавшими меня в партию, Гусевым, Афанасьевым, Мовшовичем, я продолжала трудиться. Брошюру Ленина «Объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабочих» прочла преданным нашему делу работницам уксусной фабрики. Оттуда меня вскоре тоже выдворили.

Долго не пришлось горевать. Друзья переговорили с одной из мастериц чайной фабрики, и я пошла туда работать расфасовщицей.

Вместе с другими пропагандистами я рассказывала работницам правду о царском самодержавии, о притеснениях на фабрике. Меня выследили, арестовали, я просидела в тюрьме несколько месяцев. Одесские родственники боялись близко подходить к тюремным воротам, а в Тальном было не до меня. Лишь товарищи по партии не забывали, слали передачи и обнадёживающие записки.

После того как меня выпустили из тюрьмы, я вошла в состав Одесского городского комитета РСДРП. С утра до позднего вечера, а то и по ночам выполняла партийные поручения.

Известие о смерти брата и матери опечалило меня, хотела съездить в Тальное, хотя ничем помочь не могла. Но грозные события 1905 года отодвинули всё личное на задний план.

Броненосец «Потёмкин» и мы

Волны революционной бури докатились до Одессы, разрастаясь здесь не менее широко, чем в других крупных центрах России.

До нас дошла страшная весть о кровавом злодеянии царя — расстреле петербургских рабочих 9 января. Большевики Одессы постарались рассказать об этом всем жителям города — выпустили листовки, ораторы в гневных речах призывали к забастовкам, к решительной борьбе с царизмом.

В ответ на эти призывы поднялась трудовая Одесса. Первыми забастовали рабочие завода Гена, их дружно поддержали другие. Во второй листовке большевики призывали: «Продолжайте стачку, держитесь твёрдо. Без ваших рук угнетатели капиталисты и правительство слишком слабы, стачка бьёт их больно, она — сильнейшее оружие».

В те дни меня часто звали на заседания горкома партии. Собирались тайно, на конспиративных квартирах, а с наступлением весны — в укромных уголках парка или на самом берегу моря, выставив предварительно дозорных. Но не было среди нас единства и согласия. Мы, большевики, во главе с руководителем Одесской организации К. Левицким и известным деятелем партии Е. Ярославским настаивали на решительных действиях. Но была и другая группа, она искала способов примирения с меньшевиками и бундовцами, боявшимися как огня революционных выступлений.

Во второй половине 1905 года секретарём Одесского городского комитета большевиков был Яков Давидович Драбкин, носивший партийный псевдоним Сергей Иванович Гусев. Большую школу профессионального революционера прошёл он в Ростове-на-Дону, участвовал в работе II съезда партии, был последовательным сторонником Ленина, разъезжал по России, выступая с докладами о съезде. Приговорённый царём к смертной казни, жил в эмиграции. В 1904 году приехал нелегально в Петербург, где стал секретарём комитета партии. Во время Кровавого воскресенья 9 января Гусев был в столице. За ним началась слежка. По совету Ленина он уехал из Питера в Одессу. После разгрома Декабрьского вооружённого восстания Гусев покинул Одессу, а секретарём комитета вновь стал Левицкий.

Членом Одесского комитета партии был также Александр Сидорович Шаповалов, простой рабочий, бывший народник, член петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса».

Молодые, недавно пришедшие в партию социал-демократы Анна Стриженая, Роза Табачница, Галя, Володя, Яша и я, Танюша (это всё подпольные имена) активно включились в борьбу. Выполняя поручения горкома, неустанно ходили по заводам, фабрикам, в порт, связывали его с рабочими, которые были охвачены общегородской стачкой. В те горячие дни в стачках участвовали двести двадцать тысяч одесситов.

Перед международным днём 1 Мая мы размножили написанную Лениным прокламацию.

В ней говорилось: «Вот чего хотят социал-демократы, вот за что призывают они бороться с оружием в руках: за полную свободу, за демократическую республику, за 8-часовой рабочий день, за крестьянские комитеты. Готовьтесь же к великому бою, товарищи рабочие... Свобода или смерть!»

Весь город был охвачен волнениями. Казалось, все вышли на улицы. Всюду возникали короткие митинги, стычки с полицией. Градоначальник и полицмейстер Одессы приказали арестовывать «смутьянов» и «подстрекателей», солдаты и полиция под любым предлогом пускали в ход оружие. Кое-где возникли баррикады.

Особенно радовало нас известие о волнениях на флоте. Среди моряков росли антивоенные настроения, командование списывало на берег «неблагонадёжных» матросов. Мы узнали, что вице-адмирал Кригер дал приказ под предлогом манёвров вывести корабли Черноморского флота из Севастопольской бухты в море, чтобы разъединить рабочих и матросов. Нам также стало известно, что 14 июня на броненосце «Потёмкин», находившемся в учебном походе, вспыхнуло стихийное восстание матросов, возмущённых бесчеловечными действиями командования корабля. В самом начале восстания был убит его руководитель матрос Г. Н. Вакуленчук. Восставший корабль под красным флагом направился к одесскому рейду.

14 июня тёплый летний воздух разорвали два орудийных залпа. Они взбудоражили Одессу. В прибрежных домах задребезжали стёкла, посыпалась штукатурка. Люди насторожились.

— Где стреляют? Кто обстреливает? Разве у нас война? — недоумевали одесситы.

Залпы прозвучали со стороны моря, любопытные жители ринулись на приморские бульвары.

Словно два дымящихся утюга — большой и поменьше, — застыли на якорях серая громада броненосца «Потёмкин» и казавшийся издали игрушечным эскадренный миноносец № 267.

— Вот оно что! Стрелял броненосец!

— Однако вреда не причинил, значит, холостыми...

— Учебными снарядами...

— Да, но следующий залп может быть боевым, тогда многим не поздоровится, — волновались одесситы на приморских бульварах.

Нервы у жителей и без того были напряжены. Словно ядовитые змейки ползли по городу невероятные слухи: будто экипажи моряков броненосца и эсминца, поднявшие Красное знамя революционного восстания, решили орудийным огнём уничтожить центр города, как буржуйский; будто из бесконечных одесских катакомб выходят отлично вооружённые отряды рабочих и занимают город, они прежде всего вышвырнут на улицы домовладельцев и валютчиков, вселят в их дома «босоту с Молдаванки и Пересыпи»...

То в одном, то в другом конце города начинали стрелять, и это особенно пугало зажиточных людей. Они спешно изымали свои деньги из банков, тайно договаривались с легковыми извозчиками, даже с биндюжниками, чтобы выехать из города самим и прихватить с собой самое ценное из нажитого добра.

Некоторые предприимчивые маклеры продавали уже втридорога билеты на поезда дальнего следования. В то время элегантных дам и Дерибасовских кавалеров можно было увидеть с чемоданами в четвёртом классе поезда и даже в товарном вагоне! Буржуазия испытывала ужас, её пугали красные моряки и двенадцатидюймовые орудия восставшего броненосца.

Зато рабочая Одесса ликовала. И старые и малые высыпали на улицы, побежали к берегу моря. Они добирались туда, откуда был виден восставший броненосец во всей своей грозной силе и красоте.

Горком партии имел связь с моряками, был предупреждён, что залпы будут холостыми, и всё же мы бежали со всеми к морю, в душе надеясь, что может быть именно сегодня, 14 июня 1905 года, высадится морской десант, объединится с рабочими, грянет бой и вся Одесса станет свободной! В начале первой русской революции события разворачивались быстро. И мне, юной революционерке, очень хотелось, чтобы случилось именно так.

В горкоме партии знали также о существовании эскадренного комитета РСДРП, названного «Централка».

«Централка» готовила восстание моряков Черноморского флота к осени 1905 года, пока же в портах и судоремонтных мастерских большевики устанавливали связи с матросами, на кораблях действовали законспирированные пятёрки и тройки.

Но восстание вспыхнуло в июне... К «Потёмкину» присоединились экипаж корабля «Георгий Победоносец», команда миноносца № 267, военное судно «Веха», учебное судно «Прут», заволновались команды судов «Минин», «Александр Второй», матросы гарнизонов Кронштадта и Либавы... С огромным сочувствием читали одесские рабочие обращение потёмкинцев «Ко всему цивилизованному миру»:

«Могучий крик многомиллионной русской груди — долой рабские цепи деспотизма и да здравствует свобода! — как гром раскатился по всей необъятной России. Но царское правительство решило, что лучше утопить страну в народной крови, чем дать ей свободу и лучшую жизнь.

Однако обезумевшее самодержавие забыло одно, что тёмная и забитая армия — это сильное орудие его кровавых замыслов — есть тот же самый народ... И вот мы, команда эскадренного броненосца „Князь Потёмкин-Таврический“, решительно и единодушно делаем этот первый великий шаг...»

Мы ликовали. И надеялись, что восстание станет всеобщим.

Восставших моряков надо было поддержать, и немедленно. В укромном уголке парка собрались члены городского комитета РСДРП, обсудили обстановку.

— Нужна всеобщая забастовка! Надо требовать политических свобод! Агитировать солдат, среди них много сочувствующих, — сыпались предложения.

Секретарь горкома обратился ко мне:

— Тебе, Таня, срочное задание. Член судового комитета «Потёмкина» Матюшенко передал нам список материалов, нужных для машин броненосца. Изучи этот список, посоветуйся с портовиками, разыщи материалы и организуй их доставку на борт корабля.

Я взяла список, отправилась с группой товарищей в порт. Вглядывалась в лица, в глаза портовиков-грузчиков, матросов — они сияли от радости. Вот они, измученные, изголодавшиеся, забитые, замордованные хозяевами и начальством рабочие... Теперь они подняли голову, заговорили о человеческих правах. Красный броненосец стоит на рейде! Он в обиду не даст!

Восставшим нужны материалы? Они их получат! Всё найдётся в портовых складах. Разбежались хозяйчики и их приказчики? Найдём их, привезём на извозчиках.

Портовики привозили приказчиков, и те отпускали всё, что требовалось, никто не обратился с жалобой в полицию. Рабочие порта собрали всё необходимое, отвезли на восставший корабль. Вернувшись, сообщили:

— У них теперь полная свобода, самоуправление, народная власть. Настоящая революция. Пора и нам...

Матюшенко передал: кончаются запасы угля. Мы разыскали и экспроприировали под носом у бездействующей полиции десять тысяч пудов угля. Заботились о продовольствии. Старались снабдить красный броненосец всем необходимым.

Меня разыскал связной.

— Тебя приглашают на заседание горкома партии с информацией о делах в порту. И приведи с собой Матюшенко. Надо договориться насчёт похорон большевика-матроса Вакуленчука, зверски убитого на броненосце старшим офицером. Местом встречи была выбрана дача Прокудина. Эта дача, вернее, парк, открытый для всех одесситов, был излюбленным местом прогулок молодёжи. И мы шли туда парочками, под видом влюблённых, чтобы ввести в заблуждение полицию. А на самой даче было много укромных уголков, в которых мы прятались от шпиков.

Я пришла на дачу с матросом Матюшенко. С. И. Гусев, который руководил заседанием, увёл членов комитета в ложбинку у самой воды. Было тихо, слышался мерный рокот прибоя. Но у всех было приподнятое настроение. Мы знали, что там, в море, совсем близко, на рейде стоял броненосец, над которым реял красный флаг. И ничего, что в городе реакция и мрак. Мы надеялись, что вот эти огоньки в море разрастутся в зарево всеобщего восстания.

— Докладывайте о положении на закреплённых участках. Таня, начинай, — услышала я слова Гусева.

Я рассказала о связи с броненосцем, настроениях портовиков.

Потом говорил Матюшенко.

— Тело Вакуленчука доставлено на мол, — сообщил он. — Я и ещё два представителя команды ходили к градоначальнику Одессы за разрешением на похороны. Градоначальник ответил: «Похороны — ваше частное дело. Только никаких митингов, никакого шума!» Мы просили допустить к участию в похоронах хотя бы сто человек экипажа корабля, градоначальник разрешил только двенадцать, и ни человека больше...

Всем нам было ясно, что похороны выльются в мощную демонстрацию.

— Сам градоначальник не верит в названную им цифру, — сказал Левицкий. — Не дюжина, а тысячи людей пойдут за гробом организатора восстания. Спрятать от народа похоронную процессию не удастся. А выступать, думаю, поручим товарищу Ярославскому, его слушают со вниманием...

Обсуждая все детали предстоящей манифестации, мы проговорили до ранней зорьки. А утром, не чувствуя усталости, разошлись на закреплённые за каждым участки.

И вот густая масса народа заполнила новый мол, который вёл от города к морю, к белоснежному красавцу маяку. В полотняном шатре, охраняемом матросами, под красным революционным флагом, лежало тело большевика Вакуленчука. На флаге, прикрывающем тело, белели срочно выпущенные нами листовки. В них говорилось: «Отомстим кровожадным вампирам! Смерть угнетателям! Да здравствует свобода!»

И море, и небо — всё вокруг звало к жизни. А он, молодой моряк, был мёртв...

По узкому молу непрерывным потоком шли люди к этому скорбному месту. Шли, не боясь шпиков.

У палатки несколько раз выступал Емельян Ярославский. Выше среднего роста, черноусый, лицо с тонкими чертами, небольшая бородка и густая шапка тёмно-русых, слегка вьющихся волос. Глаза карие, проницательные. Мягкий, доходящий до души голос... Его слушали внимательно. Ярославский звал трудящихся города присоединиться к восставшим морякам.

Правителям Одессы донесли, что хоронить Вакуленчука беспрерывным потоком идут горожане. «Во избежание беспорядков» по просьбе губернатора командующий военным округом ввёл в город войска. Была поставлена на ноги вся полиция.

Большевики, в числе которых была и я, шли во главе похоронной процессии, вслед за эскортом моряков. В одном месте рота солдат преградила нам путь. Тревожно заиграл горнист, как бы предупреждая об опасности. Толпа бросилась врассыпную — ведь после сигнала солдаты могли открыть огонь! А эскорт моряков с суровыми лицами, как ни в чём не бывало, продолжал идти за гробом товарища. Их железная самодисциплина явилась примером для всех нас, многие устыдились панического поведения, вернулись в колонну. Теперь все были полны решимости идти сквозь огонь. Солдаты расступились, пропустили процессию. Угрюмо, исподлобья смотрел на нас офицер в белых перчатках, сидевший верхом на лошади. А во взглядах замерших на обочинах солдат мы видели сочувствие.

На медленном, долгом пути через город встречались также другие военные отряды, но они лишь отдавали честь погибшему матросу. Будто начальство для того и выставило воинские части, чтобы они приняли участие в похоронах. А на тротуарах, у открытых ворот, на балконах, крышах домов, на улицах за рядами солдат стояли одесситы. Мы выкрикивали из колонны:

— Долой самодержавие! Да здравствует революция!

Больше никто уж нам не мешал, по всему было видно, что власти растерялись. У могилы состоялся многолюдный митинг, на нём опять выступил Ярославский...

Так вся трудовая Одесса с почестями похоронила Вакуленчука.

Одесское кровопролитие

На следующий день после похорон Вакуленчука городские власти, напуганные ростом революционности масс, устроили небывалую кровавую расправу с народом, пытаясь таким образом напугать трудящихся, отвлечь жителей Одессы от надвинувшейся революции.

...Известной достопримечательностью города является грандиозная лестница, на самой верхней площадке которой стоит памятник Дюку — первому губернатору Одессы графу де Ришелье. Эта лестница так оригинально построена, что её ширина кажется одинаковой, откуда бы вы ни смотрели, а площадок не видно. Лестница эта соединяет с портом бывший Николаевский бульвар, на котором обычно прогуливались аристократы, местная буржуазия, постояльцы фешенебельной гостиницы «Лондон» и биржевые маклеры после заключения сделок за столиками в лучшем кафе Фанкони. Над лестницей предприимчивые коммерсанты открыли ресторацию с музыкой. Вечерами здесь гремели вальсы, фокстроты, чарльстоны, песенки бесшабашных куплетистов. Днём на лестнице гуляли матери с детьми.

В тот ещё не знойный, но уже по-летнему тёплый июньский день ярко светило солнце, синее море сливалось вдали с таким же синим и прозрачным небом. Изумрудными казались кроны деревьев в садах и парках города. В такую отличную погоду не хотелось сидеть дома. Лица прохожих были спокойны. Как и в предыдущие дни, с самого раннего утра устремился к порту трудовой народ Одессы. Тысячи молодых людей, стариков, женщин с детьми сходили с лестницы, чтобы поближе разглядеть это чудо — военные корабли на рейде с развевающимися красными флагами.

А мне, наоборот, нужно было срочно попасть в город. Я задержалась внизу лестницы, разглядывая прибывающую толпу. Я была очарована этим зрелищем, этим единым порывом тысяч одесситов. Но меня ждали в городе, я стала медленно продвигаться наверх, шаг за шагом, по краешку лестницы, чтобы не мешать людям. Подымаясь всё выше, я оглядывалась туда, где ширилась панорама моря. К мятежному кораблю продолжали подплывать одесситы на катерках, яхтах, шлюпках. Они приветствовали моряков, передавали им хлеб и фрукты, шутили и произносили пылкие речи. Я знала это и представляла радость тех, кто находился у самого борта «Потёмкина».

А солнце плыло уже в зените, казалось, оно ликовало вместе с людьми, играя ослепительными бликами на лёгкой морской зыби. Никто не предполагал, что с минуты на минуту здесь, на лестнице, разыграется кровавая трагедия...

Но что это? Почему верхнюю ступеньку лестницы во всю ширь заняли солдаты с винтовками в руках? Они оттеснили народ, вступили на лестницу. За ними показалась вторая шеренга. Печатая шаг, солдаты стали спускаться вниз. Послышался визгливый окрик молоденького офицера:

— Рррразойдись, кому говорено? Разойдись!

Никто ничего не понял. Люди, и я в том числе, никак не могли себе представить, что вот сейчас, среди тёплого солнечного дня, из этих направленных на нас винтовочных стволов грянут залпы, полетят смертоносные пули...

Недалеко от меня, ближе к середине ступеньки, шёл не спеша пожилой человек в изысканно аккуратном светлом костюме, в пенсне, с модной тросточкой в руке (я обратила внимание на узорчатый серебряный набалдашник). Только что он отдыхал на площадке лестницы, опершись на свою трость, задумчиво глядя на море. Может быть, он жалел, что годы ушли и он уже не может по-молодому принять участие в происходящем, в зарождении новой, свободной жизни? А может быть, ворчал, осуждал всех нас, ликующих, кто знает? В Одессе, особенно в праздничные дни, часто можно было встретить на улице такого старичка. Даже бедный человек хранил единственный выходной костюм для такого случая.

Вдруг — залп из винтовок. Началась паника, шум, крики. Люди падали на ступеньки лестницы к ногам солдат, те перешагивали через корчившихся в муках раненых и неподвижные тела, шли дальше, по команде заряжая винтовки и стреляя, оставляя за собой человеческое горе, жгучую ненависть беззащитных людей и смерть... Лёгкие дымки, такие же неправдоподобные, как и всё происходящее, вылетали из стволов винтовок и таяли, словно облака.

Пожилой человек снял пенсне, вновь одел, осмотрелся, видимо не понимая, зачем всё это. Увидев офицера, он закричал:

— Послушайте! Что это такое? Как смеете?!

В этот момент пуля пробила ему голову. Отлетела трость с серебряным набалдашником, хрустнули стёклышки пенсне под ботинками мечущихся людей... Вот подошли солдаты, один из них перешагнул через труп старика, пошёл дальше...

Ужас охватил людей, они не знали, куда бежать, где укрыться от смерти. Я вместе со всеми побежала вниз, у одной из площадок было расположено какое-то учреждение, обнесённое высокой металлической оградой. Я заметила, что в одном звене железные прутья изогнуты, очевидно здесь не раз лазили мальчишки, промежуток в решётке достаточный, чтобы просунуть голову. Расцарапав лицо, оборвав пуговицы, я протиснулась через решётку. И тотчас вслед за мной, спасая жизнь, ринулись другие люди.

А за оградой продолжалась кровавая бойня. Белые ступеньки величественной лестницы покрылись трупами, обагрились кровью ни в чём не повинных людей. Солдаты спустились в порт, и там продолжали неумолимое движение, стреляя на ходу из винтовок, вдоль быстро пустеющих причалов...

Расправа с мирным населением на одесской лестнице и в порту свидетельствовала о том, что власти решили перейти в наступление. Они объявили Одессу на военном положении. Нужно было и нам определить тактику в новой обстановке.

— Действовать решительно! — настаивали в горкоме Гусев, Левицкий, Ярославский и другие большевики. — Сейчас, когда войска колеблются, следует вооружить рабочих, высадить десант моряков и под прикрытием орудий броненосца занять город.

Но в горкоме к тому времени было засилье меньшевиков, они уговаривали:

— Погодите, не ищите геройской смерти, подоспеет вся эскадра, она, без сомнения, перейдёт на сторону революции, тогда уж наверняка...

Часы проходили в спорах. Была образована объединённая комиссия — из большевиков, меньшевиков, бундовцев. Но и она не могла прийти к единому мнению.

Между тем реакция собирала силы. Командующий войсками, видя, что гарнизон ненадёжен, телеграфировал военному министру, просил прислать в Одессу дополнительные войска. До их прибытия в гавани, на Николаевском бульваре, на других высотках вдоль берега моря, чтобы не допустить десанта матросов-черноморцев, были спешно установлены батареи орудий.

С каждым часом увеличивались военные силы царизма. Вот уже на улицах Одессы демонстративно маршируют прибывшая из Тирасполя артиллерийская бригада, драгунский полк из Белец, пехотный полк из Екатеринослава, три полка из Бендер...

Командующий Черноморской эскадрой вице-адмирал Кригер получил из Санкт-Петербурга приказ расправиться с восставшими кораблями, любым способом подавить мятеж, вплоть до расстрела и потопления красных кораблей.

Осмелела и наша одесская полиция, начала устраивать провокации, чтобы разгромить революционные силы. В порту шныряли шпики, появились банды черносотенцев. Увеличилось число пьяных, они бесчинствовали, пугали граждан.

— В чём дело? Кто их снабжает вином? — спросила я одного грузчика.

— Разве вы не знаете? Бандиты громят винные склады, раздают бутылочки всем, кто пожелает, вот и дебоширят.

— А полиция?

— Она заодно с ними.

Особенно страшно было, когда дебоширы подожгли один из винных складов. Пожар перекинулся на другие помещения, к полуночи весь порт был в огне. Словно черти в аду, метались меж огней пьяные компании, орали песни, бросались бутылками.

И тогда якобы для наведения порядка полиция и войска оцепили порт, начали облаву. Вместо дебоширов они арестовывали рабочих. Мы пытались организовать дружины самообороны, но, едва появлялась хоть маленькая группа людей, полиция и войска встречали её пулемётным и ружейным огнём.

Связной передал указание горкома партии: всем агитаторам, пропагандистам, организаторам — любыми способами вырваться из горящего, простреливаемого порта и других опасных районов, прибыть в условленное место для обсуждения создавшегося положения. Под прикрытием ночи это удалось сделать, хотя и с большим риском для жизни. Меня, в частности, перевезли в безопасное место на баркасе.

В городе я узнала, что подобная расправа творится на Пересыпи, на Дальницкой улице, в других рабочих районах Одессы. Всю ночь на 16 июня гремели залпы, бушевали пожары, убитых и обожжённых насчитывалось более шестисот человек.

— Как же мы допустили такое? — с болью в сердце спросила я Левицкого. — Ведь вчера ещё солдаты в нас не стреляли...

Заседание объединённой комиссии горкома было весьма бурным. Горячо, страстно выступил Емельян Ярославский:

— Потёмкинцы готовы примкнуть к рабочим. Пусть бомбардируют военные объекты города, мы захватим арсенал, и через каких-нибудь два часа Одесса будет в наших руках. Зачем вы мешаете нам, господа меньшевики? С вами никак нельзя договориться. Ещё не поздно действовать, начнём хотя бы с Пересыпи, там сгруппироваться нетрудно. Есть основание рассчитывать, что и крестьяне ближайших уездов нас поддержат...

— Революция ещё не созрела, — утверждали меньшевики. — Вашего большевика Вакуленчука нет в живых, Матюшенко колеблется. Прапорщик Алексеев, избранный командиром корабля, боится за свою шкуру...

— А вы за свою! — не выдержал Гусев.

— Потёмкинцы неустойчивы, на них положиться нельзя, — продолжали меньшевики. — Революция не делается, а возникает сама по себе в процессе исторического развития. Сейчас продолжать движение не имеет смысла, бомбардировка лишь принесёт вред, обозлит власти...

Так как меньшевиков в комиссии было больше, чем нас, план большевиков был отвергнут. Наша ошибка состояла в том, что мы не вышли из этой комиссии, не порвали с меньшевиками, не обратились к массам с призывом начать восстание.

Не было с нами Ленина, он находился в Швейцарии. Узнав о восстании на «Потёмкине» с некоторым опозданием, он немедленно вызвал большевика М. И. Васильева-Южина и направил представителем ЦК в Одессу.

— Постарайтесь во что бы то ни стало попасть на броненосец, убедите матросов действовать решительно и быстро. Добейтесь того, чтобы был немедленно высажен десант. В крайнем случае не останавливайтесь перед бомбардировкой правительственных учреждений. Город нужно захватить в наши руки. Затем немедленно вооружите рабочих, самым решительным образом агитируйте среди крестьян. На эту работу бросьте возможно больше наличных сил одесской организации. В прокламациях и устно зовите крестьян захватывать помещичьи земли и соединяться с рабочими для общей борьбы. Необходимо сделать всё, чтобы захватить в наши руки остальной флот, — давал наказ В. И. Ленин.

Васильев-Южин срочно выехал в Россию. Он был ещё в пути, когда на одесском морском горизонте показались боевые корабли эскадры Кригера. Адмирал передал «Потёмкину» приказ сдаться. С броненосца ответили: «Явитесь к нам на корабль, а все суда эскадры пусть станут на якорь». Адмирал не явился.

Мятежный корабль оставил рейд, с развевающимся по ветру красным флагом он прорвал строй эскадры. Команды кораблей высыпали на палубы, приветствовали потёмкинцев криками «ура», офицеры побоялись помешать этому. Кригер повернул эскадру обратно в Севастополь. А «Потёмкин» больше в Одессу не вернулся. Приехав в город, Васильев-Южин его не застал...

Лишь через неделю после того, как броненосец ушёл из Одессы, полиции удалось навести свой порядок в порту. Но, несмотря на провокации, многочисленные аресты, наша организация продолжала действовать. Экипаж мятежного корабля — броненосца «Потёмкина» служил для нас примером героизма и стойкости.

Типография в чемодане

Полицейские и их шпики старательно выслеживали нас. В бурные дни восстания «Потёмкина» мы немного забыли об осторожности, и теперь часть конспиративных квартир партии провалилась. Надо было вновь глубже уходить в подполье. Однажды мне сказали:

— Таня, для тебя есть важное и срочное дело! Нужно немедленно перенести нашу типографию в другое место, её слишком уж обложили филёры, грозит провал.

Я и мой друг студент Сергей сразу взялись за дело. Разыскали нашего наборщика и отправились на конспиративную квартиру, в подвале которой находилась типография. Мы принесли с собой объёмистый чемодан, вложили в него шрифты и всё остальное хозяйство — было оно тогда несложным — и вытащили чемодан из подвала.

— На дворе ясный день, такую тяжесть одному далеко не унести, двоим на палке — слишком заметно. Давайте подождём ночи, — предложил наборщик.

Мы согласились, спрятали чемодан под кровать, разошлись.

Квартира пустовала, хозяева на время уехали, оставили нам ключи, сказали соседям, что имущество поручили близким людям.

Поздно вечером пришли мы за чемоданом. Открываем дверь. Вроде всё как было. Зажгли свет и сразу увидели, что до нас в квартире кто-то побывал. Заглянули под кровать — пусто, чемодана нет. У меня сжалось сердце: неужели выследили шпики? Нет, вроде не похоже — была бы засада. Значит, здесь были не жандармы, а воры-домушники. Они, наверно, давно приметили, что квартира пустует. У них на этот счёт слежка поставлена лучше, чем у жандармов. Чемодан тяжёлый. Это им и понравилось. Должно быть, спешили, не открыли даже его, видно.

Что же делать? Мы беспомощно опустили руки.

— Я знаком с бундовцем по кличке Ефимка, — вдруг сказал студент.

— Я не думаю, что бундовцы учинили такую пакость, — сказал наборщик.

В то время, несмотря на принципиальные разногласия, бундовцы иногда оказывали нам услуги.

— Я тоже не думаю, — ответил студент. — Но у Ефимки широкие связи среди мелких ремесленников из слободской бедноты, а у тех немало родичей в воровских шайках...

— Вот оно что, — понял я. — Думаете вернуть чемодан?

— Конечно. Листовок они не издают, предупреждения буржуям, чтобы положили деньги под водосточную трубу, пишут от руки, и поэтому типография им не нужна, да и жандармы — их кровные враги... Пойдём, Таня, поищем Ефимку.

Одесса того времени... Буржуазия — крупная и мелкая — владела центром города, приморскими дачами. На окраинах жили рабочие. Был ещё третий мир со своими внутренними, подчас суровыми законами и правилами — мир бандитов и воров, людей, выбитых из жизни социальными условиями царской России. Уж не помню, какой «монарх» босяков царствовал в этом мире, но, кто бы ни правил на Молдаванке, его приказания воры выполняли беспрекословно.

Мы дождались рассвета и направились в Кагановский дом-ночлежку. Этот вместительный, многокомнатный дом оставил богобоязненный ростовщик Каган для благотворительных целей, в нём жили студенты, многосемейные рабочие, бедные ремесленники. Там часто бывал Ефимка.

— Ефимка на привозе, — сказали нам, и мы пошли на привоз — «толчею», или толкучку, где продавались привозимые из-за границы контрабандные товары.

Контрабандисты обычно выставляли дозорного с граммофоном и пластинками. Из широкой трубы лились задушевные вальсы, душещипательные романсы. А когда к толкучке подходили представители власти, которые были нежелательны контрабандистам, дежуривший мальчишка сообщал об этом владельцу граммофона, и тот немедленно менял пластинку. По привозу разносилось: «Пупсик, мой милый пупсик...» По этому сигналу срочно прятался товар, сделки прекращались. Власть имущие наблюдали обычные картинки одесского рынка, озарённого южным солнцем, переливающегося всеми цветами радуги.

...Одесский рынок имел свой, неповторимый колорит.

Вот стоит на углу уличный певец в потрёпанном, видавшем виды сюртуке, несвежей манишке с бабочкой, приятным баритоном выводит классические арии. Вокруг него располагаются сочувствующие, один бросает в положенный у ног певца засаленный котелок копеечку, другой слушает и вздыхает «за так».

А вот бородатый дяденька с серьёзным, почти печальным выражением лица дёргает за верёвочку разукрашенного картонного паяца — такие же развешаны на поясе — и приговаривает монотонным, почти замогильным голосом: «Он смеётся за пять копеек! За пять копеек он смеётся...» Паяц вскидывает руки и ноги, высовывает язык.

Ходит по толкучке пожилая дама в чёрном платье, седые волосы выбиваются из-под чёрного чепчика с вуалькой, она тоже мрачно, неожиданным баском предлагает:

— Наф-талин! Продаётся наф-талин. Кому надо наф-талин?!

А рядом юркий делец в жилете звонко выкрикивает:

— Пара случайных полотенец! Есть случайные полотенца!

И обязательно присутствует старик с подзорной трубой на трёх ножках, днём он на привозе, вечером на бульваре. «Туда», значит на море, взглянуть стоит десять копеек, «обратно», то есть по выбору на общий вид или красивую женщину, — двадцать копеек. А на рынке во все стороны цена одинаковая — пятачок.

На разные голоса кричали участники привоза:

— Орехи жареные, калёные, восточные сладости, рахат-лукум, финики, халва и шербет!..

Но вот опять раздаются звуки лирического вальса. И снова контрабандисты начинают свою работу...

Ефимку мы и в самом деле нашли на привозе, познакомились с ним.

Услышав про типографию в украденном чемодане, Ефимка задумался.

— М-да... Придётся навестить «короля», давно я его не видел... Хорошо, вернут ваш чемодан, ищите на прежнем месте.

— Может, пойти с вами? — предложила я.

— Что вы? Ни в коем случае! Добиться аудиенции у «короля» — дело сложное и небезопасное.

Мы договорились о следующей встрече и расстались.

— Можно ему верить? — спросила я студента.

— Безусловно.

Когда мы встретились вновь, Ефимка, передавая нам чемодан, рассказал, как провели его «по важному делу» в тайную квартиру на Молдаванке, как принял его «сам» и, узнав, в чём дело, презрительно процедил:

— Фи! Тащить у политических чемодан! Некрасивая история, это позволил себе какой-нибудь «сявка». Завтра ваша типография будет на месте.

Так мы получили наш чемодан-типографию обратно.

На баррикадах Одессы. Погромы

В ответ на репрессии царского правительства мы решили провести всеобщую забастовку. Горком партии созвал представителей районов, разделил активистов на группы, послал их на предприятия.

— Трудовая Одесса должна подняться, как один человек! — напутствовал Гусев.

Я должна была агитировать рабочих Дальницкого завода, консервной фабрики Фальцфейна и рабочих мелких предприятий, которые встретятся на пути. Зашла я в швейную мастерскую на Дерибасовской улице, где обычно модницы заказывали себе платья. Некоторых из работниц мастерской я знала. Предприятие по тем временам было не такое уж мелкое, насчитывало больше семидесяти человек. Я обратилась к ним с краткой речью. Их не пришлось долго уговаривать.

Работницы сложили товар, сняли спецовки.

— Бросай работу, выходи на улицу бастовать! — раздались голоса.

Из конторки выскочила хозяйка мастерской, тучная мадам с пышной причёской, с кольцами и браслетами на обеих руках.

— Что вы делаете, девочки? Что значит забастовка? Кому и зачем это нужно, хотела бы я знать? Это же несчастье для меня и для вас. Что я буду отвечать заказчицам? Я растеряю всю мою клиентуру!

Работницы, не обращая внимания на её причитания, двинулись на улицу. Даже молчаливые, запуганные уборщицы пошли за нами. Тогда хозяйка надела шляпку, заявила:

— Вы думаете, я отстану от вас? Нет, я погляжу, что это за забастовка. Что мне делать одной в пустой мастерской?

И она пошла по Дерибасовской вслед за работницами.

По брусчатке зацокали копыта лошадей — мы увидели едущих навстречу нам жандармов. Они стали разгонять нас, избивая нагайками. Я получила удар по голове.

В Одессу пришло известие о Московской всеобщей стачке.

— Поддержать москвичей, оказать им реальную помощь! — требовали большевики.

— Не надо ссориться с властями, будем действовать осторожно, — твердили меньшевики.

Опять разгорелся спор. Его решил сам рабочий класс Одессы. Её улицы снова заполнили демонстранты, над толпами реяли красные флаги, слышались революционные песни. Горком партии обязал всех своих членов принять участие в борьбе, которую вели одесситы.

На углу Тираспольской и Преображенской улиц возникла первая баррикада. Рабочие, студенты, женщины и дети опрокидывали стоявшие без движения вагоны конки, укладывали булыжник, привезённый для ремонта мостовой, тащили в кучу всё, что попадалось под руку. Баррикада росла на глазах у растерявшихся полицейских. У них не оказалось инструкции, и они были в нерешительности. Лишь часа через четыре со стороны Тираспольской улицы показались войска. Им навстречу вышли женщины, стали кричать:

— Солдатики, не стреляйте, здесь ваши братья и сёстры!

Солдаты не стреляли. Их пришлось увести назад. Вскоре прибыл другой отряд — полицейский. И к нему кинулись женщины, однако шедший впереди офицер, выругавшись, приказал:

— По бунтовщикам — огонь!

Раздались нестройные залпы. Три женщины упали замертво, несколько были ранены. Тогда из-за баррикады выбежали мужчины, подобрали убитых и раненых.

Офицер закричал:

— Немедленно разберите завал! Даю пятнадцать минут! Расходитесь, иначе будем штурмовать!

Прошло полчаса. На баррикадах не было заметно никакого движения. Офицер скомандовал:

— Вперёд, на штурм!

Полицейские, крадучись, пошли вперёд. В них полетели камни, послышались одиночные револьверные выстрелы. После непродолжительного боя защитники баррикады оставили её. Полицейские стали разбирать завал. Они хватали убегавших рабочих, арестовывали их, отводили в участок.

Баррикады возникли также на Греческой и Базарной улицах. Там в дело пошли магазинные щиты, балки, вагоны, старые экипажи и телеги, телеграфные столбы, даже похоронные дроги. Рабочие разобрали решётку Александровского сада от Успенской до Почтовой улиц.

Я принимала участие в стычках с полицией на Греческой и Базарной улицах. Сражения с полицией с перерывами шли с утра до вечера. Менялись отряды нападающих, на смену раненым защитникам приходили их товарищи. Если враг на время овладевал баррикадой, мы прятались от пуль за телеграфными столбами, фонарями, афишными тумбами, за выступами зданий. Стрелял каждый камень. Наш огонь заставлял полицейских отступать. Бои носили летучий характер — утихали в одном месте, возникали в другом. Чувствовались их разрозненность, отсутствие единого, продуманного руководства. Постепенно борьба затихала. Дольше всех держались защитники баррикад на углу Пушкинской, Базарной, Успенской улиц и Щепного переулка.

Вскоре на помощь полицейским пришли громилы из черносотенных «Союза русского народа» и отрядов Михаила Архангела. В большинстве своём это были лавочники, приказчики, купеческие сынки, гимназисты из зажиточных семей. Они заходили с тыла, внезапно нападали, завязывали рукопашные схватки. Это вызвало всеобщее возмущение. На улицах шумел народ, обсуждая события.

Я с трудом пробиралась на главную улицу. Подступы к ней были запружены людьми, всюду стихийно возникали митинги. Слышны были возгласы:

— Долой самодержавие! Держитесь, товарищи, скоро придёт помощь!

18 октября город узнал о том, что царь издал манифест о свободах. Не разобравшись в сути его, многие одесситы ликовали:

— Конец борьбе! Мы добились своего! Уступил народу царь-батюшка, теперь пойдёт другая жизнь!

Баррикадные бои прекратились повсеместно.

Мы разъясняли, что царь не может даровать народу свободу, что надо брать её силой, что манифест — это только обман трудящихся, выиграли от него одни богатые.

И как бы в подтверждение наших слов на Молдаванке, Пересыпи, в бедных районах города начались погромы...

По приказу священника Михаила Дудницкого и пристава Слободского района Колоды три дня и три ночи глухо, тревожно звонил колокол старой Рождественской церкви. Он звал на постыдное, ужасное дело: на погром!

Тяжкое несчастье обрушилось на бедняков Одессы. У евреев, цыган и татар, жителей Дальницкой улицы и всей Молдаванки стыла кровь в жилах от беспрерывного звона. Выполняя тайный указ царского правительства, поп и пристав организовали кровавую резню и грабежи в бедняцких кварталах города. С ужасом смотрели мы на зловещее шествие погромщиков, защитников царя, «спасителей России», которые с хоругвями, портретами Николая II, подстрекаемые властями, вооружившись ножами, гирями, кастетами или просто палками и камнями, врывались в квартиры «иноверцев», грабили, убивали или калечили людей, повинных лишь в том, что на них не было крестика. Особенно свирепствовала шайка атамана Пеликана, состоявшая из уголовников, недавно оставивших тюремные камеры.

Солдаты, которым надлежало охранять слободку, бездействовали. Погромщики беспрепятственно избивали бедноту, а богатых поп отпускал за большой выкуп «в пользу храма господнего».

Погромы застали нас врасплох. Как-то не верилось, что на такую мерзость могло пойти даже царское правительство. Но как только ударил колокол и пришли первые известия о погромах, в условленном месте собрались члены горкома РСДРП. Мнение было единым:

— Наша первейшая обязанность — организовать рабочие отряды для защиты бедноты, связаться со студентами университета, привлечь их на свою сторону.

Мы спешили выполнить задание горкома. Нужно сказать, что и сами рабочие без наших просьб пытались остановить погромы. Например, рабочие завода Шполянского узнали, что громилы хотят расправиться с их товарищем социал-демократом. Под видом погромщиков рабочие вынесли из квартиры и спрятали в надёжном месте мебель и вещи товарища, укрыли его семью.

Своё возмущение погромами выразил в специально выпущенной брошюре священник Иоан Кронштадтский. Высокие церковные власти не одобрили этого, предложили Иоану выбор: или снятие сана, или публичное отречение от того, что написано в брошюре. Священник сдался, назвал своё выступление печальным заблуждением. Но сопротивление народа погромщикам нарастало с каждым часом.

Появились отряды самообороны. Они патрулировали с оружием в руках, изгоняли черносотенцев, которые обычно после короткой стычки трусливо ретировались. Легкораненые самооборонцы не уходили с постов, они с гордостью носили свои повязки, зная, что население на их стороне.

Мой знакомый студент Сергей рассказывал, как активно включились в борьбу с чёрной сотней его товарищи. Волнения в Новороссийском университете (Одесса считалась центром Новороссии, отсюда и название) начались ещё в январе. После Кровавого воскресенья университет был закрыт на каникулы. Лишь в актовом зале шла защита диссертаций. Сергей и его друзья ворвались в зал, заседание пришлось прервать.

— В чём дело? — поднялся ректор.

— В Петербурге царские сатрапы расстреляли мирное шествие народа! — заявил Сергей. — Мы требуем, чтобы все присутствующие вышли на улицу, приняли участие в демонстрации против самодержавия!

Присутствующие, за редким исключением, высыпали на улицу, защита диссертаций была отложена.

Студенты волновались всю весну и лето.

В стенах университета непрерывно шли бурные собрания, митинги.

Начальство переполошилось. Начались обыски, аресты. Студентов высылали из Одессы по месту жительства. Полиция разогнала также женские курсы, арестовав десятки курсисток. Около сотни девушек были исключены из курсов за участие в антиправительственной демонстрации.

Одесский университет был демократичным по своему составу. Многие студенты жили на Пересыпи и в других бедняцких районах, где тесно общались с рабочими. Они перебивались уроками за три рубля в месяц. Полиция частенько изымала «неблагонадёжных» студентов, активно выступавших против бесправия, за свободу.

Не случайно поэтому студенты поднялись на защиту бедноты от погромщиков. Когда черносотенцы попытались проникнуть в кагановский дом, где ютилась студенческая голытьба, они получили отпор. Узнав о погроме, студенты подняли на ноги весь университет.

19 октября утром к главному зданию медицинского факультета пришли студенты разных факультетов. К ним присоединились воспитанники мореходного училища и рабочие ближайших предприятий. Был создан коалиционный совет студентов, в который вошёл и Сергей. Началась организация отрядов для помощи беззащитному населению. Они были вооружены малоэффективными в боевом отношении револьверами системы «Бульдог». Но лишь такое оружие совет студентов смог разыскать в магазинах города.

К полудню отряд из ста пятидесяти человек выступил в сторону Молдаванки. На Торговой улице дорогу им преградили солдаты. Офицер вышел вперёд и прокричал:

— Господа студенты, расходитесь по домам, группами собираться не дозволено!

— А черносотенцам можно?! — ответил Сергей. — Мы идём против погромщиков!

— Никакого погрома нет, полиция приняла меры, — заверил офицер.

— Тогда пропустите, мы убедимся в этом и разойдёмся.

— Пропускать не велено, расходитесь, не то откроем огонь! — предупредил офицер. Тогда Сергей скомандовал:

— За мной, товарищи! На прорыв! Они стрелять не будут!

Студенты кинулись за Сергеем. Но раздались залпы, несколько человек было убито на месте. Студенты рассыпались, но не отступили, заняли ближайшие дома, начали отстреливаться. Они вызвали карету скорой помощи, медик Шмидт с санитарами вышел на улицу подобрать раненых, и тут же его сразила солдатская пуля.

Перестрелка затихла только ночью. Утром следующего дня перегруппировавшийся и пополненный отряд студентов снова двинулся к Молдаванке, но и его остановили солдаты. Разве могли дружинники, вооружённые «бульдогами», противостоять винтовкам? Чтобы хоть как-нибудь помешать погромщикам, студенты стали ловить их с награбленным добром, приводить на допрос к двум помощникам прокурора, специально приглашённым для этого в университет.

Весть о студенческих волнениях в Одессе дошла до Санкт-Петербурга быстрее, чем весть о погромах. Командующему войсками было предписано занять университет, произвести тщательный обыск, изъять склад оружия. Студенты засели в главном корпусе, забаррикадировались изнутри мебелью. Командующий не решился идти на штурм, отвёл солдат, но на Софиевской улице оставил пулемётчиков. Патрули задерживали студентов на улицах и, если находили оружие, расстреливали на месте...

Через несколько дней университет всё же неожиданно атаковала воинская часть во главе с жандармским полковником и полицмейстером.

— Нам приказано произвести тщательный обыск, — заявил жандарм ректору.

— Не вижу необходимости, — возразил ректор. — Но если уж вы так настаиваете, подождите, я приглашу двух гласных думы, пусть осмотрят здание вместе с вами, чтобы покончить со слухами о тайном складе оружия.

Обыск не дал результатов. Тем не менее университет заняли войска. Студенты ушли в рабочие кварталы. Во время событий 1905 года в Одессе на баррикадах и в дружинах самообороны погибло около двухсот студентов...

Черносотенцы почти безнаказанно три дня громили кварталы бедноты. Покончив с Молдаванкой и Пересыпью, они стали подбираться к центру города, где жили богачи. И только тогда «проснулся» градоначальник Григорьев, приказал защитить богатеев.

Три ареста

В Одессе меня ранили.

На баррикаде Базарной улицы я оказалась в самой гуще защитников. Сергей ни за что не хотел давать мне оружие, отсылая к санитаркам перевязывать раненых. Я настояла, и он дал мне тяжёлый револьвер «смитт-вессон», показал, как с ним обращаться. Я стреляла по наступавшим жандармам, держа револьвер обеими руками. Один из нападавших подкрался совсем близко. Я поднялась из-за укрытия, чтобы разглядеть, где же он притаился. Вдруг услышала крик Сергея:

— Таня, берегись!

