Тай-Пен

Глава 1

Глава 1

Через полчаса я уже был в ателье на Кузнецком мосту. Лева, бледный и взволнованный, встретил меня у входа.

— Что случилось? — коротко спросил я.

— Его забрали, Владислав Антонович, — зашептал портной, оглядываясь по сторонам. — Вчера вечером. Какие-то люди. Сказали, из-за старого дела.

Я завел его в мастерскую и запер дверь.

— Какого дела? Говори толком.

И Лева рассказал мне историю, от которой у меня похолодело внутри. Эту историю как-то рассказывал Изя, но я забыл. Несколько лет назад Изя был замешан в одной из самых громких и дерзких афер в Москве. Вместе с подельниками, оборудовав фальшивую нотариальную контору, он умудрился «продать» дом московского генерал-губернатора Закревского какому-то богатому англичанину. Когда обман вскрылся, разразился чудовищный скандал. Чтобы замять дело и не позорить Москву перед всей Европой, Закревский приказал гильдии московского купечества компенсировать англичанину все убытки. Купцы заплатили, но затаили злобу.

— И вот теперь, — закончил Лева, — сынки тех самых купцов, что тогда платили, нашли его. Мне передали, чтобы я сообщил вам: если вы не вернете им деньги, которые их отцы заплатили англичанину, они сдадут Шнеерсона в полицию, и он отправится на каторгу. Настоящую.

Я вернулся в гостиницу. Ситуация была патовой. Я сел в кресло и начал лихорадочно думать.

Привлечь Кокорева? Невозможно. Он только-только начал объединять вокруг себя московское купечество для битвы за ГОРЖД. Если выяснится, что его ближайший партнер — подельник известного мошенника, укравшего деньги, репутации Кокорева придет конец.

Обратиться в полицию? Еще хуже. Изя — беглый каторжник с поддельными документами. Любое официальное расследование немедленно вскроет его прошлое. Даже если не обвинят в старой афере, его все равно упекут в Сибирь, и на этот раз навсегда. Не говоря уже о том, какие еще тайны из его бурной одесской жизни могут всплыть.

Нет. Ни Кокорев, ни полиция мне не помогут. Эти купчишки-отморозки все рассчитали верно. Я должен действовать сам. И решать проблему тем единственным способом, который у меня остался. Силой.

Я подозвал к себе Рекунова.

— Степан Митрофанович, — начал я. — Нужны вы и все ваши люди, причем вооруженные до зубов. Изя попал в переплет, и мы едем его спасать.

Он не задал ни одного вопроса, лишь молча кивнув.

Через час мы стояли перед богатым купеческим особняком в Замоскворечье, куда, по сведениям Левы, и увезли Изю. Я, Рекунов и четверо бойцов.

— Дверь вышибаем, — тихо скомандовал я. — Действуем быстро и жестко. Мне нужны все, кто там есть, живыми, но очень напуганными.

Двое людей Рекунова с разбегу ударили плечами в массивную дубовую дверь. Замок вылетел с треском. Мы ворвались внутрь.

В большой зале за накрытым столом сидели пятеро молодых купчиков. Увидев нас, они вскочили, хватаясь за ножи и револьверы. Но они были просто избалованными отморозками, играющими в бандитов. А против них стояли люди, прошедшие таежные войны.

Все закончилось за минуту. Рекунов и его парни действовали без единого выстрела — слаженно, быстро и жестоко. Удар в челюсть, выбитый из рук револьвер. Через мгновение все пятеро похитителей лежали на полу, стеная и корчась от боли, а над ними стояли мои люди с наведенными на них стволами.

— Где он? — спросил я у того, кто, видимо, был главным.

— Да пошел ты! Ты знаешь, кто мой отец? — огрызнулся наглец.

— А мальчик что, папу ищет? — оскалился я и тут же зарядил ему между ног: и больно, и обидно. — А мальчику объяснили, что не надо трогать чужое? — вновь прорычал я. — Если нет, то я сейчас объясню!

Купчик тут же завыл и начал костерить меня, я же нагнулся, приставив дуло револьвера к его колену.

— Считаю до трех, а потом ты станешь калекой, — предупредил я таким голосом, что самому стало немного страшно.

Вот тут наглеца пробрало, он весь задрожал и кивнул на дверь в соседнюю комнату. Я распахнул ее. В маленькой каморке, привязанный к стулу и избитый, сидел Изя. Увидев меня, он издал какой-то нечленораздельный звук, в котором смешались облегчение, радость и ужас.

Я разрезал веревки.

— Ты в порядке?

— Таки почти, — прохрипел он, растирая затекшие руки. — Курила, я знал, что ты придешь!

Я повернулся к похитителям, все еще лежавшим на полу.

— Еще раз, — сказал я им ледяным голосом, — вы или ваши друзья тронете хоть волос на его голове, я не буду вышибать двери. Просто сожгу этот дом вместе с вами. Вы меня поняли?

Они испуганно закивали.

— Пошли отсюда, — бросил я своим.

Мы вышли из особняка, оставив за спиной униженных и перепуганных купчиков. Проблема была решена. По-нашему.