Я заметила прижавшегося к одному из домов жандарма в тот момент, когда он поднимал свой пистолет. Наши взгляды встретились, я подняла «смитт-вессон» и почувствовала, как что-то сильно обожгло меня. «Жандарм успел выстрелить раньше, попал в сердце, сейчас упаду и больше не встану. Всё, конец», — мелькали мысли, закружилась голова. Я стала сползать к земле.

Товарищи подняли меня, понесли. «Только б не в сердце», — твердила я себе. Стало тоскливо, жалко своей молодости, ведь жизнь и борьба лишь начинались!

В «летучем» пункте студент-медик сказал:

— Рана неопасная, но вам надо немедленно добраться домой и лежать, лежать по крайней мере неделю, пока не подлечитесь. Есть ли тут поблизости знакомые?

— Я отведу её к себе, — решил Сергей. — Живу недалеко...

Верные друзья приносили туда йод, бинты, студенты-медики обрабатывали рану. Через неделю она стала затягиваться. Однако квартира Сергея давно была под наблюдением полиции. Как только я вышла из неё, поддерживаемая Сергеем, к нам подошли жандармы:

— Вы оба арестованы, следуйте за нами.

Не в первый раз с противным визгом закрывались за мной тюремные ворота и со звоном защёлкивался замок камеры. Но я как-то легко отнеслась к аресту, не верилось, что долго просижу, слишком уж бушевал народ. «Хорошо, хоть дали подлечиться. Друзья выручат», — подумала я.

В камере было очень тесно, людей пригнали сюда множество, прямо с баррикад. Мы сидели, плотно прижавшись друг к дружке, ночами переворачивались на другой бок по команде.

— Так долго продолжаться не может, или быстренько сошлют нас туда, куда Макар телят не гонял, или отпустят на все четыре стороны, — говорили арестованные.

Охранники сочувствовали нам, передавали с воли записки. Мы узнали, что утихшие было волнения разгораются с новой силой, забастовки продолжаются, одно из требований к властям — освободить из тюрем политических. Однажды утром арестованные услышали крики людей, пение, по камерам забегали тюремщики:

— Которые политические, выходите с вещами!

Власти вынуждены были освободить нас. Я искала глазами в толпе Сергея, не нашла. На квартире его тоже не оказалось. Через несколько дней я получила письмо: его успели выслать из города.

А трудовая Одесса продолжала волноваться. Капиталисты составляли чёрные списки, нанимали штрейкбрехеров. Рабочие блокировали предприятия.

Похороны жертв полицейского террора выливались во внушительные демонстрации, огромные толпы следовали за гробами, люди пели:

Вы жертвою пали в борьбе роковой

В любви беззаветной к народу,

Вы отдали всё, что могли, за него,

За жизнь его, честь и свободу!..

Многие плакали, глядя на это печальное шествие. Власти не в силах были запретить похороны...

Наступила весна 1906 года. Под давлением масс 4 марта царское правительство приняло закон о профсоюзах. Оно надеялось, что в России, как и на западе, профсоюзы станут реформистской организацией, что подберутся такие руководители, которые потянут их прочь от политики, от классовой борьбы. Мы, большевики, начали бой за профсоюзы — верный помощник партии — с самого первого дня их организации. Члены горкома РСДРП посещали рабочие собрания, помогали вырабатывать устав и организовывать союзы по профессиям.

Никогда не забуду бурного, чисто одесского собрания будущих членов профсоюза швейников. В громадной аудитории сидели и стояли почтенные бородачи-портные, возле которых увивались услужливые, юркие подмастерья. Никто не хотел слушать председательствующего, говорили все одновременно, яростно размахивая руками, крича до хрипоты, с красными, возбуждёнными лицами, каждый старался перекричать всех, убедить их силой своего голоса. Ораторы подчас пускали в ход заковыристые ругательства, один несдержанный мастеровой замахнулся на оппонента стулом. Нам стоило большого труда повернуть собрание в организованное русло. Как представитель горкома РСДРП, я вошла в комиссию по разработке устава профсоюза портных города Одессы. И устав обсуждали не менее горячо, по пунктам.

Помню наши битвы с неким «теоретиком» — реформистом Столпером. Он отстаивал нейтральные «свободные» профсоюзы, не зависимые от каких-либо партий. Столпер с блеском возражал анархистам, не признававшим профсоюзы, как и всякую другую организацию. Но когда речь заходила о том, что партия должна руководить профсоюзами, он становился нашим противником.

Наконец устав был утверждён, правление избрано, и мы разошлись. Хотя я вела откровенно большевистские разговоры, меня после этого собрания не арестовали, видно, не было на нём доносчиков.

В тяжкое время реакции многие отходили от нас, заискивали перед охранкой.

Либералы испугались репрессий, пытались скрыть свою причастность к революционным событиям. Как прав был Ленин, споря на II съезде партии с Мартовым о том, кого считать членом партии. Однажды, собирая средства на подпольную работу, я пришла на квартиру к известному в то время врачу, в дни революции сочувствовавшему нам. Он принял меня в присутствии лакея. Я попросила:

— Нельзя ли поговорить с глазу на глаз?

— С вами нельзя, — ответил либерал.

— Хотите иметь свидетеля для охранки?

— Вы догадливы...

Я повернулась и ушла, не сказав больше ни слова. Гляжу — догоняет меня лакей:

— Барин приказали передать вам рубль.

Я вспыхнула от гнева, достала из ридикюля десять копеек.

— Верните вашему барину этот рубль, и вот ещё гривенник ему на чай. — И ушла.

Кольцо реакции сжималось, мы, активисты, чувствовали усиленную слежку охранки. Начались новые аресты.

В один из январских дней 1907 года на конспиративной квартире проходило заседание подпольного горкома партии. Мы только начали обмен мнениями, как вбежал взволнованный товарищ:

— Полиция окружает дом, наверное, среди нас провокатор!

Разбираться не было времени, мы стали выходить по одному через чёрный ход. Ушли немногие, большинство, в том числе и я, было арестовано.

Продержали меня в тюрьме две недели и выслали в Тирасполь. Был он тогда маленьким городишком. Там я должна была являться на регистрацию в полицию. Очень тосковала по Одессе. Однажды тайком вскочила я в вагон отходившего поезда — и снова появилась среди друзей.

Встретили меня радостно, включили в работу. Состав горкома обновился, многих полиция ещё не знала. А я примелькалась в Одессе достаточно, за мной всюду следовали мрачные тени филёров, надо было играть в прятки, увёртываться, используя проходные дворы, тёмные закоулки.

Как-то раз горком собрался, чтобы ознакомиться с новыми указаниями ЦК партии, в одном из домов на Ришельевской улице. Здание окружил отряд жандармерии. Меня снова арестовали. Паспорт на чужое имя не спас, меня узнали и выслали на этот раз в Бендеры.

Но мне удалось освободиться от человека, которому полиция поручила сопровождать меня, я села в поезд и опять вернулась в Одессу.

— Тебя уже ищут. Имей в виду: четвёртый арест может кончиться высылкой в Сибирь, реакция свирепствует, — предупредил секретарь горкома. — Мы тут посоветовались и решили послать тебя в Питер. Расскажешь о положении в Одессе, поможешь связаться с нами. Идёт?

Я согласилась. И через несколько часов поезд уносил меня с новыми документами на север. Прощай, солнечная Одесса, город моей бурной юности, прощай!

Первая встреча с Лениным

Только в Питере я поняла по-настоящему, что такое конспирация. Тут было чему поучиться.

В Одессе мне дали адрес одного товарища, сказали пароль, велели запомнить. Безобидный, вроде того, что племянница — это я — ищет своего дядю Николая Карповича.

С большими предосторожностями подошла я к нужному дому, нашла квартиру товарища, тихонько постучала. Дверь открыл благообразный старичок, я сказала пароль, он впустил в дом.

— Знаю вашего дядюшку, как же, очень даже отлично знаю, — говорил старичок. — Вы, вероятно, устали с дороги, посидите, попейте чайку с вареньем, а через пару часиков пойдёте к дядюшке. Уж как он рад будет, как рад! Из Одессы, говорите? Отличный город. Небось купаетесь в море, загораете?

Старичок хлопотал по хозяйству, вёл пустяшные разговоры. Наконец сказал:

— На Невском проспекте есть книжный магазин «Зерно», там и работает продавцом ваш дядюшка Николай Карпович.

Мне не терпелось пойти туда. Я наскоро выпила стакан чаю, поблагодарила радушного хозяина и помчалась на Невский.

— Спросите книги по акушерскому делу, — напутствовал старичок. — Так вам будет сподручнее.

— А насчёт племянницы?

— Это уже не нужно...

В магазине я обратилась к пожилому мужчине интеллигентного вида, с грустными глазами.

— По акушерству? Есть кое-что, пойдёмте, — предложил продавец и повёл меня в другую комнату, где навалом лежали неразобранные книги. Тут он шёпотом сказал:

— Мне звонили... Вы неважно выглядите...

— Совершенно здорова, — перебила я.

— Нет, нет, по вас видно, что нездоровы, наверное, простыли в дороге. Сейчас же идите в частную лечебницу на Литейном проспекте, запишитесь к врачу. — Он назвал фамилию. — Там о вас будут знать, примут вне очереди. Только не хвалитесь здоровьем в приёмной.

Подивилась я той ниточке, которая вела меня к цели. Ловко придумано! И правильно. Полиция свирепствует, надо быть осторожным.

Нашла частную лечебницу, больных было немного.

— Кто тут приезжая с температурой? — спросила сестра и повела меня в кабинет. Миловидная, темноволосая женщина средних лет встала навстречу, поздоровалась, представилась:

— Будем знакомы. Вера Рудольфовна Менжинская. А вы товарищ Таня. Очень приятно. Будем звать вас акушеркой. Может быть, потому, что вы интересовались книгами по акушерству. Нет? А мне говорили...

Эта симпатичная женщина понравилась мне с первого взгляда. Стали говорить об Одессе, о предстоящей работе в Питере. В кабинет без стука вошла ещё одна женщина, моложавая, стройная, с открытым русским лицом, убранными под шапку косами. На ней была ситцевая кофточка с пёстрым живым рисунком, длинная чёрная юбка. Я, конечно, прервала свой рассказ, но Вера Рудольфовна успокоила меня:

— Продолжайте, тут все свои. Знакомьтесь: Крупская Надежда Константиновна. А это Танюша, только что из Одессы.

— Ах, Танюша! Та самая, которая писала Владимиру Ильичу! Приятно познакомиться.

Крупская пожала мне руку.

— Откуда вы знаете о письме? — удивилась я.

— Надежда Константиновна — жена и помощник Ленина, — пояснила Менжинская.

Я смутилась. Но откуда мне было знать это?

Надежда Константиновна легко включилась в нашу беседу, и я сразу почувствовала её глубокую осведомлённость в партийных делах. Постаралась подробно ответить ей на все вопросы, рассказала, почему приехала в Петербург.

— Прежде всего мне нужно связаться с секретарём подпольного комитета большевиков и передать просьбы наших товарищей. Но я даже не знаю фамилии секретаря.

— Попов, товарищ Евгений, вы увидите его на квартире, куда сейчас отправитесь. Он и определит вас. Мы ещё будем встречаться, — пообещала Крупская.

— Где же я смогу увидеть товарища Попова? — спросила я.

Надежда Константиновна достала из своей сумки карту, раскрыла передо мной на столе.

— Присмотритесь внимательно, ведь вы в Питере первый раз. Это — центр города. Невский, Садовая, а вот Гороховая улица. Примерно здесь стоит небольшой дом, — она назвала номер, — там наша квартира нелегальных явок. Там с утра принимает товарищ Евгений. У него и получите направление на работу. От меня передайте привет. Да глядите не приведите хвоста за собой. Найдёте?

— Найду! — уверенно заявила я. — И хвоста не будет.

— Научились в Одессе?

— Немного, — снизила я тон. — У вас лучше поставлено дело...

Переночевав у Веры Рудольфовны, на следующее утро я отправилась в квартиру нелегальных явок на Гороховой улице. Несколько раз проверяла, нет ли за мной слежки. За Поповым гонялись жандармы, охранка уже сообщала петербургскому градоначальнику: «Попов Тихон Иванович. Потомственный почётный гражданин, сын протоиерея. По сведениям агентуры, Попов — секретарь Петербургского комитета местной организации Российской социал-демократической рабочей партии. Ленинец...»

А для всех нас он был товарищ Евгений. Таков был партийный псевдоним Попова, энергичного, волевого большевика с худощавым лицом много пережившего человека, обрамлённым густыми чёрными волосами, с усами, бородкой, прищуром внимательных глаз...

Разговор с секретарём ПК был непродолжительным. К нему всё время приходили партийные работники, организаторы и пропагандисты. Всё же я успела коротко рассказать ему о делах одесских товарищей. Он спросил меня, работала ли я партийным пропагандистом, поинтересовался, как в Одессе относятся к бойкоту Государственной думы.

— Чувствую в вас дельного партийного работника, — сказал Попов под конец беседы. — В Московском районе в настоящее время нет организатора. Что скажете, если эту работу поручим вам?

— Боюсь, не справлюсь, — засомневалась я.

— А я, напротив, уверен, что вы отлично справитесь. Не боги горшки обжигают. Нужно будет — поможем. Жить вам придётся, разумеется, по чужому паспорту, мы снабдим вас...

Я, конечно, согласилась. Взяла направление, новенький документ, который быстро сфабриковали подпольные специалисты, и собралась уходить, но Попов задержал:

— Вы приехали вовремя, на днях состоится конференция городской организации РСДРП в дачной местности близ Петербурга, в Териоках. Это уже территория Финляндии. Хоть и там мы не застрахованы от опасности ареста, но всё же заграница. Устраивайтесь и приезжайте туда. Вам обязательно надо быть, услышите доклад Ленина!

Я заволновалась. Мне очень хотелось увидеть и услышать Ленина. Я уже знала его по литературным произведениям. Много слышала о нём от товарищей по партии. Наконец, познакомилась с Крупской.

— Обязательно приеду, — заверила я Попова.

Съезжались мы поодиночке. И я приехала в Териоки одна, под вечер. Стояла холодная осенняя погода. Шёл мелкий дождь. На станции железной дороги было пустынно. Отойдя шагов сто от вокзала, я вынула из кармана заготовленную заранее синюю салфетку с белой каёмкой и поднесла к лицу как носовой платок. Это был наш знак.

Тотчас из-за угла появился человек, пошёл навстречу. Мы обменялись паролем. Товарищ указал на мрачное помещение, напоминающее сарай. Во дворе были два выхода, вторым можно было воспользоваться в случае налёта полиции.

Уже собрались несколько десятков человек. Тогда у меня ещё почти не было знакомых среди питерцев, я стояла в уголке. Там и нашёл меня Попов.

— Приехали? Отлично.

К нам подошёл незнакомый человек небольшого роста, крепко сложённый, широкоплечий, одетый в тёмное, поношенное пальто. Попов сразу повернулся к нему. Подумалось: «Должно быть, известный профессионал-революционер из рабочих». Я обратила внимание на выражение острых, проницательных глаз, оно свидетельствовало о большом уме и сильной воле этого человека.

— Кажется, вы недавно прибыли из Одессы? — спросил он и засыпал меня вопросами. Его горячая заинтересованность, внимательный взгляд, наводящие вопросы и реплики — всё внушало доверие. — А сейчас в каком районе Питера вы работаете? Успели поговорить с рабочими? Какое у них настроение? Как они относятся к Государственной думе? Как идёт избирательная кампания? — продолжал он расспрашивать. И я охотно рассказывала всё, что знала. Потом спохватилась: кто этот человек? Почему я ему всё выкладываю? Попов молчал, спросить его было неудобно. Я всё же задала вопрос:

— Простите, а вы где работаете?

— Здесь же, — ответил он.

— Скажите, а Ленин действительно будет на этом собрании?

Он улыбнулся, взглянул на Попова, сказал:

— Если секретарь горкома пригласил его... Благодарю за интересную беседу. Пойдёмте, — взял он под руку Попова. — Нам надо поговорить...

Они вышли, я стала думать: кто же он, этот интересный человек? Хотела расспросить товарищей, но в это время заметила среди них волнение. Тихо, шёпотом делегаты передавали друг другу:

— Надо уходить, о собрании узнала полиция, может нагрянуть, подготовлено другое помещение.

Между тем наступил вечер. В полумраке гуськом пробирались мы через незнакомый лес к недостроенному дому, почти без крыши. Наконец вошли в помещение. Из щелей дул холодный октябрьский ветер. Нам сказали, что мы можем располагаться в двух смежных комнатах. Они плохо освещались. Делегаты разместились в одной, президиум и трибуна — в другой. Попов объявил:

— Слово для доклада о третьей Государственной думе предоставляется товарищу Ленину.

Я приподнялась со своего места: сейчас увижу Владимира Ильича! К трибуне подошёл тот самый товарищ, с которым я так откровенно и непринуждённо разговаривала.

Ленин дал ясный анализ социально-политических условий, сложившихся к осени 1907 года.

— Для чего большевики идут в думу? — говорил он. — Чтобы в думе высоко держать знамя социал-демократии, бороться против контрреволюционеров всех мастей и оттенков...

Объявили перерыв. Я подошла к Ленину:

— Признаться, Владимир Ильич, я была в тревоге, пока не увидела вас на трибуне. Столько наговорила...

Ленин посмеялся:

— Вот так конспиратор! Как же вы говорили о партийных делах с совершенно незнакомым человеком? Поддались чувству? Ай-яй-яй! А ведь чувство может обмануть.

— Я как-то сразу, безотчётно поверила вам, — призналась я.

— А потом раскаялись? Так? — По выражению лица Ленина я поняла, что он шутил. Как-то легко, радостно было слышать его смех, видеть его улыбающиеся, ласковые глаза.

Подошла Крупская. Ленин хотел представить меня, Надежда Константиновна сказала:

— А мы уже знакомы. Поезжайте с нами, Танюша.

После конференции пятеро делегатов, в том числе и я, заехали к Ленину и Крупской в Куоккалу. У самой границы Финляндии, на берегу Финского залива, жили Ильичи, как любя называли большевики семью Ленина. Владимир Ильич каждого снабдил литературой, дал совет, как бороться с «бойкотистами». Надежда Константиновна напоила нас чаем.

Мы благополучно миновали пограничную станцию Белоостров, где было немало полицейских. Литература, которую дал Ильич, попала в руки рабочих.

В петербургском подполье

Я узнала, что кандидатуру Попова как секретаря горкома предложили питерским большевикам Ленин и Крупская.

Сын священника из города Задонска, не пожелавший идти по стопам отца, один из первых марксистов Воронежской губернии, Попов неоднократно подвергался арестам, сидел в тюрьмах, не раз бежал из ссылки (после Великого Октября по предложению Ленина Попов был назначен комиссаром Государственного банка, его называли «золотым комиссаром». Он погиб во время гражданской войны). Его исключили за политические убеждения из университетов — Московского и Харьковского, но всё же он получил высшее образование.

И вот товарищ Евгений стал моим руководителем. После городской конференции и беседы с Лениным в Куоккала я обратилась к Попову с просьбой достать брошюру Владимира Ильича «Против бойкота».

— Хорошо, вручу при следующей встрече, — пообещал Попов. — Только приходите теперь на Офицерскую улицу, в дом, выходящий углом на Английский проспект. Там новая конспиративная квартира — приходится часто менять адреса нелегальных явок...

Недели через две я пришла к Попову на Офицерскую улицу. Поздоровавшись и предложив сесть, Тихон Иванович достал из тайничка книжку, передал мне с тёплой улыбкой.

— Видите, я выполнил обещание, вот вам брошюра Ленина. А теперь поговорим о Московском районе. Прежде всего, как идёт избирательная кампания в третью Государственную думу.

— В полном разгаре, — ответила я.

И начала рассказывать. Кандидатом от рабочих Петербургской губернии был Полетаев, большевик, трудившийся на Путиловском заводе. Жил он в Московском районе, я устраивала ему встречи с рабочими.

Значительным влиянием и авторитетом среди них пользовался Совет безработных. Большевики старались его завоевать. Самые обездоленные люди смело шли на решительные действия, предложенные нашими товарищами. Большевики полностью вытеснили меньшевиков-ликвидаторов из Совета, организовали общественные работы, открыли столовые, помогая безработным материально и воспитывая их политически. Присматриваясь к деятельности более опытных товарищей, я училась у них, как надо использовать легальные возможности для общего дела. Я тоже побывала в Совете безработных, рассказала там о выборах депутата в думу — разъясняла главный вопрос, волновавший все организации Петербурга.

— Основная масса рабочих поддержит кандидатуру Полетаева, — заверила я Попова. — Конечно, на меньшевиков, эсеров и близких к ним либералов рассчитывать не приходится, но в нашем районе их не так уж много.

Попов остался доволен беседой, посоветовал:

— Немедленно свяжитесь с руководителем Нарвского района товарищем Буйко, он путиловец, как и Полетаев. Проводите предвыборную работу вместе с ним.

— Спасибо за добрый совет и за помощь, — поблагодарила я.

В Питере работать было нелегко, приходилось обдумывать каждый шаг, чтобы не угодить в сети охранки. В то время наша партия переживала тяжёлый кризис. В Петербурге в 1907 году насчитывалось около восьми тысяч членов РСДРП, а в 1908-м — три тысячи. Контрреволюция временно торжествовала.

Но постепенно деятельность партии начала оживляться, мы использовали любую легальную возможность для этого. Ряды наши снова начали расти.

Приближалась Всероссийская партийная конференция. Осенью 1908 года в Питер приехал посланник Ленина, член ЦК Иннокентий (Дубровинский). Живой, энергичный, смелый, Иннокентий, или Инок, так называли мы его, горячо взялся за дело. Он помогал нам бороться с отзовистами и ликвидаторами. Я ходила вместе с ним по тем предприятиям, где отзовистов было много. Инок доходчиво разъяснял рабочим значение представительства в Думе в условиях чёрной реакции. Наша агитация дала неплохие результаты. При выборах на Всероссийскую конференцию кандидат отзовистов получил меньшинство голосов. Делегатом от большевиков-ленинцев был послан товарищ Буйко.

На одном из тайных собраний питерских социал-демократов, когда речь зашла об усилении борьбы с ликвидаторами и отзовистами, секретарь горкома Попов предложил:

— Выберем четвёрку, которая должна будет возглавить эту борьбу. Двух товарищей от большевиков, двух от меньшевиков-партийцев — от плехановцев. С нашей стороны рекомендуем Филиппа Голощёкина и Татьяну Людвинскую. Даём им задание — откалывать рабочих от меньшевиков-ликвидаторов, создавать единый фронт снизу, бороться за пролетарские массы, используя легальные организации. В думе, профсоюзах, страхкассах, кооперативах, просветительных организациях, народных домах, вечерних университетах, Советах безработных, спортивных обществах, даже на съезде общества трезвости — всюду должно звучать наше большевистское слово.

Так я вошла в четвёрку.

На том же собрании мы обсудили вопрос о руководстве стачками. Это было очень важно, так как стачечное движение заметно оживилось. Ленин придавал ему большое значение и советовал добиваться, чтобы стачки проходили под большевистскими лозунгами.

Меньшевики-ликвидаторы выступали против стачек, они были напуганы ростом этого движения, называли его «стачечным азартом», приравнивали к путчу, «бессмысленному и жестокому».

Сталкивались с меньшевиками мы и в работе по созданию профсоюзов. Настоящий бой разгорелся на правлении важнейшего профсоюза металлистов. Большевикам-ленинцам удалось изгнать оттуда меньшевиков, укрепить наше влияние.

Однажды на собрании подпольщиков Московского района я увидела смуглую женщину небольшого роста, в круглой шляпке, прикрывавшей густые волосы. Внешним видом она напоминала оживлённого подростка. Женщина подошла ко мне, спросила:

— Товарищ Акушерка? Приятно познакомиться.

Я сразу поняла, что прислали эту женщину те, кто знал мой псевдоним, — Крупская и Менжинская. Это они окрестили меня Акушеркой.

— Вы знаете Надежду Константиновну? — спросила я.

— Да, мы встречались. Вам привет... Но я от горкома. Слуцкая Вера Клементьевна, — представилась женщина.

Как же, слышала! Замечательный человек, профессиональная революционерка, член нашей партии с 1902 года, участница первой русской революции, депутат Петербургской городской думы, член Петербургского комитета партии большевиков...

— И мне приятно с вами познакомиться, — отозвалась я.

— Пришла вот помогать...

Слуцкая на собрании произнесла речь, полностью овладела вниманием слушателей. Она стала моим руководителем, учительницей, старшей сестрой.

Натура у Веры Клементьевны была порывистой, экспансивной. Но когда надо было, она отлично умела держать себя в руках. Чувствовалась ленинская школа. Человек несгибаемой воли, огромной убеждённости, непримиримый к врагу, она была отличным организатором. За ней охотно шли рабочие.

Вера много читала, любила делиться впечатлениями от прочитанного. Забегая вперёд, скажу, что во время социалистической революции 1917 года она работала секретарём Василеостровского райкома партии. 30 октября 1917 года Вера Слуцкая и ещё несколько товарищей из её района отправились на фронт — сражаться против генерала Краснова, угрожавшего Петрограду. Начался обстрел, ударила пушка вражеского бронепоезда. Осколком снаряда была убита Слуцкая. Она погибла на боевом посту.

В Ленинграде есть аллея Слуцкой, фабрика на Васильевском острове названа её именем, над её могилой стоит серый гранитный обелиск.

В петербургском подполье доводилось мне работать вместе со многими товарищами, замечательными революционерами. Они остались у меня в памяти на всю жизнь. Но особенно ярко запечатлелся образ Веры Клементьевны Слуцкой.

Люська

Со многими людьми сталкивала меня жизнь. Не каждый был понятен с начала знакомства. А ошибаться мы не имели права — в условиях подполья это грозило арестом, провалом нашего трудного дела...

Эта история произошла вскоре после того, как царь Николай II разогнал Вторую государственную думу.

Депутатов социал-демократов арестовали, судили.

Среди них был рабочий-революционер Белов (фамилию я изменяю). Вдумчивый, серьёзный товарищ. Он произносил с думской трибуны смелые речи, мужественно бросал в лицо царским чиновникам и буржуям резкие обвинения, рассказывая правду о положении рабочих.

Поведала мне о нём Вера Слуцкая. Она прибавила:

— У этого человека одна слабость: он любит взбалмошную, легкомысленную женщину, между прочим очень красивую, из питерской окраины. Зовут её Люськой. Может быть, встречали? Она приметная.

Я сказала, что не встречала. Вера Клементьевна продолжала:

— Люське лестно было стать женой депутата Думы, заметной женщиной в районе. К ней с разными просьбами обращались жёны рабочих. Чтобы политически просветить Люську, пришлось прикрепить к ней грамотного человека, да такого, чтоб не соблазнился! Белову казалось, что, став его женой, Люська образумится, будет ему верной подругой.

— И не образумилась, — догадалась я.

— Может быть, он и добился бы своего, да ведь его арестовали. Мы с воли передавали продукты заключённым, подбадривали перед судом, как могли. Жёны приходили на свидания, через них арестованным сообщали новости. У кого жены не было, посылали под видом жены надёжную женщину. Люська же к Белову не шла. Рассказывали, что она была в ресторане с каким-то франтом. Видели также, как она важно катила в нанятом экипаже, одета была в крикливое платье, широченную шляпу с перьями. Что-то было незаметно, чтобы она грустила о муже. А Белов из тюрьмы передал записку: «Очень прошу присмотреть за моей Люськой...» Я расстроилась. Разве можно допустить, чтобы из-за непутёвой женщины страдал наш товарищ? Нашла Люську, спросила: «Вы когда-нибудь любили своего мужа? Почему бросаете в тяжкий для него час?» Она всплакнула, пожаловалась на свою горькую долю, стала заверять, что последует за мужем куда угодно, хоть на край света. Пошла на свидание. Белов, говорят, заметно повеселел.

— Но по-моему, у этой Люськи всё-таки есть что-то доброе, — закончила Слуцкая. — Она в вашем районе. Присмотритесь к ней, хорошо?

Я обещала.

Мы продолжали действовать, несмотря на жестокую реакцию и преследования. Питерский комитет РСДРП сумел организовать всеобщую политическую забастовку и демонстрацию против суда над членами социал-демократической фракции II Государственной думы. На гектографе были отпечатаны воззвания и распространены среди питерских рабочих.

Я известила Люську о демонстрации. Она шла вместе с нами в первых рядах, раздавала листовки, к ней относились с большим сочувствием, зная, что она — жена одного из подсудимых.

Делегатов социал-демократов всё же осудили. Уезжая в ссылку, Белов надеялся, что его жена, красавица Люська, сдержит слово и последует за ним. Она же говорила, что поедет обязательно, вот только подкопит немного денег.

Она посещала один из наших кружков, заходила ко мне, расспрашивала о Ленине и его трудах, казалось, старалась вникнуть в самую суть нашей работы. Я замечала, что её особенно привлекало всё, что касалось конспирации, — явки, пароли, массовки где-нибудь в роще под видом пикников. У Люськи был неплохой голосок, она сама мастерски аккомпанировала на гитаре, потому нередко использовали её для маскировки. Но порой Люська начинала кокетничать с каким-нибудь красивым парнем, забывая обо всём.

— Не будет толку от этой красотки, — говорили многие.

— Не всем же быть суровыми да скромными, — возражала Слуцкая. — Ничего плохого нет в том, что наша Люська привлекательнее других и имеет поклонников.

— Да, но она ведь замужем, обещала поехать в ссылку к мужу, нашему товарищу!

— Видно не так легко расстаться с Питером...

Не раз мы спорили из-за Люськи. И втягивали её в работу, давали поручения.

Однажды горком партии направил меня на заседание правления профсоюза кожевников. Люська давно просила привлечь её к настоящему делу, и я взяла её с собой.

Кожевники Питера были не такими шумными, как портные Одессы, но всё же заседание было бурным. Неожиданно нагрянула полиция, всех арестовали, опросили. Многих отпустили. Меня же с Люськой повезли в тюрьму.

На допросы вызывали поочерёдно. Я знала, что мне тогда не могли предъявить серьёзное обвинение: питерская жандармерия не подозревала о моей активной деятельности в Одессе. За участие в профсоюзном заседании меня вряд ли станут долго держать в тюрьме. Но прошло полтора месяца. Я чувствовала, что меня подозревают в чём-то серьёзном, но, видимо, нет улик.

Люська держалась молодцом, вела воинственные разговоры, частенько ругала полицию и власти бранными словами, смело вступала в спор с тюремщиками. Мне даже иной раз приходилось сдерживать её: зачем напрасно тратить силы?

В тюрьме я убедилась, что Люська окончательно становится нашей, надо лишь ей избавиться от ухарства питерской окраины, где она родилась.

Вышли из тюрьмы мы вместе. Люська позвала меня к себе на квартиру. Но всё же я продолжала соблюдать осторожность. На явку с товарищем Евгением пошла одна.

— Ага, выпустили, отлично, дел невпроворот, включайтесь, — встретил меня Попов. — Нам нужно выработать единое мнение, наметить план действий на ближайшее время. Вот список предприятий вашего района, соберите представителей...

— Я сидела вместе с женой Белова. Боевая женщина. Можно привлечь её в качестве связной? — спросила я.

— Отчего же, пусть извещает о времени и месте собрания, — решил Попов. — А там поглядим.

И вот на одной из конспиративных квартир собрались представители одиннадцати предприятий моего района. Были среди них и меньшевики. Проспорили мы часа три. Я резко и откровенно выступала в защиту линии большевиков. Единого мнения выработать на совещании не удалось, но польза от разговора была, по крайней мере мы узнали каждого...

Расходились по одному. Как только я вышла из парадного, ко мне подошли два жандарма... Как будто специально меня ждали.

Уже сидя в тюрьме, я мучительно думала: кто же мог нас предать? Всех представителей предприятий знали в горкоме партии, всех утверждал для собрания Евгений Попов. Значит... Люська? Неужели я ошиблась в ней? При одной мысли, что она — агент охранки, я чувствовала боль в сердце. Ведь я могла поставить под удар товарищей. Мне было мучительно обидно за большевика Белова, который где-то в Сибири продолжает ждать эту Люську...

В одной из шифрованных записок мне сообщили, что Люська — провокатор. Вероятно, её завербовали уже давно. Все её воинственные разговоры и поступки были сознательным обманом, это она и навела полицию на наше совещание.

Вот так и кончилась моя свобода! Опять томительное следствие, опять от меня добивались «признания», но теперь более настойчиво: и в Питере я была уже на заметке у полиции, она встречалась со мной уже не в первый раз.

Белову сообщили, что Люська — провокатор. Как ни тяжело было ссыльному, он пережил и это...

Что было потом с Люськой, не знаю, я её больше не встречала.

Новые аресты

Жарким было лето 1909 года. На небе ни тучки, ни облачка. Раскалённое солнце сменяла красная луна. И вечером не чувствовалось прохлады. Земля дышала зноем и обдавала жаром. Недалеко от финской границы горели торфяные болота, в воздухе носился горьковатый запах дыма.

Нам, подпольщикам, работать было трудно. Реакция свирепствовала, аресты следовали один за другим, каждый член нашего комитета, остававшийся на свободе, вынужден был управляться за двоих, за троих. Вместо разгромленных типографий создавались новые. Одну из них мы решили организовать за городом. Чтобы раздобыть шрифты, я устроилась подёнщицей в крупной типографии. Хозяин её строго следил за рабочими, не отставали от него и мастера. В проходной всех обыскивали. Но мы всё-таки обманывали их. Я надевала юбку в частую сборочку, к поясу пришивала холщовые мешочки. Женщин сторожа не обыскивали, один попробовал, но его так обругали, что он сразу же отказался от своей попытки.

Однажды, убирая наборный цех, я «нечаянно» сбросила часть свёрстанного набора на пол, чтобы затем пополнить карманчики своего пояса. Нагнувшись, я увидела сапоги стоявшего надо мной мастера. Он потребовал, чтобы я немедленно убиралась вон.

— И скажи спасибо, что не позвал полицию, — бросил он вслед.

Моё место занял мальчик Шурик. Его старший брат, опытный наборщик, заболел туберкулёзом, рабочие упросили хозяина взять Шурика в услужение. Мальчик наведывался в наборный цех в обеденные перерывы. Затем когда мастер посылал его за водкой или когда он бегал за булочками и молоком для корректоров, то направлялся не через проходную, где можно было наткнуться на городового, а через парадный ход, где дремал швейцар. Я поджидала Шурика у Сампсониевского моста, у остановки конки, чтобы при случае легче было улизнуть от шпика. Там Шурик выворачивал кармашки, передавал мне наборный шрифт.

Но однажды, когда Шурик выходил из типографии, карман его прорвался, шрифт рассыпался. Шурик успел скрыться. Набежали городовые. После этого строгости в типографии усилились. Шурик не смог больше выносить шрифт.

Не меньшую изобретательность приходилось проявлять нам, чтобы обеспечить подпольную типографию бумагой. Я была достаточно высокой, худощавой женщиной. Помню, обмотали меня бумагой, дали адрес, куда её везти.

Доехала дачным поездом до маленькой станции. Пять вёрст шла то лесом, то полем. Было очень жарко, я едва передвигала ноги, таща на себе тяжёлый груз. Еле дошла до пропылённого дачного домика с покривившейся трубой и облезлыми наличниками. На пороге меня встретила «хозяйка», напоила холодным молоком из погребка. Голова у меня закружилась, затошнило, я села на лавку и... очнулась, когда хозяйка расстегнула воротник глухого платья, растёрла нашатырным спиртом шею, виски, поднесла ватку к носу.

— Сомлела, бедняжка. Давайте скорее освобожу от тяжёлой ноши. Счастье ваше, что всё приключилось здесь, а не на дороге. Разве можно по стольку таскать? Добрый пуд наворотила...

Меня отправили спать в прохладную баньку. После отдыха пришла в типографию. Там работали два человека: печатник Петрович и наборщик Володя. Они жили отшельниками, были рады моему приходу и приветам, которые я им привезла из города.

Я старалась быть очень осторожной. Но всё же меня арестовали в третий раз, причём прямо на столичной улице. Здесь же, рядом, находилась тюремная карета, всё было предусмотрено. И шпик, который выслеживал меня, находился тут же. Я попыталась нырнуть в ворота, но у ворот стоял дворник.

Жила я тогда в приличной квартире на Второй линии Васильевского острова. Казалось, конспирация была надёжной. Правда, ко мне иногда наведывался сосед-студент. Он часто пытался заговаривать со мной. Я видела, как один раз от него вышел околоточный надзиратель. Однажды я застала студента в моей комнате, он рылся в книгах. Извинился: мол, хотел что-нибудь взять для чтения...

Обычно после ареста доставляли в участок, потом, установив личность и проведя первые допросы, везли в тюрьму. А меня сразу привезли в «Кресты». Там был уже приготовлен пакет с печатью.

— Фамилия? Имя? Отчество? — начал дежурный офицер.

Я спросила:

— Разве вы не знаете, кого арестовали?

На вопросы отвечать я отказалась, потребовала объяснения, на каком основании схватили меня на улице и приволокли в «Кресты». В моей сумочке лежал вполне приличный паспорт на имя Гейны Гейновны Генрих.

Но офицер меня узнал:

— Мне посчастливилось уже встречать вас. Только тогда вы имели документ на имя мещанки Волгиной... А ещё раньше, в Одессе, вы подвизались под кличками Новорыбная, Ванька и Стриженая, хотя у вас прекрасные косы. Клички в подполье частенько строятся на парадоксах... И ещё кличка у вас Акушерка, а также Волевая.

Я была поражена осведомлённостью этого жандарма. Значит, в комитете провокатор, думала я. Кто же, кто?

— У вас есть возможность облегчить собственную участь, — продолжал между тем офицер. — Дать откровенные показания.

— Что?! — возмутилась я. — Да как вы смеете?!

— Можете не продолжать, — усмехнулся офицер. — За долгую службу в охранном отделении я знаю только один способ заставить таких, как вы, потерять власть над собой — предложить дать откровенные показания. Я не ждал показаний, а предложил по долгу службы...

Да, предстояла битва с умным и сильным врагом. Подумала: что ж, не в первый раз...

Я упорно отрицала свою вину. Меня посадили в карцер. На пять суток. Это была квадратная клетушка с маленьким зарешеченным окошком, до которого невозможно дотянуться. Снаружи, за матовым стеклом, была натянута сетка для защиты от голубей: кому-то пришло на ум, что заключённые могут пользоваться голубиной почтой. В углу — кровать из железных полос, без матраца. Сесть на неё было нельзя — железо обжигало холодом. На стенах — ледяной мох, на полу — вода. По тюрьме ходили слухи, что из карцера вычерпывают после дождя по двадцать тазов воды.

Приведший меня в карцер старший надзиратель взгромоздился на кровать, задвинул железные ставни. Наступила чернота, лишь из коридорчика пробивалась полоска света.

Пять суток... Жандармы-тюремщики не имели права держать меня в карцере — ведь им было известно, что у меня туберкулёз...

Потуже завернулась в халат. Дрожала от холода и сырости. И раньше сиживала я в карцерах, но в таком — впервые.

Стала барабанить в дверь — никто не откликался. Что же делать? Я замерзала... Вода по щиколотки. Сняла ботинки, положила на кровать, стянула бушлат, подстелила. Кое-как взобралась на кровать, чтобы спасти ноги. И стала читать стихи. Мысли заняты, и время проходит.

Уж не знаю, как выдержала этот карцер, наверно была двужильная. Потом меня перевели в камеру. Там днём и ночью горел электрический свет, ночью — синий. Спать полагалось лицом к двери. Я легла не по правилу — и вспыхнул яркий белый свет. Потом синий, потом опять белый... Надзиратель явно издевался. Тогда я нажала на звонок и не отрывала руки до тех пор, пока надзиратель не оставил меня в покое. Я сохраняла самообладание, терпела всё. Из зуба гребёнки изготовила иглу: при обыске уцелела булавка, ею, раскалив на свече, я сделала дырочку. Нитки вытянула из пальто, которое мне приносили для прогулок, стала латать свой жалкий скарб.

Вскоре поместили меня в большую круглую камеру. Там тринадцать коек размещались по стене, посередине стоял стол, вокруг него — тринадцать табуреток. Всё здесь было до такой степени грязным, что трудно себе представить. Матрацы, набитые соломой, были промочены, выпачканы и кишмя кишели насекомыми. В камере этой до нас находились уголовники, и они, будто бы назло тюремщикам, грязнили матрацы. Прикрыть грязь было нечем, лечь на неё не хватало духа. Вместо постельных принадлежностей мы расстелили плащи, пальто, спали, не раздеваясь. Меня водворили сюда за упорство на следствии.

Мы шумели, требовали старшего, грозили голодовкой, собирались писать прокурору — ничего не помогало.

По ночам возили нас по одной на допрос в жандармское управление.

— Нам всё известно из достоверных источников, можем обойтись и без ваших показаний, хватит материала, чтобы судить вас по всей строгости, — похлопывая рукой по толстой папке, напирал следователь.

— Тогда судите, зачем же вызываете, — отвечала я.

— А вы должны подтвердить...

То-то и оно! Как ни бился со мной следователь, я молчала. Чертыхаясь, он приказывал отправить меня обратно в тюрьму.

Не могло быть ничего тягостнее, чем попасть за тюремную решётку, оказаться в вынужденном бездействии в то время, когда революционное настроение в стране крепло с каждым днём, когда кругом разгоралась борьба.

Шли недели. Мы ожидали решения своей судьбы. Скорее бы! Нас не пугало, даже если бы вынесли приговор о высылке в Сибирь на поселение. Пусть только выпустят из этой проклятой тюрьмы! Найдём способ, убежим из ссылки.

Товарищи не забывали меня. Одна подпольщица приходила на свидания под видом моей сестры. Свидания, как обычно, в тюрьмах проходили так: заключённые становились к одной решётке, пришедшие на свидание — к другой, между нами ходил тюремщик. Пускали к решёткам сразу по десятку человек, все перекликались, шум получался невообразимый, трудно было что-нибудь понять. Всё же удавалось кое-что узнать и передать. Иногда в сдобной булочке находила я записку на папиросной бумаге, свёрнутой в шарик. Она была испещрена маленькими буковками.

Видя, как я худею и кашляю — у меня с лёгкими было неважно, как и у погибшего брата, — товарищи добились через знакомых юристов, чтобы меня определили в тюремную больницу. Тут за некоторую мзду я получала нетюремные обеды. Сочувствовавшие мне няньки помогали связаться с «волей». Вообще мне показалось, что я в раю. Как всё в мире относительно! Однако тюрьма есть тюрьма. По воскресеньям нас заставляли молиться богу, это уж совсем было ни к чему, и на приказание идти в молельню я отвечала:

— Бога, пожалуйста, берите себе...

Мечтала вырваться из тюремной больницы на свободу, но лишь только здоровье моё чуточку улучшилось, меня снова перевели в камеру...

Так в разных тюрьмах Петербурга я просидела с лета 1909 года до марта 1911 года. Жандармам хотелось создать против меня «дело». Видно, оно не получалось, хотя на следствии уже упоминали Одессу.

Сидела я и в Литовском замке, сначала в одиночке, потом в общей камере, вместе с уголовницами. Теперь уже, если товарищам удавалось передать для меня посылку, её содержимое тут же расхватывали. Я съедала свою долю. Зато, если что-нибудь раздобывали уголовницы, они меня не обходили. А тюремной «баланды» мне давали они больше — в награду за то, что я рассказывала им интересные истории. Очень уж эти обиженные и отверженные обществом люди любили слушать мои рассказы.

Но однажды я узнала о страшной трагедии. В нашу камеру посадили женщину, арестованную в Кронштадте. Она рассказала о расправе царского правительства, учинённой над участниками Свеаборгского восстания, показала листовку, которую тайно привезла с собой. В ней сообщалось о жестокой расправе с восставшими моряками. Перед расстрелом палачи связали всех осуждённых матросов канатом, как бы нанизав их на него. Расстрел был варварским. В листовке приводился рассказ солдата, одного из тех, которых для острастки пригнали смотреть на казнь невинных: «Те, которых не коснулись пули, рвались в стороны, но тщетно, так как были крепко привязаны... Стрелкам было выдано только по два патрона. Офицер, командовавший ротой, приказал выпустить по второй, последней пуле. Но стрелки, растерявшись, целились плохо, стреляли наугад. Когда, казалось, всё было кончено, замерли стоны и крики, привстала окровавленная фигура и слабым голосом говорит: „Братцы! Да как же я-то?.. Я ведь жив!“»

Я была потрясена прочитанным. Забыла об осторожности. И тут незаметно подкралась надзирательница, вырвала из моих рук страшный листок. Слишком уж переживала я, читая его, слёзы наворачивались на глаза... Меня снова отправили в карцер...

Тогда же арестовали около трёх тысяч моряков, многие из них сидели в том же Литовском замке, и я слышала лившуюся откуда-то сверху песню:

Море в ярости стонало,

Волны бешено рвались...

Волны знали, море знало,

Что спускалось тихо вниз.

Там в мешках лежат зашиты

Трупы юных моряков:

Были пред зарёй убиты

Девятнадцать удальцов...

...После долгих допросов меня перевели в предварилку, затем в пересыльную тюрьму. Выпустили в один из мартовских дней 1911 года, взяв подписку, что я немедленно выеду на родину под надзор полиции.

«Ах, дети, дети...»

После Петербурга родное местечко Тальное на Уманьщине показалось мне ничтожно маленьким. Отец, сестра, все родственники, соседи сбежались посмотреть на меня, охали, ахали, находили страшно худой, измученной. По местечку моментально пронеслась весть, что привезли большевичку Таню Людвинскую прямо из тюрьмы и сдали в собственные руки местного пристава. Некоторые сторонились меня, но большинство сочувствовало. Родичи нанесли в дом продуктов, старались подкормить, подлечить. Я постоянно чувствовала их заботу, не знала, как благодарить. Но меня всё чаще охватывала тоска. Разве могла я примириться с затхлой атмосферой глухой провинции после Одессы и особенно Питера?