Интерлюдия. Приамурье, прииск Амбани-Бира.

На прииске «Амбани-Бира» наступила осень. Зарядили промозглые дожди.

Владимир Левицкий стоял на крыльце своей избы и с тревогой смотрел на раскисшую, чавкающую под ногами землю. Тайпины с азартом ворочали камни и промывали песок, золота в хранилище прибывало с каждым днем. Но это богатство не радовало, а пугало. В бочках из-под муки уже виднелось дно, запасы пороха и свинца подходили к концу, а Тит с утра до ночи чинил изношенные кайла и лопаты, ругаясь на чем свет стоит.

Левицкий тяжело вздохнул. Он исправно вел учет, следил за порядком. И чувствовал себя сторожем.

«Он бы что-нибудь придумал, — с тоской подумал Левицкий о Тарановском. — Он бы снарядил караван. Нашел бы выход. А я… я просто жду, когда придет зима».

В этот момент, прервав его мрачные мысли, с тропы, ведущей к стойбищу, показался запыхавшийся Орокан.

— Господин Левицкий! — крикнул он, подбегая. — В стойбище гости! С той стороны пришли!

— Гости? — нахмурился Левицкий. — Кто?

— Маньчжуры! Торговцы! На большой джонке пришли. У них зерно, порох, железо! Все есть! Золото берут!

Через десять минут в избе Левицкого сидел «военный совет»: молчаливый и опасный Сафар, кряжистый, похожий на медведя кузнец Тит и рассудительный Захар.

— Мы не знаем этих людей, — начал Левицкий, излагая свои сомнения. — Обычно мелкие торговцы на лодках ходили по Амуру. Разведчики маньчжурского даотая? Если они узнают о нашем прииске, нам конец.

— Порох кончается. Зерно тоже, — ровным голосом ответил Сафар.

— Кайла сточены, заступы ломаются, — прогудел Тит. — Скоро работать будет нечем. Надо идти.

Левицкий обвел взглядом их решительные лица. Он был здесь главным, и ему предстояло принять решение. Преодолевая свою природную осторожность, он кивнул.

— Хорошо. Мы пойдем. Но с максимальной осторожностью. Сафар, Тит, возьмите каторжан. Тайпинов не брать. Возьмем с собой лишь немного золота, для пробы.

Через час небольшой, хорошо вооруженный отряд двигался по раскисшей таежной тропе. Они шли налегке, но тяжело увязая в грязи и переходя вброд ручьи.

Не пройдя и половины пути до стойбища Амги, Сафар, двигавшийся впереди, резко поднял руку, останавливая отряд. Левицкий замер, прислушиваясь.

Сначала он ничего не различил, кроме шума ветра и крика птиц. А затем до его слуха донесся далекий, едва различимый звук. Хлопок. Потом еще один, и еще. Это была не редкая перестрелка охотников. Это была частая, беспорядочная пальба. В стойбище шел бой.

Левицкий и Сафар переглянулись. В их глазах не было страха — только холодная решимость. Левицкий выхватил из кобуры тяжелый револьвер, Сафар проверил затвор ружья. Знаком Левицкий приказал носильщикам залечь в кустах, а сам, вместе с Сафаром и остальными бойцами, начал осторожно, от дерева к дереву, продвигаться вперед, к источнику звука.

Глава 2

Глава 2

Мы вышли из особняка, оставив за спиной униженных и перепуганных купчиков, лежавших среди опрокинутой мебели и разлитого шампанского. Проблема была решена. По-нашему.

В гостиничный номер «Лоскутной» Рекунов и его люди почти внесли на руках обмякшего Изю. Мой одесский компаньон был в плачевном состоянии: сюртук порван, на скуле наливался багровый синяк, а из разбитой губы сочилась кровь. Он не стонал и не жаловался. Молчал, и это было хуже всего. Его просто опустили в кресло, и он так и остался сидеть — маленький, побитый, с отрешенным взглядом, устремленным в никуда.

Убедившись, что он жив и, кажется, цел, я отвел Рекунова в сторону. Посмотрел ему прямо в глаза.

— Степан Митрофанович, благодарю. Вы и ваши люди действовали безупречно. Быстро и без лишнего шума. Я ваш должник.

Он был удивлен. Я видел это по едва заметному движению бровей, по тому, как на мгновение смягчился тяжелый, немигающий взгляд. Он, возможно, впервые увидел во мне не своенравного барина, за которым ему приказано присматривать, а командира, который ценит своих людей. Он молча кивнул, и мне показалось, что толстый слой льда между нами наконец-то дал первую трещину.

Когда Рекунов и его люди ушли, я остался с Изей наедине. Налил в стакан коньяку из дорожной фляги и протянул его своему компаньону. Он взял дрожащей рукой и сделал большой, судорожный глоток.

— Ну, рассказывай, Изя, — спокойно сказал я. — Как тебя угораздило?

Услышав в моем голосе не гнев, а усталое сочувствие, Изя мгновенно преобразился. Молчаливая маска мученика треснула, и из-под нее выглянул знакомый мне одесский артист. Он картинно застонал, схватился за ушибленный бок, а его лицо приняло выражение вселенской скорби.

— Ой-вэй, Курила, это было ужасно! — начал он, строя из себя умирающего лебедя. — Я попался на глаза своим старым… знакомым. Они узнали, что я теперь при делах, что я теперь солидный человек, и предложили снова «чего-то намулевать». Какую-то грязную аферу с векселями. А я им — нет! Я теперь честный коммерсант, у меня партнеры, у меня репутация! Я отказался! Так они, эти поцы, видимо, из мести и заложили меня этим купчикам! А те уже меня подкараулили, прямо у мастерской Левы, он все видел! Схватили, в мешок — и туда…

Он мастерски выстроил историю так, чтобы выглядеть невинной жертвой, пострадавшей за свою добродетель. Я слушал, терпеливо качая головой, мысленно отделяя зерна от плевел. То, что его узнали старые подельники, было правдой. То, что он благородно отказался от аферы… здесь, я думаю, Изя слегка приукрасил действительность.

— Изя, Изя… — сказал я, когда он закончил свою трагическую повесть. Мой тон был не гневным, а скорее отеческим, как у командира, отчитывающего нерадивого, но ценного солдата. — О таких вещах нужно предупреждать немедленно. Я не могу защитить тебя от твоего прошлого, если не знаю о нем. Твои «старые дружки» — это не твоя личная проблема. С той минуты, как мы стали партнерами, это наша общая проблема.

Я посмотрел очень серьезно, так что он перестал стонать и выпрямился.

— Поэтому слушай меня внимательно. Если эти твои… знакомые… появятся на горизонте снова, хотя бы тенью мелькнут, ты немедленно сообщишь мне. Ты не будешь играть в героя. Не будешь пытаться решить все сам. Ты придешь ко мне. Это понятно?

Изя, видя, что его не ругают, а о нем заботятся, искренне и уже без всякой игры кивнул. Маска «умирающего лебедя» исчезла, и на его избитом лице появилось выражение детской, беззащитной благодарности.

— Понял, Курила. Понял. Спасибо.

Я решил не тратить время даром и закрыть самое первое дело, с которого и началась вся эта петербургская эпопея. Велел подать экипаж и отправился в особняк сенатора Глебова.

Встреча наша носила теплый, почти дружеский характер. Мы сидели в его уютном, отделанном дубом кабинете, и он с искренней радостью поздравил меня.

— Это лучшая новость за последнее время, Владислав Антонович, — проговорил он с улыбкой. — Вы не только спасли состояние этих несчастных сирот, но и подарили Ольге Владимировне надежду на личное счастье. Я безмерно рад за вас обоих.

— Благодарю, ваше сиятельство, — ответил я. — И как раз по этому поводу у меня есть еще одна добрая весть.

Я перешел на деловой, но уважительный тон.

— Новое правление ГОРЖД, как только будет официально утверждено, готово выкупить у наследников Левицких необходимый для дороги участок земли. Причем за полную сумму, которая изначально фигурировала в фальшивых документах, двести сорок тысяч рублей.

— Вот как! — Глаза Глебова блеснули. — Справедливость восторжествовала!

— Именно. Но для окончательного оформления сделки, — пояснил я, — требуется одобрение. Ваше, как официального опекуна. А еще согласие Дворянской Опеки.

— Можете на меня положиться, — с удовлетворением кивнул сенатор. — Я немедленно займусь этим вопросом и придам делу самый быстрый ход. Вы провернули невероятное дело, Владислав Антонович.

— Я лишь вернул то, что было украдено, — скромно ответил я. — И в этом мне очень помог один юноша.

— Ах, Плевак! — Лицо Глебова просветлело. — Гений! Невероятный, острый ум. Я поручил ему еще несколько дел, и он справился с ними блестяще. Этот юноша далеко пойдет!

— Я того же мнения, — согласился я. — И хотел бы лично отблагодарить его. Не подскажете ли его нынешний адрес, ваше сиятельство?

Еще немного посидев у Глебова, я отправился к будущему гению российской адвокатуры.

Карета остановилась у скромного доходного дома в одном из переулков близ университета. Контраст с роскошными особняками, в которых я провел последние недели, был разительным. Здесь пахло сыростью, кислыми щами и бедностью.

Федор Плевак жил на последнем этаже, в небольшой каморке, заваленной книгами. Когда он открыл мне дверь, на его худом, интеллигентном лице отразилось целая гамма чувств: сначала недоумение, затем узнавание и, наконец, крайнее смущение. Он был в простом, заношенном студенческом мундире и, очевидно, польщен и обескуражен моим визитом.

— Господин Тарановский! Какими судьбами? Прошу, входите, только у меня… не прибрано.

— Не беспокойтесь, Федор Никифорович, — улыбнулся я, входя в его скромное жилище. — Я приехал ненадолго. Прежде всего, чтобы еще раз искренне поблагодарить за вашу неоценимую помощь и блестящую работу в деле Левицких.

— Полноте, сударь, я лишь выполнял свой долг, — пробормотал он, краснея.

— Вы выполняли его гениально, — твердо сказал я. — И любой труд должен быть оплачен.

Я достал из кармана заранее отсчитанную пачку ассигнаций и протянул ему.