Ещё в столице по выходе из тюрьмы я получила весточку от друзей. Они обещали переправить меня за границу, где я должна была подучиться. С нетерпением ждала этого, боясь, как бы меня снова не арестовали и не упрятали за решётку.

А основания для тревоги были. На соседних сахарных заводах, перерабатывающих свёклу, начались волнения. В сезон на этих заводах работало больше трёхсот человек. Хозяин платил очень мало, рабочие предъявили ему свои требования, он отказался их выполнить. Была объявлена забастовка. Разве можно оставаться в стороне? Я помогла местным товарищам составить листовку. В ней социал-демократы призывали ремесленников Тального поддержать забастовщиков. Это было время уборки свёклы, она могла сгнить, хозяину пришлось пойти на некоторые уступки. Рабочие торжествовали — они впервые почувствовали свою силу. Меня же вызвал тальновский пристав.

— Это ваши штучки, сударыня, — сказал он, вертя перед моим носом листовку. — Если повторится нечто подобное, придётся подать рапорт о переводе вас в места не столь отдалённые.

Этого ещё не хватало! Я стала готовиться к эмиграции. Потихоньку, с помощью сестры стала мастерить одежду, которую, как мне казалось, носят за границей: ведь там тоже немало царских шпиков, они не должны знать, что я из России.

Но как узнать, что носят женщины Парижа? Журналов мод в Тальном не было. Надежда была только на собственное воображение да картинки из журнала «Нива» за минувшие годы. Мы с сестрой сшили длиннющее, до пят, платье с пышными рукавами, соорудили замысловатую широкополую шляпу, как нам казалось, очень шикарную. Это сооружение совсем не подходило к моим длинным косам, но я их предполагала спрятать под шляпу. Я приготовила белый шарфик, который кокетливо завяжу, для рук — белые перчатки до локтей. Всё это было уложено в чемодан и ждало своего часа.

Наконец однажды вечером к нам постучался товарищ. Сказал, что ему поручено сопровождать меня и переправить через границу. Я очень обрадовалась, познакомила с ним сестру. Отцу сказала, что он приехал из Питера, соскучился, решил навестить меня в ссылке.

Сопровождавшему я показала свой наряд, он сказал, улыбаясь:

— Что ж, неплохо... Нечто среднее между Анной Карениной, леди Гамильтон и тургеневской Лизой Калитиной. Сойдёт и это, ждать нам некогда.

Всякий новый человек в местечке вызывал пересуды, поэтому мы поспешили уехать, вернее, бежать из моей ссылки. Даже отцу я не сказала о дне и часе отъезда. Мы выехали в экипаже будто на пикник, чемодан в него был положен заранее. В рощице за местечком я попрощалась с сестрой. Молчаливый извозчик довёз нас до станции железной дороги. На наше счастье, там было мало народу. Но всё равно я не показывалась ни в зале ожидания, ни у кассы, пока не подошёл поезд. Тогда мы быстро вошли в вагон третьего класса, забились в угол.

Всё дальше на запад уносил нас поезд. Где-то позади остались Умань, Гайсин... Я представляла себе, как взбесится пристав, когда не увидит меня на очередной регистрации, как он помчится к нашему дому, накричит на бедного отца, затопает ногами, а отец разведёт руками:

— Ну где я вам её найду? Сам ума не приложу, куда она могла деться. Может, в Умани у родственников?

А когда пристав уйдёт, скажет сестре, сокрушённо качая головой:

— Ах, дети, дети, устарели для вас родители, могли бы поделиться, сказать хоть словечко... Ты ведь провожала её, негодница!

И в тоне, в оттенках голоса сестра уловит отцовскую гордость за свою дочь, упрямую и своевольную, которая вот так натянула нос самому господину приставу. Да что приставу? Берите выше!

Вот уже почти граница. Шикарный по тому времени вокзал станции Жмеринка, в зеркалах и люстрах. Каменец-Подольск... До свидания, Украина, Россия, на долгие годы до свидания!

На границе у нас было обеспечено «окно». Страшные на вид бородачи контрабандисты бережно приняли меня от сопровождавшего товарища. Заботливые женщины накормили, напоили молоком, уложили спать на мягких перинах.

Глухой ночью я услышала голос женщины:

— Вставайте, паняночка, пора. Вот попейте ещё молочка на дорогу. И что вас заставляет, сердечных...

Много она не говорила, муж не дал. Повёл по заболоченным местам, как оказалось, целую группу. Мы прошли благополучно, ни одного окрика, ни единого выстрела или даже свистка не последовало.

Вскоре мы сели в поезд, идущий дальше на запад. В вагоне переоделась. Я считала свой наряд последним криком моды. Но в Париже давно уже носили узкие платья с прямыми рукавами без буфов. Так я оказалась той самой «белой вороной», которая привлекала внимание. Некоторые даже оборачивались, чтобы получше меня разглядеть.

В Париже

Какое значение для нас, подпольщиков, имела одежда, я ещё раз услышала из уст Надежды Константиновны Крупской. По её словам, Ленин не любил шума большого города, он говорил, что Париж живёт «толкотливо». Но, оказавшись в тогдашней столице мира, Владимир Ильич быстро приспособился к ритму парижской жизни. По внешнему виду он не был похож на русского интеллигента, а выглядел как средний парижанин — в котелке, узком пальто с бархатным воротником, тросточкой.

Позже я узнала, что революционер писатель Иван Фёдорович Попов, увидев Ленина на одной из парижских улиц, сказал ему:

— На кого вы похожи? Вы же типичный французский коммивояжёр.

— Нет, в самом деле? И не выделяюсь в толпе? Так это же замечательно! Просто великолепно! — обрадовался Владимир Ильич.

Каждый из нас заботился о том, чтобы не быть заметным в толпе, не остановить на себе взгляд шпика.

Итак, вместо родного местечка Тальное я очутилась на шумном вокзале Парижа. Куда идти? Провожающий снабдил меня адресом одного товарища, столяра, ставшего революционером. Когда-то он тоже вынужден был покинуть родину, а сейчас работал на одной из фабрик Парижа. Столяр не был предупреждён о моём приезде. Пробираясь нелегально, по подложному паспорту, я не могла с границы или с пути дать телеграммы, да ещё незнакомому человеку, чтобы встретил на вокзале. Значит, нужно добираться самой.

Париж встретил меня неприветливо. Дождь, туман. Французский язык я знала плохо. В петербургских тюрьмах усердно штудировала учебник Туссена, почти вызубрила одно из произведений Шатобриана, но уже на вокзале я убедилась, что этот самый Шатобриан был для меня плохим помощником. Правда, я считала, что могу рассказать о североамериканских прериях, которые он описывал. Но спросить, как добраться до квартиры моего столяра, мне оказалось нелегко.

Карманы наших политэмигрантов были набиты не только газетами, брошюрами, но и словарями, без которых многие русские не решались выйти на улицу. При малейшем затруднении в разговоре с продавцом магазина или консьержками пускались в ход словари.

После двухчасовых скитаний добралась я до указанной мне квартиры. Хозяин её встретил меня радушно.

Следующее утро было ясным и солнечным. Столяр решил показать мне Париж.

— Вот он, город великих исторических традиций, город революции! — с гордостью воскликнул он, когда мы взобрались на площадку Триумфальной арки, от неё веером расходились прямые линии проспектов. Я долго не могла оторвать восхищённого взгляда от панорамы города, о котором мечтала, собираясь за границу.

Много раз описан Париж в романах Бальзака, Флобера, Золя, но одно дело — читать, другое — увидеть, шагать по его площадям, улицам.

Мы слились с Парижем. Шагали по великолепной улице Суффло, увенчанной бессмертным шедевром французского зодчества Пантеоном, по узенькой уличке Эстрапад с её вечным полумраком и нищетой, сидели в убогом ресторанчике, пропахшем кислыми запахами кухни, за пятьдесят сантимов ели «бифштекс» из конины. Прохаживались по величественным молчаливым аллеям, ведущим от задумчивого Люксембургского сада к Обсерватории и каменным Бельфорским львам. Казалось, что сама история взывает к нашим сердцам, что герои Парижской коммуны приветствуют меня, зовут продолжить их дело.

Вот Латинский квартал — средоточие культуры Парижа. Здесь учатся, творят, мечтают, свершают открытия художники, студенты, учёные. Улицы носят имена мучеников и героев науки — Линнея, Пастера, Бертоле, Сен-Жака. В узкой улочке эпохи средневековья Валь де Грас гудит орган консерватории Скола Канторум. Где-то здесь бесчисленные опыты делали супруги Кюри, под сводами монументальной Сорбонны юноши и девушки слушали лекции мировых учёных.

Сорбонна, эта славная альма-матер передовой научной мысли, знаменита и тем, что в её стенах работал Ленин. В её библиотеке он готовил заметки о книгах по естествознанию и философии. Книгу «Материализм и эмпириокритицизм» Владимир Ильич писал в Парижской национальной библиотеке.

Латинский квартал — самый интернациональный квартал многоязыкового Парижа. Здесь множество иностранцев. Преимущественно в этом районе селились русские политэмигранты, в том числе большевики. Некоторые улицы, кафе, рестораны обслуживались русскими. Одна знакомая француженка пошла с нами в ресторан. Слыша лишь русскую речь, она обратилась к официанту:

— Здесь кто-нибудь говорит по-французски?

«Парижский край» — так любовно местные жители называют Латинский квартал. А вот крохотный сад, носящий громкое название — Парк Монсури. Его можно обойти из конца в конец за несколько минут. Но он встречает вас прохладой, даёт успокоение. Тёмный грот, тенистый пруд, густая зелень кустарников, каменная стена, сплошь увитая растениями. Здесь часто бывали Владимир Ильич и Надежда Константиновна. Этот район Парижа особенно дорог нам, большевикам, потому что в нём жил в эмиграции Ленин.

О том, что Ленин в Париже, я узнала через несколько дней после приезда. В Латинском квартале, в столовой русских эмигрантов по улице Глясьера, я встретила петербургского товарища, рабочего-обуховца, который помогал мне в партийных делах в 1908 году.

— А у Ильичей вы были? — спросил он. — Они в Париже. Всякий русский большевик, приезжающий в эмиграцию, стремится прежде всего повидать Ленина. Обязательно зайдите, не откладывайте. Владимир Ильич и Надежда Константиновна рады каждой новой весточке с родины.

Конечно, я поспешила к Ленину. Мне подробно объяснили, где он живёт. Я шла через парк Монсури, по улице Саррет, затем свернула на первую небольшую уличку под названием Мари-Роз. Её северную сторону занимает один пятиэтажный дом, весь в тёмных железных балкончиках. На самом верхнем этаже балконы чуть пошире, над ними я заметила маленькие окошки мансард.

Не сразу вошла я в дом, где жили Ильичи. Преодолевая робость и смущение, прошлась несколько раз по улице Мари-Роз, наконец взобралась по лестнице на четвёртый этаж (считая подвал), постучала.

Дверь открыла Надежда Константиновна. Её я узнала сразу, хотя до этого виделись мы только три раза: в Питере в день моего приезда из Одессы, на загородной конференции большевиков и на даче в Финляндии.

— Здравствуйте, вы меня узнаёте? — спросила я.

Крупская присмотрелась, ответила спокойно:

— Здравствуйте, Танюша, мне говорили, что вы приехали в Париж, мы ждали вас. Заходите, Владимир Ильич в библиотеке, он скоро придёт. Пока расскажите, как добрались.

Мы расцеловались, пошли на кухню, где варился на плите обед. Хозяйка предложила табурет, я села, осмотрелась.

В парижской квартире Ленина было три комнаты. В одной из них Владимир Ильич устроил рабочий кабинет.

— Мы не всегда готовим обед, — заметила Крупская. — Тут за углом, на улице Саррет, есть маленькая дешёвая закусочная, мы там часто обедаем, иногда в кредит...

Уютная чистенькая кухня служила столовой и гостиной. Здесь я увидела блестящие метлахские плитки, газовую плиту, белые табуретки для гостей.

— Словно в лаборатории, — заметила я.

— Вам нравится? — живо обернулась ко мне Крупская. — Эту мебель мы сами заказали столяру-ремесленнику, обошлось недорого...

В доме Ильичей царили крайняя скромность и идеальная чистота. Хотя сюда приходило множество посетителей, полностью отсутствовали суета и шум. Лишь на кухне, как я потом убедилась, порой происходили жаркие диспуты. Засунув руки в карманы, хозяин квартиры ухитрялся на ограниченной площадке шагать широко, разъясняя товарищам свои мысли.

Квартира не казалась тесной благодаря образцовому порядку. На простых железных койках лежали белоснежные покрывала, на некрашеных столах возвышались аккуратные стопки книг. Они лежали всюду — занимали уголки, размещались на деревянных стойках, поднимавшихся почти до потолка.

Методичность, система во всём — характерная черта квартиры на улице Мари-Роз. Это было видно и в библиотеке. Не всякий обладатель библиотеки мог похвалиться таким образцовым порядком. Любую из книг можно было найти без труда. На столах лежали газеты, журналы, словари.

Скромность обстановки смущала домовладельца, он беспокоился, кредитоспособен ли арендатор квартиры. Много позднее, когда Ленин стал главой Советского правительства, этот домовладелец выступил в газете «Юманите» с воспоминаниями. Он гордился тем, что в его доме жил такой великий человек, и, между прочим, отмечал, что Ленин исправно вносил квартплату.

Не сразу освоилась я в квартире Ильичей. Крупская села напротив, внимательно оглядела меня, улыбнулась:

— Что ж, выглядите неплохо.

— Подкормили меня родственники в родном доме. И с дороги успела отдохнуть у хорошего товарища.

— Вот и отлично. Теперь рассказывайте, как переходили границу.

Моё смущение прошло. Надежда Константиновна слушала мой рассказ с живым интересом. В свою очередь она вспомнила, как и ей довелось нелегально перебираться за границу, ехать из Уфы в Прагу.

— Забавная была история, — рассказывала она. — В рабочем квартале Праги ищу господина Модрачека, зная, что под этой фамилией живёт Владимир Ильич. Нашла. Дверь открыла молодая чешка. «Господин Модрачек здесь живёт?» — спрашиваю. «Папа, тебя!» — кричит чешка. Выходит рабочий: «Я Модрачек, что угодно?» — «Как вы?! Модрачек — мой муж!» — «А, вы, вероятно, жена герра Ритмайера, — догадался рабочий. — Так он живёт в Мюнхене, а письма и книги в Уфу пересылал через меня».

Поехала я в Мюнхен. Еле разыскала Ритмайера. Мне показали пивную, зашла — сидит за стойкой толстый немец. «Мне нужен господин Ритмайер...» — «Это я...» — «Не может быть, говорю, Ритмайер — мой муж!» Тут вмешалась жена немца: «А, вы, вероятно, жена герра Мейера, он ждёт вас из Сибири. Идёмте, провожу к нему». Повела через двор во флигелёк, открыла дверь — сидят за столом Владимир Ильич и Анна Ильинична... «Почему не написал, где тебя найти?» — накинулась я на Володю. Оказывается, последнюю книгу с его адресом зачитали товарищи...

Такое случалось и с другими товарищами, — продолжала Крупская. — Так Бабушкин вместо Англии чуть не доехал до Америки... Ну, так где думаете селиться? — спросила она. — Советую где-нибудь в глухом районе Парижа, среди французов, скорее научитесь разговаривать по-французски. Конечно, хотите учиться?

— Да, в Питере для этого было мало возможности, да и партийную литературу мы получали нерегулярно...

— Здесь получите всё, что нужно, я дам записку на склад. Для таких парторганизаторов, как вы, Танюша, мы открываем специальную школу в Лонжюмо, под Парижем. Будете изучать марксизм. А практика у вас есть...

Дверь открылась, вошёл Владимир Ильич. Он узнал меня сразу:

— Приехала, Танюша! Отлично! Поговорим, вместе позавтракаем. Ну, как там в России, рассказывайте! И подробно, не стесняйтесь приводить детали, меня всё-всё интересует.

— Да, да, пожалуйста, помните, что нет мелких подробностей для нас, живущих вдали от родины, всё имеет значение, ничего не упускайте, — добавила Крупская.

Они засыпали меня вопросами. Как могла, рассказала я о состоянии партийной работы в России, которую приходилось вести в условиях жестокой столыпинской реакции. Робость и смущение исчезли, я лишь боялась упустить что-нибудь важное. Ленин обладал непревзойдённым даром заставить собеседника разговориться. Он направлял разговор в нужное русло и делал это с предельной простотой, с горячим интересом к тому, что творилось в России.

Мне казалось, что мои новости устарели, однако то, что я тогда смогла сообщить о работе Петербургской партийной организации в восьмом — десятом годах, Ленин слушал с интересом. Он сказал, что многие факты подтвердили его прежние выводы: революция приближается!

Особенно заинтересовало Ленина и Крупскую, как приняли в России вышедшую в 1909 году книгу «Материализм и эмпириокритицизм».

— Наш рабочий актив большевистского подполья понял сущность этого труда, нашёл в нём мощное оружие для защиты коренных интересов пролетариата, — сказала я и назвала имена знакомых Крупской рабочих, учившихся в вечерней школе для взрослых за Невской заставой, где она преподавала в своё время. — Вы обучили их грамоте, теперь они читают и понимают труд Владимира Ильича. Помните Александра Буйко с Путиловского завода, Бублеева с Семянниковского судостроительного, работниц Полю с фабрики Паля и Ксюшу с фабрики Торнтона... Они сами уже спорят с ревизионистами из интеллигентов... Один меньшевик — студент Технологического института — обманывал рабочих, будто сам Ленин в революцию 1905 года не спорил с теми, кого «обзывают» махистами, и только теперь яростно выступает против...

Владимир Ильич расхохотался:

— Вот мошенник! Философские споры велись гораздо раньше, просто в разгар революции нам нельзя было тратить время на споры с отдельными интеллигентами и обращать внимание на их философские выверты.

Я сказала, что питерские рабочие восприняли труд В. И. Ленина как мощный удар по реакционной философии, пролетарским чутьём уловили правильность ленинских положений. Они сами давали отпор меньшевиствующим философам.

Ленин слушал меня с видимым удовольствием, прерывал мою речь, чтобы вставить важное замечание, задавал всё новые и новые вопросы.

— Такое поведение рабочих, — сказал он, — залог того, что их классовое сознание растёт. Нет сомнения, что в будущем рабочие дойдут до полного понимания партийной сущности философии, до понимания основ нашего мировоззрения.

Ленин стал горячо доказывать мне, почему именно теперь, в период реакции, так важна непримиримая борьба с теми, кто стремится под марксистским флагом протащить идеализм и поповщину.

— Надо разгромить всех, кто ревизует марксистскую теорию!

Так вы говорите, крепко борются питерские большевики против ликвидаторов и отзовистов? Ну-ка, расскажите поподробнее, как создавался единый фронт против них. Это очень интересно...

Рассказала я, как мы боролись за влияние в легальных организациях, вышибая оттуда меньшевиков-ликвидаторов.

— И правление союза металлистов завоевали?

— Да, председателем стал большевик А. Е. Бадаев... И Петербургский совет безработных возглавили большевики.

— А как прошёл съезд народных университетов? — спросил Владимир Ильич. — Я слышал про эту кадетскую затею... Вы там присутствовали?

— Пришлось, — ответила я. — Организаторы пригласили представителей профсоюзов и других общественных организаций, меня делегировали кожевники Московского района. Заигрывают с рабочими... Делегаты-большевики предложили общий проект резолюции от рабочих организаций, но меньшевики отказались...

— Как они низко пали! — воскликнул Ленин.

Сначала он слушал сидя, потом, по своей привычке, стал шагать по комнате, засунув руки в карманы.

Не забыла я рассказать и о волнениях в моём родном местечке, про забастовку на сахарном заводе, про нашу листовку.

— Это хорошо, это замечательно! — сказал Владимир Ильич. — И в глухих уголках России поднимается рабочий класс!

Надежда Константиновна внимательно слушала нашу беседу, проявляя живой интерес к тому, что делается на родине. Она также задавала вопросы. Владимир Ильич порой обращался к ней:

— Ты слышишь, Надюша, ты слышишь?

По содержанию вопросов, задаваемых Лениным, я поняла, что он и Крупская хорошо знают о том, что происходит на родине, о положении в России, и всё же интерес к новому человеку «оттуда» долго не угасал.

— Ну, а как вам показался Париж? — спросил меня Ленин.

— Ошеломил меня, — призналась я.

Ленин посмотрел на меня лукаво:

— Вас ошеломил Париж? По-моему, вы его ошеломили своим видом. Надюша, посмотри-ка на нашу парижанку! Сразу видно, что она прибыла из глубокой провинции Российской империи. А ведь здесь русских филёров хоть отбавляй!

Я покраснела. Мимоходом Владимир Ильич преподал мне урок конспирации. Уж конечно не из-за моих красивых глаз люди, особенно женщины, оборачивались мне вслед. Ленин был прав, полиция отлично знала, что Париж — прибежище политэмигрантов. Здесь даже действовал начальник заграничного отделения царской полиции, имевший немалую агентуру. Кто не придерживался правил конспирации в Париже, считая, что наконец-то попал в свободный мир, при возвращении в Россию проваливался, как только пересекал границу. Ленин говорил, что все мы живём для того, чтобы вернуться домой при первой возможности. Потому здесь должны стараться быть не слишком заметными.

— Приоденьтесь по моде, — добродушно посмеиваясь, заключил Владимир Ильич. — Надюша вам поможет, посоветует.

— Однако я засиделась, пора и честь знать, — поднялась я. Хотела попрощаться, Надежда Константиновна остановила:

— Куда вы? А ну-ка за стол!

— Спасибо, я ела...

— Когда это было? Вы у нас уже более трёх часов!

— Садитесь, садитесь, и разговаривать нечего на эту тему! — категорически заявил Владимир Ильич. — Не стесняйтесь, тут все свои, у нас часто обедают товарищи...

Пришлось согласиться. С большим аппетитом поела я овощной суп, кашу с молоком. Всё мне показалось очень вкусным. Во время обеда Ленин продолжал задавать вопросы, я отвечала.

— Дай человеку поесть, — останавливала его Надежда Константиновна, и Ленин, взглянув на неё виновато, принимался за еду. — Он всегда так, — продолжала Крупская. — Или книжку читает во время обеда, или газету, или беседует, когда надо есть.

— Не буду, не буду, — обещал Владимир Ильич.

Потом я узнала, какой живой, непоседливый характер у нашего Ильича, а тогда всё это было для меня в новинку.

Я прониклась огромным уважением к этим самоотверженным людям, посвятившим себя целиком великому делу борьбы за победу рабочего класса.

Ленин и Крупская проводили меня по лестнице до выхода и, прощаясь, настойчиво просили:

— Заходите почаще, не стесняйтесь...

Шла я по парку Монсури и чувствовала себя легко, возвышенно. Вспоминала наш разговор, и каждое слово казалось исполненным глубокого смысла. Какие простые, сердечные люди! Какая высокая культура! Тогда я ещё не представляла себе степени образованности и одарённости жены Владимира Ильича. Потом я узнала, что она в совершенстве владела немецким, французским и английским языками, а когда понадобилось для выпуска большевистских газет, изучила ещё и польский...

Квартира, в которой я побывала в те далёкие годы и позже заходила не раз, впоследствии была приобретена коммунистами Франции. В настоящее время там открыт музей...

Вскоре мне дали первое поручение. Оно было не трудным, но важным. Большевистская организация за границей очень нуждалась в деньгах для выпуска литературы и других целей. Все мы знали, что сам Владимир Ильич старался поддержать и пополнить партийную кассу. Мне приходилось не раз вывешивать объявления о его лекциях и рефератах, такие, например, как:

«В четверг, 13 июня 1912 г., состоится реферат товарища Ленина на тему: „Революционный подъём Российского пролетариата“. Начало ровно в 8 1/2 час. веч. ЦЕНА за вход 50 сантимов и 1 франк».

Обычно на его лекциях зал был переполнен. Я сама с огромным интересом слушала, как он говорил о событиях на Лене, о массовых стачках, о неизбежности революционного подъёма, об опыте революции 1905–1907 годов.

В январе 1914 года Ленин выступил в Париже с докладом по национальному вопросу. Собранные средства также пошли в партийную кассу.

Кроме лекций и рефератов мы устраивали лотереи, концертные вечера. Однажды мне поручили открыть на одном таком вечере платный буфет, выручка от которого должна была пойти в партийную кассу. Я горячо принялась за дело. Результат превзошёл ожидания. Мы приготовили множество вкусных блюд, напекли пирожков и сухариков, сделали бутерброды. Сочувствующий нам парижанин-кондитер бесплатно консультировал нас, все мы работали с большой охотой. Буфет, таким образом, стоил нам недорого, продукты были очень свежие и поданы со вкусом. Деньги мы расходовали лишь на их покупку и оплату помещения.

— Пригласите Монтегюса, успех гарантирую, он вам и публику соберёт, и агитацию проведёт, — посоветовал Ленин.

Он увлекался французской революционной песней, нравился ему певец Монтегюс, внук парижского коммунара.

Монтегюс легко слагал куплеты, удачно подбирал музыку, сам сочинял её. Выступал в недорогих театрах, порой в кабачках рабочих предместий.

«Смех убивает», — гласит французская поговорка. Люди, терпевшие горе, нищету, становились сильнее, слушая и напевая остроумные искромётные куплеты Монтегюса. Из его песен Ленину особенно нравилась «Привет, привет вам, солдаты 17-го полка». Этот полк в 1907 году не только отказался поднять оружие против крестьян-виноградарей, но и пришёл к ним на помощь, за что в полном составе был сослан в Африку.

Песня стала народной. Владимир Ильич часто напевал:

Привет, привет вам, солдаты 17-го полка!

...Ты восстал, и гневно запылали

Все сердца картечи горячей,

Ты нам помог в борьбе

Открытой и суровой.

Настал великий час —

Теперь вы служите народу,

Если бы вы расстреляли нас —

Убили бы свою свободу!

Вечер состоялся в зале дома № 8 по улице Дантона, в Латинском квартале. Это было привычное место наших встреч. Здесь мы слышали знаменитый реферат Ленина о Льве Толстом, в том же зале Ленин в октябре 1911 года читал реферат «Столыпин и революция».

Во время концерта Монтегюса Владимир Ильич был очень взволнован и тихонько подпевал ему. А после концерта я увидела Ленина вместе с певцом за столиком, они были увлечены горячей беседой. Вокруг собралась толпа наших товарищей. Слышался смех, все были веселы, оживлены.

Мой буфет дал выручку в две тысячи франков. По тем временам это была значительная сумма. Узнав об этом, Ленин смеялся, говорил:

— К Танюшиным талантам, очевидно, придётся присоединить умение устраивать хорошие буфеты. Какая инициатива, какие хозяйственные способности! Это надо иметь в виду!

Жизнь за границей для нас, политэмигрантов, была нелегка. Позднее мне довелось бывать в Берне, и там я узнала, что даже в «свободной» федеративной Швейцарии пребывание эмигрантов было ограничено большими формальностями.

Властей мало смущали наши политические убеждения, но зато они очень боялись, как бы эмигрант не задолжал кому-нибудь из швейцарских граждан нескольких франков и не скрылся, не уплатив их. Они требовали от наших товарищей, желавших получить вид на жительство, либо определённую сумму залога, либо поручительство на эту сумму двух местных граждан.

Оторванный от живого дела, чувствуя себя временным постояльцем, причём не всегда желанным, эмигрант порой жил здесь хуже, чем в ссылке. Единственное преимущество перед ссылкой — свобода передвижения, но и она, кстати сказать, не всегда была полной. Материальное положение эмигрантов, как правило, было весьма стеснённым. Правда, эмигранты-рабочие сравнительно легко находили работу, особенно во Франции. Но плохо приходилось тем из нас, кто во время продолжительного пребывания в тюрьме или ссылке терял свою квалификацию. Тогда приходилось заниматься любым трудом: мыть магазинные витрины, перевозить мебель, выполнять подсобные работы на каком-нибудь заводе.

Мой квартирохозяин, хороший столяр, сам всегда имел работу, он устроил меня в швейную мастерскую. Я не разучилась портняжничать — быстро пришивала пуговицы, смётывала отдельные детали платья, за что получала по 60–70 сантимов в день. Вместе со мной в мастерской работала революционерка Людмила Сталь, тоже приехавшая из России. Мы часто бывали вместе, много разговаривали. Имея большее образование, чем я, она помогала школьникам, детям эмигрантов, готовить уроки. Нашего заработка едва хватало на хлеб и овощи, мясные блюда мы ели очень редко, сахар и дешёвые конфеты расходовали экономно. Людмила также близко знала семью Ленина, выполняла его поручения. Это нас ещё больше сблизило.

Уже в первые дни войны хозяин моей квартиры сообщил, что его знакомые уезжают в Швейцарию, оставляют квартиру из трёх комнат, ищут, кого бы вселить в неё. Я немедленно перебралась туда, пригласила Людмилу Сталь с мужем, к нам присоединился эмигрант Назаров. Начали жить коммуной, питались все вместе, сообща покупая продукты.

Бытовые трудности закаляли нас. В помощь товарищам, не имевшим профессии, мы создавали кружки обучения ремеслу. Все мы жили очень скромно, все нуждались, а многие просто бедствовали — жили на средства эмигрантской кассы, питались в долг в эмигрантской столовой. Но все мы горячо верили в будущее. И эту веру прежде всего вселял в нас Владимир Ильич.

Я наблюдала жизнь Ленина и Крупской в Париже в течение двух лет, затем в Берне в 1915 году и немного в Цюрихе. Они испытывали материальные трудности, экономили во всём. В Цюрихе питались в дешёвой столовой. Владимир Ильич любил беседовать с её посетителями о трудовой жизни.

Надежда Константиновна часто болела, не всякую работу могла выполнять, не позволяло её здоровье, потому и не всегда был постоянный заработок. Помню, как долго искала она подходящую должность, пока не устроилась в эмигрантской кассе техническим секретарём.

Когда наступало, по словам Ленина, «сугубое безденежье», Крупская брала всякую работу: писала адреса на конвертах для рассылки в Россию реклам швейцарских фирм, давала уроки детям богатых туристов. Но, несмотря на трудную обстановку, напряжённую работу, она не переставала заботиться о товарищах. Часто беседовали мы с Крупской о личном и общественном. Сочетание личного и общественного обогащает человека, говорила Крупская. У меня осталось неизгладимое впечатление об отношениях Ленина и Крупской. Мне кажется, что их жизнь будет примером семьи будущего: здесь сочетались целеустремлённый труд и совместная борьба за счастье человечества с огромной любовью и уважением друг к другу.

Все мы любили посещать Владимира Ильича и Надежду Константиновну, всегда встречали там радушный приём, а когда требовалось, то и крепкую товарищескую поддержку, оказываемую с величайшим тактом и простотой. В их квартире нередко находили приют товарищи, измученные тяжёлой подпольной работой в царской России, каторгой, ссылкой. Здесь они отдыхали, получали необходимую медицинскую помощь. Владимир Ильич разыскивал для них хороших врачей, Надежда Константиновна была сиделкой, делала перевязки. Сколько раз я заставала её за этим занятием.

Сам Владимир Ильич, несмотря на большую занятость, всегда старался выполнить повседневные просьбы товарищей, остро переживал их горе, помогал, чем мог. Особенно чутко относился он к детям. У одной из наших знакомых эмигранток умер муж, она осталась без средств и не имела возможности пойти на работу из-за маленькой дочурки, которую не с кем было оставить. Она жаловалась нам:

— Никаких родственников нет.

— Надюша, — обратился Владимир Ильич к Надежде Константиновне, — а не устроить ли нам одноместный детский сад, не оставим ли мы дочку Ниночки — так звали женщину — на время у себя?

Девочка целые дни проводила в квартире. Её очень полюбила мать Надежды Константиновны Елизавета Васильевна, да и сами они в свободное время охотно играли с девочкой. Жилось ей здесь очень хорошо. Только вечером за нею приходила мать.

У Владимира Ильича и Надежды Константиновны был один день в году, который они любили проводить вдвоём, без гостей, — день рождения Ленина. Помню, как 22 апреля 1912 года я зашла к ним.

— О, Танюша! Пойдёте с нами! — встретила меня Крупская. — У нас сегодня особое путешествие, день рождения Ильича! В этот день мы себе устраиваем праздник, уходим в лес, в горы. Пойдёмте, день изумительный!

Я сердечно поздравила Владимира Ильича, но нашла предлог, чтобы уклониться от их приглашения, — мы старались не нарушать установленные ими традиции. И они отправились на прогулку в лес, к деревне Бонбон, где когда-то жили.

Мы знали, что в часы отдыха Владимир Ильич играл в шахматы, катался на коньках, велосипеде, словно юноша увлекался этими видами спорта. Посещал театры, музеи, слушал музыку. Большую же часть эмигрантской жизни провёл он в библиотеках, и, когда работал дома, двери его комнаты были наглухо закрыты...

Ленин по-своему любил Париж. Его мало интересовали фешенебельные кварталы и места развлечения буржуазии. Зато он был частым гостем окраин Парижа, охотно посещал рабочие собрания. Среди рабочих блуз и кепок Ленин чувствовал себя превосходно, весело шутил и заразительно хохотал вместе со всеми.

Находясь в эмиграции, мы старались жить в гуще трудового народа, не отгораживаясь от него, не замыкаясь в кругу только своих знакомых и друзей. Пример в этом отношении мы брали с Владимира Ильича Ленина.

Наш друг Инесса Арманд

Как-то в зале, где собирались члены Парижской секции РСДРП, я увидела Надежду Константиновну, оживлённо беседующую с молодой, весёлой и очень привлекательной женщиной.

— Кто это? — спросила я рядом стоявшего товарища.

— Инесса Арманд, — ответил он.

Я подошла к ним.

— А вот ещё большевичка приехала, — сказала собеседнице Крупская, кивнув в мою сторону, и обратилась ко мне: — Таня, это наша испытанная подруга, познакомьтесь поближе, вам это будет полезно.

Дочь французских актёров, жена русского фабриканта, имевшая пятерых детей, она порвала со своим классом, пошла дорогой революции. Инесса Арманд производила уже при первом знакомстве яркое впечатление. Я услышала её речь, горячую, искреннюю, умную. В ней было что-то сильное, глубокое, это влекло к ней людей. «Вот настоящая большевичка», — подумала я об Инессе.

Арманд в то время увлечённо помогала Ленину в создании партийной школы в деревне Лонжюмо под Парижем. Организовать такую школу в условиях эмиграции, когда так трудно жилось всем нам, разве это не подвиг? Надо было собрать средства, вызвать слушателей из России, поселить их под видом сельских учителей, проводивших свой отпуск во Франции... Воспоминания об этой школе не померкли и сегодня в моей памяти. Я училась в школе Лонжюмо некоторое время как вольнослушатель, и в тяжкую минуту жизни именно там оказали мне товарищескую помощь, о которой я никогда не забуду.

Нам, рабочим, приехавшим из России, В. И. Ленин в доступной форме излагал трудные вопросы политической экономии, философии, аграрный вопрос, теорию и практику социализма. Н. К. Крупская вела занятия по партийной журналистике, издательским делам и конспиративной технике связи — в этом она имела огромный опыт. Читали лекции Семашко, Луначарский, Стеклов, другие товарищи.

Дни в Лонжюмо остались для меня светлым воспоминанием о партийной молодости, и этому я в значительной степени обязана Инессе Арманд. Она вела в школе семинарские занятия по политэкономии и активно помогала Крупской в организационных, хозяйственных делах.

Переехав из Парижа в Лонжюмо, я несколько дней провела с Инессой. В тихие тёплые вечера, сидя на скамейке у нанятого ею дома для нашего общежития, мы вели долгие задушевные беседы. Инесса подробно рассказывала о своей жизни, и я готова была слушать до рассвета. В ней удивительно полно сочетались женщина-борец и женщина-мать. Она была образцом единства личного и общественного.

Отец Инессы рано умер, мать с детьми осталась без средств. С четырёх лет Инесса жила у бабушки в Москве, в восемнадцать лет вышла замуж за обрусевшего француза, очень любившего её. Инесса с детства училась музыке, много читала. В 1904 году она вступила в партию большевиков, стала вести активную революционную работу. Летом 1907 года её арестовали, сослали в Архангельскую губернию, оттуда она бежала и в 1910 году добралась до Парижа.

Я дивилась необычной судьбе этой женщины, её образованности, серьёзной теоретической подготовке. Высокая принципиальность, преданность ленинским идеям выдвинули её в ряды видных партийных деятелей. Она стала членом Комитета заграничных организаций, членом комитета Парижской секции большевиков. Вместе с Людмилой Сталь по заданию Ленина Инесса вела обширную партийную переписку, завязывала связи с французскими социалистами.

В школе Лонжюмо мне удалось прослушать лишь несколько лекций — занятия пришлось прекратить из-за болезни.

Однажды во время лекции Ленина я вдруг закашлялась. Мне было очень неудобно мешать всем, но я не могла прервать кашель. Владимир Ильич остановился на минуту, выждал. Мне пришлось выйти на улицу. За мной последовала Инесса.

— Я заметила у тебя кровь на платке, ты больна и скрываешь это. Сейчас же идём ко мне, — потребовала она.

Я подчинилась. Инесса привела меня в общежитие слушателей школы, уложила в постель. Но я рвалась вернуться:

— Не буду лежать, пойду и дослушаю лекцию. Преподаёт Владимир Ильич, когда ещё я услышу его?

— Нет и нет, ты должна лежать! — заявила Инесса, взяла две простыни и будто шутя, но всё же основательно привязала меня к кровати. Я ослабела и потому не сопротивлялась.

Вскоре пришёл Владимир Ильич, сел у постели:

— Ну что, Танюша, нехорошо? Потерпите, я велел немедленно разыскать врача, знающего хоть немного русский язык. Заниматься больше не следует, отправляйтесь-ка обратно в Париж.

— Но я хочу слушать ваши лекции!

— Перепишете конспекты товарищей. А пока полежите...

У моей постели Ленин, Крупская, Арманд совещались, как лучше мне помочь.

— По-моему, надо списаться с директором санатория, социалистом, — Крупская назвала фамилию. — Он заберёт к себе нашу Таню и сделает её здоровой. Это под Берном, в горах, там так хорошо дышится!

— Вот это мы и поручим тебе, Надюша, — согласился Ленин.

Вскоре был получен положительный ответ из санатория. Дали мне денег на дорогу, сопроводительное письмо швейцарским товарищам, и я поехала лечиться.

Во время лечения я часто получала письма, литературу от Надежды Константиновны. Меня очень трогало, что при всей занятости она меня не забывала.

Прошло несколько дней, мне стало чуть лучше, и я написала Ленину и Крупской, что поправилась, что нервничаю без дела. «В санатории безлюдье, тишина, „белое безмолвие“, которое душа моя не переносит, несмотря на красоту Бернских Альп», — жаловалась я.

Очень скоро пришёл ответ. Надежда Константиновна писала: надо лечиться, отдыхать, набираться сил, чтобы потом лучше работать. И Ленин прибавил: «Нервы — худшая из болезней. Нам нужны люди с крепкими нервами. Для того, чтобы быть работоспособным, нужны крепкие нервы, а чтобы иметь крепкие нервы, надо лечиться».

Пришлось смириться, взять себя в руки. Я лечилась около полутора месяцев. Наверное, я двужильная, потому что благодаря помощи товарищей по партии, несмотря на явные признаки туберкулёза, прожила такую долгую и интересную жизнь.

По приезде из санатория я прежде всего решила навестить и поблагодарить Ленина и Крупскую. Меня встретила мать Надежды Константиновны.

— Сейчас они у Арманд, — сказала Елизавета Васильевна. — Вы их там застанете.

Инесса Арманд снимала комнату в семье русского рабочего-эмигранта близ парка Монсури, ей тоже хотелось жить недалеко от Ленина и Крупской. У неё был рояль, взятый напрокат, и товарищи часто приходили к ней послушать музыку. Играла она замечательно. Товарищи говорили, когда приходит Инесса, с ней обязательно приходит и музыка. Я признаюсь, что её удивительная игра скрашивала мою жизнь в эмиграции. Да и не только мою. Владимир Ильич и Надежда Константиновна часто бывали у Инессы, проводя за музыкой свободные часы. И теперь, подойдя к дому Инессы Арманд, я услышала один из вальсов Шопена. Дослушав вальс за дверью, я вошла. Меня бурно приветствовали:

— Танюша! Как поправилась! Как чудесно выглядишь! Молодец, что пришла, садись. Вместе послушаем музыку, потом поговорим обо всём...

Инесса играла ещё. Пили чай. Потом вышли в парк Монсури.

Я ожила, почувствовав себя среди самых родных и близких.

Мне хочется ещё и ещё писать об Инессе Арманд. Она отлично разбиралась в живописи. Помню, как по поручению комитета Парижской секции она помогла художнику оформить плакат, который предназначался для борьбы с оппортунистами и социал-шовинистами. Это была карикатура на Плеханова. Что же изобразить на плакате? Подсказал Владимир Ильич.

Грубый шовинизм Плеханова, прикрытый центризмом шовинизм Каутского — безгранично пошлое издевательство над социализмом... Хорошо бы на этот счёт заказать медаль с фигурами императора Вильгельма II и Николая II на одной стороне, Плеханова и Каутского на другой... Их «интернационализм», видите ли, состоит в оправдании того, что французские рабочие должны стрелять в немецких, а немецкие — во французских якобы для «защиты отечества».

Мы показали художнику текст, содержание которого надо было отразить на плакате. Очевидно, наше объяснение для него было недостаточно полным и ясным. Тогда Инесса взяла перо и сделала набросок, по которому художник выполнил плакат. Этот рисунок у меня сохранился...

В 1911 году Инесса уехала в Россию для укрепления Петербургского комитета большевиков. Там её арестовали, после тюрьмы она эмигрировала в Краков и в конце 1913 года вернулась в Париж. Она вела большую издательскую работу, по заданию Ленина переводила на французский язык важнейшие документы нашей партии и международного революционного движения. Летом 1914 года в Брюсселе (Бельгия) на объединённом совещании социал-демократов по поручению Ленина Инесса Арманд выступила с докладом.

Когда Ленин направлял Инессу в Брюссель, она с присущей ей скромностью долго не соглашалась выступить с докладом, утверждая, что не справится с этим делом. Ленин настойчиво убеждал её, что именно она отлично выполнит это поручение, ведь она хорошо знает дела, прекрасно говорит по-французски.

Ленин писал Арманд, что крайне важно, чтобы доклад в Брюсселе был сделан действительно с толком. Для этого, безусловно, необходим прекрасный французский язык, — прекрасный, ибо иначе впечатление будет ноль, ибо 9/10 при переводе пропадает. Конечно, кроме прекрасного французского языка нужно понимание сути дела и такт, поэтому Инесса — самая подходящая кандидатура для докладчика.

«Кроме тебя никого нет. Посему прошу, изо всех сил прошу согласиться...» — писал Владимир Ильич.

Спустя несколько дней после того, как ЦК утвердил делегацию в Брюссель (в неё вошли Арманд, Владимирский, Попов), Ленин ещё раз написал Инессе из Поронино:

«Я уверен, что ты из числа тех людей, кои развёртываются, крепнут, становятся сильнее и смелее, когда они одни на ответственном посту...» [1]

Ленин, как известно, не ошибся. Инесса выступила страстно, с огромным энтузиазмом, как убеждённый марксист и трибун революции.

После смерти Инессы Владимир Ильич очень заботился о её детях. Старшая её дочь Инна, работавшая в то время со мной в орготделе Сокольнического райкома партии, часто бывала у Ленина в Кремле. Вечерами он нередко заезжал за Инной, чтобы вместе ехать домой. Однажды он заметил, что мы заработались допоздна, и поругал меня за это. Инна тоже была слаба здоровьем. Владимир Ильич, загруженный гигантской работой, считал своей обязанностью заботиться о дочери нашего славного погибшего товарища Инессы Арманд.

Впрочем, как я уже писала, Ленин и Крупская считали своим долгом заботиться о здоровье многих из нас. Однажды, когда я начала сильно кашлять и разволновалась, Надежда Константиновна насторожилась, подала стакан воды, успокоила и рассказала:

— Из Сольвычегодска бежал Инок — Дубровинский. Ввалился к нашему товарищу в Париже. Издёрганный. Больной. Старые раны, растёртые кандалами, загноились. Наши товарищи-врачи наговорили ему разных ужасов. Инок понял одно: ноги отрежут — и загрустил отчаянно. Владимир Ильич принял эту историю близко к сердцу. Поехал посоветоваться к профессору Дюбуше. Тот когда-то жил в Одессе, а теперь покровительствовал русским. Профессор выслушал его и расхохотался: «Ваши товарищи-врачи — хорошие революционеры, но как врачи они — ослы!»

Надежда Константиновна мягко улыбнулась:

— Это я говорю вот к чему: если будет нужда, обязательно покажитесь хорошим специалистам, мы найдём таких.

Мне очень помогли Ленин, Крупская, Инесса Арманд.

Примиренчества мы допустить не можем!

Я приехала в Париж в разгар борьбы с ликвидаторами. По рекомендации Ленина меня ввели в состав комитета Парижской секции большевиков, избрали секретарём его. Собрания комитета проходили в зале одного кафе. В нашей работе постоянно чувствовалось влияние Ленина.

В. И. Ленин всегда был чёток и резок в своих принципиальных суждениях и политических выступлениях. Он стремился установить грань между своей точкой зрения и взглядами противника.

— Изгнать ликвидаторов из партии! — требовал Владимир Ильич.

— Бороться против ликвидаторов нужно, однако зачем же гнать их? — возражали ему Владимиров, Любимов, Лозовский.

Эта группа получила название большевиков-примиренцев.

Кое-кого из наших товарищей смущала резкость и категоричность Ленина по отношению к ликвидаторам. Не повлияет ли такая линия на рост рядов партии? На это Ленин отвечал:

— Путаница во взглядах очень страшна. Пусть нас сейчас мало, зато мы будем едины в действиях. Тогда сознательные рабочие нас поддержат, ибо путь наш правилен. Вся борьба нашей партии и рабочего движения в Европе вообще должна быть направлена против оппортунизма...