— Здесь триста рублей. Ваш гонорар.

При виде такой огромной суммы Плевако отшатнулся, словно от огня.

— Что вы! Я не могу! Это… это слишком много, да и вы уже оплатили! — залепетал он.

— Берите, — настойчиво сказал я. — Вы их заслужили. И это лишь малая часть того, что вы сэкономили для казны и наследников.

Он все еще колебался, и тогда я положил деньги на стол, заваленный книгами.

— Это плата за ваш труд, Федор Никифорович. Но я приехал не только за этим. Я хочу сказать, — я посмотрел ему прямо в глаза, — что, если в будущем у вас возникнут какие-либо трудности, знайте, что в моем лице вы всегда найдете друга и поддержку.

Он был глубоко тронут — не столько деньгами, сколько моим предложением.

— Благодарю вас, Владислав Антонович, — тихо сказал он. — Я… я этого не забуду.

Покинул его скромное жилище я с чувством глубокого удовлетворения, не просто заплатив талантливому юристу, а заручившись дружбой человека, которому суждено стать величайшим адвокатом России.

Я ехал в карете обратно в «Лоскутную», мои мысли, освободившись от груза сиюминутных интриг, устремились на восток, в Сибирь. Откинувшись на мягкую спинку сиденья и глядя на проплывающие мимо московские особняки, начал мысленно перебирать задачи, которые нужно было завершить перед отъездом.

Первое. «Сибирское Золото». Дождаться, пока поверенный завершит официальную регистрацию акционерного общества. С этим, благодаря покровительству великого князя, проблем быть не должно.

Второе. Земля. Завершить оформление покупки огромного участка на Амуре на мое новое, русское имя. Это фундамент всей будущей империи.

Третье. Специалисты. Нужно связаться с профессором Лавровым и нанять нескольких его лучших, самых толковых и отчаянных выпускников из Горного института. Без грамотных инженеров и геологов делать на приисках нечего.

Четвертое. Оборудование. Договориться о сложнейшей логистике: доставке готовых паровых машин, драг и бурильных установок по готовности в Благовещенск, а оттуда уже я легко перевезу их на прииск.

Я мысленно поставил галочки напротив каждого пункта. Все это было сложно, но решаемо. Но тут я перешел к пятому, самому прозаическому, но и самому важному пункту: припасы. Порох, оружие, свинец и, главное, провиант — тысячи пудов муки, крупы, солонины.

Оружие и порох придется возить по мере надобности из ближайших городов, так как выбора иного нет. А вот с едой дело обстояло по-другому, это зависимость.

Моя первая мысль была очевидной: закупать все у китайцев. Маньчжурия рядом, через реку. Это казалось самым простым решением. Но чем больше я об этом думал, тем яснее видел фундаментальные изъяны этого плана.

Полагаться на маньчжурских торговцев — значит, добровольно надеть на себя ошейник. Сегодня они приплыли — завтра нет. Сегодня у них одна цена, а завтра, прознав о масштабах нашей добычи и о нашей зависимости, они взвинтят ее в десять раз, и мы окажемся в ловушке. Постоянные крупные сделки с золотом неизбежно привлекут излишнее внимание маньчжурских властей. Рано или поздно на прииск придут не купцы с рисом, а чиновники с солдатами или бандиты. Да и сама по себе логистика, даже на коротком плече, была ненадежной. Ледостав, ледоход, поломка джонки — и весь наш огромный прииск в разгар сезона может остаться без еды.

«Нет, — с холодной ясностью понял я. — Зависимость от соседа, чьи намерения неизвестны, — это стратегический проигрыш. Нам нужно что-то свое. Своя продовольственная база. Свои мастерские. Максимальная автономия. Только так мы будем в безопасности и сможем развиваться».

И тут из осознания этой проблемы родилась новая, еще более масштабная идея.

'Стоп. Земля… У меня ведь будет земля! Огромный, плодородный участок. Зачем зависеть от китайцев, если можно выращивать свой хлеб на своей земле? Если на этой земле поселить людей, русских людей, крестьян… Они будут выращивать хлеб, картошку, держать скот. Они решат проблему с провиантом хотя бы частично на первое время.

И это будут русские люди! Свои! Не наемные китайцы, не бывшие мятежники-тайпины, а наши, православные мужики с семьями. Они станут опорой, костяком нового поселения. И они же помогут с доставкой оборудования от Благовещенска до прииска!'

План начал стремительно обрастать деталями. Людей нужно набирать сейчас, в центральных губерниях. Потом своим ходом в Сибирь, а там им придется зимовать в Благовещенске или Сретенске, а по весне, с первой навигацией, отправляться на мои земли. Там они начнут строить дома и распахивать первые поля. Это была уже не просто золотодобыча. Это была колонизация.

Я понял, что самостоятельно буду долго искать таких людей, и мне нужна помощь.

Имя пришло само собой. Кокорев.

Кто, как не он, бывший откупщик, чья сеть покрывала пол-России, сможет организовать вербовку переселенцев?