Ленин самым внимательным образом следил за работой всех большевистских групп и организаций за границей, поддерживал с ними связь, как бы малы они ни были.

Глубоко врезалось мне в память собрание членов нашей секции, состоявшееся в помещении библиотеки на улице Гобелен в один из весенних дней 1911 года. Оно явилось для меня большой партийной школой. До этого я не представляла себе, какая обострённая идейная борьба идёт в нашей эмиграции. Поэтому на первых порах меня удивило то внимание, которое обращала Надежда Константиновна на подготовку этого собрания.

По предложению В. И. Ленина члены комитета Парижской секции большевиков обошли и лично пригласили на собрание примиренцев, чтобы попытаться привлечь их к борьбе против ликвидаторов. Надежде Константиновне были известны партийное лицо каждого члена секции, его взгляды, состояние здоровья, материальное положение, она учитывала все мелочи, которые могут помешать товарищу прибыть на собрание, давала советы, как эти мелочи устранить.

Собрание было многолюдным. На нём развернулась бурная дискуссия между большевиками — сторонниками Ленина — и примиренцами об отношении к ликвидаторам.

Наибольшим злом в то время Ленин считал примиренчество Троцкого, которое было особенно опасным, так как Троцкий ловко прикрывал оппортунистическую сущность своих взглядов потоком мудрёных, якобы «марксистских» фраз.

Выступая на собрании Парижской секции большевиков, Ленин вскрыл истинную природу ликвидаторства, доказал, что ликвидаторы стали на путь предательства партии. Их лозунг создания столыпинской «рабочей» легальной партии означает, что они готовы быть пособниками самодержавия.

— Ликвидаторы хотят ликвидировать партию, — говорил Владимир Ильич. — Мы же хотим ликвидировать ликвидаторов. «Примиренцы» типа Троцкого проповедуют капитуляцию перед ликвидаторами. Вы стоите за партию или хотите идти с ликвидаторами против партии? — так ставил вопрос Ленин. — Либо вы идёте с партией, либо с ликвидаторами, за столыпинский режим, за самодержавие. Третьего не дано. Золотой середины здесь быть не может. Этот вопрос надо решать принципиально. Примиренчества мы допустить не можем! Лишь всесторонняя помощь в воссоздании и укреплении нелегальной организации есть партийная работа, и лишь нелегальная РСДРП может и должна окружить себя сетью легальных организаций, использовать их, направлять в духе наших революционных принципов всю их работу. Кто не ведёт на деле такой работы, кто участвует в контрреволюционном вообще и либеральном в частности походе против «подполья», против нелегальной работы, тот обманывает рабочих, когда говорит о своей принадлежности к РСДРП.

В. И. Ленин предложил резолюцию, в которой чётко и исчерпывающе давалась оценка обстановки, до конца вскрывалась предательская роль ликвидаторов и их пособников — примиренцев.

Примиренцы раскололись. Некоторые из них встали на ленинские позиции, неисправимые были исключены из Парижской секции.

Настоящих большевиков Ленин называл твердокаменными. Им свойственны принципиальность, непримиримость, умение отстаивать до конца политическую линию своей партии. Противники большевизма, которые были не в состоянии противостоять взглядам Ленина, готовы были идти на самые крайние, недопустимые в идейной борьбе меры.

Вот оно — наше знамя!

В один прекрасный майский день 1912 года в Париж из Петербурга пришла радостная весть. Она принесла нам настоящую весну, согрела теплом родины, ярко осветила, словно солнечный луч, наше будущее. Мы узнали о выходе легальной большевистской газеты «Правда». Как только 9 мая В. И. Ленин получил первый номер газеты, тотчас было созвано собрание всех большевиков-политэмигрантов.

Мы собрались в кафе на авеню д’Орлеан.

— Какой замечательный день! Как радостно на душе! — сказала, входя в кафе, Надежда Константиновна. — Теперь у нас будет резкий взлёт всей работы — массовая газета тиражом в десятки тысяч экземпляров! Подумайте, что это значит!

Владимир Ильич, вынув из папки «Правду», поднял её над головой и, победно размахивая ею, обратился к нам:

— Вот оно — наше знамя!

Охранка всячески преследовала «Правду». Газета приходила в Париж с большим опозданием, нерегулярно, но всегда приносила радость. Мы зачитывали её до дыр, строго следили за тем, чтобы никто не присвоил драгоценный номер.

Эмигранты вскоре полюбили «Правду».

Большим успехом она пользовалась в пролетарских кругах Парижа. Мы читали отрывки из статей в переводе на французский на рабочих собраниях. Помню, сидели мы с хозяйкой квартиры, работницей одной из парижских фабрик, и я переводила ей кое-что из «Правды».

— Нет у нас во Франции такой рабочей газеты, — сказала она со вздохом. Я рассказала об этом Надежде Константиновне, она заметила:

— Да, великое дело — наша «Правда»!

Газету читали даже рабочие-меньшевики. Их привлекала резкая, чёткая постановка коренных вопросов пролетарского движения.

Принципиальность, злободневность, оптимизм, которыми отличались статьи газеты, будили мысль, рождали уверенность в близости революции.

Владимир Ильич каждодневно посылал в «Правду» статьи, усердно подсчитывал, где и какие сборы делались в фонд газеты, сколько статей, на какую тему помещено в ней. В конце 1913 года мы получили списки подписчиков «Правды», и Крупская две недели напролёт сидела вечерами, разрезала листы, сортировала фамилии подписчиков по городам и районам. Нас радовало, что на девять десятых подписчиками газеты были рабочие.

Однажды весной 1914 года, придя к Ленину и Крупской, я узнала, что вышел первый номер журнала «Работница». Он был выпущен в Петербурге к Международному женскому дню. Мы знали, что одним из организаторов журнала, членом его редакционной коллегии была Надежда Константиновна Крупская.

Трудностей на пути издания «Работницы» было множество. Достаточно сказать, что за пять дней до выхода первого номера были арестованы почти все члены редакционной коллегии и конфискованы все материалы, подготовленные к печати.

И всё-таки большевистский журнал для работниц увидел свет. И вот журнал лежал на столе! Был он небольшой, размером в тетрадный лист, в серенькой обложке, неброский на вид. Бережно листали его собравшиеся в тот вечер товарищи! И если кто просил дать журнал на время — показать «своим», Надежда Константиновна, прикрывая рукой обложку, неизменно говорила:

— Нет, нет! Выносить нельзя. Смотрите здесь. Я его берегу!

Владимир Ильич был доволен первенцем большевистской женской печати. Позже, посылая третий номер «Работницы» Инессе Арманд и Людмиле Сталь, которые также входили в редакцию журнала, В. И. Ленин поздравил их с удачным началом и писал: «Хорошо ведь! Налаживается дело».

В 1974 году «Работнице» исполнилось шестьдесят лет. В редакции собрались ветераны, стоявшие у колыбели журнала. Они вспоминали былое, говорили о борьбе, на которую поднимал журнал женщин России, о великой победе, одержанной пролетариатом нашей страны под руководством ленинской партии.

Первая мировая...

Парижский манеж святого Павла был заполнен до отказа. Тысячная толпа, затаив дыхание, слушала гневную и страстную речь великого гражданина Франции социалиста Жореса. Криками одобрения и бурными аплодисментами приветствовали его выступление рабочие, работницы, мелкие служащие — представители трудового Парижа.

— Мы не хотим войны! Не допустим бессмысленного братоубийства! Пускай сами капиталисты воюют за свои интересы! — повторяли они вслед за своим любимцем Жоресом.

И я была на том массовом митинге. Думала: если народ не захочет, не будет войны, этого страшного бедствия!

А война уже была рядом. Я видела, что парижане готовы были растерзать каждого, кто посмел бы звать народы на бойню, и всё же чувствовала приближение войны, её мрачную тень...

Неслыханное злодеяние совершил 31 июля 1914 года подкупленный убийца Виллен. Он подкрался к витрине кафе, где за столиком в кругу друзей оживлённо разговаривал Жорес, и двумя выстрелами из револьвера застрелил великого трибуна Франции.

Страшная весть моментально облетела Париж. Люди бежали к маленькому кафе, запрудили прилегающие улицы. Убийцу схватили, втолкнули в автомобиль, немедленно увезли, спасая от самосуда.

— Зачем ты это сделал? — спросили его.

— Из патриотических побуждений, — гордо ответил он.

Мы ждали экстренных выпусков газет. Они появились с заголовками, набранными крупным шрифтом: «Жорес пал от пули германского шпиона! Отомстим за смерть верного сына Франции!»

Это сообщение вызвало недоумение: при чём тут немецкий шпион? Потом мы поняли: милитаристы совершили чудовищную провокацию. Французы требовали немедленного суда над убийцей Жореса. Правительство заявило, что ему не будет снисхождения. Но, как известно, после четырёх лет оттяжки суд в составе двенадцати мелких буржуа цинично оправдал подсудимого. Тогда более трёхсот тысяч парижан вышли на улицы протестовать против такого приговора. Но это уже было в конце войны...

А пока воздух Парижа наполнялся угаром шовинизма.

Неделю мы обсуждали на все лады трагедию Жореса и всё, что связано с нею. И вдруг ещё более страшное для нас известие взбудоражило членов секции русских большевиков: 8 августа австрийская полиция арестовала Ленина! Случилось это за несколько дней до начала первой мировой войны. С тревогой и нетерпением ждали мы подробностей. Ленину предъявили чудовищное, нелепое обвинение в шпионаже в пользу русского царизма. Ему угрожал военный суд! Он жил в то время в Поронино. Ленина препроводили в местечко Новый Тарг и заключили в тюрьму. Мы были далеко, ничего не могли поделать, кроме того, что послали решительный протест.

По просьбе Надежды Константиновны социал-демократ Виктор Адлер, который был депутатом австрийского парламента, добился аудиенции у премьер-министра Австрии.

— Господин премьер-министр, произошла явная ошибка, — заявил Адлер. — Ленин никак не может быть шпионом, да ещё в пользу русского царя... Всю свою сознательную жизнь он боролся с царским правительством России.

Премьер-министр спросил Адлера:

— Так вы твёрдо уверены, что Ульянов — враг царского правительства?

— О да! Более заклятый враг, чем вы, ваше превосходительство, — ответил Адлер.

— В таком случае я распоряжусь освободить его.

Вскоре после освобождения Ленин и Крупская переехали в столицу нейтральной Швейцарии — Берн. Узнав об этом, я поспешила сообщить всем членам секции, что Владимир Ильич на свободе.

Политическая обстановка в начале войны чрезвычайно усложнилась. Интернациональные связи пролетариата были разорваны войной и социал-предателями. На дверях Международного бюро II Интернационала был повешен замок и объявление: «Работа прекращена до конца войны». Наступил крах II Интернационала.

Только В. И. Ленин, большевики начали собирать революционные силы международного пролетариата для борьбы против империалистической войны, за организацию III Интернационала.

К началу войны больше всего русских политэмигрантов было в Париже. Снова многочисленной стала секция большевиков.

Без Ленина нам было очень трудно.

Пользуясь его отсутствием в Париже, Плеханов выступил с речью на собрании политэмигрантов, в которой утверждал:

— Русский царизм ведёт справедливую войну. Германия напала на Россию, как зачинщик, она должна быть наказана. Поэтому депутаты IV Думы должны единогласно проголосовать за военные кредиты. На время войны следует прекратить классовую борьбу, превратить её в гражданский мир. Помните: если Россия не победит Германию, её экономическое развитие задержится. Что же делать вам, русским эмигрантам? Если вы настоящие патриоты своей родины, вступайте в армию нашего союзника, во французскую армию, как волонтёры. Будь я моложе, сам бы взял в руки оружие и пошёл бы защищать высшую культуру Франции против низшей культуры Германии!

Речи Плеханова возымели некоторое действие. Около восьмидесяти человек русских политэмигрантов разных партий стали волонтёрами французской армии, приняли декларацию от имени русских республиканцев, которую французская печать немедленно опубликовала. Демагогические выступления Плеханова подействовали и на некоторых из наших товарищей. Они не только сами стали на его позиции, но и пытались нас убедить в его правоте.

— Мы должны защищать Францию, как страну, давшую нам убежище! — говорили они. И упрекали в трусости тех, кто стоял на правильных, ленинских позициях. — Будь Ленин в Париже, — утверждали они, — он поддержал бы Плеханова в этом вопросе. Война является империалистической только со стороны Германии!

Несколько большевиков тоже вступили во французскую армию. Перед их уходом на фронт Плеханов произнёс напутственную патетическую речь... Большинство этих волонтёров погибло в боях.

Как только нам стало известно, что Ленин освобождён из австрийской тюрьмы и прибыл в Берн, мы написали ему от комитета Парижской секции, подробно рассказали об обстановке в Париже. Большинство членов секции определяло войну как империалистическую, писали мы, но часть пошла за Плехановым, заняла позицию оборончества, а некоторые стали волонтёрами...

С нетерпением ждали мы ответа Владимира Ильича. Обычно почта из Швейцарии приходила в Париж через сутки, теперь же из-за военной цензуры задерживалась надолго...

Прошли две недели. Помню, сидела я на кухне, грелась у газовой плиты. Вдруг — звонок. Вышла открыть дверь и увидела на полу объёмистый пакет: парижские консьержки сами разносят корреспонденцию жильцам и обычно просовывают письма под дверь. Подняв пакет, я узнала мелкий, бисерный почерк Надежды Константиновны, обрадовалась. С нетерпением отрезала край конверта — и в моих руках оказалось письмо и свежий, 33-й номер большевистской газеты «Социал-демократ» от 1 ноября 1914 года. Эту газету с конца 1911 года до февраля 1917-го редактировал В. И. Ленин, последнее время секретарём редакции была Крупская.

Письмо Владимира Ильича было адресовано Парижской секции большевиков. Я тотчас написала повестки членам секции, часть отправила почтой, часть разнесла сама.

На следующий вечер мы собрались в кафе на авеню д’Орлеан. Все были чрезвычайно взволнованы. Но во время чтения письма царила абсолютная тишина.

В письме и в статьях, опубликованных в присланном номере газеты, В. И. Ленин давал исчерпывающий ответ на все вопросы, волновавшие нас. Эти статьи были программными документами большевистской партии. В них говорилось о происхождении и характере войны, о нашей тактике и лозунгах. Владимир Ильич дал развёрнутое определение войны как империалистической и призвал трудящихся к борьбе за превращение её в войну гражданскую.

Отвечая на наши вопросы, Владимир Ильич разъяснял, что не имеет значения, какая страна нанесла первый удар или первой объявила войну, что фраза о защите отечества есть сплошной обман народов, что война есть продолжение политики, а поэтому, чтобы определить характер войны, чтобы найти её сущность, надо изучить политику перед войной, политику, приведшую к войне.

Ленин предостерегал нас от опасности впасть в ошибку, которая приводит к отрицанию всяких войн. Наряду с войнами захватническими, несправедливыми бывают войны справедливые, освободительные. Чтобы быть марксистом, надо оценивать каждую войну конкретно, писал он.

О волонтёрах в письме было лишь несколько слов: «Они с ума сошли! Они перестали быть социалистами!» А в статье, которую мы тут же прочли, Ленин писал: «Попытки представить волонтёрство, как осуществление социалистических задач... встретили защиту только Плеханова. Большинство Парижской секции нашей партии осудило эти попытки» [2].

Теперь у нас появилась ясность! Всё стало таким понятным! Письмо Ленина подействовало отрезвляюще и на многих, кого увлекли речи социал-патриотов типа Плеханова.

Владимир Ильич просил срочно сообщить ему, когда Плеханов приедет в Швейцарию. Мы узнали, что тот должен читать свой реферат в Лозанне 11 октября. Это мероприятие организовали меньшевики, большевикам они даже билетов на посещение реферата не дали. Только с помощью одного знакомого большевикам удалось попасть на это собрание. Ленину послали телеграмму, и он приехал в Лозанну 11 октября. Меньшевики ничего не знали о его приезде.

Владимир Ильич был единственным записавшимся оппонентом Плеханова. Реферат Плеханова об отношении социалистов к войне продолжался полтора часа, Ленину же дали для выступления всего десять минут. «Если бы мы знали, что приедет Ленин, мы бы вообще реферата не устраивали», — говорили меньшевики. В отведённое ему время Ленин успел сформулировать лишь основные положения своего понимания вопроса. Оставляя трибуну, он решительно заявил:

— Ставьте завтра мой реферат!

Через три дня, 14 октября, в том же здании Народного дома Ленин прочёл свой реферат. Публика заполнила зал задолго до начала чтения. Все слушали Ленина с огромным вниманием, бурно и долго аплодировали...

Через несколько дней Владимир Ильич с таким же успехом прочитал свой реферат в Монтре...

Для того чтобы добыть оружие, нужное нашим товарищам в России, партия послала меня в Стокгольм. Шведские фабриканты продавали оружие. Всем, кто пожелает. Даже революционерам, лишь бы иметь прибыль.

Стокгольм, лежащий на многочисленных островах, напомнил мне Петербург. Громады домов из почерневшего камня. Вытянутые крыши, покоящиеся на плечах атлетов. Парки с опавшей листвой. Брызжущие фонтаны. Строгие линии каналов. И свежий морской ветерок гуляет здесь так же, как в нашем Питере. В зеркальной глади вод отражаются рослые деревья, золотые шпили соборов и конические крыши гостиниц.

В Стокгольме я ждала прибытия рижского парохода «Витязь». Меня уведомили, что знакомый моряк берётся перевезти десять ящиков револьверов в Ригу. Ящики я закупила, теперь нужно их неприметно погрузить на пароход.

Доставкой оружия ведал мой знакомый по одесскому подполью по имени Ванюша. Я его знала ещё мальчиком, он помогал нам разносить листовки. Теперь это был плечистый парень с рыжей бородой, с оглушительным басом.

В нейтральной Швеции шпики ходили за нами открыто и могли выдать русскому правительству. Слежка могла провалить транспорт с оружием. Тогда мы придумали такой ход: Ванюша все дни торчал на пристани, разыскивал матросов, заходил в мастерские оружейников — в общем шумел. А я держалась в тени, ничем не привлекая внимания шпиков, но делала основное: организовывала доставку транспорта на пароход. Для этого я тщательно изучила карту Стокгольма, запомнила все подходы к пристани.

Оружие лежало в старом городе на рыбном складе, рядом с пристанью, куда мог подойти катер. Вместе с бочонками масла, ящиками селёдки, которые закупались для команды парохода, вполне можно было погрузить на катер и нашу «продукцию».

Ванюша сообщил, что пароход «Витязь» вышел из Риги. Бушевал шторм. Прибытие парохода задерживалось. Ранним утром корабль пришвартовался. Ванюша указал на сошедшего на берег кочегара, и мне удалось перекинуться с ним несколькими фразами. Я узнала, что нужный человек будет ждать меня у королевского дворца во время церемонии смены караула. Там обычно в это время собирались толпы туристов, главным образом иностранцев, и нашу встречу шпики могли не заметить.

Не буду описывать королевский дворец, Дворцовую площадь, всё красочное зрелище традиционной смены дворцового караула — оно описано многими авторами, во многих книгах. Под конец церемонии, во время заключительного парада музыкантов, ко мне подошёл немолодой крепыш с трубкой в руке, букетиком фиалок в кармашке пиджака. Он спросил по-русски:

— Мадам слушает музыку?

— Третий день прихожу сюда, — ответила я. — Будут музыканты играть Шуберта? Не знаете?

— Что вы! Шуберт теперь не в моде. Теперь Штраус, король вальсов.

Это был пароль. Я облегчённо вздохнула. Мы спустились к набережной. На пристани покачивался катер. Накрапывал дождь. Моряк — звали его Августом — посмотрел на небо.

— Нужно действовать скорее, а то прихватит дождь. Значит, теперь вы занимаетесь делами Ванюши? Только русские женщины способны на такое, — сказал не то с неудовольствием, не то с гордостью моряк.

Позже я узнала, что его брат был заключён в Рижский централ, пришёл оттуда и приобщил к революционной работе Августа. Конечно, доставка оружия — дело очень опасное, однако кому-то его надо делать.

Оружие лежало уже на складе, откуда производилась погрузка продуктов на катер. Но нам мешал дотошный боцман. Стараясь отвлечь его, Август предложил пари — кто кого перепьёт: боцман любил выпить. Август рассчитывал, что, пока команда будет наблюдать это соревнование, ящики с оружием тихонько перенесут на корабль.

— А кто же поспорит с боцманом? И потом надо деньги...

— Деньги найдутся, спорить будет тот кочегар, которого вы видели, у него лужёная глотка. Идёт?

Так и сделали. Оружие было погружено на корабль. Я вернулась во Францию.

Вот так конспиратор!

Вскоре В. И. Ленин пригласил нас в Берн на конференцию заграничных секций РСДРП. Мне поручили попутно отвезти ему клише одной интересной открытки, которую мы распространяли в Париже.

Парижская секция большевиков широко применяла разнообразные способы пропаганды и агитации: лекции, рефераты, печать, выступления на рабочих собраниях, выпуск ленточек с большевистскими лозунгами. Придумали и эту открытку. Инесса Арманд порекомендовала мне связаться с сочувствующим нам французским художником. Мы вместе обсудили сюжет. И вот появилась на наш взгляд очень удачная карикатура.

...Течёт бурная река, на быстрине по течению плывёт в лодке Плеханов. Навстречу — другая лодка. В ней группа большевиков. Ленин держит знамя, на котором написано: «Мы возбудим течение против течения!»

Секция утвердила этот рисунок, он был размножен на открытках и продавался по франку за штуку. Одну такую открытку я послала Владимиру Ильичу в Берн. Он одобрил её и попросил прислать клише. В Швейцарии была возможность размножить карикатуру, и это обошлось бы дешевле, чем во Франции. Оттуда открытку можно было распространить по другим странам Европы.

Несведущим людям такая карикатура могла показаться пустяком. На самом деле она приобретала в то время немалое международное значение. Ведь Плеханов, по существу, был главой социал-патриотов. Выступать в то время против него значило действительно пойти против течения, вразрез с шовинизмом. Я мечтала эту открытку использовать для газеты «Социал-демократ», выпуск которой возобновился.

Обычно при переезде границы я держала всё своё имущество в чемодане. Таможенники проверяли его содержимое и пропускали, иной раз отобрав подозрительную книжку или забавную безделушку. На этот раз клише открытки я спрятала в одежде, на себе. К сожалению, не учла, что война изменила порядки и таможенники стали более строгими.

На швейцарской границе я внешне равнодушно наблюдала, как чиновник открывает мой чемодан, ловкими, привычными пальцами прощупывает содержимое. Закончив осмотр, он бросил коротко:

— Можете сложить вещи и следовать дальше.

Как-то непроизвольно я облегчённо вздохнула, и этот вздох насторожил чиновника. Он окинул внимательным взглядом мою фигуру, остановил меня:

— Мадам, пардон. Один момент... — позвал женщину, она повела меня в соседнюю комнату, обыскала, обнаружила клише. Выдать его за часть туалета, конечно, не удалось. «Нюх у них прямо-таки собачий», — подумала я с досадой.

— Кес-ке се? Вас ист дас? — по-французски и по-немецки спросила женщина.

Я объяснила, как могла, что это — клише, то есть нанесённый на цинк рисунок или фотография. Она ничего не поняла, другие таможенники тоже, но клише на всякий случай отобрали. Меня это очень огорчило: не удалось выполнить просьбу Ленина...

Я приехала в Берн.

После Парижа этот тихий, чинный город показался большой, правда очень благоустроенной, аккуратно причёсанной, деревней. «Ленину и Крупской, наверное, здесь хорошо, они не любят шума», — подумала я. И снова вспомнила о клише, сердце сжалось: что скажу в своё оправдание? «Вот так конспиратор! — будто услышала я голос Ленина. — Не могла провезти простого клише!»

Был вечер. На Лангштрассе, обсаженной могучими деревьями, толщиной в два, а то и в три обхвата, зажглись молочно-белые фонари. По этой чистенькой улице дошла я до ухоженного, красивого парка, от которого веяло миром и прохладой. К парку прилегает ещё более тихая улочка Дистельвег, в одном из домов которой жили Ленин и Крупская. По привычке прошлась несколько раз вдоль улицы, хорошенько рассмотрела номера домов, ходы и выходы, убедилась, что за мной никто не следит, постучалась.

Тотчас открылась дверь. Я увидела Надежду Константиновну.

— Приехала Танюша. Заходите.

— А вы не спите? — спросила я вежливо.

— Какой там сон! — отозвался из глубины квартиры Владимир Ильич. — Ждём гостей, съезжаются делегаты.

Ленин поздоровался. Я вошла в освещённую комнату, стала у порога.

— Входите, входите, — говорил Владимир Ильич. — Э, да вы чем-то взволнованы. Нуте-ка, раздевайтесь, присаживайтесь.

Я сняла пальто, села на табурет. Две-три минуты мы молчали. Ильич не торопил, ждал, пока я справлюсь с волнением и что-нибудь скажу. Потом мягко спросил:

— Ну, как у вас дела в секции? В клубе? И почему вы такая мрачная?

— Видно, у Танюши неприятности, — определила Крупская.

— У меня большое несчастье! — сказала я с пылом. — На границе отобрали клише открытки о Плеханове, которое комитет Парижской секции поручил доставить вам...

— Только-то и всего? — улыбнулась Крупская.

— Всё же, как это случилось? — спросил Владимир Ильич.

Выслушав мой рассказ, он махнул рукой.

— Не велика беда, Танюша. Клише у вас отобрали именно потому, что вы его тщательно прятали. Если бы оно лежало в чемодане на вещах, на него не обратили бы внимания. Они ничего не поймут и, наверное, вышлют вам клише ближайшей почтой.

Так оно и произошло. Клише мне вернули, и мы карикатуру размножили, а открытки разослали по странам, где жили наши товарищи.

Конференцией заграничных секций РСДРП в Берне руководил Ленин. Приехали на неё делегаты от Парижской, Цюрихской, Лозаннской, Женевской, Лондонской, ну и, конечно, Бернской секций РСДРП, женских социал-демократических организаций. Надежда Константиновна была занята размещением прибывших товарищей, другими хозяйственными вопросами, женщины-делегатки помогали ей, как могли. Владимир Ильич готовил доклад о войне и задачах партии, проекты резолюций по всем основным вопросам.

В созыве этой конференции была большая необходимость. Шёл первый год мировой войны. Вожди II Интернационала предали рабочий класс. Одна лишь партия большевиков подняла знамя решительной борьбы против империалистической бойни. Нужно было сообща выработать программу действий.

Ленин говорил на конференции предельно чётко: Россия экономически зависела от французского и английского капитала, её вовлекли в войну на стороне Антанты. Русские меньшевики и эсеры на конференции в Лондоне одобрили защиту буржуазного отечества. Большевики заявили: «Всё дело в том, какой класс ведёт войну, какую политику продолжает война, какую политическую цель преследует господствующий класс в данной войне». С этой точки зрения революционные марксисты различают войны справедливые и несправедливые. Империалистическая война несправедливая. За что воюют двадцать восемь стран с населением в полтора миллиарда человек? Конечно, не за интересы рабочего класса...

Конференция приняла ленинские резолюции. Переизбрали Комитет заграничных организаций партии, перевели его из Парижа в нейтральный Берн. Крупская подчеркнула, что ЦК по-прежнему считает нашу Парижскую секцию самой деятельной, дисциплинированной и принципиальной. Отметила нашу активную работу среди французских пролетариев. Нам, «парижанам», приятно было услышать такую оценку нашей работы.

В марте 1915 года большевики участвовали в международной женской конференции. Потом была международная социалистическая конференция молодёжи. Наконец — Циммервальдская.

А в 1916 году в конце апреля в горную деревушку Кинталь (Швейцария) прибыли сорок три делегата от десяти стран на II международную социалистическую конференцию. Делегаты пробивались сквозь заслоны, поставленные на их пути международной полицией, которая ни на минуту не выпускала из поля зрения противников войны, деятелей революционного движения. Чтобы направить полицию по ложному следу, организаторы конференции опубликовали в газетах сообщение, что состоится она в Голландии. Всё же на границе были задержаны десять германских, один австрийский делегат, не смогли пробиться некоторые товарищи из Болгарии, Швеции, Румынии.

Кинталь дал новый сильный толчок пролетарскому движению. Выделились боевые интернационалистские силы, образовавшие впоследствии III, Коммунистический Интернационал.

Клуб интернационалистов

Как-то в начале войны Ленин предложил:

— Надо создать клуб интернационалистов. Сейчас, когда Европу захлёстывает волна национал-шовинизма, это очень важно. Пожалуй, легче всего его открыть в Париже.

Вскоре я получила из Швейцарии подготовленные Лениным план работы и проект устава клуба.

Идею Владимира Ильича горячо поддержали Инесса Арманд, С. И. Гопнер, Л. Н. Сталь, А. В. Луначарский, М. Н. Покровский. Они обещали выступать на собраниях клуба с докладами, ставить в нём на обсуждение животрепещущие вопросы о характере войны и лозунге защиты отечества, об оппортунизме и крахе II Интернационала, о пацифизме и борьбе за мир, о размежевании с социал-шовинистами.

Прослышав про клуб, пришёл к нам и Троцкий, считавший себя интернационалистом. Он даже был выдвинут своими сторонниками в правление.

Мне приходилось не раз видеть и слышать Троцкого. И всегда после его выступлений оставалось впечатление сумбурности, позы, демагогии. Мнил он себя теоретиком, и распирало его тщеславие. На неискушённых в политике людей он мог произвести впечатление. Но политически грамотный человек, задумавшись о том, что слышал от Троцкого, мог убедиться, что вся его речь — краснобайство.

Как только Троцкий проник в наш клуб, да ещё в правление, он начал сеять смуту. Правда, успеха не имел, мы его давно раскусили. Обычно большинство членов клуба были на нашей стороне. Мы помнили, что Троцкий в противовес Пражской конференции создал свой Августовский блок. И в последующие годы вокруг него возникали всякие ревизионистские группки и группировки.

— Вы узурпаторы, раскольники! — шумели социал-шовинисты, когда мы решительно размежевались с ними. И Троцкий был тоже против разрыва с социал-предателями.

На первом же собрании членов клуба Троцкий произнёс большую речь. Красиво говорил. Многие заслушались. А разобрались, поняли: нет, не туда гнёт.

Я не выдержала, сказала:

— Партия большевиков объединяет абсолютное большинство сознательных рабочих России, а вы за прошедшие три года после Пражской конференции всё пытались создать свою партию, против нас. Но безуспешно: не идёт за вами рабочий класс!

— Вы повторяете слова Ленина, — ответил Троцкий. — Но ведь далеко не все с Лениным!

— Да, мы ленинцы! — гордо заявила Наташа (Гопнер). — Вместе с Лениным в рядах партии большевиков — передовые представители пролетариата России. А вы — в одиночестве: генерал без армии.

В тот день на собрании членов клуба было выдвинуто два проекта резолюции. За наш проект проголосовало большинство, за проект Троцкого — его жена и её приятельница.

На другом собрании членов клуба троцкисты переменили тактику и неожиданно для нас торжественно заявили, что они идейно отмежёвываются от всяких разновидностей шовинизма.

Узнав об этом, Ленин посмеялся:

— Они поднимают восстание на коленях против социал-шовинизма.

За границей выходила тогда газетка «Наше слово», в ней подвизались Мартов и Троцкий. Хотя со страниц этого листка так и сыпались громкие фразы об интернационализме, мы не могли верить им. На словах защищая интернационализм, Мартов и Троцкий не требовали разрыва с фракцией Чхеидзе, которая стояла за войну.

Не в силах повлиять на членов клуба, занять в нём руководящее положение, Троцкий решил уйти из клуба, написал правлению специальное письмо, обвинив нас во всех смертных грехах. Уже в Берне рассказала я об этом Владимиру Ильичу.

— Скатертью дорога! — сказал он. При этом сделал характерный для него жест рукой с полупоклоном.

Услышав от меня, что в Париже и провинциях возникли группы французских рабочих, последовательно отстаивающих подлинный интернационализм, Ленин посоветовал:

— Вот с кем нужно установить самый тесный контакт!

— А вы помогите нам, — попросила я его. — Напишите письмо французским интернационалистам. По поручению ЦК нашей партии. И обязательно подпишитесь: Ленин. Вас французы очень хорошо знают. Парижская секция заверяет, что такое письмо будет зачитано и обсуждено на многих собраниях.

10 февраля 1916 года Ленин обратился к французским товарищам с письмом «О задачах оппозиции во Франции». Перевела его на французский Инесса Арманд. Мы размножили письмо на русском и французском языках. Постарались нелегально, быстро распространить его по стране, и оно очень помогло в выработке идейных и организационных принципов будущей компартии Франции.

Парижская секция русских большевиков и клуб интернационалистов наладили издательскую работу, которой руководила тройка в составе Покровского, Таратуты и Арманд. Массовым тиражом издали брошюру Ленина «Социализм и война», резолюции и манифест Циммервальдской левой в ленинской редакции. Переводили на французский язык все резолюции, воззвания и статьи Ленина из газеты «Социал-демократ» и из журнала «Vorbote» («Предвестник»). Листовки наши быстро расходились, они заканчивались словами: «Прочитай и передай другим». Французские рабочие приходили за литературой и советами в нашу типографию, на явочные квартиры.

Кто владел французским языком, посещал вечеринки молодёжи, участвовал в беседах, комментируя сообщения с фронта. Тут уж первую роль играла наша Инесса, вошедшая в комитет интернационального действия молодёжи Франции. Она с увлечением рассказывала мне, как познакомила членов этого комитета с резолюциями Циммервальдской левой, как молодые французы присоединились к этим документам.

Мы вступали в разговоры с женщинами, стоявшими в бесконечных очередях за продуктами. Французы встречались с нами в нашем клубе и других общественных местах, что не вызывало подозрения у полиции. Мы использовали наш русский опыт нелегальной работы и передавали его французским товарищам. Это было нелегко и опасно: за подобные действия строго судили по законам военного времени.

Большевистская правда доходила до французских солдат. Мы получали подтверждение, что наши листовки читались в окопах. Большой наградой за наши труды были солдатские письма в секцию.

— Не сдавайте вашего дела, вашей пропаганды, несмотря на преследования. За вас большинство сражающихся на фронте, все жёны и матери мобилизованных, — писал один солдат.

А другой, раненный под Верденом, прислал письмо, датированное 29 мая 1916 года, из госпиталя в Гренобле:

— Пусть те, кто побывал в Кинтале, будут смелее. Бойцы их приветствуют.

Члены нашей секции по совету Ленина были направлены во Французскую социалистическую партию, они активно трудились в её низовых организациях.

На фоне общего горя человечества личные лишения казались нам пустячными. Я жила в борьбе и ожидании чего-то нового, возвышенного, великого, что должно свершиться в ближайшее время. Идеи Ленина вдохновляли нас. Каждый большевик готов был отдать жизнь за общее дело, сражаться на баррикадах не только России, но и любой страны, где бы он ни находился. Это было время нашей прекрасной, боевой молодости.

Война посеяла горе, нужду, лишения среди миллионов людей. Но это был чёрный ветер, из которого выросла красная буря.

Приближался год Великого Октября.

Февральский ветер

В начале семнадцатого года мы видели Париж, полный кричащих контрастов: бесстыдное веселье нажившихся на войне буржуев, отчаяние и горе сотен тысяч бедняков.

Но вот до нас долетел тёплый ветер из России.

...Мартовский вечер 1917 года в Париже. Пахнет весной. На малолюдной авеню д’Орлеан, в небольшом кафе, за столиками слышится русская речь. Сегодня никакого доклада. Хорошо после работы в секции просто посидеть в тихом уголке.

Вдруг вбегает взволнованный товарищ:

— В России революция! Царь отрёкся от престола в пользу брата Михаила! Образовалось Временное правительство во главе с князем Львовым! Об этом только что передал социалистический депутат Бракк.

Мы быстро разошлись, каждому хотелось немедленно проверить услышанное.

Проверить. Но как? Каждое утро мы прежде всего бежали к киоскам, ловили продавцов газет на улицах. Русских газет не было, цензоры запрещали их продавать. Печать Франции первое время молчала, потом стали появляться сообщения, которые вряд ли могли что-либо прояснить.

Когда царь отрёкся от престола, французские газеты писали:

«В России — малая революция для большой войны. Царь пришёл к убеждению, что он будет сильнее в этой войне, если народы получат минимальную свободу, будут вправе распоряжаться собой». И дальше: «Да здравствует мудрый царь!» Так писал господин Эрве в листке «Виктуар» («Победа»).

А когда объявилось Временное правительство, газеты сообщили:

«Новое правительство России единодушно за войну до конца! К победе через свободу! Победа сначала, республика потом!»

О бурных событиях, происходивших в России, газеты давали отрывочные сведения. Так, 13 марта в газете «Тан» появилось сообщение под заголовком «Бабий бунт». В нём говорилось: «...обильный снег создал серьёзные затруднения в перевозке хлеба по железным дорогам России... Этот факт подтолкнул чернь и главным образом женщин в разных кварталах Петербурга к беспорядкам...»

В той же газете сообщалось: «Арестованы рабочие, члены военно-промышленного комитета... Распущена Государственная дума». Вечером 14 марта «Тан» писала: «Серьёзное положение в России. Происходят беспорядки в Петрограде и Москве».

А 29 марта в газете «Матен» выражалось недовольство поведением пяти членов исполкома Совета Петрограда: они, мол, изменяют делу союзников, требуют мира без аннексий...

Не хотелось французскому правительству сообщать о революции в России. Капиталисты и биржевики растерялись, мелкие буржуа, держатели акций и купонов, рантье разных рангов насторожились.

Наиболее полную информацию о событиях в России мы получали из эмигрантской интернационалистской газеты «Начало». Власти закрывали её четыре раза, она вновь появлялась, изменив название. В редакции газеты работали наши товарищи: Владимиров, Лозовский, Антонов-Овсеенко, из Лондона в неё писал Чичерин, из Стокгольма — Урицкий. По настоянию русского посольства французские власти закрыли газету «Начало» сначала на месяц, потом «на всё время военного положения». И всё же 5 апреля она вновь появилась под названием «Наша эпоха».

Мы, большевики, чувствовали себя так, словно у нас выросли крылья. Бегали на митинги, собирались, спорили, ссорились и мирились, вновь спорили без устали. Строили разные прогнозы.

Для нас революция в России была кровным делом. Мы — интернационалисты, но гордились тем, что революция свершилась именно в НАШЕМ доме, в России. Это была одна из тех светлых вёсен, которые нельзя забыть. Парижане завидовали нам. Но и для них воздух был напоён ароматом оттаявшей земли. Цвели улыбки, звучали смелые речи. «Конец войне!» — говорили многие. Возвратятся с фронта близкие, прекратятся невзгоды военного времени.

Рабочие, беднота Парижа приветствовали русскую революцию.

Мы ходили по парижским улицам, где днём и ночью толпился народ, звенели песни. Все кафе были переполнены, шли жаркие дискуссии. На заводах, площадях беспрерывно митинговали. Париж волновался, он был прекрасен в эти дни, казалось, он вспоминал Парижскую коммуну...

...Мы мчались по улице Жореса, боясь опоздать на массовый митинг «Лиги прав человека» в честь русской революции. Многолюдный зал. Растерянные лица каких-то важных персон. Могучие молодые голоса:

— Долой войну! Долой милитаризм! Долой предателей рабочего класса!

И мощные звуки «Интернационала».

Мы чутко прислушивались к тому, что говорят и чувствуют рядовые французы. Они тешили себя надеждой, что русская революция — их революция, ведь и в войне они были союзниками!

— Ну вот, — говорили одни, радуясь. — В России началось, теперь наш черёд!

— Было у нас такое, — возражали скептики. — Чуть ли не сто тридцать лет назад мы скинули с шеи короля Людовика.

— Людовика скинули — буржуя накинули, — отзывались третьи.

— Хрен редьки не слаще. И в России пока буржуи...

Толпы осаждали зал. Вице-президент Лиги Баш говорил в своей речи о жертвах русской и других революций.

— Для всех этих жертв сегодня — день возмездия. Но нужно победить, добиться торжества над германским империализмом! — призывал он.

— И над французским тоже! — крикнул кто-то из зала.

— Долой империализм! Долой войну! — послышались голоса.

На трибуну поднялся профессор Олар, сказал:

— Надо победить и в войне, и в социальной революции...

— Нет! Войну долой! — не унимались парижане.

А когда на трибуну поднялся председатель Международного социалистического бюро Вандервельде, в зале закричали:

— Долой предателя и ренегата! Долой Вандервельде! — И не дали говорить.

Группа юношей затянула гимн Франции «Марсельезу», его сменил другой — пролетарский гимн «Интернационал».

— Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов, — согласно пели французы и русские, участники этого памятного митинга.

Вспоминается сценка из жизни Парижа тех дней. Читаю объявление на стене одного из домов по улице Гранд о’Белль: «Комитет синдикальной защиты созывает первомайский митинг в 9 часов утра в доме Синдикатов...» И тут же оговорка: «Металлисты, работающие на военных заводах и не могущие прервать работу, приглашаются вечером на Биржу труда».

Иду в дом Синдикатов. Двор и зал переполнены. Узнаю председателя комитета землекопов Губера, секретаря федерации металлистов Мергейма, механика Вея, строителя Перика, бочара Бурдерона... Они пытаются что-то организовать, но вдруг раздаётся призыв:

— Все на улицу! Против войны! За мир! — И со двора на узкую Гранд о’Белль выходят тысячи рабочих, развеваются красные флаги, видны плакаты с надписями: «Мир! Долой войну!»

В пути толпа увеличивается, растёт, из окон нас приветствуют, на балконах появляются красные флаги. Могучий людской поток неудержимо вливается в площадь Республики.

А там демонстрацию поджидает отряд конных жандармов. Они выстраиваются для атаки. Стычка. Рабочие отступают, унося раненых...

Вот во что вылился митинг комитета синдикальной защиты!

Однажды в помещение Парижской секции большевиков вошёл русский солдат в аккуратно застёгнутой, серой, как земля, шинелишке, высокой шапке из искусственного барашка, обмотках и грубых ботинках, подпоясанный широким ремнём военного образца. Удивлённая, я встала из-за стола и пошла ему навстречу. Он представился:

— Фамилия моя будет Казанцев, из госпиталя я, пробрался к вам по поручению дружков, которые лежат раненые...

Солдат рассказал нам печальную историю его воинской части.

В начале января 1916 года царь Николай II повелел сформировать особые пехотные бригады для отправки на французский фронт. Видно, мало русских солдат гибло на своих фронтах, они понадобились ещё и союзникам как дешёвое пушечное мясо...

К августу 1916 года в этом русском корпусе насчитывалось уже двадцать семь тысяч человек. Их готовились бросить в бой, как вдруг вспыхнула Февральская революция. Солдаты узнали о приказе № 1 Петроградского Совета, предписывавшем провести выборы войсковых комитетов, попытались провести такие выборы у себя. Узнав об этом, французское, да и русское командование возмутилось. Две русские бригады были немедленно отправлены на передовую, брошены в бессмысленное наступление, которое закончилось полным разгромом и гибелью почти всего их личного состава.

Третья русская бригада взбунтовалась, отказалась идти в наступление, потребовала немедленного возвращения на родину. Её окружили, обстреляли перекрёстным огнём артиллерии. Перебили до шестисот солдат, уцелевших отправили в колонии, в Африку.

Тут я вспомнила, что французские зуавы по приказу командования также расстреляли нескольких русских волонтёров, отказавшихся вступить в иностранный легион. Среди них были и наши товарищи, обманутые в своё время «патриотом» Плехановым...

Несколько сот русских солдат, раненных на фронте, оказались в госпитале под Парижем. Их усиленно охраняли, запрещали связь с внешним миром, тщательно скрывая от солдат то, что происходило в России. Но отрывочные сведения доходили и до них. Солдаты тайно от командиров избрали свой комитет. Его председателем стал Казанцев. Он узнал, что в Париже есть русские политэмигранты, надеялся встретить у них сочувствие и вот — пришёл.

До глубины души взволновала меня трагическая судьба русских солдат за границей. Мы снабдили Казанцева литературой, договорились, что через два дня он приведёт в одно из бистро нескольких товарищей. Потом мы встретились на квартире молодого инженера-электрика большевика Вишняка. Стали систематически снабжать солдат газетами, рассказывать правду о событиях в России.

— Наши просят, чтобы кто-нибудь пришёл в госпиталь, поговорил, — сказал однажды Казанцев. — Многие не могут выйти в город...

Это сделать решилась я. Добралась с Казанцевым до госпиталя. Вслед за ним проникла в большую палату. На койках лежали и сидели раненые — наши русские люди. Узнав, что пришла большевичка, хлынули раненые и из других палат. Собралось несколько сот человек. Тесной массой окружили они меня. Их взгляды выражали надежду, они ждали подробного и правдивого рассказа о том, что происходит на родине, хотя знали, что и я давно уже не была там.

Взобравшись на табурет, я обстоятельно рассказала о Февральской революции и о грядущей пролетарской революции, которая неизбежно придёт. Солдаты слушали, затаив дыхание.

В палату вошли дежурный врач, офицер и начальник караула. Солдаты расступились, дали им дорогу.

— Что за сборище? Кто разрешил? — спросил офицер. Солдаты молчали.

Я ответила:

— По поручению и от имени русских общественных организаций я пришла к солдатам и по их просьбе рассказываю соотечественникам о положении в России.

— Вам следовало получить разрешение у дежурного врача, — сухо заметил офицер.

Я извинилась, спросила:

— Могу ли получить разрешение задним числом?

— Только по записке от вашего посольства, — вмешался врач.

— Какого посольства? Разве уже есть в Париже представители нового правительства? — спросила я.

— Представьте, есть.

— Не знала... Тогда в следующий раз принесу...

— Продолжайте, продолжайте, товарищ, — настаивали солдаты.

Я продолжила рассказ, будто ничего и не случилось. Офицер, врач и начальник караула не осмелились больше прерывать меня, да и сами внимательно слушали. Им, видно, тоже интересно было узнать, что же происходило в России.

Долго не отпускали меня раненые, спрашивали о мире, о земле, о том, что же теперь будет с ними. Я обещала написать о них в нашей печати, обратиться к правительству с запросом об их судьбе.

Я ушла из госпиталя со стеснённым сердцем, понимая, что лишь наша, рабочая власть могла бы решительно потребовать возвращения русских солдат на родину. Шла я по оживлённым улицам Парижа, а мне всё мерещилась палата, набитая ранеными, я вспоминала их внимательные и тревожные взгляды.

Сколько им ещё предстояло вынести страданий?!

Домой, домой!

Французская печать продолжала помещать разноречивые, порой нелепые сообщения из России. В то время, когда солдаты в массе своей выступали за мир, газеты кричали: «Фронтовики — за войну до победы!»

Но нам удавалось узнавать правду от товарищей, живущих в Швеции и Швейцарии. Мы напряжённо следили за борьбой в России, мысленно были там, каждый эмигрант социал-демократ стремился каким-то образом выехать на родину.

...В Россию! В Россию! Туда, где революция, она зовёт нас, она требует длительной, упорной борьбы, будут жертвы, муки, страдания... Надо ехать! Но как? С одной стороны «наши враги» — немцы, с другой — «наши союзники», которые если пропустят в Россию, то лишь некоторых, по своему усмотрению, тех, кто пообещает выступать за войну. Интернационалистам нечего было и мечтать о поездке в Россию через этот кордон.

И вот Ленин выехал с первой группой эмигрантов 27 марта 1917 года.

Теперь наш черёд. Вторая группа отъезжающих, в которой была я, собралась вечером в нашей библиотеке. Попрощались с провожающими — и на вокзал. Там снова прощания, крепкие рукопожатия, поцелуи, пожелания. Поезд трогается, увозя большевиков в Берн на сборный пункт. В первых числах мая мы покинули Швейцарию. Прощай, седой Монблан и ты, покрытая лесами, иссиня-чёрная Юра!

Мы в Цюрихе. После тихой, спокойной Женевы Цюрих кажется крупным центром. Пролетарии устраивают торжественные митинги в рабочих клубах. На следующий день, в воскресенье, громадный перрон был запружен рабочими, пришедшими с красными знамёнами приветствовать нас. Поезд стал отходить, все запели «Интернационал».

За каких-нибудь пять дней из южной, жаркой Швейцарии мы попали в страну холодных ветров, где население кутается в шубы и платки. Пробыв в Стокгольме три дня, двинулись дальше. Нас опять провожали тысячи рабочих со знамёнами, с пением «Интернационала». Наконец доехали до крайней северной железнодорожной станции Швеции.

Подъезжаем к Торнео, к России, к стране революции. «Здесь уж нас поприветствуют русские революционные солдаты», — думали мы. Но довелось разочароваться. Послышались недружелюбные выкрики:

— Большевики ехали через Германию, пусть едут обратно тем же путём!

Много неприятного пришлось выслушать от представителей Временного правительства. Нас грубо допрашивали, заставляли раздеваться, искали... Чего? Сами не знали. Затем погрузили в грязные, недезинфицированные вагоны...

Но радость пришла.

...Ночь. Все спят в нашем вагоне. И вдруг — шум, топот ног... Слышим голос:

— Товарищи! Скорее вставайте, приехали!

Все проснулись, заволновались. Видим, что к нашему поезду, стоящему на запасном пути, бегут рабочие, солдаты и матросы со знамёнами. Играет музыка.

Наконец-то мы в Питере, на Финляндском вокзале. Питерский пролетариат встречает нас!

Казалось, сердце не выдержит волнения. После четырнадцати лет подполья, тюрем, ссылок, эмиграции, слежки, скитаний по чужим странам открыто, свободно вернуться на родину.

От счастья кружилась голова...

Вместе со мной приехали более 250 человек, в том числе Луначарский, Мануильский и другие.

На Финляндском вокзале я увидела своих старых друзей. Пришла встречать нас и Вера Слуцкая, с которой я работала в Московском районе Петербурга в годы реакции.

Мы поспешили ко дворцу Кшесинской, в Петербургский комитет. Я ехала на линейке, запряжённой парой лошадей. В руках бережно держала развёрнутое Красное знамя.

Это было знамя Парижской секции большевиков, простое и скромное. В Париже на нём были вышиты буквы: «РСДРП». По пути на родину мы, женщины, вышили на этом знамени два лозунга: «Да здравствует социалистическая революция!» и «Да здравствует III Интернационал!»

Вместе с нами дорогое знамя прошло долгий, нелёгкий путь. Тем радостнее было держать его теперь как символ освобождения.

По всему городу, до самого дворца Кшесинской, где расположился штаб большевиков, мы проехали с этим знаменем, надеясь вручить его Центральному Комитету большевистской партии. У дворца увидели охрану: матросов, солдат и рабочих-красногвардейцев. Начальник караула проводил нас на второй этаж, в широкую, светлую комнату с окнами, выходящими на две улицы. Здесь помещался Петербургский большевистский комитет. Народу в комнате было много. Я сразу заметила В. И. Ленина, Я. М. Свердлова, К. Н. Самойлову, И. Ф. Арманд. Сердце моё опять радостно забилось. Дома! Теперь и я приехала домой!

Ко мне подошёл Свердлов, я отдала ему знамя. Это было совсем не торжественно, однако я почувствовала смысл и огромное значение происшедшего мгновения. Знамя Парижской секции в Питере! В сердце революции! В штабе большевиков!

Свердлов передал знамя Ленину. Владимир Ильич посмотрел на полотнище, сказал:

— С этим знаменем мы пойдём в бой за диктатуру пролетариата.

Он поинтересовался, как приехавшие устроились. Узнав, что мы прямо с вокзала, обратился к Свердлову:

— Во-первых, надо товарищей накормить, а затем... Я думаю, они сильно нуждаются в отдыхе. Не так ли? — обратился он ко мне.

Я выступила вперёд и заявила:

— Мы приехали не отдыхать, а работать, прежде всего работать, это — главное. Владимир Ильич. Прошу дать мне какое-нибудь поручение.

Теперь, вспоминая эту минуту, я понимаю, что была настроена слишком восторженно, мною руководил порыв. Лицо Ленина озарилось ласковой улыбкой.

— Работу дадим, не беспокойтесь, но с первой же минуты ринуться в бой для вас немыслимо. Отдохните, это вам сейчас нужно.

На следующее утро открываю газету «Русская воля» и вижу заметку о прибытии в Петроград из-за границы через Германию в «запломбированном» вагоне русских большевиков со знаменем, на котором якобы начертано: «Да здравствует Вильгельм III» Ещё через день в газете «Петроградский листок» какой-то борзописец, перепевая клевету «Русской воли», сообщил, что на большевистском знамени было написано: «Да здравствует Германия!»

— Не обращайте внимания, — сказали мне товарищи. — Буржуазные писаки всеми силами стараются очернить нас, не имея доводов против наших лозунгов, нашей программы. Перед вашим приездом они подняли страшный вой. Враги стараются любым способом оклеветать нас. Хотят восстановить против нас народ. Ничего у них не выйдет!

— У вас неважно с лёгкими, поедете в Москву, там климат для вас более подходящий, — распорядился Владимир Ильич. — Да и работы там непочатый край.

И я поехала в Москву.

В московском округе

Секретарь Московского комитета партии Василий Матвеевич Лихачёв расспросил меня о прежней работе и сказал:

— Найдите Надежду Николаевну Колесникову, секретаря окружкома. Она рядом с нами, в Леонтьевском переулке. Я обещал ей выделить несколько человек. Поработаете пока в окружкоме. Согласны?

— Почему вы спрашиваете? — удивилась я.

— Да так... Надо ездить по районам... Многие товарищи хотят быть только в Москве.

— А дисциплина? — вырвалось у меня.

Конечно, мне бы тоже хотелось поработать с московскими рабочими, но я считала, что от партийного поручения большевик не может отказываться, принимала его как директиву и немедленно приступала к исполнению.

Колесникова обрадовалась:

— Вот и хорошо. Поможешь нам здесь, потом поедешь в Богородск (ныне Ногинск). Там нет ни одного нашего организатора, в Совете и завкоме засели меньшевики, эсеры, они нас встречают в штыки. Придётся повоевать.

Окружком занимал одну-единственную большую комнату, дверь которой выходила в длинный тесноватый зал. Во множестве других комнат этого здания размещались разные общественные организации. Здесь же продавали и раздавали литературу: газеты, брошюры, листовки. В те дни у газетчиков трудно было достать большевистские издания, и за ними приходили сюда от всех заводов и казарм.

В окружкоме работали Колесникова, Цецилия Самойловна Бобровская, ставшая впоследствии секретарём окружкома, товарищ Георгиева, выполнявшая всю техническую работу с помощью молодого паренька М. Дугачева (погиб во время Великой Отечественной войны). В уезды выезжали инструкторы Н. Н. Овсянников, Н. Л. Мещеряков и я. Очень помогали окружкому также товарищи М. С. Николаев, А. С. Ведерников, Я. Д. Зевин (последний был зверски убит англичанами в числе 26 бакинских комиссаров).

Нас было совсем немного, но мы жили и работали сплочённым коллективом, одной дружной семьёй. Именно эта большевистская сплочённость, воспитанная годами нелегальной борьбы, была нашим огромным завоеванием. Окружком служил как бы местом явки. Здесь постоянно, с утра до вечера, находился секретарь или его заместитель, сюда приходили представители уездных комитетов, фабричных ячеек, рассказывали о делах на предприятиях, в деревнях, о борьбе с меньшевиками и эсерами, просили разъяснений по вопросам текущей политики, требовали докладчиков, литературы.

В комитете за отдельным столом сидел технический работник, с помощью которого секретарь выдавал литературу, наводил разные справки. Третий стол занимал член бюро окружкома, а четвёртый — секретарь железнодорожной организации. Окружком существовал легально, был открыт для всех посетителей. Легально выходили газеты и выступали партийные агитаторы, но нам всё казалось, что мы находимся в подполье. Мы только-только начинали привыкать к изменившимся условиям работы, овладевать новыми её формами.

Секретарь окружкома рекомендовал докладчиков и сам подбирал их. А это — трудное дело. Опытных кадров у нас было не так уж много, а докладчик-большевик должен быть не только политически грамотным и хорошим оратором, но и активным борцом — ведь ему приходилось вступать в бой с нашими противниками — меньшевиками и эсерами.

Разъезды по районам занимали массу времени. Не раз приходилось ночевать на каком-нибудь предприятии или в деревне, где подстерегали враги. Они пытались причинить большевикам неприятности, грозили убийством.

Своим разъездным агентам окружком давал деньги только на железнодорожные билеты, и у нас часто было нечем заплатить за ночлег, за лошадей или обед. Правда, когда мы выезжали на фабрики, местные товарищи, как правило, встречали нас на станции (порой им давали для этого фабричных лошадей), помещали в домах для приезжих, кормили за счёт фондов, которые до революции тратились на развлечения администрации. Члены ячеек охотно брали приезжих агитаторов домой на ночёвку — очень уж хотелось первыми узнать столичные новости. Но не всегда встречи были такими тёплыми, иногда приходилось идти от станции несколько километров пешком...

Возвращаясь в Москву, мы обязательно отчитывались на бюро окружкома о поездке. В обсуждении мог участвовать всякий, даже случайно присутствовавший на заседании товарищ с места, он тоже имел право высказаться по затронутому вопросу.

В первые месяцы семнадцатого года приходилось завоёвывать массы на сторону большевистской партии.

В конце мая меня послали в подмосковный городок Богородск. Руководители городского Совета, меньшевики и эсеры, стали навязывать мне тему доклада на пленуме: «Влияние русской революции на Европу».

— Про Европу могу потом рассказать, а пока в вашем Богородске ещё есть множество неотложных дел, — возражала я, но переспорить их было невозможно.

«Вы хотите отвлечь массы от насущных задач русской революции? Не очень-то хитро действуете, господа меньшевики. Ладно...» — подумала я и согласилась с названием доклада. Но сделала его в духе... Апрельских тезисов Ленина. Меньшевики крутились и так и этак, а прервать доклад не посмели. Кое-что рассказала я и о Европе, а больше всего говорила о том, как от буржуазно-демократической революции перейти к социалистической, как превратить Советы в подлинно революционные органы власти.

Ведущим предприятием Богородского уезда была Глуховская мануфактура.

В тридцатых годах прошлого века Савва Морозов открыл в Богородске, у реки Клязьмы, маленькую отбельно-красильную фабрику и раздаточную при ней. По избам на ручных станках бабы пряли пряжу. Морозов скупал эту пряжу и отдавал ткачам-мастерам. От Саввы фабрика перешла к Захару. Тот нажился и построил механическую ткацкую и прядильную фабрики. Ткачи и прядильщики задыхались от хлопковой пыли. Работали здесь и дети, разнося корзины с пряжей, со шпулями. В те годы по Глуховке ходило горькое присловье: «День не едим, два не едим, немного погодим и снова не едим...»

Товарищи надоумили меня захватить с собой в поездку один из номеров газеты «Искра» за 1901 год. В ней была статья известного рабочего корреспондента «Искры» Ивана Бабушкина про Глуховку. В статье говорилось:

«Есть ещё в России такие рабочие центры, куда прямые пути для социализма затруднены, где культурная жизнь искусственно и усиленно задавливается. Там рабочие живут безо всяких культурных потребностей, и для их развлечения достаточна одна водка, продаваемая хозяином (теперь казённая монополька), да балалаечник или плясун из рабочих. Такие места напоминают стоячую воду в небольшом озере, где вода цветёт и цвет садится на дно, образуя вязкую грязь, которая втягивает в себя всё, что на неё попадёт. К такой категории можно причислить и Глуховскую мануфактуру...»

Как пригодились мне эти сведения и заметка Бабушкина в первый же день моего пребывания на фабрике!

Обстановка в Богородске оказалась действительно сложной. Председателем Совета в первые месяцы после Февральской революции был центрист, примиренец. На самой фабрике меньшевики тоже имели большое влияние.

Помещение, в котором мне предстояло выступить, было набито людьми до отказа. Я видела перед собой море голов, главным образом женщин. Угрюмые лица носили следы нужды и страданий. Председатель фабкома профсоюза, в глазах которого я прочла враждебность, проговорил:

— Тут приехала некая Людвинская от большевистского комитета, просит слово для доклада...

И сразу взревело несколько голосов:

— Дать слово!

— Не давать! Хватит, наслушались! Пущай наши скажут! Верните её туда, откуда приехала!

— Нечего слушать большевичку! Утопить её в речке, и весь сказ! — Ко мне тянулись руки из толпы отнюдь не для пожатия и приветствия, они порывались стащить меня с трибуны, вышвырнуть из помещения, да ещё, может быть, поколотить по дороге... Неважно я чувствовала себя среди разбушевавшейся толпы. Но старалась держаться спокойно, будто всё это меня и не касалось.

На трибуну вскочил местный большевик, поднял руку:

— Так нельзя, товарищи, — обратился он к женщинам и к бородатым мастерам, сидевшим важно и обособленно. — Товарищ до нас приехала рассказать про Ленина, про то, как он старается помочь нам, а вы...

Услышав «про Ленина», собрание притихло.

— Дайте ж ей говорить! — решил председатель фабкома, и его послушались.

— Вот у меня номер газеты «Искра», который выпустил товарищ Ленин шестнадцать лет назад, — начала я. — Тут помещена заметка про Глуховку... — прочитав заметку Бабушкина, я спросила: — И что же изменилось с той поры? Из-за проклятой войны стало ещё хуже. А что надо сделать, чтобы пришли перемены? Партия большевиков, товарищ Ленин указывают прямой и ясный путь...

Меньшевики пытались снова поднять шум. Но на них зашикали. Полтора часа длился мой доклад. Все напряжённо слушали, а потом бурно аплодировали. Когда кончился доклад, председатель фабкома всюду ходил за мной, с готовностью выполняя все мои просьбы. Он извинялся за ту «встречу», которую мне устроили местные меньшевики.

После собрания остались члены немногочисленной ячейки большевиков. Они были возбуждены, как будто победили в битве.

— Вот если бы почаще приезжали к нам такие ораторы... Нету помощи из окружкома, — жаловались они, а один предложил:

— Послушайте, Татьяна Фёдоровна, оставайтесь-ка у нас, хоть на время... Скажем, секретарём, а?

— Верно! Это дело! — поддержали остальные. И тут же дружно проголосовали за нового секретаря ячейки.

Что мне было делать? Я не посмела отказаться. Старые работницы подходили ко мне, спрашивали:

— Это правда, что вы остаётесь у нас?

А я тем временем созвонилась с секретарём окружкома и сообщила о внезапном решении ячейки. Мне посоветовали остаться там.

— Раз так, поддержим вас, ещё как поддержим, — говорили работницы.

Так я осталась с глуховцами. Вместе с ними боролась против меньшевиков. Сначала на фабрике, потом в Совете и в думе.

Не раз большевистская ячейка выводила глуховцев на демонстрации и митинги протеста против антинародной политики правительства Керенского.

Директор фабрики пытался вредить нам. Я ходила к уездному комиссару, требовала ареста директора. Комиссар не разрешил. В этом не было ничего странного — ведь он был поставлен Временным правительством. Фабричная администрация чувствовала поддержку Временного правительства и временных правлений, заменивших городские думы, земельные управы. Все они надеялись, что большевики скоро будут раздавлены.

А народ в Глуховке был за нас. По моей просьбе окружком присылал на фабрику товарищей с докладами, часто приезжал к нам бывший член Государственной думы, впоследствии член ЦКК Муранов.

Я пригласила на Глуховскую мануфактуру и Инессу Арманд. Она охотно согласилась и приехала, как всегда, красивая и очень элегантная. Доклад её был блестящим, он очень понравился работницам. Ей шумно аплодировали. После её выступления к нам подходили рабочие и говорили, что они никак не ожидали именно такого выступления, они были уверены, что к ним приехала какая-то буржуазная дама...

Забегая немного вперёд, скажу, что в тяжёлое для глуховцев время, весной двадцатого года, когда мужчины были на фронте, а работали почти одни женщины, они выбрали девять делегатов, направили их к Ленину. Владимир Ильич принял их 1 марта. Они доложили о тяжёлом продовольственном положении на фабрике, просили приравнять паёк Глуховской мануфактуры к пайку рабочих Москвы.

Ленин на бланке Председателя Совнаркома изложил суть вопросов, волновавших работниц. И написал членам коллегии Наркомпрода: нельзя ли экстренным порядком оказать продовольственную помощь?

Помощь была оказана. Через три с половиной года глуховцы снарядили новую делегацию к Ленину, чтобы отчитаться перед дорогим Ильичём и пожелать ему скорейшего выздоровления. Делегация передала Владимиру Ильичу тёплое письмо глуховцев и саженцы вишни, чтобы их высадили под окнами его комнаты.

Размежевание сил

До Октябрьской революции в Москве, как и в других крупных капиталистических городах, был очень резким контраст между буржуазно-дворянским центром и пролетарскими окраинами. Центр Москвы — это многоэтажные жилые дома и общественные здания, трамваи и благоустроенные мостовые. Рабочие же проживали близ заводов и фабрик и у железнодорожных вокзалов в фабричных казармах, мало пригодных для жилья, ютились в крошечных квартирках. В них обычно пространство, примыкающее к окнам, разгораживалось на несколько каморок. Остальная же площадь была занята печью и тесно поставленными друг к другу койками. Жилец, снимавший койку, становился обладателем трёх голых досок, положенных на кирпичи, поленья или козлы, и спал нередко на снятой с себя одежде. Койки были одиночными и двойными. Двойные сдавались не только мужу и жене, а часто и двум посторонним, даже незнакомым друг другу людям. За каморку рабочий платил от четверти до половины своего заработка. Да и одиночную койку часто снимали двое: один спал днём, а другой — ночью.

Дома были преимущественно ветхие, дворы крайне грязные, помойные ямы и мусорные ящики очищались редко. Освещения не было. Изнуряли клопы, тараканы, другие насекомые.

Даже буржуазная газета «Русское слово» вынуждена была писать: «На окраине Москвы, у Бутырской заставы, есть обширная и густонаселённая местность — Бутырский проезд... В дождливую осень и ранней весной грязь в этом проезде настолько велика, что покойников приходится переносить через заборы, минуя улицу. Узкая полоса проезда по правую сторону находится в таком невозможном состоянии, что туда решается ездить только один водовоз, который и берёт с обывателей по 5 копеек за ведро...» Тогда это составляло почти десять процентов дневного заработка.

Медицинское обслуживание и условия труда на фабриках были крайне неудовлетворительными. Прибыв в Москву, рабочий при прописке паспорта уплачивал больничный сбор и получал контрамарку, по которой в случае болезни имел формальное право на койку в одной из городских больниц. Однако рабочие в подавляющем большинстве не пользовались стационарным лечением. В фабричном приёмном покое господствовал «фершал», который в угоду хозяевам считал больных симулянтами...

Вот в таком рабочем районе я и стала работать после возвращения из Богородска.

— Бюро рекомендует вас ответственным организатором Бутырско-Всехсвятского района Москвы, — сказал мне секретарь Московского горкома партии В. М. Лихачёв. — Район немаленький, вот поглядите. — Он расстелил на столе план города.

Из одиннадцати районов мой показался мне самым обширным. С севера на юг — от Сущёвского вала и Марьиной рощи до Садовой улицы, а с востока на запад — от Самотёчной площади до Тверской улицы (ныне ул. Горького). Население — двести тысяч человек, десятая часть всех жителей Москвы того времени.

— Ой, не справлюсь, — вырвалось у меня.

— Там крепкий актив, поможет, — успокоил Лихачёв. Он вырвал листок из блокнота, быстро сочинил мандат, тут же дал на машинку, подписал и вручил.

— Действуйте. Через пару дней жду с информацией о проделанной работе.

На Ленинградском шоссе Москвы на скромном кирпичном доме № 83 была установлена мемориальная доска с надписью: «Здесь помещался в октябре 1917 года райком ВКП(б) и Ревком Всехсвятского района. Отсюда шла помощь красногвардейским отрядам, которые под руководством партии большевиков утверждали в Москве Советскую власть».

Добралась я тогда до этого дома и увидела там молодую женщину, занятую подшивкой бумаг.

— Вы технический секретарь райкома товарищ Вальтер? — спросила я.

— Да, а вы...

— Я буду организатором района, меня послал горком.

Вальтер засуетилась, предложила стул.

— Очень приятно, наконец-то. А то я одна здесь, — она указала на папки в шкафу и на столе. — Вот все наши дела. Товарищи заходят за литературой...

Мы разговорились.

В то время аппарат райкома состоял из техсекретаря и райорганизатора. Они и вели всю организационную, агитационную и пропагандистскую работу. Успех её зависел от того, насколько удавалось привлечь активистов. А это было делом нелёгким. Достаточно напомнить, что в райкоме не было телефона, трамвайная сеть не была развита, об автобусах и троллейбусах москвичи в ту пору ещё не имели понятия.

Пошлю, бывало, технического секретаря в одну сторону, сама пешком — в другую. Успевала за день побывать на пяти-шести предприятиях, под конец заходила в Московский комитет, где ждали моей устной или письменной информации. Гудели ноги от булыжников и ухабов...

Всехсвятский район Москвы был когда-то подмосковным селом. Его вспоминал ещё революционный просветитель А. Н. Радищев, автор «Путешествия из Петербурга в Москву» — книги, вышедшей в конце XVIII столетия.

«...Вот уже Всехсвятское, — писал он. — Если я тебе не наскучил, то подожди меня у околицы, мы повидаемся на возвратном пути».

Возможно, читатель того времени ещё раз увидел бы Радищева во Всехсвятском, если бы писателя не отправили по велению императрицы, закованным в кандалы, в Илимскую ссылку.

Минуло тридцать лет...

Через Всехсвятское провезли на сибирскую каторгу декабристов.

В справочнике царского времени Всехсвятское описывали как место загородных увеселительных прогулок московского купечества с балами и хором цыган.

А потом здесь выросли фабрики, в районе оказалось полсотни предприятий, до сорока тысяч рабочих, Савёловский, Александровский вокзалы, Солдатенковская больница, Ходынка с казармами...

Надёжные кадры большевистской организации давал Военно-артиллерийский завод...

«Мы с артиллерийского» в Москве звучало так же гордо, как «Мы с Путиловского» в Питере. Знала я многих товарищей — рабочих артиллерийского завода. Став большевиками, они без колебания шли в бой, активно боролись против контрреволюционеров и их приспешников — меньшевиков и эсеров. Если надо было, отдавали жизнь за дело рабочего класса.

Профессионалом-революционером стал рабочий этого завода Батышев. Как активные коммунисты были известны секретарь парторганизации завода Горбанский, заместитель начальника Красной гвардии Квесис, Аболь, Прохоров, Щукин...

Помню митинг рабочих артиллерийского завода, на котором меньшевики потерпели полное поражение. Сначала думали провести митинг в цехе, но собралось около тысячи человек, люди ещё прибывали. Тогда перешли на просторный заводской двор.

Докладывал Батышев. Он не обладал большим красноречием, но слова большевистской правды били точно в цель, задевали самые заветные струны в душах рабочих, отвечали их мечтам и чаяниям. Всё больше людей убеждалось, что именно большевики отстаивают народные интересы.

Другой рабочий завода, Ларионов, избранный председателем завкома профсоюза, выступил после Батышева, защищая меньшевиков.

Страсти разгорелись. Ораторы — представители большевиков и меньшевиков — сменяли друг друга. Ларионов не выдержал, поднялся на трибуну ещё раз:

— Чего нам канителиться, братцы? В два счёта решим наболевший вопрос. Двор широкий, кто за большевиков — пусть отойдёт налево от трибуны, кто за меньшевиков — направо! И весь разговор. Всё станет ясным как божий день! — Он обвёл задорным взглядом многочисленных участников митинга.

Толпа зашумела, будто порыв ветра тронул звенящую листву деревьев, и вдруг зашевелилась, приведённая в движение какой-то могучей внутренней силой. Переговариваясь, перекликаясь, сотни рабочих двинулись на левую сторону двора. Ларионов побледнел, соскочил с трибуны, пошёл направо, крикнул:

— Куда же вы?

Жалкая кучка сгрудилась вокруг него, да и она ежесекундно таяла. То один, то другой рабочий переходили налево...

— Вот и вышло по-нашему, — спокойно, однако громко произнёс Батышев. — Не пеняйте на нас, господа меньшевики, сами предложили, теперь вы полностью оправдали вашу кличку...

Сквозь строй

У меня до сих пор хранится тоненькая школьная тетрадь — мой неизменный спутник семнадцатого года. На её потрёпанных страничках кратко записаны события более чем полувековой давности. Загляну в неё сегодня — словно в калейдоскопе развёртываются предо мной дела того времени.

Читаю: «Собрание рабочих фабрики „Дукс“. Не забыть». Я не забыла его и буду помнить всегда. Оно произошло вскоре после событий 3 июля.

В одном из цехов гудела возмущённая толпа. С трибуны надрывным голосом призывал к порядку председатель завкома. На него никто не обращал внимания. Волнами прокатывалось движение в бурлящем море голов и плеч, люди спорили между собой. Вдруг по цеху пронёсся оглушительный звон: кто-то ударил несколько раз молотком по висячему железу. Толпа утихла.

— Так вот, — сказал председатель, — мы выбрали в Московский Совет Белова, Чадушкина, Иванова, а они проголосовали за наступление на фронте и скрыли это от рабочих...

С разных концов цеха кричали:

— Отозвать!

— Переизбрать соглашателей! — крикнул большевик Веселов, и его поддержали другие.

— Белов и Чадушкин — эсеры, Иванов — меньшевик, вот они и гнут свою линию. Отозвать!

— Зачем отзывать! Ребята — наши! Свои, рабочие. Чего там, исправятся, — послышалось с другой стороны.

Я предвидела борьбу и заранее попросила бывших рабочих фабрики «Дукс» большевиков Ганчукова и Григорьева присутствовать на митинге. Ганчукова мы рекомендовали на пост председателя райсовета, он там показал себя очень хорошо в борьбе с эсерами и меньшевиками, сделал Совет большевистским. Член райкома Григорьев был начальником штаба Красной гвардии.

Рабочие вначале их не заметили, они стояли со мной в сторонке. Слушали спор, в котором участвовали сотни людей. Увидев, что усиливаются эсеро-меньшевистские выкрики, они пробились к трибуне. Григорьев первый взял слово. Толпа притихла.

— Буржуи хотят воспользоваться нашей революцией и вместо царя сесть нам на шею. Они организуют свою милицию вместо полиции, — говорил Григорьев. — Мы выбрали свою рабочую милицию. Почему дирекция завода отказывается оплачивать наших выборных? Им не нравится, когда оружие в руках рабочего класса, вот почему! На внешнем фронте хотят воевать с немцами и австрийцами, а на внутреннем — с безоружными рабочими. Так? — Люди молчали.

— Видно, что так. Теперь дальше. Почему дирекция не хочет установить минимум зарплаты? Почему тянет с этим? Предлагаю объявить забастовку, не работать до тех пор, пока не удовлетворят наши требования! Вот это и будет им наша война!

— Верно! Правильно! Чего там! Надо защищаться! — раздались возгласы.

— Это ещё не всё, — сказал вслед за Григорьевым Ганчуков. — В Питере вышли на мирную демонстрацию рабочие, солдаты, матросы. Временщики встретили их пулемётным огнём и ружейными залпами!

Крик возмущения прокатился по цеху.

— Бастовать! Всем на демонстрацию протеста! — призвали большевики, и народ хлынул вслед за ними на улицу.

Весть об июльской трагедии в Питере всколыхнула пролетарскую Москву, вызвала бурю протеста на заводах, фабриках, в воинских частях. Тысячи рабочих, солдат стройными рядами двинулись на Скобелевскую, ныне Советскую площадь, неся плакаты и транспаранты с лозунгами: «Вся власть Советам!», «Долой империалистическую войну!» Демонстранты пели:

Вышли мы все из народа,

Дети семьи трудовой...

И далее:

Свергнем могучей рукою

Гнёт роковой навсегда

И водрузим над землёю

Красное знамя труда!

Контрреволюционеры предвидели это шествие, мобилизовали юнкеров и офицеров, призвали на помощь лавочников и охотнорядских молодцов из чёрной сотни, выставили шпалерами вдоль Тверской, других улиц и переулков свою «гвардию». Колонны демонстрантов шли буквально сквозь строй правительственных войск.

— Вот она, буржуазия, показывает своё истинное лицо, — сказал шедший рядом со мной в ряду Лихачёв. — Эти либералы уже не цепляют на себя красные бантики, как в феврале. Я не удивлюсь, если они возьмут в руки оружие, надо быть к этому готовыми.

Благовоспитанные господа в котелках и щегольски наряженные дамы старались расстроить ряды демонстрантов, пытаясь вырвать из наших рук плакаты с ненавистными им лозунгами, провоцировали столкновения.

— Разойдитесь! Куда идёте? Зачем? Расстреляют, как в Питере, — увещевали нас испуганные обыватели, шныряя по рядам.

А демонстранты шли и шли, через Скобелевскую площадь, туда, где помещался Московский комитет партии большевиков. Там их встретили члены комитета. Они предупреждали, что время для решительного выступления ещё не пришло, но оно скоро-скоро настанет.

— Сами ничего не предпринимайте, на провокации не поддавайтесь, ждите сигнала товарища Ленина! — говорили нам.

Читаю в тетрадке:

«Бутырский райсовет присоединился к требованию питерских рабочих о передаче власти Советам, вынес резолюцию о недоверии Временному правительству».

«Общерайонное собрание в Народном доме также потребовало перехода власти к Советам».

«На фабрике „Дукс“ и других предприятиях — митинги протеста против введения Керенским смертной казни на фронте...»

После июльских дней размежевание сил заметно ускорилось. Вот ещё одна запись в тетрадке о смотре наших сил, ещё об одном районном партийном собрании в августе 1917 года. На собрании восемьдесят шесть представителей тридцати партийных организаций выступали с рапортами.

Прохоров говорит, что парторганизация Военно-артиллерийского завода насчитывает триста человек, а сочувствуют ей более половины рабочих. В завкоме теперь сплошь большевики. На организацию партийной типографии собрано свыше двух тысяч рублей.

Григорьев с фабрики «Дукс» сообщает: у нас девяносто большевиков и около трёхсот сочувствующих...

— На заводе Суздальцева тридцать большевиков, сто сочувствующих. На «Изоляторе» двадцать большевиков, — рапортуют товарищи.

Коммунист с завода Ильина молчит, насупился. Я обращаюсь к нему:

— Что у тебя, товарищ Васильев?

— У нас не всё ладно, товарищ секретарь, — отвечает Васильев. — У нас всего двенадцать большевиков, и ведётся отчаянная травля, мы вынуждены работать подпольно. Конечно, духом не падаем, уверены, что наша возьмёт, а всё-таки врагов со счетов не сбросишь...

Подводим общие итоги:

— Число сочувствующих растёт с каждым днём, в большинстве завкомов большевики занимают прочные позиции.

Читаю в старой тетрадке строки:

«Общерайонное партсобрание. Не посылать Ильича в суд!»

Мы вынесли резолюцию против травли большевиков, против кампании лжи и клеветы, против требования Временного правительства о привлечении к суду Владимира Ильича. «Просим Вас, дорогой наш товарищ Ленин, не идти на суд буржуазии», — писали мы в приветствии вождю.

Когда горком получил резолюции VI съезда партии, к большевикам нашего района приехал секретарь МК Лихачёв. Он рассказал о решениях съезда, о том, как обсуждался вопрос о явке Ленина в буржуазный суд. Посыпались вопросы:

— Где сейчас товарищ Ленин?

— Хорошо ли его укрывают и охраняют?

И реплики:

— Заманивают! Не надо поддаваться на их провокации, не пускайте Ленина в суд палача Керенского!

— Моё предложение, товарищи, — встал Прохоров, — давайте напишем самому Ильичу, предупредим его, чтобы он ни в коем случае не являлся на суд, а товарищ Лихачёв пускай передаст это письмо, он уже найдёт способ...

И коммунисты района стали составлять послание Ленину...

Съезд обречённых

Временное правительство решило закрепить победу контрреволюции в июльские дни. На 12 августа было назначено открытие в Москве Государственного совещания, на которое должны были приехать такие знаменитости, как известный капиталист, владелец многих заводов Рябушинский, царские генералы Корнилов и Каледин, другие представители буржуазии и реакционной военщины.

Меньшевики и эсеры стремились во что бы то ни стало заключить союз с буржуазией, активно поддерживали идею совещания.

Центральный Комитет партии разъяснял, что совещание — это заговор контрреволюции, предложил начать кампанию протеста против него. Московский комитет большевистской партии призвал всех трудящихся 12 августа объявить однодневную забастовку, причём всеобщую, чтобы делегаты Государственного совещания остались без пищи, воды, без прислуги и света...

11 августа пришла я в МК партии вместе с секретарём парторганизации артиллерийского завода В. М. Горбанским. Зашли к Лихачёву.

— Ну, что скажете? Будет ли завтра забастовка? — спросил нас Лихачёв. — Думаю, ваш завод не подведёт, — обратился он к Горбанскому. — У вас четыре тысячи рабочих, вы подыметесь, за вами пойдут многие.

— Да вот, товарищ Влас, просят для этого дела сильного оратора, чтобы произнёс зажигательную речь, — вмешалась я. — Чтобы он всех меньшевиков положил на обе лопатки...

— А ты? — взглянул на меня Лихачёв.

— Что вы? Ко мне там привыкли...

Лихачёв задумался. И вдруг радостно воскликнул:

— Есть! Пойдёмте! — Он повёл нас по коридору гостиницы «Дрезден», где помещался горком партии, открыл одну из дверей, спросил: — Товарищ Емельян, к тебе можно?

— Входи, Влас, входи, — раздался басовитый голос. Он показался мне знакомым. Заглянув в комнату, я увидела человека в очках, склонившегося над грудой иностранных газет.

И сразу встала в памяти далёкая Одесса, 1905 год, похороны моряка с броненосца «Потёмкин», и этот человек, выступавший перед угрюмой толпой.

— Товарищ Емельян, — обратился Лихачёв к нему. — Тебе необходимо выступить завтра на крупном заводе. Знакомьтесь, — представил нас Лихачёв. — Партийный секретарь артиллерийского Горбанский, а это...

— А ведь мы знакомы по Одессе. Как ты выросла, Таня! — проговорил Ярославский, крепко пожал нам руки. Он недавно вернулся из Якутской ссылки.

В то же утро я узнала, что на военно-обмундировочной фабрике большинством всего в два голоса меньшевики протащили резолюцию за участие в контрреволюционном Государственном совещании! Я побежала на фабрику, потребовала срочного созыва митинга рабочих.

— Было собрание, хватит, — заявили меньшевики.

— Нет, не хватит! Вы не разъяснили народу существа предстоящего совещания! Требую митинга! — решительно заявила я.

Меня поддержали большевики фабрики.

Меньшевики согласились на собрание, однако выдвинули условие: от них тоже будет выступать докладчик. Он агитировал за участие в Государственном совещании. Но чем дольше он уговаривал рабочих, тем яснее становилось, что симпатии их не на стороне меньшевиков. Всё сильнее гудел зал, наконец раздались крики:

— Довольно! Слышали! Закругляйся! Долой с трибуны!

Председательствовал на собрании меньшевик, он безуспешно призывал к порядку. Тогда к президиуму подошёл большевик, бывший солдат-фронтовик Соболевский, оттеснил председателя, стал на его место, крикнул:

— Хватит мутить народ, соглашатель! Слово предоставляется представителю городского комитета большевиков товарищу Людвинской.

Обиженный докладчик сошёл с трибуны, я заняла его место. Коротко рассказала о контрреволюционной сути совещания, назвала фамилии его участников: купцов, банкиров, фабрикантов вроде Рябушинского, грозившего задушить нас костлявой рукой голода, царских генералов, председателя думы помещика Родзянко и самого премьер-министра Керенского...

— Чьи интересы собираются защищать эти представители? — спросила я.

Начались прения. Рабочие освистали одного из выступавших, который дружески критиковал меньшевиков, а потом предложил «для упрочения единого фронта» принять участие в совещании. Ораторы-большевики поддержали меня, призвали рабочих принять участие в однодневной забастовке.

Я огласила воззвание МК. Громом аплодисментов были встречены слова призыва: «Пусть не работает ни один завод, пусть станет трамвай, пусть погаснет электричество, пусть, окружённое тьмой, будет заседать собрание мракобесов контрреволюции!»

— Будем бастовать! — закончила я.

За нашу резолюцию поднялся лес рук.

Весь Бутырский район бастовал, а всего по Москве приняли участие в однодневной забастовке четыреста тысяч человек.

12 августа не дымила ни одна фабрика. Остановилось всё движение на улицах. Шофёры отказались возить участников совещания. Повара «Метрополя», официанты московских ресторанов отказались их кормить. Понуро брели с заседания притихшими московскими улицами «государственные деятели». Лишь у Большого театра постукивали винтовочные приклады. Это черносотенная гвардия российской буржуазии — юнкера — несла свой караул у здания, где проходило московское совещание.

Пролетарская революция стояла на пороге. Большевики Москвы подсчитывали силы. В апреле семнадцатого года городская парторганизация насчитывала семь тысяч человек, в октябре — двадцать тысяч. Красная гвардия выросла в пять раз и продолжала расти.

Мы были уверены, что в момент восстания к нам примкнут новые десятки тысяч людей.

Большевики быстро завоёвывали массы. В начале октября Моссовет избрал новый исполком, в него вошли 32 большевика, 16 меньшевиков, 9 эсеров и 3 объединенца. При выборах в районные думы большевики получили половину голосов. Наконец, 19 октября на объединённом пленуме Совета рабочих и Совета солдатских депутатов за большевистскую резолюцию о власти голосовали 332 депутата против 207. Бурной овацией встретили большевики результаты голосования. Один из эсеров укоризненно крикнул:

— Московские большевики проводят в жизнь лозунги Ленина!

В ответ раздалось:

— Да здравствует Ленин!

Мы запели «Интернационал».

В Москве к тому времени стояло немало воинских частей. Делегаты от них присутствовали 23 октября на заседании МК. Выяснилось, что гарнизон в подавляющем большинстве крайне враждебно относится к Временному правительству. Солдаты разошлись с твёрдым намерением принять участие в предстоящем восстании на стороне рабочих.

23 октября трудящиеся города вышли на манифестацию в память октябрьских боёв 1905 года. Сначала мы пришли на Ходынку, провели митинг вместе с солдатами 1-й артиллерийской запасной бригады, потом все вместе с музыкой и песнями направились на Ваганьковское кладбище, к могиле большевика Н. Э. Баумана, зверски убитого черносотенцами в 1905 году.

У меня всё горело в руках, всё хотелось сделать немедленно, за многое бралась сама. Я объезжала и обходила предприятия района, заглядывала в солдатские казармы, связывалась с секретарями ячеек, вместе с ними обсуждала, всё ли предусмотрено на случай решительного штурма. Со всех сторон раздавались требования:

— Дайте оружие! Дайте литературу!

И того и другого у нас было обидно мало...

И вот в райком на грузовике привезли политическую литературу. Я спросила шофёра:

— Развезём по ячейкам?

— Приказано сгрузить в райкоме и обратно, — ответил шофёр.

— Вы давно не ели? Можете заглянуть в наш буфет, попить чаю с бутербродами, — предложила я.

Шофёр согласился. Когда он ушёл, я села в кабину, включила зажигание, нажала педаль — машина тронулась. Ну, думаю, пока он будет чаёвничать, я отвезу литературу хотя бы на ближайшие предприятия. Часовому-дружиннику крикнула:

— Скажите шофёру, пусть пока отдыхает.

Признаться, об автомобиле в то время я имела только общее представление. Правда, товарищи усаживали меня несколько раз за руль, я довольно лихо делала круги, поворачивала налево и направо. Но это было не в городе. «Буду ехать медленно, как-нибудь управлюсь», — решила я. Проехала несколько кварталов благополучно. Вдруг увидела впереди группу военных, человек десять. Они стали цепочкой, загородив дорогу, один приказал:

— А ну стой!

По виду они не были похожи на красногвардейцев. «Кадеты!» — пронеслось в голове. «Вот напоролась! Отберут машину, уничтожат литературу... Да и меня не пожалеют. Надо как-нибудь проскочить».

Я без остановки двигалась дальше.

— Стой, тебе говорят! — закричали хором несколько человек. — Стой, стрелять будем! — и защёлкали затворы винтовок.

Когда я оказалась перед цепочкой военных, один из них успел вскочить на подножку. Я резко открыла дверцу, выхватила наган и закричала:

— Пропустите, убью! — и выстрелила в воздух.

Военного словно ветром сдуло, а остальные разбежались кто куда. Они испугались, но не меня, а приближавшихся красногвардейцев. От пережитого волнения я никак не могла остановить машину, забыла, что надо делать. Гляжу — бежит запыхавшийся шофёр, догоняет. Вот он поравнялся со мной, вскочил на подножку...

Машина стала. Шофёр укоризненно посмотрел на меня.

— Разве так можно? Я буду жаловаться на вас.

— Хорошо, только, пожалуйста, развезём кое-куда литературу, мы почти доехали, — попросила я.

А военные действительно оказались кадетами...

К оружию!

Хмурый, непогожий день 25 октября семнадцатого года. В гостинице «Дрезден» заседает МК.

В дверях показывается и быстро подходит к президиуму начальник штаба Красной гвардии А. С. Ведерников. По выражению его лица я догадываюсь, что он сообщит важное известие, настораживаюсь.

— Товарищи! — произносит Ведерников взволнованным голосом. — Только что позвонил делегат II съезда Советов председатель Моссовета Ногин. Он сказал, что в Питере победил пролетариат, взят Зимний дворец, власть полностью перешла в руки большевиков!

Всех нас, присутствующих на заседании, охватывает небывалое волнение. Наконец-то! Долго мы, большевики, профессиональные революционеры, шли к этой заветной цели через многочисленные испытания, подполье, тюрьмы и ссылки. Многие из наших товарищей отдали жизнь за этот светлый миг!

— Ура-а! — закричали все дружно.

— Ну, теперь у нас на повестке дня один вопрос: о вооружённом восстании вслед за Петроградом! — говорит Емельян Ярославский.

— Немедленно! — поддерживает Ведерников. — Прежде всего создадим наш Боевой партийный центр!

На том же заседании горкома партии выбираем Боевой партийный центр, в который входят товарищи Ярославский, Владимирский, Пятницкий, Соловьёв. На другой день в него был введён Подбельский.

— Секретарям райкомов партии остаться, — командует Лихачёв. — Проведём первое заседание Боевого центра с участием представителей районов.

Ведерников начинает:

— Вот ещё что передал товарищ Ногин. Ленин рекомендует москвичам начать с немедленного захвата почты, телеграфа, телефонной станции, Кремля, вокзалов. Создать городской и районные ревкомы, быстро сформировать крупные отряды Красной гвардии.

— Рабочие готовы сражаться, надо их вооружить, — раздаются голоса.

— Захватить арсенал! Разоружить кадетов! Прощупать офицерские дома! — предлагают товарищи. Каждому хочется немедленного действия, но наш пыл охлаждает Подбельский:

— Будем действовать умело, не надо бросаться с голыми руками на пулемёты, наша задача победить, а не умереть. Предлагаю прежде всего привлечь на нашу сторону милицейские комиссариаты, они и оружие найдут на первое время... На 6 часов вечера назначается внеочередной пленум Моссовета, будет стоять тот же вопрос — о вооружённом восстании. Там ещё много меньшевиков и эсеров. Времени мало, надо разойтись по районам и успеть предупредить всех депутатов-большевиков, чтобы они обязательно были. Не то, чего доброго, нас заставят терпеливо ждать Учредительного собрания.

Стремглав побежала я в Сущёвско-Марьинский район, где в это время работала, чтобы рассказать друзьям обо всём, что только что узнала.