Я велел извозчику гнать к московской конторе Кокорева на Ильинке, не заезжая в гостиницу. Идея о создании собственного поселения на Амуре захватила меня целиком. Она была дерзкой, масштабной и абсолютно правильной со стратегической точки зрения.

Кокорев был на месте. Я застал его в огромном, заваленном бумагами кабинете. Он сидел за столом, и перед ним были разложены карты железнодорожных путей России. Очевидно, всеми мыслями он находился уже там — в будущем, где он, Василий Кокорев, двигает по этим стальным артериям грузы и капиталы.

— Василий Александрович, нужно поговорить, — начал я без предисловий.

Он оторвался от карт, и я увидел в его глазах усталый, но довольный блеск победителя.

— А, Антоныч, проходи! Что-то срочное? Дел — непочатый край!

— Дел станет еще больше, — усмехнулся я. — У меня родилась новая идея. Касательно нашего сибирского предприятия.

Я вкратце изложил ему свой план. Рассказал о продовольственной зависимости от китайцев, о рисках и, главное, о решении перевезти на наши амурские земли русских крестьян, которые будут кормить прииск.

Кокорев слушал меня, кивая, но я видел, что мыслями он все еще в своем Обществе, среди рельсов и паровозов. Для него мой план по переселению десятка семей казался хоть и дельным, но мелким, локальным предприятием.

— Мысль верная, Антоныч, — наконец произнес он, когда я закончил. — Свое хозяйство под боком — завсегда надежнее, чем на соседа уповать. Только мне сейчас, сам видишь, не до того. Пока этих французов из правления вычистишь, пока со Штиглицем все доли утрясешь… Голова кругом идет.

Он нажал кнопку звонка на столе. Через минуту в кабинет вошел приземистый, кряжистый мужик лет пятидесяти, с умным, цепким взглядом и окладистой бородой.

— Вот, познакомься. Ефим Кузьмич, мой главный управляющий по всем хозяйственным делам. Человек — кремень. Что ему ни поручи — все сделает в лучшем виде.

Он повернулся к управляющему.

— Слыхал, Кузьмич? Нашему компаньону, Владиславу Антоновичу, люди нужны. Крестьяне. Для заселения новых земель в Сибири. Нужно подобрать десяток семей — толковых, работящих, непьющих. И организовать их отправку. Займешься.

— Будет сделано, Василий Александрович, — ровным голосом ответил управляющий, смерив меня быстрым, оценивающим взглядом.

Кокорев снова уткнулся в свои карты, давая понять, что для него вопрос решен. Я же отозвал Ефима Кузьмича в сторону, чтобы обговорить детали.

— Нам для начала много не надо, — сказал я ему. — Семей семь, от силы десять. Нужно, чтобы они понимали: едут не на пустое место. Я обеспечу их всем необходимым на первый год: инструментом, скотом, семенным зерном, деньгами на обустройство.

— Понятно, — кивнул Кузьмич. — Условия какие для них будут?

— Располагаться они будут на моей земле, которую я сейчас оформляю. Налогов платить не будут ни в казну, ни мне. Первые пять лет — точно. Но есть одно условие: десятую часть урожая должны будут отдавать на нужды прииска.

— Десятина — дело божеское, — согласился управляющий. — А остальное?

— А остальное я буду у них же и выкупать. По твердой, хорошей цене. Им не нужно будет думать, куда девать излишки. Их задача — растить хлеб и кормить нас. А наша задача — дать им за это достойную жизнь.

Управляющий выслушал, и в его цепких глазах появилось уважение. Он увидел не барскую прихоть, а трезвый, хозяйский расчет.

— Условия добрые, — заключил он. — На такие люди пойдут. Я подберу вам лучших. Из наших, из староверов. Народ надежный.

— Вот и славно, — кивнул я. — Начинайте поиск. Как только я решу все дела, мы обсудим отправку.

Я покинул контору Кокорева с чувством глубокого удовлетворения. Еще один механизм был запущен. Моя сибирская империя начинала обрастать не только шахтами и заводами, но и пашнями. И людьми. Своими людьми.

Наследующее утро мне прямо в номер принесли телеграмму из Петербурга.

«МОСКВА ГОСТИНИЦА ЛОСКУТНАЯ ГОСПОДИНУ ТАРАНОВСКОМУ ТЧК ВОПРОС ОБ УЧРЕЖДЕНИИ ОБЩЕСТВА СИБИРСКОЕ ЗОЛОТО ВНЕСЕН НА ЗАСЕДАНИЕ СИБИРСКОГО КОМИТЕТА ТЧК СЛУШАНИЯ НАЗНАЧЕНЫ ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ ТЧК ВАШЕ ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ КРАЙНЕ ЖЕЛАТЕЛЬНО ТЧК ПОВЕРЕННЫЙ АЙЗЕНПЛЯТТ»

Два дня. У меня было всего два дня.

В Петербург я прибыл на следующий день, усталый, но полный холодной решимости. Изя, которого я решил больше не отпускать далеко, был со мной, как и охрана. Они направились в гостиницу, а я прямо в особняк графа Неклюдова.

Граф принял меня немедленно, и по его серьезному лицу я понял, что он уже в курсе событий.