Подняла на ноги всех, кого смогла найти, собрала наших делегатов, и мы вместе к шести вечера прибыли на пленум Моссовета.

— Молодец, Таня, — встретил меня Ярославский. — Закопошились и думские заправилы, на девять вечера созывают своих гласных, так что отсюда — прямо в думу.

Большая аудитория Политехнического музея, где собрались члены пленума Моссовета и гости, гудела словно растревоженный улей. Она не вмещала всех, кто хотел присутствовать. В то время каждый мог войти в зал, приветствовать собравшихся или протестовать самым решительным образом.

Зная состав Моссовета, большевики ждали бури. И она разразилась, когда было оглашено предложение начать вооружённое восстание. Меньшевики уговаривали нас пойти на соглашение... С кем? С уже фактически низложенным Временным правительством. И мы кричали из зала:

— Прихвостни Керенского! Долой соглашателей! Голосовать!

По настроению собравшихся можно было понять, что большинство за нас. Счётчиками выбрали самых честных товарищей, они тщательно подсчитали голоса. Нам казалось, что председатель уж слишком долго стоит, нагнувшись над столом, орудует карандашом при полном молчании затаивших дыхание депутатов и гостей. Наконец он встаёт, произносит:

— Итак, за восстание — 394 голоса, против — 106, воздержавшихся — 23...

Зал взревел. Меньшевики один за другим стали покидать пленум. Нас это нисколько не огорчало: за восстание в четыре раза больше, чем против!

Мы избрали Военно-революционный комитет. Меньшевики заявили, что они вступят в ВРК для противодействия захвату власти большевиками. Но нас это не пугало. Восстание уже началось, и Боевой партийный центр руководил им.

— Может, не стоит идти в городскую думу? — спросила я Емельяна Ярославского.

— Пока мы не разогнали этот орган, обязаны действовать и через него, — ответил он. — Ленин учил нас использовать все легальные возможности.

Да, контрреволюция тоже не дремала, она создала свой руководящий центр — Комитет общественной безопасности. Его председателем стал городской голова эсер Руднев.

Городская дума поручила командующему военным округом полковнику Рябцеву осуществлять военные функции. В адрес командующего фронтом генерала Духонина полетела телеграмма: «Просим отправить в Москву надёжные подкрепления».

Я, как гласный заседатель районной думы, по поручению горкома партии присутствовала на заседании городской думы 25 октября (в помещении теперешнего музея В. И. Ленина).

Тут кадеты и меньшевики дали нам бой. Они всеми силами пытались помешать осуществлению решения пленума Моссовета о вооружённом восстании. Руднев не давал большевикам слова. Тогда Скворцов-Степанов от имени фракции большевиков прямо с места бросил в лицо городского головы гневные слова:

— Вы жалкие, мелкие людишки! Народ — рабочие и крестьяне ненавидят вас за предательство интересов революции. Начало её вы пытались представить как выступление кучки заговорщиков. Суд истории настанет для вас раньше, чем вы это могли предполагать! Дума не представляет сейчас населения Москвы, теперь вы — меньшинство. Во имя будущего страны мы говорим смело и решительно: власть берёт в свои руки не ничтожное меньшинство, а представители большинства страны!

Он говорил под шум и свист буржуазных депутатов, их прислужников.

В этом шуме слышались одобрительные возгласы рабочих и солдат. Казалось, ещё немного и схватка, самая настоящая битва, начнётся сейчас, здесь, в стенах думы.

Кто-то сунул мне в руку небольшой листок. Я прочла:

«Вестник Военно-революционного комитета при Московском Совете рабочих и солдатских депутатов». «Уже выпустили», — обрадовалась я. Читаю заглавную статью: «К оружию! Правительство Керенского свергнуто, правительство смертной казни для солдат, локаутов для рабочих, карательных экспедиций для крестьян сметено великой народной революцией... Решаются судьбы страны и революции.

К оружию, к оружию. Настал последний и решительный бой», — заканчивалась статья.

Вестник разъяснял декрет о мире, сообщал о Всероссийском съезде Советов, о том, что фронтовые части признают Советскую власть.

— Вот! — потрясла я листком. — Кричите не кричите, а революция свершилась!

Ультиматум полковника Рябцева

Поздно вечером 25 октября оставили мы здание городской думы. Я забежала домой кое-что перекусить, захватить с собой пару бутербродов, предупредить близких, чтобы не ждали, и помчалась в райсовет, обдумывая на ходу, как лучше готовить восстание.

«Москва присоединяется к борьбе за власть Советов! — Создавайте в каждом районе боевые партийные центры, выбирайте ревкомы!» — такое указание дал нам Боевой партийный центр.

Наш ревком заседал почти беспрерывно. Надо было охранять территорию района от царских офицеров и кадетов, строить баррикады, заграждения, формировать отряды Красной гвардии, искать оружие и пополнять боевые силы городского ВРК. Новые комиссары-большевики, выделенные ревкомом, пошли занимать почту, телеграф, станции железной дороги, отвоёвывать продовольственные склады.

Большая толпа рабочих, жён и детей арестованных двинулась громить ненавистную Бутырскую тюрьму. Не успели они подойти к воротам, как напуганные надзиратели вынесли навстречу ключи от камер.

— Решите сами, кого выпускать, кого попридержать...

Команда солдат, призванная охранять тюрьму, ликовала вместе с народом. Толпа хлынула на тюремный двор. Проникая в коридоры и камеры, жёны и дети звали своих мужей и отцов, заключённые выходили с измождёнными, серыми, но счастливыми лицами, их подхватывали, обнимали, от ворот тюрьмы они спешно уходили в окружении родных и друзей, не оглядываясь.

Мне позвонил Владимирский:

— Меньшевики хотят дать нам ещё один бой, они настояли на созыве гласных всех районов города, надеются вынести резолюцию против восстания. Будь добра, ты гласная районной думы, приходи со своими к восьми вечера в Сухаревский народный дом.

Я пошла. Там я узнала, что полковник Рябцев занял частями Московского гарнизона ряд стратегических пунктов города, запросив у ставки фронта помощь. Думские главари обнаглели, не позволяли выступать большевикам.

Тогда председатель собрания гласных Владимирский предоставил слово Шлихтеру для внеочередного заявления.

— Контрреволюция хочет в зародыше потушить пламя нашего восстания, — сказал Шлихтер. — Мы, большевики, предлагаем немедленно выступить за власть Советов, передать все полномочия ревкому...

Тут поднялся невообразимый шум. Гласные на правой стороне зала топали ногами, стучали стульями, свистели. Шлихтер помолчал с минуту, воспользовавшись паузой, сказал:

— Ай-яй-яй! С виду культурные люди, а превратились в бесчинствующих хулиганов.

А Владимирский добавил:

— Поскольку большевики уже приняли решение о немедленном восстании, нам здесь делать больше нечего, наше место с народом на баррикадах. Поэтому предлагаю всем большевикам покинуть это сборище и заняться делом!

Это было замечательно! Под шум и крики врагов, с пением «Интернационала» мы вышли из Сухаревского народного дома.

Вечером 26 октября совместное заседание областного бюро, окружного и городского партийных комитетов дало указание ревкомам ни в какие переговоры с контрреволюционерами не вступать. Приехал Ногин и доложил о положении дел в Питере. Горячо выступали Ярославский, Покровский, Скворцов-Степанов.

Они призывали:

— Пора выступать! Оружия! Побольше оружия!

Но на другой день мы узнали, что полковник Рябцев предъявил ультиматум: немедленно распустить Военнореволюционный комитет, разоружить революционные войска, возвратить вывезенное из арсенала оружие, разоружить рабочих, безусловно подчиниться Временному правительству. Обстановка была очень напряжённой, мы переговаривались вполголоса.

— Рябцев требует через пятнадцать минут распустить ревком, иначе его артиллерия начнёт обстрел Моссовета, — сказал нам Муранов.

Несколько секунд все молчали. После паузы Ногин произнёс:

— Как у нас с военной силой, товарищи?

И тут я услышала могучий голос Скворцова-Степанова:

— Товарищи, кто боится смерти, да покинет сей дом. Кто боится борьбы и не уверен в победе, тот пусть лучше сейчас откажется от участия в нашем деле!

Трусов не нашлось.

ВРК отклонил ультиматум Рябцева. МК партии, Моссовет и Центральное бюро профсоюзов призвали рабочих Москвы идти в ряды Красной гвардии, строить баррикады, встать грудью на защиту революции.

Однако утром 27 октября контрреволюционным офицерам удалось вывести из Кремля революционно настроенных солдат 193-го полка. В качестве охраны был оставлен всего один батальон 56-го запасного полка. А на следующий день, 28 октября, юнкера обманным путём захватили Кремль, устроив кровавую расправу с революционными солдатами караульного батальона. Войска полковника Рябцева заняли центр города, почтамт и телеграф у Мясницких ворот, телефонную станцию в Милютинском переулке.

28 октября с раннего утра на всех заводах и фабриках появились наши агитаторы, прошли массовые собрания.

— Белые заняли Кремль, расстреляв нашу охрану! Захватили телефонную станцию и телеграф! Грозят Моссовету! Вставайте, пролетарии, на защиту революции! — призывали большевики.

Рабочие тысячами записывались в отряды Красной гвардии, шли к штабам подготовки восстания во всех районах Москвы.

Ставка фронта обещала полковнику Рябцеву артиллерию, казаков и два полка пехоты. Прибытие этих войск ожидалось через неделю. Рябцев решил не терять времени, немедленно, пока рабочие не организовались как следует, начать наступательные действия.

Боевые девятки

Горком партии поручил мне организовать ревкомы в Бутырско-Всехсвятском и Сущёвско-Марьинском районах. Дума первого района помещалась в Петровском дворце, там же находился штаб районной милиции. Очень важно было взять его в свои руки — ведь к началу восстания в Бутырско-Всехсвятском райкоме, например, имелось всего семь винтовок и один пулемёт. Поэтому прежде всего нашей задачей было достать оружие.

Группа большевиков — гласные Петровской районной думы — пришла поздно вечером в Петровский дворец. У милиционеров не было ни одного револьвера, ни одной винтовки. Комиссар милиции — кадет — испугался начавшегося восстания и сбежал ещё утром. Его помощник, мой знакомый по парижской эмиграции, товарищ Плятт сказал:

— Рад вашему приходу, охотно помогу. Я уважаю товарища Ленина и сочувствую большевикам.

Он быстро собрал находившихся во дворце милиционеров. Перед ними выступил депутат думы Афонин.

— Возможно, уже сегодня ночью начнётся последний, смертный бой между рабочими и юнкерами, — сказал он. — Кто вы такие, товарищи милиционеры? Буржуи? Сыны буржуев? Вы плоть от плоти рабочие и крестьяне. Так с кем же вы будете? Давайте все, как один, станем на защиту рабочего класса!

Милиционеры присоединились к большевикам. Лишь маленькое звено конной милиции — всего четыре казака — осталось в сторонке.

— Ишо поглядим, — сказал один из чубатых станичников.

Милиционеры избрали революционную тройку, в которую вошли Афонин, Матвеев, Плятт, выставили свои патрули, дежурных у телефонных аппаратов. Были сняты телефоны у полковника, заведующего Петровским дворцом, чтобы лишить контрреволюционеров связи.

В районах, которые были поручены мне, действовали четыре милицейских комиссариата. Три подчинились большевикам сразу. Сущёвский же, где особенно сильно было влияние эсеров, долго колебался, послал делегатов в свой центр узнать, как относится к перевороту правление союза милиционеров. Но к полуночи и этот комиссариат перешёл на сторону революции. Комиссары милиции, члены ревкома Аболь и Щербаков, произвели обыски в квартирах бывших чинов царской армии, отобрали у них личное оружие. Жители района активно помогали милиционерам.

После полуночи патрули стали приводить из Петровского парка подгулявших солдат. Отобрав оружие, большевики отпускали их. Связались с самокатной командой, стоявшей в парке, и там тоже удалось получить несколько винтовок. Группа защитников Петровского дворца выросла до тридцати человек. Из штаба белогвардейцев позвонили по телефону:

— Немедленно освободите дворец, иначе уничтожим!

Афонин ответил:

— Мы ждём вас, кадеты, встреча будет горячей, у нас есть чем угощать!

Но кадеты не решились напасть на дворец!

Загорелась заря нового дня, второго дня восстания. В старом трёхэтажном здании — районном доме Совета дежурили вооружённые рабочие, проверяя пропуска. С самого раннего утра сюда непрерывно шли делегаты заводов, фабрик, воинских частей. Все они рвались в бой.

Вскоре началось расширенное заседание Совета с представителями фабзавкомов. Первое слово предоставили мне, как секретарю райкома партии большевиков.

— У нас есть наказ Военно-революционного комитета Моссовета, — сказала я. — Мы начали вооружённое восстание. За что мы боремся?..

Я коротко изложила нашу программу. Мне никто не возражал. Меньшевики здесь действительно оказались в меньшинстве, они сидели тихо, боялись подать голос. Один за другим ораторы — делегаты предприятий выступали с заявлениями о поддержке большевиков. Райсовет принял короткое решение:

«Всеми средствами поддержать восстание, идти в бой по первому зову партийного центра».

Совет избрал девятку — районный ВРК, в него вошли К. Я. Аболь, И. Г. Батышев, Г. Янковский, И. И. Ходоровский, Прохоров, Щербаков, Лисовский, Ермолаев и я.

Девятка собралась сразу после заседания райсовета. У нас был один первейший и важнейший вопрос: где взять оружие? Решили раздобыть его во что бы то ни стало, и немедленно. По нашей просьбе рабочие завода «Дукс» собрали для Красной гвардии два ручных пулемёта. Была налажена связь с пороховым заводом в Яхроме. Офицеры, сочувствовавшие большевикам, принесли два ящика патронов из Александровского юнкерского училища. Железнодорожник, прибежавший с Казанского вокзала в райсовет, сообщил, что на запасных путях стоят вагоны с надписями: «Селёдка», но точно проверено, в них — оружие! Немедленно группа рабочих отправилась на вокзал и действительно обнаружила оружие! Восемьдесят ящиков новеньких русских трёхлинейных винтовок были привезены в штаб Красной гвардии! Большая удача! Однако где взять патроны?

— А патронный завод под Симоновым монастырём? Неужели там откажут? — подал мысль один из членов ВРК.

Однако администрация завода не признавала большевиков. Нам отказали в нашей просьбе. Тогда я поехала в ближайшую к заводу воинскую часть, и нам в помощь выделили отряд, который просто занял завод и заставил выдать красногвардейцам патроны.

В помещении райсовета становилось всё теснее и шумнее. Закончив дневную смену, приходили в Совет новые группы рабочих за оружием и директивами.

Члены ревкома побывали на предприятиях района. Всюду царил подъём, бодрое настроение. За первые часы восстания количество членов партии района удвоилось и доходило уже до двух тысяч. Росла мощь Красной гвардии. В районе находилось много солдат, они были известны своей революционностью. Ещё в июне 1917 года они отказались выполнить приказ Керенского о наступлении, их разоружили и бросили сначала в тюрьму города Двинска, потом под строжайшим конвоем перевезли в Бутырскую тюрьму. Но в сентябре под давлением революционных масс большинство двинцев вышли из тюрьмы. Отряд двинцев — триста человек — срочно выехал в Тулу с колонной грузовиков за винтовками и пулемётами.

На заводах, фабриках большевики быстро формировали десятки, соединяли их в сотни, организовывали выборы командиров, обучение военному делу под руководством бывалых солдат и товарищей, прошедших военную службу. Рабочие возводили баррикады на Александровской, Трифоновской, Владимиро-Долгоруковской и других улицах. Мощную баррикаду из трамвайных вагонов я увидела против ворот Миусского трамвайного парка. Взрослые, дети — всё трудовое население участвовало в строительстве баррикад. Глядя на них, я вспоминала Одессу 1905 года. Тогда мы потерпели поражение. А сейчас мы организованы, нас поддерживает народ, с нами — армия. Мы верим, что на этот раз победим.

Ходынка раньше и теперь

Вместе с другими товарищами я ездила в казармы поднимать солдат на восстание. Часовые пропускали нас, как только узнавали, что мы большевики. Солдаты собирались охотно, шли к штабам Красной гвардии.

На нашу сторону перешли самокатчики, они разъезжали по Москве, развозя на мотоциклах приказы центра. Офицеры же находились по другую сторону баррикад. Конечно, были и среди офицеров товарищи, примкнувшие к нам в самом начале революции. Пришёл к большевикам прапорщик Реутов. Он храбро сражался, но был убит шальной пулей. Штабс-капитан Ушацкий и поручик Богославский привели 196-ю запасную дружину, сами они стали работать в одном из штабов восстания. Там, где офицеры уходили к белогвардейцам, солдаты выдвигали из своей среды смелого и хотя бы чуточку грамотного товарища, вверяли ему свои жизни, шли за ним в смертный бой.

В те грозные часы мне несколько раз довелось побывать у солдат, стоявших на Ходынском поле. Оно простиралось почти на девять квадратных километров на запад от нынешнего Ленинградского шоссе, вплоть до Хорошевского. Более ста лет Ходынское поле служило местом расквартирования, учений и парадов царских войск.

В день коронации Николая II царские заправилы устроили здесь массовое гуляние с бесплатным «угощением». Туда хлынули почти все москвичи и приезжие. Полиция растерялась. Из-за преступной нераспорядительности властей произошла давка, во время которой погибло около двух тысяч человек и получило увечья более десяти тысяч. С той поры слово «Ходынка» стало синонимом кровавого царствования последнего Романова.

К началу семнадцатого года в Ходынских казармах стояли артиллерийские, пехотные и казачьи подразделения царской армии. Во время Февральской революции первой перешла на сторону народа запасная артиллерийская бригада, в которой было восемь тысяч солдат.

Расположенные на Ходынке солдаты избрали ротные, дивизионные и бригадный комитеты. Их представители заседали в Московском Совете солдатских депутатов. Мы участвовали во многих солдатских массовых митингах, проходивших на Ходынке. На экстренном заседании солдатского комитета было решено примкнуть к общегородской забастовке 12 августа, не подчиняться приказу командующего округом и не посылать охрану контрреволюционному Государственному совещанию. Перед Октябрём большевики настояли на избрании единого Военно-революционного комитета, ставшего хозяином Ходынки. Офицеры, лишившись доверия солдат, покинули свои должности.

В тревожную ночь 27 октября отряд юнкеров внезапно налетел на расположившихся на Ходынке самокатчиков, захватил часть их пулемётов. По-пластунски подкрались юнкера к месту расположения второго дивизиона артиллерийской бригады, застигли солдат врасплох.

— Стой! Кто идёт? — успел только крикнуть дежурный по дивизиону и пал, пронзённый штыком. Дневальный услышал голос дежурного, выбежал из помещения и был тяжело ранен. Падая, он успел выстрелить из нагана. Выбежали ещё несколько солдат, началась перестрелка. Изо всех казарм и бараков, одеваясь и заряжая на ходу винтовки, бежали на выстрелы солдаты.

Юнкера кинулись к орудиям, подводили к ним лошадей, отстреливались от наседавших солдат. Офицер волновался:

— Запрягай скорее! Тяни! Подталкивай! — кричал он. Юнкера хотели вывезти орудия. — Снимай замки! — приказал офицер, видя, что надо уходить. — Отступаем!

Отстреливаясь, юнкера оставили Ходынку. Всё же им удалось увезти с собой две пушки, испортить несколько орудий.

Налёт юнкеров вызвал в артиллерийской бригаде взрыв негодования. Никто уже не сомкнул глаз до утра. Военно-революционный комитет Ходынки призвал солдат к бдительности, предложил немедленно возвести полевые укрепления. Солдаты дружно принялись за дело и к утру возвели их. Батарейцы были на страже, атаки белогвардейцев уже не могли застать их врасплох.

Но воевать солдатам довелось не на Ходынке. Вскоре примчался на автомобиле представитель городского ВРК:

— Юнкера захватили бывший дом градоначальника, угрожают Моссовету, помогите нам выкурить их!

По тревоге поднялась 5-я батарея, зацокали по мостовой копыта лошадей-тяжеловозов, затарахтели колёса орудий, загремели ящики со снарядами... У Страстной площади (ныне площадь Пушкина) батарею обстреляли на марше. Артиллеристы спешились, отогнали врага винтовочным огнём. Навстречу по Тверской улице бежали солдаты 193-го революционного полка и красногвардейцы.

У Страстного монастыря были установлены орудия. Лошадей отвели в укрытое место. Командир батареи скомандовал:

— Прямой наводкой, по врагам революции огонь!

Командиры орудий повторили его команду.

Выстрелило первое орудие, второе, третье... С воем полетели снаряды. Юнкерам пришлось оставить дом градоначальника. Артиллерийские залпы воодушевили красногвардейцев и солдат, наступавших на линии Садового кольца (от Каретного ряда до Новинского бульвара).

По требованию Московского ВРК другая батарея артиллерийской бригады прибыла в Пресненский район и выставила орудия на Кудринской площади — у зоопарка и у Горбатого моста. Эта батарея поддерживала отряды Красной гвардии и осуществляла контроль над Александровским (Белорусским) вокзалом, откуда кадеты ожидали подкрепления с Западного фронта.

Орудия первой запасной артиллерийской бригады обстреливали Александровское военное училище, штаб белых на Пречистенке, поддерживали огнём красногвардейские отряды, наступавшие на гостиницу «Метрополь» и здание городской думы. А в решающий час сражения меткие залпы артиллеристов заставили самого полковника Рябцева с его свитой ретироваться из Кремлёвского штаба...

Героями вернулись на Ходынку артиллеристы.

После победы Великой Октябрьской социалистической революции Ходынское поле назвали Октябрьским. На его обширной территории был построен Центральный аэропорт имени Фрунзе, спортивные сооружения.

А когда Советское правительство переехало в Москву, Ленин не раз выступал на этом поле с речами.

Первые схватки

Московский горком партии незадолго до Октября перебросил меня из Бутырско-Всехсвятского района в соседний, Сущёвско-Марьинский... Довелось буквально на ходу знакомиться с его активом, создавать районный партийно-боевой центр, ВРК и штаб Красной гвардии.

Когда московский Боевой центр потребовал выделить пятьсот рабочих и направить их в распоряжение центра, Прохоров, представитель Военно-артиллерийского завода, по моей просьбе позвонил в завком:

— Немедленно снимите с работы всех членов партии и красногвардейцев и направьте в распоряжение Сущёвско-Марьинского ревкома!

— Направят? — спросила я.

— Надеюсь, — ответил Прохоров.

— А давайте съездим, посмотрим. У дома как раз стоит чей-то грузовик...

Мы поехали, захватив с собой ещё нескольких активистов. На дворе завода уже строились в колонны большевики, было их человек триста. Прохоров попросил Цыганова:

— Дайте тревожный звонок, пусть все кончают работу.

Как только прозвучал звонок тревоги, все две тысячи рабочих ночной смены высыпали во двор. Чувствую, волнуется Прохоров, сама стараюсь быть спокойнее, да не получается, нервная дрожь пробегает по телу. Огромная толпа, море голов, рабочие костюмы, замасленные руки, серьёзные лица.

Прохоров поднялся на возвышение. Все насторожились, стало тихо, будто во дворе никого нет. А на самом деле две тысячи сердец стучали согласно, две тысячи пар глаз настороженно глядели на него.

Прохоров начал:

— Товарищи! Вы слышите выстрелы? Это — наше восстание. Если вы не хотите по-прежнему быть под ярмом капиталистов, то должны принять участие в борьбе. Или погибнем, или победим!

— Победим! Все на баррикады! Ведите нас! — раздались крики.

Мы объявляем запись в Красную гвардию. Быстро происходит формирование отрядов. Десяток за десятком отправляются рабочие к ревкому. Женщины определяются в санитарки, разведчицы, поварихи... Рабочие идут в бой прямо от станка. Мы позаботились о том, чтобы их накормили. Продукты нашлись в заводском потребительском обществе, пришлось их реквизировать с обещанием оплатить в будущем.

Но где взять оружие? Ведь у белых пулемёты, винтовки... Напротив завода находилась конвойная команда. По требованию Моссовета мы получили там семнадцать берданок с патронами, шестнадцать роздали десяткам — каждой по берданке и всё-таки одну винтовку оставили для охраны завода.

— Остальные выдадут в штабе, — напутствовали мы, надеясь, что в центре уже раздобыли оружие.

С завода мы поехали в здание кинотеатра «Олимпия», куда перебрался штаб. На лестнице, в фойе, в зрительном зале собралось столько народу, что трудно было пробиться на отделённую занавесом сцену, где разместился ревком.

Наша работа стала входить в организованное русло. Распределили обязанности. Дел было множество: добыть продовольствие, оружие, ограждать район от неожиданных налётов, бороться с бандитами, особенно свирепствовавшими в Петровском парке, а главное — формировать и направлять в распоряжение центра новые отряды Красной гвардии.

Позаботились мы и о безопасности самого штаба. Разыскали мешки, насыпали в них землю, ночью забаррикадировали входы в «Олимпию», выставили караулы.

На предприятиях были созданы боевые руководящие тройки, которые поддерживали постоянную связь со штабом ВРК.

До нас дошла весть о трагедии на Красной площади...

Поздним туманным вечером 27 октября семнадцатого года отряд солдат-двинцев направился из Замоскворечья на Тверскую улицу для охраны Моссовета.

Их было двести человек, испытанных бойцов революции, познавших тюрьмы за неподчинение буржуазному правительству. Они не желали проливать кровь на фронте за чуждые им интересы, теперь же шли сражаться за свою, народную власть. Вёл их молодой большевик Евгений Сапунов.

— Подтянись! Шире шаг! — время от времени слышалась его команда, хотя бойцы и так спешили, понимая, что враг не дремлет, что кадеты, юнкера могли напасть на штаб Московского восстания с минуты на минуту.

Шли двинцы по четыре в ряд, с винтовками за плечами, с красными ленточками на примкнутых штыках, которые чуть поблёскивали от тусклого света затуманенных уличных фонарей.

Вот они вышли на Красную площадь, на них будто надвинулись хмурые, толстые стены Кремля с островерхими башнями и зубцами. Не ждали двинцы оттуда нападения. Сапунов слышал, что там находятся революционные войска.

И вот внезапно юнкера с винтовками наперевес окружают двинцев. Один из офицеров подал команду:

— Стой! Кто такие? А, красные! — воскликнул он, заметив ленточки. — Вас мы и ждали. Сдавай оружие, ну?! Кто сдаст винтовку, будет пропущен и может отправляться на все четыре стороны!

Двинцы остановились. Сапунов вгляделся в показавшиеся из тумана мрачные фигуры врагов, подумал: «Чёрт, как их много! Однако в Моссовете ждут с оружием!» И он ответил:

— Дайте дорогу! Видите — некогда нам.

— Вам незачем спешить, в результате переговоров все ваши сложили оружие, очередь за вами! — настаивал офицер. — Даю три минуты, после чего откроем огонь!

— Врёте вы, ваше благородие! Давай дорогу, иначе мы откроем огонь! — повторил Сапунов и скомандовал:

— Товарищи двинцы, для атаки изготовсь!

— А, так вы двинцы? Ну, эти так не сдадутся! Господа юнкера, стрельба лёжа, заряжай!

Юнкера повалились на брусчатку, кое-кто стал на колено, угрожающе защёлкали затворы. Офицер скомандовал: «Пли!», раздались выстрелы, солдаты стали отвечать, завязалась перестрелка на открытой площади. Несколько человек упали замертво. Сапунов понял, что так могут всех перебить, крикнул:

— А ну, ребятки, на прорыв! За мной, вперёд!

— Ура-а-а-а! — пронеслось по площади.

Двинцы набежали на юнкеров, те приняли бой. Началась рукопашная схватка, две-три минуты люди били, кололи, стреляли друг в друга. Но большинство двинцев уже прорвалось сквозь вражескую цепь, скрылось в тумане, быстро продвигаясь вверх по Тверской улице, к зданию Моссовета.

Обозлённые юнкера стали добивать раненых солдат штыками и прикладами.

Первая схватка белой гвардии с солдатами была короткой, но кровопролитной: семьдесят человек потеряли в том бою революционные солдаты. Правда, и юнкеров побили не меньше...

На Красной площади остался смертельно раненный командир двинцев большевик Евгений Сапунов, именем которого назван теперь один из ближайших к площади переулков.

Решающее сражение

В помещение ревкома вбежал товарищ из сотни, дежурившей на баррикаде:

— К нам движется воинская часть, скорей всего, юнкера!

Одновременно послышались выстрелы. Сначала одиночные, потом залпы, и наконец заговорил пулемёт.

— Хотят отбить «Олимпию», — поняла я и посмотрела на присутствовавшего в штабе Аболя. Комиссар милиции Аболь крикнул:

— Товарищи, все на баррикаду! Не дадим кадетам «Олимпии»! За мной!

Мы выскочили во двор. Под свист пуль, пригнувшись, пробежали к позиции наших. Действительно, мы увидели, что, перебегая от дома к дому, приближались кадеты. На помощь нам подоспела конвойная команда Бутырской тюрьмы.

— Услышали выстрелы, подумали: должно быть жарко нашим, — сказал командир.

Атака юнкеров была отбита, они отошли, но теперь мы были настороже, позиции не покидали. Через некоторое время показался вражеский броневик. Близко к нашему зданию подойти он не мог, мешала канава. Обстрелянный красногвардейцами, броневик укатил.

Такие стычки часто возникали в разных концах города. Всюду развернулись уличные бои. Ходить по улицам днём было опасно для жизни — кадеты стреляли с верхних этажей домов.

Узнав о трагедии на Красной площади, Боевой партийный центр дал указание мобилизовать все силы для решающего сражения.

Вопрос стоял так: победить или умереть в священном бою!

Условия борьбы за власть в Москве были сложными. Нам противостояли не менее двадцати тысяч офицеров и юнкеров. На стороне контрреволюции были Александровское и Алексеевское юнкерские училища, шесть школ прапорщиков, кадетский корпус в Лефортове. Противник сильный, хорошо вооружённый, потому опасный. Положение осложнялось и тем, что во фракции большевиков Моссовета и в составе ВРК были колеблющиеся, не уверенные в успехе восстания люди.

В решающем сражении показали себя во всю силу революционно настроенные солдаты. Многие из них познали все ужасы империалистической войны. И вот сейчас они шли снова под пули, готовы были отдать жизнь за народную власть.

1-я артиллерийская бригада на Ходынке, конвойная команда Бутырской тюрьмы, 86-я пехотная Тульская дружина, латышские стрелки, батальон самокатчиков, 2-я автомобильная рота, другие воинские части и отряды Красной гвардии активно участвовали в боях против белогвардейцев. На Арбате, в Милютинском переулке, на Никитской, у Метрополя и у Кремля дрались, как львы, двинцы. Они были ударным кулаком в борьбе с белым офицерством и юнкерами.

По указанию партийного центра и штаба Красной гвардии Москвы 28 октября штурмовые группы нашего района заняли исходные позиции на Большой Дмитровке. Была поставлена задача: не допустить на Театральную площадь казаков, двигавшихся с Александровского вокзала в помощь юнкерам, засевшим в здании Московской городской думы и в гостинице «Метрополь».

В полдень на Тверской (ул. Горького) и Малой Дмитровке (ул. Чехова) показались казаки. Они мчались с шашками наголо. Красногвардейцы встретили их револьверным огнём. Казаки повернули назад.

Около двухсот революционных солдат района, преимущественно из 2-й запасной автомобильной роты, во главе с рабочим завода «Изолятор», бывшим унтер-офицером, Леонидом Саблиным дрались за телефонную станцию в Милютинском переулке. Саблин участвовал в схватках с юнкерами в районе Самотеки, Трубной, Цветного бульвара, Столешникова переулка.

Другой наш отряд, состоявший из пятидесяти человек, был направлен в распоряжение Московского военнореволюционного комитета. Он охранял гостиницу «Дрезден», помогал группе, действовавшей на подступах к Манежу, под командой поручика Крылова. Его отряд провёл в боях шесть дней.

Наш опорный наблюдательный пункт находился в Газетном переулке, в конторе киновладельца Минтуса. Бойцы расположились в чайной Борисова. Население оказывало красногвардейцам всяческую помощь: давало лопаты для рытья окопов, дрова для баррикад. Дети шли в разведку, сообщали, где находятся белые. Кто-то посоветовал нам выставить пулемёт в слуховое окно чердака для обстрела штаба юнкеров. Разбив их, красногвардейцы захватили 30 винтовок, 24 револьвера, много гранат. Выбивая юнкеров из других домов, мы получили в своё распоряжение 11 тысяч патронов, 4 ящика гранат.

Ко мне в райком пришла женщина средних лет, стройная, быстрая в движениях, с красивым русским лицом и копной рыжеватых волос на голове, привела двух мальчишек — тринадцати и десяти лет.

— Здравствуйте, Татьяна Фёдоровна, — поздоровалась она. — Вы меня, наверное, не помните, а я знаю вас, слушала не раз, как вы про Ленина и революцию рассказывали. Фабричные мы, явились помочь. Командуйте, чего надо...

Это была Мария Петровна Бауман. Она стала как бы старшей среди всех женщин, пришедших вслед за нею, выполняла сложные поручения штаба Красной гвардии, как мать заботилась о бойцах, сама ходила в разведку или посылала сыновей, помогавших во всём матери, распространяла листовки.

Пришли в райком и совсем ещё молоденькие девушки, члены союза рабочей молодёжи имени III Интернационала Маруся Пугач и Таня Чеботарёва. Маруся первая обратилась ко мне:

— Просим зачислить нас в Красную гвардию, мы хотим бороться за народную власть. — И Таня согласно кивнула головой.

— Санитарное дело знаете? — спросила я. Девушки переглянулись.

— Немного учились... Может, постирать чего надо или шить?

— Сделайте из брезента санитарные сумки, флажки Красного Креста, нашейте красные крестики на повязки и приходите.

Девушки сделали всё, что я велела, и предстали передо мной настоящими боевыми сёстрами милосердия. Я послала их в санитарное звено отряда Красной гвардии, сражавшегося на углу Малой Бронной улицы и Тверского бульвара. На том месте, где теперь стоит памятник К. А. Тимирязеву, высился пятиэтажный дом. Гарнизон этого дома состоял из рабочих кондитерской фабрики Сиу. На балконе дома красногвардейцы установили пулемёт и обстреливали юнкеров, засевших в домах у Никитских ворот.

Здесь бой принял затяжной характер. Белым важно было захватить этот дом. Они надеялись превратить его в опорный пункт для наступления на Кудринскую площадь и далее на Александровский вокзал, чтобы соединиться с казаками, прибывающими с Западного фронта. Наша Красная гвардия стремилась от этого дома развить наступление на Манеж и Кремль по Большой Никитской. Красногвардейцы стойко сражались, несмотря на то что много их товарищей уже погибло в бою.

И вдруг на четвёртый день боя начался артиллерийский обстрел. В дом попал снаряд. С треском и грохотом разорвался, начался пожар. Завидев дым и огонь, белогвардейцы торжествовали. Они решили никого живым из здания не выпускать и, если кто пытался прорваться, открывали ружейный и пулемётный огонь. Казалось, не было красногвардейцам спасения.

Выход нашли девушки санитарного звена Мария Пугач, Таня Чеботарёва, Поля Селезнёва, Ада Сысс, Миля Платайс и Юзя Олехнович. Парами, с носилками в руках, под прикрытием флажков Красного Креста, пробрались они в дом, бесстрашно пересекая улицы.

Первыми вышли из горящего дома с ранеными на носилках Мария и Таня. Жутко им было под дулами винтовок и пулемёта юнкеров. Но в них не стреляли. Тогда двинулась вторая пара, за ней — третья... Быстро вернулись и снова понесли раненых.

Девушки прибегли к военной хитрости: вслед за ранеными они перенесли в безопасное место всех остальных красногвардейцев, укрыв простынями и одеялами их оружие. И когда дом рухнул, под его развалинами лежали только убитые, останки которых потом похоронили в братской могиле.

В районном штабе работала девятнадцатилетняя девушка Поля Глизер. Познакомилась я с нею на швейной фабрике Якобсона, где мне доводилось выступать. Поля всего два года назад приехала в Москву с сестрой Машей, сняла угол у старой вдовы. Спали с сестрёнкой вдвоём на одной койке, питались всухомятку, впроголодь, ежедневно часа по два простаивали в очереди за кусочком хлеба, потом по двенадцать часов работали на фабрике. Когда они узнали, что царя сбросили с престола, вскладчину купили три аршина кумача, из белых тесёмок на материи нашили надпись: «Да здравствует свобода!», прикрепили к палке и со своим знаменем встали в шеренги демонстрантов.

После Февральской революции Поля разыскала профсоюзных работников, записалась сама и записала подруг в профсоюз. Потом Полю избрали председателем фабкома, а в скором времени она стала депутатом Сущёвско-Марьинского Совета. Фабрика находилась близко от райсовета, и Поля каждый день после работы забегала туда, узнавала, что ей нужно сделать для революции.

Вместе с другими девушками Поля участвовала в боях в дни Октября. Они ходили в разведку, патрулировали улицы, организовывали санитарные отряды, выносили из-под обстрела раненых.

Однажды девчата узнали, что в здании госпиталя по Брюссовскому переулку раненые солдаты и красногвардейцы в опасности: с чердака одного из домов юнкера обстреливают госпиталь из пулемётов и винтовок. Нужно срочно помочь. Они пробрались в госпиталь и перенесли раненых в подвальное помещение. Но юнкера вот-вот могли прорваться в здание. Что делать? Вывезти раненых невозможно: переулок перегорожен баррикадами. Решили выносить раненых на носилках по узкому проходу вдоль стен на Скобелевскую площадь. Дальше в санитарной машине отвозили их к зданию купеческого клуба, где теперь находится Театр Ленинского комсомола.

Так сражались женщины нашего района в октябрьские дни. Я вспомнила лишь тех, кто был у меня на глазах. А сколько беззаветно преданных нашему делу женщин и девушек в других районах, на фабриках и заводах, на баррикадах сражались за Советскую власть, сколько их было ранено и убито! Они стали верными подругами своих мужей, рабочих-красногвардейцев. Они посылали в бой своих детей. Я помню мальчика Павлушу Андреева с завода Михельсона, московского Гавроша, о котором отличную книжку под названием «И грянул бой!» написал Н. Богданов. Павлуша погиб в час победы. Слава матери, которая не стала удерживать сына, отговаривать его от великого дела, дела освобождения рабочего класса!

Наскоро сформированный отряд под командой рабочего завода «Дукс» Качалина неожиданным ударом разбил белых, привёл в штаб района сорок пленных. Многие из них перешли на нашу сторону.

По указанию районного ревкома железнодорожники станции Лихоборы сформировали составы и организовали их передвижение на тех путях, по которым белогвардейцы собирались перебросить воинские части к Москве. Белые отряды оказались разобщёнными, и это облегчило их ликвидацию. В самих Лихоборах красногвардейцы суконной фабрики разоружили восемьдесят белогвардейцев, в Петровско-Разумовском были окружены вагоны врага со сто девяносто солдатами и офицерами. Их обстреляли, заставили сдаться.

Наши отряды действовали и в районе Малой Бронной, где днём и ночью шла упорная борьба, переходящая в рукопашные схватки. Они теснили белых к Никитским воротам. Один из участников битвы в районе Арбата доставил в Военно-революционный комитет Усиевичу сведения о месте нахождения штаба юнкеров и расположении огневых точек на Арбатской площади. Используя эти сведения, красные артиллеристы заставили замолчать пушки и пулемёты врага, а вражеский штаб был разгромлен.

Нередко отряды находились на боевых позициях сутками, а то и больше. В Столешниковом переулке мы в течение двух суток не смогли заменить бойцов. Воля к победе у них не ослабевала. Численно превосходящий противник, имевший в изобилии оружие и боеприпасы, терпел поражение.

Революционные войска всё больше теснили врага, отнимая у него одну позицию за другой, продвигаясь к самому центру Москвы — к Кремлю и Городской думе.

Со станции Никольское Савёловской ветки железной дороги нам сообщили, что там появилась вражеская воинская часть. Её удалось разоружить.

Чтобы выиграть время и дождаться обещанного подкрепления, штаб белых 29 октября предложил перемирие якобы для выработки условий мира. Контрреволюцию поддержал Викжель — Всероссийский исполнительный комитет профсоюза железнодорожников, находившийся во власти меньшевиков и эсеров. Он грозил забастовкой. Московский ревком дал согласие на переговоры, в ночь на 30 октября было объявлено перемирие. Члены московского Боевого партийного центра — Ярославский, Подбельский, Владимирский были против переговоров, заявляя, что принятие требования Викжеля о коалиционной власти означает, по сути дела, капитуляцию перед контрреволюцией.

Помню, к нам пришёл член Московского ревкома Усиевич. Он сообщил о перемирии сроком на двадцать четыре часа, объясняя его тем, что нужно, дескать, найти способ прекращения кровопролития, выработать условия заключения мира.

Меня это известие неприятно поразило: какой может быть мир с капиталистами и их прислужниками? Проволочка лишь даёт возможность врагу дождаться подкрепления, перегруппировать силы. Мне возразили: за это время и мы сможем перегруппировать силы, подтянуть к позициям новые отряды красногвардейцев... Мы заспорили. Всё же решили, что следует подчиниться Московскому ревкому. Но тут представитель анархистов работник штаба Ермолаев категорически заявил:

— Мы не желаем выполнять такое указание центра, не признаём перемирия! И вам, членам ревкома, не удастся осуществить это предательство! Если будете стоять на своём, мы арестуем вас и сами будем руководить восстанием! — И чтобы его слова были более убедительными, он выхватил из кобуры револьвер.

Члены ревкома спокойно сидели на своих местах, укоризненно глядели на разбушевавшегося товарища. Пошумев немного, Ермолаев притих. А мы как ни в чём не бывало продолжали обсуждать создавшееся положение. И, решив подчиниться постановлению Московского ревкома, указали, что мир может быть подписан лишь при условии передачи власти Советам и дальнейшего вооружения рабочих. «Рабочий класс должен выйти из этой борьбы полным победителем. Только на наших трупах буржуазия может восстановить своё господство», — писали мы в резолюции.

С этим решением меня направили в Московский партийный центр. Под градом пуль я добралась до Скобелевской площади, вошла в Моссовет. На лестнице Емельян Ярославский разговаривал с солдатами. Когда я рассказала ему о нашем решении, он произнёс:

— От вашего района я другого и не ожидал, там крепкие большевики.

Полезно вспомнить, какую тактику рекомендовал нам Ленин. Он указывал, что все переговоры есть не что иное, как дипломатическое прикрытие военных действий. Единственно правильный путь, считал он, уничтожить колебания колеблющихся и стать решительными. «Нужно прийти на помощь москвичам, и победа наша обеспечена» [3], — говорил Ленин. Он подчёркивал, что Викжель не имеет опоры в массах, что массы сбросят его.

Нельзя было нам начинать переговоры в то время, когда уже наметилась победа. Это и вызвало крайнее возмущение рабочих и солдат.

Московский партийный центр стоял на ленинских позициях.

Революционные войска победили!

Под вечер перестрелка в городе затихла. Однако ненадолго. Юнкера, перегруппировав свои силы, нарушили перемирие и по всему фронту перешли в наступление. Закалённые в сражениях, солдаты-двинцы дали отпор врагу, проникли в район телефонной станции и выгнали оттуда юнкеров. Но красногвардейцы Пресни были выбиты из своих позиций внезапными атаками белых. К нам в штаб от них прибежали два бойца с просьбой немедленно помочь.

Все штабные резервы на двух грузовиках мы отправили к пресненцам, на третьем я вместе с нашими санитарками помчалась подбирать убитых, оказывать помощь раненым. И здесь наши девушки проявили себя как настоящие героини.

Трещал пулемёт, всё выло и стонало вокруг, во дворе пресненского штаба грохотала пушка. Солдаты, рабочие уже не одни сутки сражались без передышки. Сменённые товарищами, они, добравшись до штаба, валились на пол и тут же засыпали. Мы осторожно ходили по комнатам, перешагивая через спящих. Отдохнув немного, быстро похлебав горячего супа или выпив стакан чая, красногвардейцы вновь спешили на позиции...

И вот красные отряды перешли в наступление в районе Бронной и Никитских ворот. Из окон домов, чердаков, с крыш — отовсюду стреляли в нас. Приходилось идти и в штыковые атаки.

В разгар боёв к нам прибыли отряды нижегородских рабочих и солдат во главе с большевиком Иваном Батышевым. И всё же сил было недостаточно, чтобы одолеть врага. Ревком обращался к завкомам и боевым тройкам за подкреплением. Вот какие воззвания сочиняли члены ревкома:

«Военно-революционный комитет извещает и категорически требует революционный комитет Двинской обмундировочной мастерской немедленно прислать сколько могите сил в район немедленно.

Комиссар Военно-революционного комитета. Тов. Ком. Ермолаев. За секретаря Лисовский. П. С. Силы необходимы не позже, как к 5 часам утра количеством желательно не менее как 100 человек».

Красные отряды медленно, но неуклонно продвигались вперёд. Вот уже Тверская улица от Триумфальных ворот до самого центра в наших руках, хотя из прилегающих переулков постреливают белые. Страстная площадь ещё под огнём врага, и проникнуть к Московскому Совету не просто — приходится перебегать от дома к дому с риском для жизни.

Наши отряды перемешались. Где пресненцы, где бутырцы, трудно было понять. Тут же оказались отряды из других районов. Каждый вёл наступление по своему усмотрению, но огневое кольцо вокруг белых сжималось. И чем острее развёртывалась борьба, тем активнее включались в неё солдаты и рабочие. Оружия становилось всё больше, теперь уже каждый имел винтовку.

Мы пережили ещё один тревожный вечер: в ревком пришло донесение, что по железнодорожной ветке, находившейся в тылу нашего района, движется эшелон с казаками, якобы для поддержки юнкеров. Мы послали разведчиков на товарную станцию, установили наблюдение за подвижным составом. Оказалось, пришёл эшелон с солдатами 55-го стрелкового полка из села Павловского в распоряжение Московского ревкома. В театре «Олимпия» началось ликование.