— Это будет непросто, мой друг, — сказал он без предисловий, наливая мне бокал вина. — Заседание — лишь формальность. Все решается заранее в кулуарах. И вам будут противостоять очень могущественные силы.

Он уселся в кресло напротив и начал обрисовывать мне политический ландшафт предстоящей битвы. Это был не просто совет. Это был брифинг разведчика перед высадкой во вражеский тыл.

— Во-первых, — начал Неклюдов, — у Комитета сейчас нет официального председателя. Это создает пустоту и усиливает роль «серого кардинала» — управляющего делами Владимира Петровича Буткова. Это старый лис, опытнейший бюрократ, которого не убедить эмоциями. Он будет смотреть только на бумаги, на выгоду для казны и на то, с какой стороны дует ветер.

— Понимаю, — кивнул я. — Кто еще будет решать?

— Ваш главный козырь, — продолжил граф, — это, конечно, великий князь Константин Николаевич. Его слово и поддержка могут перевесить все остальное. Он лидер партии реформ, жаждет развивать страну. Но и он не всесилен. Против него будет играть консервативное крыло.

Неклюдов загнул палец.

— Петр Александрович Валуев, министр внутренних дел. Умный, осторожный, прагматичный. Его главный страх — потеря контроля. Он будет видеть в вашем проекте угрозу на диких окраинах, рассадник бандитизма и крестьянских волнений. Он будет вашим главным оппонентом.

Он загнул второй палец.

— Михаил Христофорович Рейтерн, министр финансов. Ключевая фигура. Профессионал, который смотрит на мир через колонки цифр. Его интересует только выгода для казны: налоги, золотой запас, курс рубля. Он может вас поддержать, но только при условии жесточайшего финансового контроля и твердых гарантий. Он будет торговаться за каждый процент.

Граф сделал паузу, отпив вина.

— Далее — формалисты. Дмитрий Николаевич Замятнин, министр юстиции. Его будет волновать только юридическая чистота: устав, законность. И, конечно, представители Горного департамента. Эти будут стоять насмерть. Они увидят в вас опасного конкурента, который разрушит их уютный мир «откупов» и лишит их влияния. Именно от них ждите самых язвительных и каверзных вопросов по технической части.

Он откинулся на спинку кресла, подытоживая:

— Вот и весь расклад. С одной стороны — великий князь и, возможно, Рейтерн, если вы докажете ему выгоду. С другой — Валуев и вся старая гвардия из Горного департамента. Ваше дело оказалось в самом центре борьбы между «партией реформ» и «партией консерваторов-прагматиков». Исход этой битвы непредсказуем.

Я вернулся в свой номер в гостинице поздно вечером. До заседания оставалась одна ночь.

При свете одинокой масляной лампы я разложил на столе все свои «орудия». Вот пухлая папка с проектом «Сибирского Золота» с безупречными расчетами Изи.

Всю ночь я сидел над этими бумагами, выстраивая линию аргументации, готовя ответы на каверзные вопросы, которые мне зададут Бутков, Валуев и горные чиновники.

Утро застало меня за столом, с красными от бессонницы глазами, но с абсолютно ясной и холодной головой.

Я надел свой лучший сюртук, проверил каждую складку и узел галстука. Когда я спустился вниз, меня уже ждала карета.

Она остановилась перед величественным, строгим зданием, где заседал Сибирский комитет. Я сделал глубокий вдох, ощутив на лице холодный невский ветер, и шагнул навстречу судьбе.

Глава 3

Глава 3

Заседание Сибирского комитета проходило в одном из строгих казенных зданий на Сенатской площади. Здесь не было мраморного великолепия дворцов. Все было подчинено одной цели — демонстрации незыблемой, холодной мощи государственной машины.

Длинный, гулкий коридор привел меня к тяжелым дубовым дверям, которые беззвучно открыл учтивый секретарь.

Зал заседаний был огромен и строг. Стены, затянутые темно-зеленым сукном, высокий потолок с лепниной, длинный стол под таким же зеленым сукном, за которым уже сидели мои «судьи».

Воздух был спертым, пахло сургучом, пыльными бумагами и, едва уловимо, дорогими сигарами. Это был мир, где слова имели вес золота, а неверно сказанная фраза могла стоить карьеры, состояния или даже жизни.

Я вошел и остановился у края стола. Присутствовали все, о ком предупреждал Неклюдов.

Во главе в кресле председателя сидел великий князь Константин Николаевич, его лицо было непроницаемо. Справа от него — министр финансов Рейтерн, похожий на хищную, высохшую птицу. Слева — грузный, с тяжелым взглядом министр внутренних дел Валуев. Чуть поодаль — управляющий делами Бутков, министр юстиции Замятнин и несколько угрюмых генералов из Горного департамента. Я чувствовал на себе их взгляды — изучающие, холодные, полные скепсиса.

После короткого формального открытия заседания управляющий делами Бутков ровным, бесцветным голосом произнес:

— Слово для доклада по вопросу об учреждении акционерного общества «Сибирское Золото» предоставляется господину Тарановскому.

Поднявшись и пройдя вперед, положив на стол свою пухлую папку с документами, я сделал легкий поклон. Затем выпрямился, обвел взглядом всех присутствующих и начал свою речь. Голос мой звучал твердо и уверенно.