Революционные части с боями освобождали каждый дом, переулок, продвигаясь к Театральной площади, к гостинице «Метрополь», к Кремлю. 30 октября два наших отряда вышли на Театральную площадь, захватили Большой и Малый театры. В тот же день один из отрядов нашего района под командой рабочего-большевика Квесиса занял исходные позиции во дворе дома на Большой Дмитровке (ул. Пушкина) и повёл наступление на гостиницу «Метрополь». Её охраняли два броневика с пулемётами. Наступающие красногвардейцы обстреливали гостиницу из окон Малого театра. Отряды под командой Квесиса и Ростовцева ночью после атаки заняли гостиницу.

На рассвете 31 октября на Театральной площади сотрудники Красного Креста подобрали убитых и раненых. В тот же день после продолжительных боёв была взята наконец телефонная станция в Милютинском переулке (ул. Мархлевского).

Перед решающим штурмом цитадели белых партия собрала мощные боевые силы. Две роты революционных солдат прибыли из Минска. ЦК партии направил в Москву два отряда красногвардейцев и кронштадтских моряков. Одним из отрядов балтийцев командовал матрос Анатолий Железняков, впоследствии легендарный герой гражданской войны. Подошли части Красной гвардии во главе с М. В. Фрунзе из Иваново-Вознесенска, отряды из Тулы, Владимира, Кольчугина, Коврова.

Красногвардейцы дрались с невиданной отвагой, обращали в бегство крупные офицерские части. В стане врагов началось разложение, офицеры и юнкера стали разбегаться, срывая с себя погоны. К концу дня 1 ноября контрреволюционное гнездо — Городская дума — было окружено красногвардейцами. В 5 часов дня 2 ноября белые капитулировали. 3 ноября был взят Кремль. В результате семидневных упорных боёв в Москве установилась Советская власть.

И вот я держу в руках первый номер «Известий Московского Военно-революционного комитета», читаю приказ всем войскам:

«Революционные войска победили. Юнкера и „белая гвардия“ сдают оружие. Комитет общественной безопасности распускается. Все силы буржуазии разбиты наголову и сдаются, приняв наши требования.

Вся власть — в руках Военно-революционного комитета.

Московские рабочие и солдаты дорогой ценой завоевали всю власть в Москве.

Все на охрану завоеваний новой рабочей, солдатской и крестьянской революции!

Враг сдался.

Военно-революционный комитет приказывает прекратить всякие военные действия (ружейный, пулемётный и орудийный огонь)...»

Я читаю, и слёзы застилают мне глаза. Да, дорогой ценой... Вечная память павшим борцам за дело рабочего класса! Победа! Победа! Теперь — за мирный труд, не медля ни минуты!

Мы не думали тогда, что до мирного труда ещё далеко, что впереди долгие годы суровой и беспощадной гражданской войны...

В заключение этой главы хочу сказать несколько слов об одном из руководителей восстания в Москве, секретаре Московского комитета партии Василии Матвеевиче Лихачёве. Он направлял меня на работу в Бутырский район Москвы. С ним я встречалась на заседаниях МК партии, членом которого я была, на общегородских собраниях и на собраниях в районе.

— Ваш район я часто посещаю потому, что был здесь на подпольной работе и знаю, что этот район трудный, — сказал мне как-то Лихачёв.

В предоктябрьские дни Лихачёв проявил себя как боевой организатор масс. После того как было получено письмо В. И. Ленина «Советы постороннего», Лихачёв горячо призвал к подготовке восстания в Москве. В боевые дни Октября он приходил на заседания Бутырского и Сущёвско-Марьинского райкомов, давал нам указания, оказывал помощь.

Образ пламенного революционера всегда будет жить в моём сердце.

За мир

Известно, что в драматический период нашей истории, когда молодая Советская республика боролась за заключение тяжелейшего Брестского мира, В. И. Ленину пришлось столкнуться с серьёзной оппозицией «левых коммунистов».

Московское областное бюро партии тогда возглавляли «левые коммунисты»: Бухарин, Осинский, Ломов, Стуков, Сапронов и другие. Оно выступило против Брестского мира, приняло резолюцию о недоверии Центральному Комитету, объявило, что даже считает целесообразным «идти на возможность утраты Советской власти, становящейся теперь чисто формальной».

— Чудовищно! — воскликнул Владимир Ильич, ознакомившись с этой резолюцией. — Своими «левыми» фразами о жертвах, приносимых якобы в интересах международной революции, «левые» на деле прикрывают пораженческую позицию.

Оппозиционеры делали всё от них зависящее, чтобы речи и статьи Ленина, разъясняющие необходимость немедленного заключения мира, не доходили до партийных масс. «Левые коммунисты» запрещали агитаторам и пропагандистам рассказывать на заводах и в казармах о позиции ЦК партии и точке зрения Ленина.

Большинство коммунистов Сущёвско-Марьинского района поддерживало ленинскую линию. Я не сомневалась в правоте Владимира Ильича и всюду агитировала за мир во что бы то ни стало, пусть тяжёлый, но мир, который так был необходим нашим рабочим и крестьянам для передышки, для того, чтобы страна могла собраться с силами.

В разгар дискуссии о мире я узнала, что ЦК партии и Советское правительство переехали в Москву. Для меня это было большой радостью. Теперь я получила возможность слышать Владимира Ильича, старалась сама не пропустить ни одного его выступления и звала на них колеблющихся. А выступал Ленин часто. На следующий день после приезда в Москву он произнёс речь о текущем моменте на заседании Моссовета. Затем я слушала Ленина в Алексеевском манеже. Владимир Ильич выступал на IV Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов, открывшемся 14 марта. Когда я узнала, что на собрании московского партийного актива по вопросу о Брестском мире будет выступать Ленин, я позвала на это собрание Аболя. Бывший рабочий Военно-артиллерийского завода, в первые дни революции он стал комиссаром милиции, потом входил в ВЧК. Он считался одним из активнейших членов нашего райкома партии. Однако и он не понимал необходимости заключения Брестского мира.

— Как же так? — с горечью говорил он. — Мириться с врагом, который принёс столько вреда, захватил такие большие территории! Да лучше погибнуть в сражении! И если поднять на врага всех...

У входа в зал мы столкнулись с Лениным.

— Здравствуйте, Таня! Как вам живётся в Москве, почему не придёте к нам на чашку чая? — обратился ко мне Владимир Ильич. — Мы с Надюшей вспоминаем вас. Не забыли парижской эмиграции?

— Одно дело — в Париже, другое — здесь, — ответила я. — Могу ли отрывать вас от неотложных дел?

— Иногда отдыхаем, как и все. Вы что сейчас делаете? Секретарствуете в районе? Очень хорошо. Что говорят рабочие о мире?

Я ответила честно:

— У нас в районе некоторые против...

— А вы сами?

— Я — за мир.

— А ваш райком.

— Райком тоже. И исполком. Проголосовали: пять человек были против, один воздержался. Мы выразили доверие Совнаркому, послали вам приветствие. Но есть отдельные активисты, даже из рабочих... Вот, например, товарищ Аболь. Познакомьтесь...

Владимир Ильич живо обернулся к моему спутнику:

— Это вы, товарищ Аболь? Очень приятно. Ваши рабочие готовы сейчас же в бой? Так ли это? Вы точно знаете это, сами проверили? Вы посчитали, сколько у вас пулемётов, винтовок? Вероятно, меньше, чем резолюций.

Аболь смутился. Слова Ленина заставили его задуматься. Он всё же сказал:

— Да, действительно, Владимир Ильич, вы правы, с вооружением у нас негусто, но зачем же становиться на колени перед Германией?

— А знаете ли вы положение на фронте? — продолжал Ленин. — Народ адски устал от войны. Фронт развален, солдаты массами уходят с фронта, и никто не может их остановить. Своей армии мы ещё не создали. Германские империалисты отлично знают о нашем положении. Как можно в таких условиях заключить выгодный для нас мир? Можем ли мы продолжать войну? Не значит ли это, что мы ставим свой временный престиж выше самого существования Советского государства?

Только Владимир Ильич, зная, что ему ещё предстоит выступать перед всеми по тому же вопросу, мог потратить столько сил на убеждение одного человека.

Я сказала:

— Мы вас внимательно будем слушать, Владимир Ильич.

— Да, да, конечно, я подумаю, — присоединился ко мне Аболь.

На активе Ленин горячо и убедительно говорил о необходимости передышки, которая позволит создать Красную Армию, способную защитить страну от врагов.

— Ну что, каково впечатление? — спросила я Аболя после выступления Владимира Ильича.

— Огромное, — ответил Аболь. — Знаете что, Татьяна Фёдоровна, поедем отсюда прямо на наш завод.

Я согласилась. На собрании заводской парторганизации Аболь подробно рассказал всё, что слышал.

— Я проникся убеждением, что правда на стороне Владимира Ильича, — заявил он.

И собрание единодушно одобрило линию Ленина.

А что с образованием?

Лишь только отгремел Октябрь, как мы все, кто боролся за его победу, принялись строить новую жизнь. Перед нами наряду с такими неотложными делами, как переселение рабочих в квартиры буржуев и забота о хлебе насущном, встал вопрос о культуре, и прежде всего о народном образовании. Огромная масса населения страны не умела читать и писать. Хотя в царской России и существовал формально закон об обучении малолетних в начальных школах, большинство рабочих, особенно женщин, были неграмотными. Не все могли посещать воскресные школы и классы для рабочих, да и власти не одобряли их создание, частенько закрывали под предлогом «неблагонадёжности».

А тяга рабочих к учению была огромной. Великий русский учёный И. М. Сеченов, читавший курс лекций на Пречистенских рабочих курсах, рассказывал:

— Сильное впечатление получилось и от аудитории, слушавшей с какой-то жадностью простую и ясную речь своего профессора. Ещё большим уважением я проникся к этой аудитории, когда узнал, что некоторые рабочие бегут на эти лекции по окончании работ на фабрике, из-за Бутырской заставы...

Мне было поручено заняться делом народного образования в Сущёвско-Марьинском районе. Но на первых порах это оказалось нелегко. Сразу после Октября часть интеллигенции, в том числе многие учителя, саботировали мероприятия Советской власти. Руководство всероссийским учительским союзом (ВУС), объединявшим около семидесяти пяти тысяч учителей, находилось в руках кадетов, эсеров и меньшевиков. ВУС призывал исключать из союза тех, кто признаёт Советскую власть. Началась травля честных, преданных народу учителей. Были исключены из ВУСа, как большевички, сёстры Вера Рудольфовна и Людмила Рудольфовна Менжинские. В отношении самого наркома просвещения ВУС вынес решение: «Лишить А. В. Луначарского общественного доверия и уважения».

Условия работы учителей были крайне тяжёлыми: школьные помещения не отапливались, учебников не хватало, заработная плата преподавателям выплачивалась неаккуратно, паёк им выдавали скудный.

Что делать? Как разъяснить учителям настоящие причины трудностей? Как привлечь их на сторону Советской власти? Эти вопросы очень тревожили меня. За советом я пошла к Н. К. Крупской. Рассказала ей, что мы решили провести районную учительскую конференцию о задачах народного образования. Надежда Константиновна одобрила мою идею и даже согласилась выступить с первым докладом. Мы создали организационную комиссию, выработали повестку дня, программы работы секций и т. д.

Утром 15 мая, в день, когда должна была начаться учительская конференция, шло заседание Московской партийной конференции, делегатом которой была и я. Владимир Ильич делал доклад о текущем моменте. В перерыве я подошла к нему и сказала, что никак не могу дозвониться к Надежде Константиновне на работу. Домой же звонить не решаюсь.

— Не звоните: она нездорова, — ответил Ленин.

— Как жаль! — вырвалось у меня. — Ведь её докладом должна открыться сегодня учительская конференция.

— Всё это так, — услышала я в ответ, — но разве одна Надежда Константиновна должна выступать у вас? Сделайте первый доклад сами.

— Что вы, Владимир Ильич! Разве я могу заменить Надежду Константиновну?

— Не горюйте, а лучше готовьтесь к докладу, — сказал Ленин.

Я отошла, расстроенная. Он окликнул меня:

— Товарищ Таня! Где будет конференция, когда начнётся?

Я ответила, что в 6 часов вечера в кинотеатре «Олимпия», на Александровской улице, в доме № 26 (теперь Октябрьская, в районе Марьиной рощи). Владимир Ильич записал адрес.

...Время приближалось к назначенному часу. Кинотеатр «Олимпия» постепенно заполнялся людьми. В 5 часов 50 минут в зале появились Ленин и Крупская. Подбежала я к ним, чтобы поблагодарить, спросила о здоровье Надежды Константиновны.

Она ответила:

— Болела, болею, сейчас мне лучше, но выступить не смогу.

На конференцию кроме учителей пришли и приглашённые нами члены родительских комитетов, рабочие, красноармейцы, командиры войсковых частей, расположенных в нашем районе. Все они восторженно приветствовали Владимира Ильича. Он быстро пошёл к трибуне. Несколько минут терпеливо ждал, пристально всматриваясь в лица собравшихся. Аплодисменты не умолкали. Обратившись к президиуму, Ленин жестом показал, что пора приступать к делу.

Речь Ленина, к сожалению, не была записана. Буквально передать её содержание не могу. Но основное помню и теперь.

Ничего не скрывая, Владимир Ильич говорил о тяжёлой международной обстановке и трудном внутреннем положении Советской республики, о неслыханной разрухе, вызванной войной, о том, что рабочие и крестьяне испытывают нехватку подчас в самом необходимом. Обращаясь к учителям, Ленин напомнил, что империя Романовых триста лет угнетала народы России, держала их в нищете, темноте и невежестве.

Ленин заверил, что Советское правительство примет все меры, чтобы в пределах имеющихся возможностей улучшить положение школьного дела, призвал учителей к дружной работе с Советской властью. Он изложил программные принципы большевистской партии в области народного образования. Говорил Владимир Ильич спокойно, с уважением и доверием к собравшимся. Слушали его очень внимательно.

Три дня обсуждались доклады. Учителя совместно решали, как наладить работу школ.

На третий день всё же выступила Надежда Константиновна по вопросу о внешкольном воспитании детей. Она ещё не совсем оправилась от болезни, говорила тихо, слабым голосом. Все присутствующие ловили каждое её слово, тишина была абсолютная.

После докладов большинство учителей стали записываться в секции, активно в них работали.

В мае восемнадцатого года мы приступили к организации летних колоний для отдыха детей в более благополучных в продовольственном отношении районах. Свыше тысячи учащихся вместе с педагогами были отправлены в Борисоглебский уезд в имения бывших помещиков.

Сразу после Октября на фабриках и заводах открылись клубы, начали работать литературно-художественные кружки, музыкально-театральные студии. Рабочая молодёжь жадно тянулась к свету, знаниям, к культуре.

Участники первой конференции Пролеткульта под влиянием Богданова и Лебедева-Полянского в сентябре восемнадцатого года приняли резолюцию, в которой говорилось об автономности Пролеткульта от Советского государства и партии. Это шло вразрез с ленинскими взглядами на социалистическую культуру.

Ленин самым решительным образом отверг попытки выдумывать особую пролетарскую культуру. Социалистическая культура должна явиться закономерным развитием тех запасов знаний, которые человечество выработало на протяжении всей истории. Так учил Ленин.

Н. К. Крупская, 3. П. Кржижановская и Л. Р. Менжинская посоветовали мне выступить на первой конференции Пролеткульта. Я рассказывала о том, как действуют клубы и студии в нашем районе, что в райкоме мы обсуждали работу курсов Пролеткульта, что благодарим за помощь в организации художественной самодеятельности на предприятиях района, но считаем необходимым предостеречь наших интеллигентов: пусть они не выдумывают какую-то особую пролетарскую культуру.

В сентябре восемнадцатого года я зашла к Надежде Константиновне посоветоваться о том, как вести культурную работу на фабриках и заводах.

— Присмотритесь к настоящим мастерам искусства, — сказала она, — и проследите, как они работают. Пролеткультом руководят Богданов, Лебедев-Полянский, они не всегда ведут правильную линию. Говорят, в Питере хотели закрыть Александринский театр на том основании, что искусство театра якобы не пролетарское... Владимир Ильич очень интересуется Пролеткультом и волнуется, когда я посвящаю его в то, как идут дела. «С извратителями марксизма воевать будем, не щадя живота», — говорит он.

— Не создать ли нам семинар для более глубокого изучения марксистско-ленинских взглядов на культуру? — спросила я Крупскую. — В нашем районе передовые рабочие интересуются этим вопросом.

— Это было бы неплохо, — ответила Крупская.

В первую годовщину Октябрьской революции на Б. Дмитровке, в доме № 15а , Московский Пролеткульт поставил пьесу Верхарна «Восстание». Ленин и Крупская заехали к нам, просмотрели часть инсценировки. Я сидела рядом с ними, видела, с каким чувством наблюдали они за зрителями, горячо воспринимавшими революционные сцены.

В помещении кинотеатра «Олимпия» мы устроили смотр работ наших студийцев. Об этом узнала Н. К. Крупская и приехала к нам. Я постоянно во всех своих делах находила у неё поддержку.

Роковая пятница

Пятница у нас в Московском комитете партии считалась самым боевым днём недели. Центральный Комитет обязал всех партийных и советских руководителей не только учить рабочих, солдат и крестьян, но и самим постоянно учиться у них, решать все важные вопросы вместе с массами. Он требовал, чтобы члены ЦК, наркомы, руководители различных организаций не реже одного раза в неделю выступали на предприятиях, в клубах, на массовых собраниях с докладами на злободневные политические темы. МК постановил проводить такие собрания по пятницам.

В пятницу 30 августа 1918 года я пришла на расширенное заседание бюро МК. Тогда секретарём МК был Загорский.

— Сообщите, пожалуйста, на каких предприятиях предполагаются митинги, кого ожидаете в гости? — спросил он секретарей райкомов перед началом бюро. Секретарь Замоскворецко-Даниловского райкома сообщил:

— На заводе Михельсона созывается митинг, по просьбе рабочих должен приехать Владимир Ильич.

— Как?! — встрепенулся Загорский. — Ведь было решение МК, чтобы Ленин временно воздержался от выступлений на массовых собраниях! В прошлую пятницу он не послушался, выступал с речами в Алексеевском народном доме и Политехническом музее. Прошу вас, — обратился ко мне Загорский, — соедините меня, пожалуйста, по телефону с Владимиром Ильичём.

Я стала дозваниваться. Кто-то вызвал Загорского в другой кабинет, он бросил: «Я сейчас» — и вышел. В это время в трубке раздался голос Ленина:

— Я слушаю, кто говорит?

— Говорит Людвинская, — начала я. — По просьбе Загорского...

— И какая у него просьба, товарищ Таня?

— Да вот... Он хотел напомнить вам о решении бюро МК, чтобы вы временно не выступали на митингах... — Я хотела сказать: «В связи с участившимися случаями террористических актов врагов революции», но Ленин прервал меня:

— Что? Вы хотите прятать меня в коробочке, как буржуазного министра?

Вошёл Загорский, бросился к телефону. Я передала ему трубку. Из его реплик и по выражению лица можно было понять, что Ленин ему тоже сказал о министре в коробочке.

— Обстановка тревожная, пролетариат должен оберегать своего вождя, — говорил Загорский. — Вот на бюро выслушаем ваши возражения... Пожалуйста, приезжайте, мы ждём вас. Завтра? Хорошо, обсудим ещё раз этот вопрос в вашем присутствии. А сегодня просим на митинги не ездить.

Разговор продолжался минуты три. Загорский молча подержал трубку, убедился, что Ленин разговор закончил, положил её, тяжело вздохнул.

— М-да... Уговорить трудно. Заедет к нам завтра. Говорит, отказаться от выступления на заводе не может, во-первых, потому, что обещал рабочим быть у них на собрании, во-вторых, считает принципиально важным в настоящее время выступать на рабочих собраниях. Положение в стране, говорит, серьёзное, задачи сложные, и надо решать их вместе с массами.

Мы уже знали о злодейском убийстве в Петрограде Урицкого. Конечно, знал об этом и Владимир Ильич, но его это не остановило. В ту роковую пятницу, 30 августа, Ленин выступал в Басманном районе с речью «Две власти (диктатура пролетариата и диктатура буржуазии)», затем поехал на завод Михельсона и произнёс речь на эту же тему в гранатном цехе.

И когда после окончания митинга Владимир Ильич подходил к машине, эсерка Каплан трижды выстрелила в него. В тяжёлом состоянии Ленина привезли домой, он ещё нашёл в себе силы подняться по крутой лесенке на третий этаж. Немедленно приехали Свердлов, Вера Михайловна Бонч-Бруевич, профессор Минц.

Ранение было серьёзным. Несколько дней врачи боролись за жизнь вождя революции.

Вечером мы снова собрались в МК. Невыносимо тяжело было на душе. Всех нас охватила глубокая тревога... В те дни я искала встречи с Надеждой Константиновной. Мне казалось, что на людях ей будет легче переносить беду. Идти в Кремль, на квартиру, или звонить по телефону, выражать сочувствие было неудобно. Я справлялась в Наркомпросе, заезжала ли Крупская, старалась застать её там. Она явилась на работу, когда опасность уже миновала, пришла на короткое время — предстоял переезд Владимира Ильича в Горки.

По её лицу, всегда такому приветливому, на этот раз бледному и суровому, я поняла, что довелось пережить этой женщине. Я знала о её большом самообладании и верила, что она все свои силы положила на то, чтобы помочь Владимиру Ильичу, подбодрить его. Она позже вспоминала:

— Когда я вошла к себе в дом, в квартире было много какого-то народу, на вешалке висели какие-то пальто, двери непривычно были раскрыты настежь. Около вешалки стоял Яков Михайлович Свердлов, и вид у него был какой-то серьёзный и решительный. Взглянув на него, я решила, что всё кончено. «Как же теперь будет?» — обронила я. «У нас с Ильичём всё сговорено», — ответил он. «Сговорено, — значит, кончено», — подумала я. Пройти надо было маленькую комнатушку, но этот путь мне показался целой вечностью. Я вошла в нашу спальню. Ильичёва кровать была выдвинута на середину комнаты, и он лежал на ней бледный, без кровинки в лице. Он увидел меня и тихим голосом сказал минуту спустя: «Ты приехала, устала. Поди ляг». Слова были несуразны, глаза говорили совсем другое: «Конец». Я вышла из комнаты, чтобы его не волновать, и стала у двери так, чтобы мне его лицо было видно, а меня бы он не видел. Когда была в комнате, я не заметила, кто там был, теперь увидела: не то вошёл, не то раньше там был — около постели Ильича стоял Анатолий Васильевич Луначарский и смотрел на Ильича испуганными и жалостливыми глазами. Ильич ему сказал: «Ну, чего уж тут смотреть...»

Долгое время я была в тревоге за жизнь Владимира Ильича, с этой мыслью ложилась спать, с нею вставала. Нам, партийным работникам, всюду задавали один и тот же вопрос: «Как Ленин?» С особой силой в эти дни мы почувствовали, как велика любовь рабочего класса к своему вождю. В газетах печатали бюллетени о состоянии его здоровья, чтением очередного бюллетеня мы начинали каждый рабочий день.

Наконец 18 сентября к всеобщей радости Владимир Ильич сделал приписку к врачебному бюллетеню:

«На основании этого бюллетеня и моего хорошего самочувствия покорнейшая моя личная просьба не беспокоить врачей звонками и вопросами».

Ещё 4 сентября 1918 года в «Известиях ВЦИК» было опубликовано сообщение: «Вчера по постановлению ВЧК расстреляна стрелявшая в тов. Ленина правая эсерка Фанни Ройд (она же Каплан). Приговор привёл в исполнение комендант Московского Кремля Павел Дмитриевич Мальков».

Надо всё предусмотреть

Наступил девятнадцатый год. Время было тревожное. Москвичи сидели на голодном пайке, жили в холодных, нетопленных домах. Мы узнавали, что ВЧК раскрывала контрреволюционные заговоры, обезвреживала террористов, вылавливала бандитов, действовавших на полуосвещённых, заваленных снежными сугробами улицах.

Но особенно волновали нас известия о положении на фронтах гражданской войны. Питеру угрожал Юденич; деникинцы захватили Орёл, подбирались к Туле; на Дону и Северном Кавказе хозяйничал генерал Краснов; на Украине — Рада; петлюровцы, махновцы и другие банды преследовали продармейцев и местных активистов. На Урале также шла гражданская война, Колчак теснил Красную Армию на запад, рвался к Самаре. Неспокойно было и на Севере, у Белого моря...

Порой закрадывалась в душу тревога: хватит ли у нас сил, отобьёмся ли? Слишком уж сжималось вражеское кольцо вокруг Страны Советов...

В райкоме появился телефон, и вот однажды позвонил секретарь МК партии Загорский:

— Приходи ко мне к одиннадцати, есть очень важное дело.

Я пришла чуть раньше в кабинет Загорского и застала там Лихачёва, Пятницкого, Шварца и представителя финансового отдела Моссовета (фамилию забыла).

— Дзержинский дал список, велел вас созвать, — сообщил Загорский. — Подождём Феликса Эдмундовича.

Ровно в назначенное время пришёл Дзержинский. Он обратился к нам:

— Сообщение моё покажется вам несколько странным и неожиданным. Здесь собрались товарищи, имеющие немалый стаж подпольной работы в царское время. Положение на фронтах вам известно, мы уверены, что отобьёмся. Но мы должны быть готовы к худшему. Враг не должен застать нас врасплох.

У меня сердце дрогнуло, я широко раскрыла глаза, уставилась на Дзержинского. Он продолжал:

— Владимир Ильич предложил нам подготовиться к созданию в Москве подпольной организации большевиков на случай чрезвычайных обстоятельств. Вы — члены специальной комиссии, которую выделил МК. Председателем назначен товарищ Пятницкий. Конечно, у каждого из вас есть опыт, поэтому я лишь позволю себе напомнить, что в первую очередь вам следует подобрать подпольщиков, позаботиться о снабжении их паспортами, о подпольной типографии, явочных квартирах, о материальных средствах... Словом, комиссия должна иметь подробный план своей работы и немедленно начать его осуществление. Мы поможем вам не только советом, но и делом...

Помолчав немного, Дзержинский добавил:

— Партия мобилизует все силы на организацию победы, но обстановка обязывает... Нечего и говорить, что дело это совершенно секретное, хотя бы даже во избежание паники.

Я постепенно успокоилась: что ж, надо так надо. Даже если белякам удастся на некоторое время овладеть столицей, земля будет гореть у них под ногами. Дело партии Ленина не погибнет, мы будем сражаться и в конце концов уничтожим врага. Но надо всё предусмотреть.

Вскоре я узнала о комитете обороны Москвы. Возглавил его Дзержинский. Он ежедневно час-полтора уделял нашей комиссии. Работали мы оперативно, вербуя нужных нам людей. Организовали тройки и пятёрки подпольщиков, которые лишь знали друг друга, но не более. Во всех районах Москвы появились тайные типографии с печатниками, наборщиками. В виде репетиций мы набирали и тут же разбирали листовки. У меня хранились адреса явочных квартир, у Лихачёва — списки и адреса коммунистов, которые должны были оставаться в Москве. Были разработаны графики наших дежурств, подобраны сигналы и шифры.

Чем хуже складывалось положение на фронтах, тем яростнее мы трудились, подготавливая большое, разветвлённое подполье. В одной тайной квартире наладили размножение директив подпольного центра. Е. Д. Стасова помогла нам обзавестись необходимыми документами, главным образом паспортами на чужое имя. Я опять готовилась переменить фамилию.

В найденные для подполья квартиры мы заранее вселяли подобранных нами товарищей, чтобы к ним привыкли соседи. Явочные пункты устраивали в местах, куда ходило много народу, чтобы потом не возбуждать подозрения. В Таганском районе, например, явочный пункт устроили у коммуниста-сапожника. Он уже не работал по специальности, но по нашему указанию вернулся к своему ремеслу, расположился на улице у своей квартиры, принимая заказы на мелкий ремонт обуви.

Действуя по всем правилам конспирации, мы организовали подпольные комитеты во всех двенадцати районах Москвы и подпольные ячейки на крупных предприятиях. Комиссия приступила к подготовке в случае необходимости мер по развёртыванию массовой партизанской борьбы в Подмосковье.

Чтобы обеспечить подполье материальными средствами, в Монетном дворе для нас напечатали бумажные деньги царского времени. Сторублёвки — «екатеринки» — мы уложили в оцинкованные ящики, передали купцу по происхождению, нашему товарищу Н. Е. Буренину, он закопал их в Лесном под Питером. Оформили документ, что Буренин является владельцем гостиницы «Метрополь», это нам бы очень пригодилось...

Вся страна отчаянно боролась с контрреволюцией и иностранной интервенцией. Для мобилизации масс на отпор врагу были проведены партийные недели. Рабочий класс единодушно поднимался на защиту Советской власти. В одной лишь Москве за неделю вступили в партию 14 580 человек, а всего по центральным губерниям — свыше двухсот тысяч. И это — в самое тяжёлое время для молодой Страны Советов, когда вместе с партбилетом каждый, способный носить оружие, получал винтовку и шёл в бой.

Июньский пленум ЦК РКП(б) принял написанное Лениным письмо: «Все на борьбу с Деникиным!» Оно всколыхнуло страну. Видя могучий порыв народа, вставшего на защиту Родины, я думала: «А не напрасно ли мы трудимся?»

Покатились разбитые белые банды на юг и восток, Красная Армия стала одерживать победу за победой. Все вздохнули с облегчением. Встречая Лихачёва, я радовалась:

— Ну как, товарищ Влас, не пора ли свёртывать наше подполье?

— Да уж придётся, — отвечал Лихачёв, один из опытнейших подпольщиков партии. — И, как говорится, слава богу.

Где-то под осень Надежда Константиновна пригласила меня по делам просвещения к себе в Кремль. Она недавно прибыла из большой агитационной поездки. Летом, когда деникинцы ещё были у Курска, она выехала в приволжские сёла и города на агитпароходе «Красная звезда». Агитаторы провели огромную работу по укреплению Советской власти на местах, расширению связей центра с местными органами власти. На каждой остановке Крупская выступала перед трудящимися.

А фронт гремел совсем недалеко, легендарный комдив Азин встречался на пароходе с Крупской в перерывах между боями, которые вели его полки.

Ленин волновался за Надежду Константиновну, с оказией передавал ей записки.

Я отметила себе, что Крупская заметно осунулась, на её лице видны следы усталости. Но она увлечённо рассказывала о своей поездке, с большим интересом расспрашивала меня о московских делах.

Пришёл Владимир Ильич, весёлый, оживлённый, обратился ко мне:

— Ну, подпольщица, расскажите-ка нам, удалось ли вам подготовиться к переходу на нелегальное положение?

— Всё сделали, Владимир Ильич, — ответила я и стала подробно рассказывать. Ленин слушал внимательно, с серьёзным выражением лица.

— Всё это, конечно, хорошо. Но ещё лучше, что нам не пришлось воспользоваться плодами ваших трудов.

Вот какой критический момент пережили мы в незабываемом девятнадцатом году.

Нападение

Никогда и нигде, ни в одной семье я не встречала той, я бы сказала, полной гармонии взаимоотношений, как у Владимира Ильича и Надежды Константиновны.

Исключительную заботу проявлял Ленин о здоровье Крупской. Узнав от лечивших её врачей, что она больна крайне тяжёлой болезнью и требуется хирургическое вмешательство, Владимир Ильич стал изучать по книгам, что представляет собой её заболевание. Лично убедившись, что операция нужна, он дал согласие. Операция прошла успешно. Владимир Ильич часами сиживал у постели жены, внушал веру в благополучный исход операции и непременное выздоровление.

Врачи порекомендовали Крупской временно прекратить работу. Ей нужен был полный покой и свежий воздух. Но куда же ей поехать? Подмосковных санаториев тогда ещё не было. После долгих поисков остановились на лесной школе, расположенной в Сокольническом парке. Приняв это предложение, Владимир Ильич поехал посмотреть, не помешает ли Надежда Константиновна детям. Он был приятно удивлён, узнав, что там Крупскую уже ждали, приготовили для неё большую комнату. Помощник заведующего школой по хозяйственной части сказал:

— Товарищ Крупская заслужила жить во дворце, она для рабочих ничего не жалела. Я давно её знаю, ведь я путиловец. Она преподавала у нас в Питере в воскресной школе за Нарвской заставой, я сам у неё учился.

Владимир Ильич внимательно посмотрел на него:

— Вот, по старому знакомству, очень прошу поместить Надежду Константиновну так, чтобы ей было хорошо и спокойно, ей надо отдохнуть. А спокойно отдыхать она сможет только тогда, когда будет твёрдо уверена, что ничего не отняла у детей.

Владимир Ильич выбрал для Надежды Константиновны небольшую комнату с отдельным ходом. Как бы ни был загружен работой Ленин, он старался почаще навещать Крупскую, привозил ей что-нибудь из продуктов, из того скудного пайка, который получали они наравне со всеми москвичами. Вместе с ним иногда приезжала Мария Ильинична или кто-нибудь другой из товарищей.

В лесной школе учились и жили на полном пансионе в большинстве сироты — дети погибших на фронтах гражданской войны. Они не знали родительской ласки, и, когда приезжал Владимир Ильич, ребята немедленно окружали машину, сопровождали Ленина до крылечка, и он задерживался, чтобы побеседовать с ними.

Когда директор школы укорял за это детей, Ленин говорил:

— Ничего, пусть, они не мешают. Я люблю ребятишек.

Однажды вечером Ленин собрался в Сокольники навестить Надежду Константиновну.

— Разреши мне поехать с тобой, — попросила Мария Ильинична Ульянова. Ленин сказал:

— Буду рад компании.

Владимир Ильич всюду ходил и ездил без охраны. Известно, что чекисты следовали за Лениным, готовые прийти на помощь в любую минуту. А уж когда он садился в автомобиль, рядом с ним всегда был чекист для личной охраны. Ленин сердился, но подчинялся, когда ему напоминали, что таково указание ЦК.

Шофёр Гиль подал машину, известный москвичам чёрный автомобиль № 10–48, у которого, если открывали дверцу, автоматически опускалась подножка. В автомобиле уже сидел чекист Чебанов. Увидев его, Ленин сказал:

— А вот кстати и вам будет дело, товарищ... Держите-ка в руках бидон, чтобы не расплескалось молоко.

Чебанов готов был хоть чем-нибудь услужить Владимиру Ильичу, бережно принял посудину с молоком для Крупской.

Было уже 9 часов вечера, сгустилась ночная тьма, лишь кое-где тускло горели фонари. На улицах ни души. Вдруг впереди замаячили фигуры трёх человек. Они отчаянно жестикулировали, кричали:

— Стой! Стой! Стрелять будем! Стой!

Ленин приказал Гилю остановить машину.

— Наверное, проверка документов, — сказал он и нащупал в кармане кремлёвский пропуск. О заряженном браунинге, лежавшем в другом кармане пиджака, он просто не подумал.

— А ну вылазь! Да поживее! — приказал один из бандитов. Остальные навели на пассажиров пистолеты.

Ленин и Мария Ильинична вышли из машины, за ними — Гиль и Чебанов. Бандиты наскоро обшарили карманы Ленина, не узнав его, забрали браунинг, пропуск, сели в машину, укатили.

Когда шум автомобиля утих за углом, Ленин сказал, глядя с укоризной на Чебанова и Гиля:

— Ловко они нас обставили.

— Я... увлёкся этим бидоном, — виновато сказал Чебанов.

И тут все рассмеялись: как держал чекист бидон с молоком, так и вылез с ним из машины.

— Хорошо, хоть молоко сохранили, — сказала Мария Ильинична. — А вообще я рада, что встреча с бандитами прошла благополучно...

— Как же мы могли стрелять, Владимир Ильич? Вдруг задело бы вас... Ведь страшно подумать, к чему это могло привести! — оправдывался Гиль.

Шутка ли — к виску Ленина приставили револьвер! Жизнь Владимира Ильича была в смертельной опасности! Поэтому и охватило всех чувство радости, когда бандиты скрылись.

Однако надо было подумать о продолжении путешествия.

— Где-то здесь близко райсовет, — вспомнила Ульянова. — Давайте разыщем.

Искали около получаса. У парадной двери райсовета дежурил милиционер.

— Разрешите позвонить по телефону, — вежливо обратился к нему Владимир Ильич.

— Запрещено, — ответил милиционер. — И зачем звонить? Пожар, что ли? Или скорая помощь нужна?

— У нас отобрали машину, — сообщил Ленин.

— Ма-ашину? Ска-ажите, пожалуйста, они ехали в машине! — не поверил милиционер. В то время машин в Москве было очень мало, наркомы и те ездили на лошадях в фаэтонах.

— Чудак, с тобой говорит Ленин, — шепнул милиционеру Гиль, и тот вытаращил глаза. Посмотрел на кожаные куртки Гиля и Чебанова, понял, что это не обыкновенные люди, вгляделся в Ленина, узнал и тут же оробел:

— Ой, простите меня, товарищ председатель Совнаркома, не признал вас, дурья моя голова! Что же с вами случилось?

Он влетел в райсовет, сам снял трубку и стал накручивать ручку телефонного аппарата.

— Куда звонить?

— В ВЧК...

На месте оказался Петерс. Ленин взял трубку, услышал его обрадованный голос:

— Это вы, Владимир Ильич? Ну, слава богу! Что случилось? Где находитесь?

Оказывается, приехавший ранее в Сокольники управляющий делами Совнаркома Бонч-Бруевич по секрету от Крупской позвонил в ЧК и сообщил, что машина с Лениным, наверное, где-то застряла, — по времени Ленину пора бы приехать, а его нет... Петерс послал по маршруту мотоциклистов, сам обзвонил всех, поставил на ноги милицию, угрозыск, во все районы сообщил приметы автомобиля. И вот — голос Владимира Ильича!

На оперативной машине Петерс помчался по адресу, указанному Лениным, отвёз его и Марию Ильиничну в Сокольники.

По дороге Мария Ильинична оживлённо рассказывала Петерсу:

— Мы остались на тротуаре, не сразу придя в себя от неожиданности и быстроты, с которой эта история произошла. А потом громко расхохотались... Товарищ Чебанов был так смешон в обнимку с бидоном...

— Да вы уж, пожалуйста, не сердитесь на него, он спас молоко, а это большая драгоценность, — добавил Владимир Ильич.

Крупская узнала о нападении бандитов не сразу. А узнав, очень переживала — из-за поездки к ней могло произойти непоправимое несчастье.

Поздним вечером того же дня у Крымского моста Москвы постовой милиционер Олонцев и боец Латышской стрелковой дивизии Петров опознали в проезжающей машине отнятый у Ленина автомобиль, попытались его задержать. Бандиты, которые были в машине, открыли стрельбу, завязалась перестрелка. Олонцев и Петров погибли, бандитам удалось скрыться. Но убегая, они бросили автомобиль, на котором уже успели сделать несколько вооружённых ограблений.

Дзержинский приказал принять все меры к поимке и обезвреживанию опасных преступников, велел докладывать обо всех деталях розыска. Были проверены гостиницы Москвы, многие дома, где могли найти приют налётчики. Удалось установить их имена. Допрашивая бандита Павлова — он же Филиппов, он же Крылов, он же имел кличку Козюля, — Дзержинский сумел получить показания о каждом из участвовавших в этом нападении, их приметах, одежде, уловках, воровских кличках. Вожаком налётчиков был известный бандит-рецидивист Кошельков.

Мы, коммунисты Москвы, живо интересовались этим делом. Полковник И. Я. Коваль, работавший в Московском областном уголовном розыске, рассказал нам, что Кошельков прятался в одном из домов Конюшенного переулка, на квартире скупщика краденого. Эту квартиру окружили чекисты, в неё постучали. Оттуда раздался выстрел. Бандит бросил бомбу, к счастью она не взорвалась, и кинулся бежать. Ему удалось скрыться, но два его соучастника в перестрелке были убиты, двоих других задержали. На квартире обнаружили две винтовки, сотню патронов к ним, четыре нагана, два маузера, три браунинга, восемь бомб.

Сочувствовавшие большевикам граждане сообщили, что бандит Кошельков скрывается в одной из палаток Пречистенского бульвара. Но и оттуда он скрылся. Наконец особая группа чекистов и Московского уголовного розыска получила сведения, что Кошельков и другие рецидивисты готовят налёт в Щёлково и собрались для распределения ролей в одном из домов Москвы. Была устроена засада. В пять часов утра Кошельков обнаружил её, открыл стрельбу. Его ранили, схватили, обыскали. Нашли маузер, браунинг, принадлежавший В. И. Ленину, бомбу, документы и дневник.

Ни до покушений на него, ни после них Владимир Ильич никогда не боялся остановиться в пути, сойти с автомашины, пройтись, поговорить с народом. Он глубоко верил, что лишь единицы — представители умирающего класса — могут нанести ему вред. А среди трудящихся ему ничто не может угрожать.

За лениным

Хмурым вечером 18 марта 1919 года, в День Парижской коммуны, я шла к Кремлю на открытие VIII съезда РКП(б). На улицах ещё лежал снег. Не успевали убирать его зимой, теперь он чернел и ноздрился на обочинах тротуаров под первыми сырыми ветрами весны и косыми лучами солнца. Ещё лихо проносились санные извозчики, слышалось: «Берегись!» — и шарахались в стороны прохожие. Позванивали трамваи с оттаявшими стёклами, в которых отражались зажигающиеся фонари столичных улиц.

Подходила я к зданию бывших судебных установлений в Кремле, видела густеющие толпы делегатов, приехавших со всех концов страны, и думала: вот этот, в длиннополой шинели с красными полосками и петлицами, в будёновке со звездой, без сомнения, комиссар полка или дивизии, только что с фронта. Но с какого? Недавно созданная, порой голодная Красная Армия на фронтах, протянувшихся на восемь тысяч километров, героически противостояла вооружённым до зубов, многочисленным полчищам белогвардейцев и иностранных интервентов...

А тот, седоватый, в штатском пальто, с парусиновым портфелем, который как на чудо глядит на зубчатые стены, на храмы Кремля, не прибыл ли он из подполья, с территории, занятой врагом? Ведь Деникин был на Северном Кавказе, Колчак взял Уфу...

А этот, совсем юный, в кожанке, наверное представитель комсомола где-нибудь в ЧОНе, по борьбе с бандитизмом...

Шли делегаты в шинелях, полушубках, кожанках, платках. Так и сидели они потом в зале, не снимая верхней одежды, потеснее прижавшись друг к другу, — помещение ведь не отапливалось. Свыше четырёхсот делегатов, из них двадцать женщин, собрались в Круглом, ныне Свердловском, зале, ждали начала съезда.

В 7 часов 10 минут вечера в президиуме появился Ленин. В едином порыве поднялись делегаты приветствовать своего вождя. «Пусть мы со всех сторон окружены врагами, пусть Деникин готовится въехать на белом коне в белокаменную Москву, пусть правитель омский примеряет царскую корону — мы здесь, в Кремле, глубоко верим в победу рабочего класса и будем сейчас обсуждать программу построения социализма. Ленин укажет нам путь!» — такие мысли владели каждым из нас.

Владимир Ильич поднялся на трибуну. Первое слово он посвятил безвременно ушедшему от нас дорогому для всей партии, для всей Советской республики Якову Михайловичу Свердлову... Стоя мы почтили его память. Я вспоминаю этого дорогого нам человека, в неизменном кожаном костюме, с копной чёрных как смоль волос на голове, с добрыми вдумчивыми, смеющимися глазами под стёклами пенсне, с голосом трибуна. Его уже нет среди нас.

Ленин выступает с докладом. Он говорит о необходимости отпора врагам, задачах социалистического строительства, об укреплении Красной Армии, об отношении к среднему крестьянству. Мы, делегаты, снова в едином порыве аплодируем его словам, верим, что никакие силы не задержат революции. И в глазах у каждого — величайшая преданность нашему делу.

Ленин с нами! Он выступает с отчётом ЦК. О партийной программе также докладывает Ленин. Он говорит и о работе в деревне. Семнадцать раз выступал на этом съезде Владимир Ильич. В труднейшей обстановке боевого девятнадцатого года указал он пути развития страны к социализму, основы которого ещё лишь закладывались. Ленин смотрел далеко вперёд.

Много было споров с Бухариным, Пятаковым, но съезд пошёл за Лениным. Начать организацию крупного социалистического земледелия, перейти от нейтрализации середняка к союзу с ним, создать материальную базу кооперирования сельского хозяйства... Именно тогда Ленин высказал великую мечту о ста тысячах тракторов для села.

Особенно памятны мне минуты непосредственного, личного общения с Владимиром Ильичём на съезде. Ленин не уходил во время перерыва, а оставался тут же, в шумливой толпе делегатов, наскоро обедал вместе с ними, вёл беседы, отвечал на бесчисленные вопросы, ставшие предметом горячих споров.

Я работала в организационной секции. К нам тоже заходил Владимир Ильич, участвовал в обсуждении проекта партийного устава.

— Больше ясности, чёткости, простоты в выражениях, — требовал он.

Освободившись, я пожелала принять участие в работе военной секции и пошла в помещение, где она заседала.

— Зачем? Тебя нет в нашем списке, — остановил меня один из главарей «военной оппозиции».

— Мне придётся рассказывать московским рабочим обо всех решениях съезда, хочу быть в курсе всех дел, — возразила я.

Ленин услышал наш спор.

— Почему вы не пускаете товарища Таню? Она права. Пусть и слушает, и сама принимает участие в работе любой секции, если хочет, а тем более если есть что предложить, — поддержал меня Владимир Ильич.

Ободрённая, я вошла в зал, где работала военная секция. Там шёл ожесточённый спор: привлекать ли к службе в Красной Армии специалистов бывшей царской армии? Ленин обрушился на участников «военной оппозиции», выступавших против создания сильной регулярной Красной Армии. Досталось и Троцкому, пытавшемуся свести на нет роль армейских парторганизаций и военных комиссаров. Мне стало понятно, почему оппозиционеры меня не пускали на заседание: не хотелось иметь лишних свидетелей разгрома оппозиции.