— Ваши высокопревосходительства, господа члены Сибирского комитета! Обращаюсь к вам, движимый не корыстью единой, но радением о благе нашего Отечества, коему государь император Александр Николаевич своими великими реформами открыл путь к доселе невиданному процветанию.

Я говорил о Сибири как о нетронутой сокровищнице, о нынешнем хищническом и расточительном промысле, который снимает лишь «сливки», оставляя главные богатства в земле. О том, что время кустарных методов прошло, и что на смену «удали молодецкой» должны прийти «мощь пара, сила воды и холодный научный расчет».

— Посему, заручившись поддержкой, я испрашиваю высочайшего соизволения на учреждение «Общества Сибирское золото» с уставным капиталом в семь миллионов рублей серебром.

Я видел, как при упоминании суммы в семь миллионов министр финансов Рейтерн чуть заметно подался вперед.

— Столь значительный капитал требуется не для роскоши, но для дела, организованного на совершенно новых для России основаниях. Мы намерены отринуть дедовские методы и вооружиться всей мощью современной науки.

И я начал выкладывать свои главные козыри, описывая технологии, которые должны были показаться им фантастикой. Я говорил о паровых драгах американского образца, способных заменить тысячи старателей. О гидравлических установках, смывающих целые склоны сопок. Об усовершенствованной амальгамации для извлечения мельчайшего «летучего» золота. О новейших взрывчатых составах господина Нобеля и о внутрипромысловых конно-рельсовых дорогах.

— Польза для казны и государства от сего предприятия очевидна! — Я повысил голос, переходя к главному. — Резкое увеличение добычи золота, что укрепит финансовую мощь империи. Значительные налоговые поступления в казну. Развитие края: наше товарищество на свои средства построит дороги, пристани, мастерские и поселки для рабочих, привнеся в дикий край порядок и цивилизацию. И, наконец, утверждение русского присутствия на дальних рубежах не только военной силой, но и экономической!

Я сделал паузу, обводя взглядом их непроницаемые лица.

— Для осуществления столь грандиозного и капиталоемкого проекта нам потребны не малые делянки, а обширные территории. Посему осмеливаюсь просить Сибирский комитет ходатайствовать перед государем императором о передаче учреждаемому нами обществу в долгосрочную аренду на пятьдесят лет земель для поиска и разработки золотых россыпей в бассейне реки Бодайбо на площади до ста квадратных верст, с исключительным правом на ведение промысла на данной территории. Лишь при таких условиях наш капитал будет надежно защищен, а предприятие сможет развернуться в полную силу, дабы принести славу и пользу нашему любезному Отечеству!

Закончив и поклонившись, сел на свое место. В зале повисла тишина. Я видел, как министры переглядываются, как Бутков что-то пишет в своих бумагах. Великий князь оставался невозмутим. Сейчас начнется буря.

Тишину в зале прервал скрипучий, полный яда голос.

Слово взял один из генералов Горного департамента, пожилой, высохший чиновник с лицом, похожим на старый пергамент.

— Все это весьма занимательные фантазии, господин Тарановский, — процедил он. — Но позвольте спуститься с небес на нашу грешную землю. Вопрос у меня простой, практический. Доставка. Как вы, позвольте спросить, намерены доставить ваши многопудовые паровые котлы и американские машины на Бодайбо? По Сибирскому тракту? Да они проломят все мосты и увязнут в первой же весенней распутице! Морем до Николаевска, а оттуда вверх по Амуру и Шилке? Да это путешествие займет два года! Ваши машины сгниют в тайге, прежде чем дадут первый золотник золота.

Это был их главный, как им казалось, неоспоримый козырь.

— Ваше превосходительство, я предвидел эти возражения, — ответил я спокойно. — И скажу прямо: если бы я намеревался везти в Сибирь монолитные машины, которые строят ныне в Англии, вы были бы совершенно правы. Мое предприятие закончилось бы на первом же ухабе за Казанью.

Сделав паузу, давая им осмыслить сказанное, я продолжил:

— Но секрет нашего дела, господа, заключается в том, что мы повезем в Сибирь не машины, а, если будет позволено так выразиться, «механический конструктор». Я потратил последний год не на пустые мечтания, а на работу с лучшими инженерными умами России. Паровые котлы по моему специальному заказу разработаны не цельными, а секционными, разборными. Корпуса драг мы построим на месте, на берегу Бодайбо, из лучшей сибирской лиственницы. Трубы для гидромониторов выполнены короткими секциями с фланцевыми соединениями. И даже взрывчатые составы господина Нобеля будут производиться в безопасном виде прямо на месте, в специальной лаборатории. Ни одна деталь нашего оборудования не является неразрешимой задачей для сибирского бездорожья.

Я видел, как лица горных чиновников вытягиваются. Но я еще не закончил.