Какое удивительное время мы переживали! Интернациональный дух царил на съезде. Было послано приветствие французским пролетариям в связи с годовщиной Парижской коммуны. Ленин составил приветствие правительству Венгерской советской республики. Назревала революция в Германии. За океаном нас поддерживали американские рабочие.

Прямо со съезда делегаты шли в бой за первую молодую Советскую республику, уверенные в своей победе, в победе коммунизма.

Словно день пролетел год напряжённой работы, и вот я — делегат IX съезда партии. Товарищи решили устроить на съезде чествование Ленина в связи с его 50-летием. Один оратор стал говорить о его заслугах, другой... Ленин насторожился.

— Что такое? Зачем? Я категорически возражаю... — Он поднялся с места, оставил президиум и ушёл со съезда рассерженный. Вернулся он лишь тогда, когда получил заверения, что юбилейных речей не будет.

Хорошо, перенесём чествование Ленина на апрель. Уж в день своего рождения он не откажется нас выслушать, — решили устроители юбилея.

23 апреля 1920 года в Московский комитет партии были приглашены руководящие работники столицы, делегаты II конгресса Коминтерна, представители заводов и фабрик. Послали делегацию к Владимиру Ильичу.

— Опять чествование? Ни в коем случае! — решительно заявил он. — Оставьте эти затеи!

Послали вторую делегацию.

— Не о юбилеях надо думать, — сказал он. — Не время!

В составе третьей делегации была и я. Мы наперебой стали уговаривать Владимира Ильича приехать в МК хотя бы потому, что народ собрался и ждёт его.

— Поскольку товарищи собрались, я поговорю с ними, — решил Ленин. В МК он был встречен бурной овацией.

— Хвалиться успехами вредно, товарищи. Самое лучшее — сосредоточить внимание на нерешённых вопросах, — сказал в своём выступлении Владимир Ильич.

И досталось тогда кое-кому из нас за «юбилейные» настроения.

Впоследствии в одном из апрельских выпусков «Недели» я прочла заметку Л. А. Фотиевой о том, как на самом деле Ленин провёл день своего пятидесятилетия.

Ночью в его скромной квартире долго горел свет. Нарушив обычный режим, он писал свой труд «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме». Несмотря на это, в установленный час Ленин появился в совнаркомовском кабинете, просмотрел почту, газеты. Распорядился о распределении прибывших на его имя нефтепродуктов. Стал звонить по телефону многим товарищам, напоминая, что надо сделать немедленно, сегодня же, что подготовить к рассмотрению.

Немного отдохнув после обеда, Ленин ровно в 4 часа дня снова работал в своём кабинете. Приехал А. М. Горький, рассказал о делах комиссии по улучшению быта учёных. Побеседовав с ним, Ленин вновь углубился в дела. Письма, записки, телеграммы...

И меньше всего Владимир Ильич думал о том, что в этот день, 22 апреля 1920 года, ему исполнилось пятьдесят лет.

Учиться, учиться!

2 октября 1920 года открылся III съезд комсомола. Я узнала, что на нём предполагается выступление Ленина, и решила обязательно побывать там. Для этого лишь следовало присоединиться к делегации моего района. Сама я ещё была относительно молода, ведь при желании в тридцать три года можно горы ворочать. Потому в душе я чувствовала себя комсомолкой.

Прекрасны были отношения юношей и девушек, вступивших в комсомол в двадцатые годы! На их долю выпали тревоги и опасности гражданской войны, тиски голода и разрухи. Но им помогала большая, открытая, искренняя, неповторимая для каждого коллективная дружба, приносящая радость.

Как жаль, что в мои шестнадцать лет не было комсомола! Вступив в партию я сразу ушла в подполье, порой зная лишь троих — пятерых товарищей, — ведь нам беспрерывно приходилось остерегаться врагов, провокаторов.

А юноши и девушки двадцатых годов сражались плечом к плечу в отрядах ЧОНа и Красной Армии, шли на борьбу против разрухи, пели звонкие песни в комсомольских клубах. Я любила быть вместе с этой молодёжью.

И вот комсомольский съезд! Сияющие лица, радостные встречи, гомон, массовые песни, энтузиазм, который выплёскивался через край...

Я шла по Москве с комсомолией своего района, вспоминала недавние бои, радовалась тому, что Москва наша — красная, Советская. А то, что не было ещё асфальта и высотных зданий, метрополитена и троллейбусов, огромных жилых массивов, и спутников — всего, что появилось в последующие годы, нас не очень огорчало. Всё это ещё впереди...

Приезжие ребята устроились в третьем доме Советов, широком, приземистом здании. Шумные комсомольцы-делегаты заполнили его коридоры и комнаты. Они получали по осьмушке хлеба, чай с сахарином, суп и жаркое из воблы и ещё что-то, обозначенное в меню как сладкое. Подкрепившись, спорили о чём-то шумно и весело, а собравшись в зале заседаний, запели разное: кто про кузнецов, дух которых молод, кто задорную про попа Сергия. Но никто не мешал друг другу.

Съезд состоялся в помещении Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова, в доме 6 по Малой Дмитровке, где теперь театр имени Ленинского комсомола.

Зал был переполнен. Заняты все проходы. Люди сидели на подоконниках, стояли вдоль стен. Самые энергичные ребята взобрались на сцену. Их просили уйти, но они делали вид, что не слышат.

Всюду виднелись серые шинели и чёрные кожанки. Гардероба не было, большинство делегатов сидело в верхней одежде, в папахах и кепках.

Вид у всех был боевой — ведь многие делегаты только что прибыли с фронтов или готовились отправиться на фронт. Немало было участников продотрядов. Мужественные, исхудалые лица, вихрастые чубы, крепкие, ловкие руки...

Мои ребята устроили меня в уголке, недалеко от сцены, и я сразу увидела Владимира Ильича. Вот ведь виделись не раз, всё равно сердце как-то встрепенулось от одного предчувствия: что-то сейчас будет! Он был в своём тёмном пальто с чёрным бархатным воротником. Уже за кулисами Ленин, улыбаясь, здоровался с членами президиума. Ребята ждали его у дверей, но Ленин приехал так внезапно, прошёл на сцену так быстро, что дежурившие не успели опередить его. Находившиеся в зале заметили оживление на сцене и поняли: приехал! В едином порыве все зааплодировали, закричали:

— Ленин! Ленин! — и дружно по слогам: — Ле-нин! Ле-нин!

Владимир Ильич пробирался сквозь ряды делегатов к столу президиума, на ходу снимая пальто. Вот он положил пальто на стул, достал из кармана пиджака листок бумаги, очевидно конспект речи, хотел начать, но овация не прекращалась. Комсомольцы неистово аплодировали, выкрикивали на разные голоса в одиночку и группами что-то своё, дорогое, заветное, идущее от самого сердца.

Несколько раз оборачивался к президиуму Владимир Ильич, прося утихомирить аудиторию. Председатель заседания поднял над головой колокольчик, начал усиленно звонить. Но и этот звон тонул в шуме овации. Ленин стоял в ожидании, делая правой рукой, в которой был конспект речи, успокоительные жесты. Это не помогало.

Тогда он вынул часы, показал на них.

Председатель, перегнувшись через стол, крикнул так громко, что и я услышала:

— Владимир Ильич! Как объявить ваше выступление? Доклад о международном положении? Доклад о текущем моменте?

Ленин приложил ладонь к уху, председатель повторил вопрос. Владимир Ильич отрицательно качнул головой:

— Нет, нет... Не то... Я буду говорить о задачах союзов молодёжи. Но объявлять это — лишнее. Да, да, лишнее.

Ленин решительно поднял руку, все замолчали. И он начал говорить.

Председатель заседания так ничего и не успел объявить. Он опустился на своё место, стал слушать, подперев голову рукой, казалось, забыв всё на свете, кроме того, что говорил Владимир Ильич.

Ленин говорил так спокойно и просто, как будто давным-давно беседует со съездом.

Я стояла в толпе молодёжи, переживая то же самое, что и они, хотя знала Ленина давно. Я кричала и аплодировала вместе с делегатами, находясь в счастливом состоянии великого сердечного порыва. Потом я следила глазами за Владимиром Ильичём, за тем, как осторожно он расхаживал по крохотному свободному пространству сцены, и физически чувствовала, как он должен напрягать своё внимание во время речи, чтобы не наткнуться на сидевших ребят. И для меня были неожиданными слова, произнесённые им на съезде комсомола:

— Задачи молодёжи вообще, союзов коммунистической молодёжи и других молодёжных организаций в частности можно было бы выразить одним словом: они состоят в том, чтобы учиться.

Да, да, надо учиться! Я видела недоумение на лицах делегатов. Многим казалось, что Ленин вспомнит, как били белых гадов, интервентов, и призовёт дальше сражаться с врагами, а он — учиться... Но ведь это сказал Владимир Ильич! И как сказал! Строго, внушительно! Ленин сказал, что надо учиться коммунизму, что коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество.

Он сделал паузу, и в зале стало тихо-тихо. Все думали. И я тоже вспомнила мою неуёмную жажду знаний: как я начала учиться ещё в первых кружках, училась в тюрьмах, в эмиграции, читала запрещённые книжки в подполье и вот теперь снова мечтаю об учёбе после долгих напряжённых лет борьбы... Как должна быть счастлива эта молодёжь, которую вождь партии и всех трудящихся призывает браться за книжки! Они будут учиться открыто, не боясь полиции, никого не страшась, и государство ещё обеспечит их стипендиями!

Делегаты были возбуждены. Я следила за тем, как молча, сверкая горящими глазами, писали они записки, передавали в президиум. Ленин, не прерывая речи, принимал их, клал или в карман, или на угол стола.

— Мало того, что вы должны объединить все свои силы, чтобы поддержать рабоче-крестьянскую власть против нашествия капиталистов, — продолжил Ленин. — Это вы должны сделать. Это вы прекрасно поняли, это отчётливо представляет себе коммунист. Но этого недостаточно. Вы должны построить коммунистическое общество.

И эти слова Владимира Ильича взволновали меня. То, что казалось очень далёким, чего ждали долгие годы, — новая жизнь, радостная и счастливая, о которой мы мечтали, ради которой столько людей отдало жизни, казалась рядом, близко. Ленин заражал всех нас верой в грядущую победу коммунизма.

Потом Владимир Ильич деловито вынимал из кармана и раскладывал записки. Все делегаты неотрывно смотрели на него.

Вдруг Ленин забеспокоился, начал искать что-то, опустился на колено, заглянул под стол, под стулья...

— Что случилось, Владимир Ильич? — спросил находившийся близко Безыменский.

— Записку потерял, — ответил Ленин. — Хорошая была записка. Хороший товарищ писал. Ответить надо...

Все находившиеся на сцене стали помогать Владимиру Ильичу и нашли записку. Он поблагодарил.

Ленин обстоятельно ответил на записки, на устные вопросы. Он вышел из здания в сопровождении делегатов, которые потом стояли у парадного и смотрели вслед машине Ленина...

Дорогой гость

...Приближалась третья годовщина Великого Октября. К тому времени я уже работала в Сокольническом райкоме партии. Пользуясь старым знакомством, я позвонила в Кремль Владимиру Ильичу:

— Приезжайте, пожалуйста, к нам 7 ноября в Сокольники на торжественное заседание.

— Ой, не смогу, товарищ Таня, занят в другом месте, — ответил он. — Пригласите кого-нибудь другого.

Справившись о моём здоровье, Ленин положил трубку телефона.

Досадно, конечно, что я опоздала с приглашением, что не у нас выступит Владимир Ильич, но ничего не попишешь. Пригласила докладчика из МК партии. А в душе всё-таки надеялась: вдруг возьмёт да и приедет? Бывали случаи, когда Ленин, получив малейшую возможность, откликался на подобные просьбы — он всегда стремился говорить с рабочими.

7 ноября в помещении кинотеатра «Тиволи» (ныне «Луч») старый большевик Алексей Григорьевич Герасимов открыл торжественное заседание пленума Сокольнического райсовета, предоставил слово докладчику.

И вот, бросив взгляд за кулисы, я увидела Ленина! По своему обыкновению, он прошёл на сцену незамеченным. Теперь, в распахнутом пальто, укрываясь от публики, он стоял за боковиной сцены, слушал докладчика. Я рванулась к нему. По моему движению председатель понял, что произошло что-то необычное. Товарищи из президиума засуетились. Владимир Ильич приложил палец к губам, шепнул мне:

— Пусть продолжает, ни в коем случае не прерывайте докладчика!

Председатель кивнул в знак того, что понял. А докладчик ничего и не заметил.

Я стала рядом с Лениным, справилась о здоровье Надежды Константиновны, он ответил и в свою очередь стал тихонько задавать мне вопросы:

— Каково настроение масс в районе?

— Как район борется с трудностями, особенно на транспорте?

— Что делается для укрепления трудовой дисциплины?

— Как прошло обсуждение последнего письма ЦК о внутрипартийном положении?

Тревога Владимира Ильича была понятной: некоторые рабочие выражали недовольство высокими ставками для «спецов»...

— Кстати, кому вы поручаете доклады на предприятиях района? — неожиданно спросил Ленин.

— Тем же рабочим-коммунистам, учащимся партийной школы, — ответила я.

— А в школе кто преподаёт?

— Из МК прислали... — Я назвала фамилию.

— Позволь, позволь, так ведь он был меньшевиком! — вспомнил Владимир Ильич. — Неужели так быстро перестроился? Не могли найти другого? А где же наши старые большевики-пропагандисты? О них, стало быть, забыли?!

— Исправим ошибку, — пообещала я.

Ленин одновременно слушал докладчика, вполголоса отрывисто задавал вопросы, улавливал ответы. Наша беседа продолжалась до конца доклада. И лишь когда председатель объявил: «Товарищи, сегодня у нас на собрании гость!» — Владимир Ильич вышел на сцену.

Он говорил, а я всматривалась в зрительный зал. Казалось, все сидящие в нём застыли. Никто не шевелился, все напряжённо слушали Владимира Ильича. Он говорил о героях, обессмертивших себя во время революции, о красноармейцах-фронтовиках, о рабочих и крестьянах — тружениках тыла. Призывал к восстановлению народного хозяйства. Он говорил — и будто исчезали стены, раскрывалась широкая панорама многострадальной, героической, ждущей наших рук Родины. Да, мы победили в войне кровавой и беспощадной, которую навязали нам империалисты. Наступила очередь войны бескровной, однако не менее тяжёлой.

Что нужно для того, чтобы победить в этой новой войне, спрашивал Владимир Ильич. Сознательность и единство рабочих и крестьян, сплочённость вокруг партии большевиков и Советов. Что ещё нам нужно? Железная дисциплина!

Слушая Ленина, я поняла, почему он так подробно расспрашивал меня: он использовал полученные от меня сведения о состоянии дел в районе для больших политических обобщений.

Мы твердокаменные...

Вспоминаю трудное для партии время, когда в Московском горкоме и райкомах командные должности занимали троцкисты.

Ко мне в Сокольнический райком пришёл секретарь ячейки воинской части.

— Состоялось у нас собрание, присутствовали шестьдесят шесть коммунистов. За платформу Троцкого голосовали три человека. Но именно они являются членами районного делегатского собрания. Как поступить?

— Очень просто: избрать новых делегатов, которые и будут представлять абсолютное большинство коммунистов, — ответила я.

Говорили мы при свидетелях. Ещё не успел секретарь ячейки уйти, как в мою комнату влетел присланный из горкома троцкист Котов, марксистски слабо подготовленный и политически неустойчивый человек.

— Что ты тут распоряжаешься, нарушаешь демократию? — набросился он на меня. — Если будешь давать такие советы, вылетишь отсюда в два счёта!

— Троцкисты нарушают демократию, а не я. И вообще не кричите на меня, не испугаюсь, — ответила я.

А секретарь ячейки сказал:

— Буду действовать так, как советует Людвинская.

Котов стал ругать секретаря ячейки. Ему хотелось, чтобы на районном собрании троцкисты оказались в большинстве.

Куда идти жаловаться на Котова? В горком? Но там тоже засели троцкисты. Оппозиционеры сосредоточили основные силы в Москве, стараясь завоевать столичную парторганизацию. Они сколачивали единый блок против Ленина, выступали против новой экономической политики, кричали о необходимости сохранения режима «военного коммунизма», что привело бы к ослаблению диктатуры пролетариата, ликвидации союза рабочих и крестьян. Они требовали устранения ЦК и Ленина от руководства. Стремясь натравить рабочих на руководство партии и правительства, троцкисты докатились до антисоветских выступлений.

Ленинская партия все силы бросила на преодоление послевоенной разрухи, перестройку жизни страны, разорённой, голодной, измученной семью годами войны. А различные оппозиционеры, и прежде всего троцкисты, запутывали несознательных рабочих...

До чего дошло! Московская губернская партийная конференция (20–22 ноября 1920 года), на которую я была делегирована от Сокольнического района, раскололась и заседала в двух залах! В Свердловском зале Кремля собрались ленинцы, подавляющая часть конференции. А в Митрофаньевском зале — представители «рабочей оппозиции». И Владимир Ильич вынужден был ходить из одного зала в другой. Он выступал перед своими сторонниками с сообщениями, что происходит «там», в зале, где бушевали оппозиционеры.

— Это и есть начало фракционности и раскола, — говорил Владимир Ильич.

Кого выбирать в МК? Кто будет у власти? Это в первую очередь заботило оппозицию.

— Нам не надо твердокаменных, они не отвечают духу времени! — кричали в Митрофаньевском зале и отводили кандидатуры ленинцев.

А Владимир Ильич настаивал именно на избрании «твердокаменных» членов партии, только на таких товарищей мог положиться Центральный Комитет.

Среди отведённых оппозиционерами была и моя кандидатура. Я подошла к Владимиру Ильичу:

— Не лучше ли вместо меня выдвинуть хорошего партийца-рабочего?

— И вы туда же?! — рассердился он. — А я думаю: наоборот, надо дать бой! Непременно! Почему вы хотите уступить? Между прочим вы и многие другие революционеры тоже из рабочей среды. А если вас называют твердокаменными, то это плюс, а не минус! Если противник вас ругает, значит, именно на вас можно положиться. Нам нужен такой состав МК, который обеспечит проведение генеральной линии партии. Ни в коем случае не снимайте своей кандидатуры!

Словом, я получила заслуженный упрёк.

Ленин призвал нас избрать в МК достойных товарищей по деловым и политическим качествам, а не по принципу пропорциональности, как требовали оппозиционеры. На выборах идейно стойкие коммунисты победили, абсолютное большинство голосов получил состав МК, предложенный ленинцами.

Мы начали решительную борьбу с оппозицией. Как всегда, обратились к рабочим, пошли в заводские, фабричные ячейки со словами правды, с разъяснением политики партии. Пусть решает рабочий класс, за кем идти.

Но где взять литературу, а главное — докладчиков-ленинцев, чтобы охватить все ячейки? Где взять средства передвижения? Транспорт ещё оставался разрушенным, обойти пешком обширный район, да ещё зимой, физически было невозможно. Решила я обратиться за советом и помощью к Ленину.

Сначала позвонила Крупской в Наркомпрос, где работала она заместителем наркома. Обрисовала ей положение в районе. Выслушав меня внимательно, Надежда Константиновна сказала:

— Да, тебе надо встретиться с Владимиром Ильичём. Знаешь что, приезжай-ка завтра утречком прямо к нам домой, только пораньше.

На следующий день, рано утром, я постучалась в знакомую мне кремлёвскую квартиру. И снова увидела строгую простоту их жилища, идеальную чистоту и порядок. Никакой роскоши, ничего лишнего. И книги, масса книг в шкафах, расставленных вдоль стен.

Надежда Константиновна ждала меня, встретила приветливо:

— Пойдём к Владимиру Ильичу, я уже кое-что рассказала ему, как-нибудь поможем.

Несмотря на ранний час, Ленин работал. Увидев меня, он оторвался от лежавших перед ним бумаг, спросил:

— Что скажете, товарищ Таня? Наверное, хотите чаю. Будем пить чай и разговаривать.

Я рассказала о том, как действует в районе оппозиция. Сторонники Шляпникова под шумок пробрались в райком партии и оттуда ведут разлагающую работу. Троцкисты беспощадно расправляются с коммунистами, стоящими на ленинских позициях. Оппозиционеры кричали, что в аппарате чуждые рабочему классу люди, а сами, захватив руководство, широко открыли двери бывшим меньшевикам и эсерам.

— Это — временное явление, — сказал Владимир Ильич. Он взял блокнот и стал писать. Вырвав листок, подал мне.

— Вот вам. По этой записке получите литературу. А по этой записке, — оторвал он второй листок из блокнота, — получите автомашину для объезда района. Надюша, — обратился он к Крупской, — помоги Тане подобрать опытных пропагандистов для докладов на собраниях в ячейках. Таких, которые способны теоретически положить троцкистов на обе лопатки.

Я поблагодарила его, и мы пошли в комнату Надежды Константиновны, стали составлять список будущих докладчиков.

— Скворцов-Степанов... Артём (Сергеев)... Шкловский... Николаев... — наметили пятьдесят товарищей. Крупская за час обзвонила многих. Конечно, никто не отказывался. Это были верные, надёжные, теоретически подготовленные товарищи, на которых райком вполне мог положиться. Я знала их по совместной работе в подполье. Заручившись их согласием выступать в ячейках моего района, я бодро зашагала к товарищу, ведавшему машинами. Отобрала на складе ЦК литературу, погрузила в машину, стала объезжать докладчиков, до которых не успела дозвониться Крупская, договариваться с ними о месте, дне и часе собраний. В воскресенье я побывала у секретарей ячеек дома, побеседовала с ними, снабдила их литературой.

Мне позвонила Крупская и от имени Ленина порекомендовала:

— Пригласите на каждое собрание двух докладчиков: ленинца и троцкиста. У троцкистов не будет основания жаловаться, что им зажимают рот, пусть массы сами поймут весь вред их взглядов.

Вначале я как-то внутренне запротестовала против такого предложения, но тут же подумала: «Чего бояться? Правда на нашей стороне! Врага лучше разбить в открытом бою».

К этому времени Ленин, Рудзутак, Сталин, Артём и другие члены ЦК подписали «платформу десяти», в которой они рассматривали профсоюзы как школу коммунизма. Это явилось большим подспорьем для докладчиков-ленинцев. За две недели мы провели собрания во всех ячейках района с одним вопросом: о роли профсоюзов. Всюду были приняты резолюции, одобрявшие линию партии.

Ленинцы победили

Предстояло общерайонное собрание коммунистов. Я видела, что у троцкистов не оставалось шансов на победу, но всё же волновалась: дело в том, что в составе райкома было ещё много троцкистов вроде Котова, они настаивали, чтобы докладчиком на собрании выступил сам Троцкий.

Как быть? Я уже привыкла советоваться с Лениным и Крупской и опять позвонила Надежде Константиновне. Она попросила перезвонить через полчаса и тогда сообщила:

— Владимир Ильич примет тебя. Приезжай ровно в четыре.

Я приехала. Ленин усадил меня в кресло, сел напротив, посмотрел пристально в глаза, спросил:

— Как вы думаете, товарищ Таня, обсуждение «платформы десяти» прошло серьёзно? В каких ячейках вы сами побывали? Что говорили рабочие? Уверены ли вы, что резолюции хорошо продуманы и приняты в результате полной убеждённости рабочих?

— Уверена! — ответила я, но понимала, что для Ленина одного восклицания мало.

И стала рассказывать ему о беседах с рабочими на предприятиях, где было сильно влияние оппозиции, таких, как вагоноремонтный завод, трамвайный парк, железнодорожные мастерские. Массы чутьём понимают, на чьей стороне правда. Несмотря на временные заблуждения, они идут с нами. Но зачем допускать, чтобы сам Троцкий делал доклад на районном партийном собрании?..

— Что ж, если члены партии основательно разобрались, то личность докладчика не решает дела, — сказал Владимир Ильич. — Пусть выступает Троцкий, масса даст ему отпор. Но имейте в виду: успех дела зависит от его организации. Предоставите дело самотёку — провалите. Сила в организации.

Прощаясь, Ленин на мгновение задержал мою руку, произнёс:

— Знаете что, устройте так, чтобы пришли ко мне на беседу некоторые рабочие-коммунисты, именно те, которые настроены оппозиционно.

— Да смотрите, не вздумайте подсказывать им, что говорить! — предупредил он меня.

Не теряя времени, я принялась за дело. В ближайшее воскресенье вызвала рабочих-коммунистов из наиболее крупных ячеек района (СВАРЗ, трамвайного парка, дроболитейного завода, железнодорожных мастерских), которые, как мне было известно, оказались под влиянием «рабочей оппозиции» и троцкистов. Я прямо спросила их:

— А не желаете ли вы поговорить по всем волнующим вас вопросам непосредственно с В. И. Лениным? Вот послушайте его, тогда поймёте и вашу ошибку, и общее положение, и где надо искать выход. Попробую устроить вам встречу с Владимиром Ильичём.

Это предложение понравилось рабочим, но они не верили, что оно осуществимо.

— Да он и не примет нас! — говорили они. — Разве есть у него время говорить с простыми людьми?

Я постаралась убедить их, что ничего невозможного здесь нет, что Ленин, безусловно, их примет. Настроение рабочих сразу резко переменилось. Все оживились, заговорили другим языком. Посыпались вопросы:

— Кому говорить?

— С чего начнём разговор?

— О чём будем говорить?

После горячего обсуждения они решили, что сообщение о положении на заводах сделает рабочий Сокольнических мастерских Григорьев. Там обстановка была особенно тяжёлой: рабочие делали зажигалки, многие были связаны с деревней, и недовольство крестьян политикой «военного коммунизма» передавалось им.

— Что ж, — сказал Григорьев взволнованно, — если надо, буду докладывать я. Всю ночь спать не буду, а уж что-нибудь придумаю.

И вот рабочие пошли в Кремль. Вернувшись, делегаты подробно рассказали мне, как всё было. Они немного запоздали. Когда вошли в кабинет, Ленин встал, подошёл к ним с часами в руках.

— Да, опоздали! А на работу тоже опаздываете? Ну, как настроение? Как поднимается производительность труда? Бывают ли субботники? Какой дают результат?

— Вот какие были вопросы и много других — все деловые, серьёзные, — говорили потом рабочие. — Заработками нашими интересовался, как с финансами, спросил. (Владимиру Ильичу было известно, что зарплату частенько задерживали и это создавало благоприятную почву для демагогической агитации «рабочей оппозиции».)

— Серьёзная беседа была и в то же время такая сердечная!

— Какой он простой! И одет просто! Улыбается, здоровается со всеми за руку, усаживает.

— Как с родным человеком говорили! — рассказывали участники беседы.

Рабочие ушли от Ленина, убеждённые в его правоте. Ленин разъяснил им вред и опасность пропаганды оппозиционеров, помог и в материальном отношении, некоторые трудности были преодолены. Он ничего не забыл из того, что услышал от рабочих.

Участники делегации к Ленину — вчерашние сторонники оппозиции — превратились в искренних и пламенных агитаторов.

— Такому человеку на всю жизнь поверишь, это — человек правды. Он наш, весь наш, — повторяли они.

Ленин сказал рабочим, что партия ценит каждого администратора из рабочих и все выдумки о том, что Советская власть не доверяет рабочим, вражеская ложь.

Весть о приёме у Владимира Ильича разнеслась по району с быстротой молнии и произвела исключительное впечатление. На собраниях ячеек и в общежитиях выступали в защиту ленинских позиций те самые рабочие, которые прежде были на стороне оппозиции.

17–18 января 1921 года состоялся расширенный пленум МК с представителями районов и крупных предприятий. Я пригласила на пленум нескольких колеблющихся товарищей из организаций Сокольнического района, с тем чтобы здесь они услышали большевистскую правду, которая поможет им ликвидировать колебания. На пленуме обсуждалась ленинская «платформа десяти» о профсоюзах, а также тезисы троцкистов и других оппозиционных группировок. Присутствовали приглашённые из районов Москвы и уездов Московской губернии руководящие работники укомов и райкомов.

Дискуссия продолжалась два дня. Троцкисты, составлявшие большинство в бюро МК, старались использовать своё положение, чтобы «натянуть» побольше голосов. Но результат оказался плачевным для оппозиции. За тезисы Ленина голосовали 22 человека из 36. Троцкисты собрали только 9 голосов.

Второе голосование было проведено с участием приглашённых уездных и районных работников. Троцкистов и здесь постигла полная неудача: за тезисы Троцкого голосовали 18 человек из 89. За тезисы Ленина голосовало подавляющее большинство — 62 человека. Линия ленинского ЦК победила. Оппозиция была разбита наголову.

Теперь можно было с уверенностью в успехе проводить районное собрание. В районе насчитывалось около трёх тысяч коммунистов. Собрание происходило в театре «Тиволи». Народу собралось столько, что яблоку негде было упасть. Явился и весь руководящий состав МК. Троцкисты надеялись на победу, но жестоко просчитались. Провалились их планы на поддержку завербованных ими ранее сторонников. Атмосфера в районе изменилась.

Уже в начале собрания стало ясно, на чьей стороне аудитория. Во время выступления Троцкого в рядах громко разговаривали о пресловутых «гайках». Раздались раздражённые возгласы:

— Хватит завинчивать! Слыхали! Надоело!

Начались прения. Выступали рабочие, бывшие на приёме у В. И. Ленина.

Как и во всей Московской организации, в нашем районе ленинцы победили. Большевики Москвы дали решительный отпор проискам фракционеров.

С такими результатами мы пришли на X съезд партии. Вспоминается один примечательный эпизод на закрытом заседании съезда, где обсуждались меры по ликвидации контрреволюционного мятежа в Кронштадте.

Ленин предложил ничего не стенографировать и не записывать.

— Спрячьте блокноты и карандаши, — сказал он.

Делегаты с глубоким волнением и пониманием серьёзности обстановки восприняли эти слова. Неожиданно выступил Троцкий и потребовал стенографировать всё «для истории». Он дал ложную характеристику кронштадтского мятежа, назвав его массовым движением, имеющим якобы глубокие корни в народе, и заявил:

— Кукушка уже прокуковала двенадцатый час Советской власти!

Негодование охватило всех. Раздались возгласы возмущения. И тут прозвучал твёрдый голос Владимира Ильича:

— История не забудет всего, что было и будет сделано для пользы революции, но она не простит нам, если мы не оценим должным образом серьёзности положения и не будем думать о том, как отстоять революцию. Надо действовать решительно.

По предложению Владимира Ильича съезд направил в Кронштадт для подавления мятежа около трёхсот делегатов во главе с К. Е. Ворошиловым.

Контрреволюционный мятеж в Кронштадте был быстро подавлен. Делегаты X съезда партии, стянутые для штурма подразделения Красной Армии шли под артиллерийским и пулемётным огнём по тонкому льду Финского залива. И никто не мог против них устоять.

Великий друг

К лету 1926 года меня направили на работу в партийный кабинет МК. К тому времени оппозиционеры стали делать вылазки на предприятия Москвы. Вожаки антипартийного блока во главе с Троцким и Зиновьевым неожиданно пришли на партийное собрание завода «Авиаприбор». Коммунисты-рабочие дали им отпор.

В Москве появились троцкистские листовки, стало известно о наличии у них нелегальной типографии, о подпольных совещаниях троцкистов, на которых выступали лица, исключённые из партии.

Троцкисты старались использовать любой недостаток в стране, чтобы вызвать недовольство рабочих и направить его против руководства. Ленина уже не было с нами, но мы помнили о его непримиримой борьбе с фракционерами.

И после этого ещё не один год пришлось нам бороться с оппозицией. На партийных конференциях мы слушали речи М. И. Калинина, В. В. Куйбышева, Г. К. Орджоникидзе, Я. Э. Рудзутака, Демьяна Бедного, горячо защищавших ленинскую линию. Последняя речь Ф. Э. Дзержинского также была направлена против оппозиционеров.

Работая в партийном кабинете МК, я посылала в районы опытных докладчиков, идейно стойких коммунистов: Баумана, Зеликсон-Бобровскую, М. Губельмана — брата Емельяна Ярославского, В. Волкова, П. Караваева, 3. Литвина-Седого. Приходилось бороться не только с «левыми», но и с правыми уклонистами. В руководстве МК был Угланов, который выступал против роста тяжёлой промышленности, строительства Днепрогэса, Турксиба, тракторных заводов, ратовал за однобокое развитие текстильной промышленности, не одобрял курса на коллективизацию сельского хозяйства, считая её преждевременной. В борьбе против ЦК углановцы поддерживали бухаринско-рыковскую антипартийную группу.

Коммунисты Москвы стали изгонять оппозиционеров с партсобраний и конференций. На одной партконференции сообщникам Троцкого пришлось переодеть его в женское платье, накинуть ему на голову косынку, чтобы он смог благополучно выбраться из помещения. Об этом узнал Демьян Бедный и выступил тогда с импровизированной басней, имевшей успех у делегатов.

По поручению МК партии я занялась организацией выставки-музея о жизни и деятельности Владимира Ильича. Конечно, я обратилась к Надежде Константиновне, которая очень интересовалась, как подвигается моя работа.

— Нужны редкие фотографии Владимира Ильича, — сказала я Крупской. Она пригласила меня домой, показала альбомы с любимыми фотоснимками.

— А можно взять и переснять их? — спросила я.

— Хорошо, разберусь, пришлю, но с условием: альбом вернуть мне в таком же виде.

Через два дня я получила альбом с запиской:

«Дорогая Таня, посылаю проект практических предложений по резолюции О. ст. Б. (Общества старых большевиков) о библиотечном деле. Резолюцию важно поскорее продвинуть и начать „заводиловку“.

Посылаю альбомчик, но прошу беречь и вернуть поскорее.

Привет. Н. Крупская».

Летом 1934 года я вместе с Надеждой Константиновной отдыхала в доме отдыха ВЦИК (Архангельское). К тому времени я написала сценарий диафильма на тему «Жизнь и деятельность Ленина» — пособие для пропагандистов и учителей средних школ.

Я не решалась дать в производство сценарий, не показав его кому-нибудь из авторитетных товарищей, хорошо знавших Владимира Ильича. За ужином Надежда Константиновна услышала мой разговор о сценарии с Зинаидой Павловной Кржижановской. Крупская за столом ничего не сказала. Но когда мы поднимались в комнаты отдыха, она обратилась ко мне:

— Танечка, дайте-ка ваш сценарий, я его просмотрю.

Я мечтала об этом, с радостью дала. Рано утром, около 7 часов, Крупская постучала ко мне и возвратила сценарий с поправками.

В 1935 году я подготовила другой сценарий — «Ленин и дети». Теперь уже смело обратилась к Надежде Константиновне в Наркомпрос. Она прислала машину, чтобы я приехала к ней в Архангельское. Тут же при мне вместо отдыха она села за просмотр сценария.

Я поражалась удивительной работоспособности Крупской, чёткости и точности в решении многочисленных задач, которые ставились жизнью.

Осенью 1935 года мы всерьёз взялись за организацию Центрального музея В. И. Ленина. План экспозиций всех отделов музея разрабатывался при участии Н. К. Крупской. Я составляла экспозиции двух залов: о годах реакции и годах нового подъёма революционного движения.

Юбилей Н. К. Крупской

Общество старых большевиков готовилось к 65-летнему юбилею Надежды Константиновны Крупской. Президиум выделил комиссию в составе Ф. В. Ленгника, С. Н. Смидовича и меня. Надо было согласовать с юбиляром дату и порядок вечера. Я позвонила Крупской. Она энергично запротестовала против чествования.

Я обратилась к ближайшему другу Надежды Константиновны — Зинаиде Павловне Кржижановской:

— Помогите уговорить...

Зинаида Павловна прислала письмо:

«Дорогая товарищ Людвинская! Говорила с Надеждой Константиновной, но, как и ожидала, она всеми силами протестует против празднования юбилея, желает уехать в Ленинград спасаться. И во всяком случае не хочет ни за что приходить. Говорит: „Пусть имеют терпение подождать до 75-летнего юбилея!“ Как это вам кажется? Я лично ничего не могу с нею поделать, хотя и старалась ей выявить общественную сторону юбилея... Или, может быть, надо было начать с переговоров в ЦК, а не с ней... С комприветом — Кржижановская».

Члены юбилейной комиссии — Ленгник, Смидович и я — всё-таки пришли к Надежде Константиновне лично поздравить её и пригласить на торжественный вечер. У каждого из нас был букет цветов. Надежда Константиновна приветливо встретила нас, но, услышав, что мы приглашаем на торжество, замахала руками, категорически отказалась.

Вечером к нам, в Общество старых большевиков, пришли делегаты от 22-тысячного коллектива Краснознамённого электрокомбината. Они просили дать им на юбилейном вечере первое слово для приветствия. Я тотчас позвонила об этом Крупской, сообщила также, что поздравить её хочет Георгий Димитров, только что вырвавшийся из фашистского застенка.

— Если так, приеду, — после непродолжительного молчания ответила Надежда Константиновна.

На следующий день ко мне пришли пионеры, чтобы узнать о порядке выступления на вечере. Я снова позвонила Крупской и передала трубку пионеру. Он сказал:

— Пожалуйста, приезжайте. Мы подготовились и будем ждать.

— Хорошо, — ответила Крупская. — Вам отказать не могу.

Вечер состоялся 28 февраля в помещении Общества старых большевиков (ныне Дом пионеров). Собралось много ветеранов партии, товарищей по революционной подпольной работе. Приехал Георгий Димитров. Были делегации от заводов, от комсомола, пионерии.

Вечер открыл Е. Ярославский. Речи и приветствия могли бы составить целую книгу, рисующую светлый облик и замечательную жизнь Н. К. Крупской.

Георгий Димитров, Феликс Кон и другие также говорили на юбилее, что вся светлая жизнь Надежды Константиновны была отдана одному великому делу — делу партии Ленина.

Всё время, пока говорили товарищи, Надежда Константиновна сидела потупившись. Иной раз махнёт рукой, прикроет глаза, мол, что вы там преувеличиваете. По всему было видно, что ей не по душе хвалебные речи. Отвечая на приветствия, она сказала:

— Я узнала, что на этом вечере будут пионеры, а с пионерами у нас дружба, что будут комсомольцы, и с комсомольцами у нас дружба. Захотелось повидать и старых товарищей по работе... Поэтому я изменила своё намерение спрятаться и пришла на юбилей. Глеб Максимилианович, с которым мы многие годы вместе работали, очень уж тут «накричал»! Но в чём он был прав? Он был прав в том, что жизнь у меня сложилась исключительно счастливо. Мы, наше поколение, видели, как жизнь в корне менялась на наших глазах. Я вспоминаю, как ровно сорок лет тому назад, в Ленинграде — он тогда Питером назывался, вы, пионеры, может быть, этого названия не знаете — в маленькой комнате работало несколько человек, в том числе и Глеб Максимилианович. Посередине комнаты стоял столик, а за столиком сидел Владимир Ильич. Он ужасно волновался, хотя у нас тогда был не такой большой зал, как здесь, и не столько людей, как сегодня, но он волновался. Почему? Он делал доклад, читал свою книгу «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?». Напечатать её тогда нельзя было. Поэтому она была нелегально размножена на гектографе. Владимир Ильич излагал нам учение Маркса и Энгельса, и мы, тогдашние немногие марксисты, слушали с волнением.

Прошло сорок лет. Мы видели, как изменялась наша жизнь, как сбывались слова Владимира Ильича. Мне часто приходится слышать, как говорят наши товарищи: «Эх! Ильич бы видел, как то, за что он боролся всю жизнь, теперь достигнуто!» Но большевики не такие люди, которые говорят: «Всё достигнуто» — и успокаиваются на этом. Помня заветы Ильича, они продолжают дальше бороться.

Надежда Константиновна закончила свою речь обращением к молодёжи:

— Я знаю нашу молодёжь, нашу детвору и уверена, что растёт хорошая смена.

Собрание бурными аплодисментами ответило на проникновенную речь Надежды Константиновны.

Эстафета поколений

1 мая 1967 года, развернув «Литературную газету», я увидела снимок «На Красной площади во время манифестации 1 мая 1919 года». Временная деревянная трибуна с большим портретом Карла Маркса, знамёнами и лозунгами. На трибуне — В. И. Ленин в демисезонном пальто нараспашку, держит левую руку в кармане брюк, правую — в кармане пальто. На нём обыкновенная рабочая кепка. Он внимательно смотрит на проходящие войска. Справа от Ленина — М. М. Литвинов. Он также в пальто, в шляпе, держит за спиной трость. Он, член партии с 1898 года, опытный конспиратор, уже не похож на того усатого фабричного рабочего с питерской окраины, каким был в дореволюционном подполье. По воле партии Литвинов стал одним из первых дипломатов Страны Советов.

А чуть подальше от Владимира Ильича, как написано в «Литературной газете», «худощавая женщина с хмуроватым лицом, в шерстяной шапочке с помпоном — Т. Ф. Людвинская, партийка с 1903 года, тогда член Московского комитета партии, секретарь одного из райкомов Москвы...».

Это — я! Вглядываюсь в фотографию полувековой давности, узнаю и не узнаю себя. Я и не знала, что фотограф запечатлел меня рядом с Лениным, Литвиновым и другими товарищами.

Эту фотографию расшифровал, помогая Институту марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, генерал-майор в отставке Михаил Петрович Ерёмин. Благодарна ему за то, что он дал возможность ещё раз ощутить грозовой ветер девятнадцатого года...

Тогда, в условиях разрухи и голода, мы отстаивали завоевание Октября. Враги считали дни и часы до нашей гибели. Они твердили, что социализм не по плечу русскому народу. Уинстон Черчилль пророчил: «Мы скоро будем свидетелями развала всех форм жизни в России» — и советовал большевикам «отбросить коммунизм». В газете «Фигаро» писали: «Большевики умирают». Меньшевик Суханов приходил к Ленину и возмущался: «Мы погубим Россию, потому что рабочий класс не умеет ещё пользоваться носовым платком, настолько он некультурен, безграмотен, и вы собираетесь строить с ним социализм...»

А Ленин разработал программу партии — программу строительства социализма, и VIII съезд утвердил её. Я имела счастье быть делегатом этого съезда.

Я помню обстановку, в которой принималась первая программа партии, осуществлённая нами в семнадцатом году. Профессионалы-революционеры, делегаты разных организаций, соблюдая строжайшую конспирацию, с большими трудностями и опасностями пересекали в 1903 году границу, чтобы попасть в столицу Бельгии Брюссель на II съезд партии. Вследствие полицейских притеснений съезд перебрался затем в Лондон, где и приняли большевики свою первую программу. Она была невелика — всего шесть страничек, но строки её помогли объединить пролетариат России на борьбу с царизмом и буржуазией.

Мне повезло в жизни — я была борцом за все три программы, принятые съездами нашей партии.

В 1967 году группу старейших большевиков вызвали в Кремль. Партия и правительство наградили меня вторым орденом Ленина. Я поблагодарила и сказала, что буду бороться за наше общее дело до конца своих дней, сколько хватит сил и энергии.

Мне, старой коммунистке, радостно видеть, что сегодня воплощены в жизнь заветы Ленина и наш замечательный народ, руководимый Коммунистической партией, построил развитое социалистическое общество. И приятно, что советские люди бережно хранят память о событиях революционного прошлого, внимательно изучают его.

Моя московская квартира завалена рукописями, книгами, тетрадями, письмами, фотографиями. Они в шкафах, сундуках, чемоданах, на самодельных стеллажах, по углам на полу. Добрую половину личного архива я сдала в учреждение, изучающее наше прошлое. В оставшемся трудно разобраться: всё же мне под девяносто лет... Но я пересматриваю бумаги, вспоминаю молодость, бурную, тревожную, прекрасную.

Отдельно лежат связки писем. Это — живые голоса народа. Писем тысячи, пишут школьники-пионеры, комсомольцы, старшие товарищи со всех концов Родины. Спасибо, не забывают меня, желают здоровья. Благодарят за воспоминания, просят писать ещё, и я в меру своих сил выполняю их просьбу. Читаю эти письма и думаю: как прекрасна, приветлива и умна наша молодёжь! Далеко ушли современные юноши и девушки от тех, которые слушали Ленина на III съезде комсомола, но душа у них такая же, идеалы те же, а это — самое главное. Да, эстафета борьбы за коммунизм, которую они приняли от старшего поколения, в надёжных руках!

Иллюстрации

Т. Ф. Людвинская после награждения вторым орденом Ленина.

Т. Ф. Людвинская перед выездом из Одессы в Петербург.

Т. Ф. Людвинская в 1917 году, член МК и районного ревкома.

Театр «Олимпия» — штаб восстания в районе, место митингов.

Здание Совета и ВРК Бутырского района.

1 Мая 1919 года на Красной площади.

Президиум конференции работников парткабинетов. В центре Н. К. Крупская. Людвинская вторая слева.

Записка Н. К. Крупской Тане от 21 июня 1933 года.

Записка Н. К. Крупской Тане по поводу фотоальбома В. И. Ленина.

Т. Ф. Людвинская выступает с воспоминаниями.

1

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 48, стр. 301, 307.

2

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 38.

3

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 35, стр. 43.

Content

Людвинская Татьяна Фёдоровна Нас ленинская партия вела... Воспоминания

Слово к читателю

Май винокуров

Первые кружки

Броненосец «Потёмкин» и мы

Одесское кровопролитие

Типография в чемодане

На баррикадах Одессы. Погромы

Три ареста

Первая встреча с Лениным

В петербургском подполье

Люська

Новые аресты

«Ах, дети, дети...»

В Париже

Наш друг Инесса Арманд

Примиренчества мы допустить не можем!

Вот оно — наше знамя!

Первая мировая...

Вот так конспиратор!

Клуб интернационалистов

Февральский ветер

Домой, домой!

В московском округе

Размежевание сил

Сквозь строй

Съезд обречённых

К оружию!

Ультиматум полковника Рябцева

Боевые девятки

Ходынка раньше и теперь

Первые схватки

Решающее сражение

Революционные войска победили!

За мир

А что с образованием?

Роковая пятница

Надо всё предусмотреть

Нападение

За лениным

Учиться, учиться!

Дорогой гость

Мы твердокаменные...

Ленинцы победили

Великий друг

Юбилей Н. К. Крупской

Эстафета поколений

Иллюстрации

1