— А что касается пути, то у нас есть продуманный план из трех этапов. Первый — Великий водный путь до Перми. Второй — Великий сухопутный бросок от Перми до Качуга на Лене. И третий — последний речной этап до Бодайбо. Да, это дорого. Да, займет почти год. Но выполнимо. И главное, господа, вы мыслите летними категориями, категориями грязи и болот. А я смотрю на Сибирь как инженер и вижу в великой русской зиме нашего главного союзника! Зима вымостит нам путь лучше любого строителя. Она превратит топи в твердь, а бурные реки — в гладкие ледяные проспекты. Мы не боремся с природой Сибири, господа, мы используем ее законы в свою пользу!

Я отразил их первую атаку. Слово взял министр внутренних дел Валуев.

— Хорошо, допустим, вы доставите свои машины. — Его голос был тяжелым и властным. — Но я бы хотел затронуть вопрос административный. Вы, господин Тарановский, просите исключительного права на промысел на огромной территории. Вы создаете на казенной земле огромное частное предприятие с тысячами рабочих. Кто будет обеспечивать там порядок? Ваша собственная охрана? Это создание государства в государстве, что совершенно недопустимо. Ваше предприятие может стать не источником богатства, а центром хаоса, с которым придется разбираться правительству за казенный счет.

— Мы прекрасно понимаем озабоченность господина министра, — снова встал я. — И мы готовы принять на себя все расходы по содержанию на территории приисков усиленного отряда урядников и даже казачьего поста, если Комитет сочтет это необходимым. Более того, мы просим, чтобы в правление нашего Товарищества на постоянной основе вошел представитель от Горного департамента для надзора за соблюдением интересов казны. Мы несем в тайгу не хаос, а порядок, господа! Строгий устав, трезвость, собственная больница для рабочих и школа для их детей.

Казалось, мой ответ удовлетворил его. Но тут в разговор вступил министр финансов Рейтерн.

— Все это звучит прекрасно. — Его голос был сухим, как шелест ассигнаций. — Но у меня, простите за прямоту, закрадывается подозрение. Семь миллионов капитала и отвод на сто квадратных верст. Не кажется ли вам, что это слишком много для опыта с негарантированным исходом? А не является ли весь этот прожект с машинами лишь ширмой, чтобы получить в руки огромный, богатейший кусок земли? А получив его, господин Тарановский не станет возиться с оборудованием, а просто-напросто примется сдавать участки тем самым старателям, которых он сегодня порицал. И будет, не ударив палец о палец, получать барыши, обманув и нас, и казну.

Это был самый сильный удар. Обвинение в мошенничестве.

— Господин министр полагает, что мы хотим стать простыми рантье, — ответил я, и в моем голосе прозвучала сталь. — Но, господа, семь миллионов рублей! Мои компаньоны — известнейшие в России купцы. Дом Верещагиных, откупщик Кокорев. Неужели вы думаете, что эти люди, чье слово — кремень, рискнут таким капиталом и своей репутацией ради мелкой спекуляции землей? Сам размер капитала есть лучшее доказательство серьезности наших намерений. Мы идем в Сибирь не за легким рублем, а за миллионными прибылями, которые может дать лишь промышленная, а не хищническая добыча. Ваши превосходительства, Россия стоит на пороге новой эры. Дайте нам шанс доказать, что русский капитал и русская инженерная мысль способны творить чудеса, не уступающие другим. И казна получит от нашего предприятия налогами в десять раз больше, чем от всех нынешних приисков, вместе взятых.

В зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

Все аргументы были высказаны, все карты — выложены на стол. Теперь оставалось только ждать вердикта. Я чувствовал, как по спине стекает капля холодного пота, но старался дышать ровно, сохраняя на лице маску невозмутимого спокойствия.

Я видел, как голоса членов комитета разделились.

Министр внутренних дел Валуев сидел с каменным, недовольным лицом, его губы были плотно сжаты. Генералы из Горного департамента обменивались тихими, ядовитыми репликами, их взгляды не сулили мне ничего хорошего. Они были против. Категорически.

Министр финансов Рейтерн, напротив, с живым интересом изучал мои финансовые выкладки. Он был прагматиком, и цифры, обещавшие казне миллионные доходы, убеждали его лучше любых слов. Он был скорее за.

Остальные: Бутков, Замятнин — хранили непроницаемое выражение лиц, ожидая, куда подует ветер.

И тогда все взгляды как по команде устремились в центр стола, на одного человека. На великого князя Константина Николаевича.

Он сидел, откинувшись на спинку высокого кресла, и молчал. Его лицо было усталым и непроницаемым. Он медленно переводил взгляд с моих чертежей на хмурое лицо Валуева, затем на бумаги Рейтерна, затем снова на меня. В его руках была судьба моего проекта. Судьба моей сибирской империи. Его голос был решающим.

Прошла, казалось, целая вечность.

Тиканье массивных бронзовых часов над камином отсчитывало секунды, и каждый их удар отдавался у меня в висках.

Наконец, великий князь медленно поднял голову. Взгляд его голубых, пронзительных глаз встретился с моим.

Глава 4

Глава 4

— Господа, я выслушал все доводы. Проект господина Тарановского дерзок, спору нет. Риски велики. Но и возможности, которые он открывает для России, колоссальны. Сидеть сложа руки и ждать, пока Европа решит за нас наши проблемы, мы более не можем. Я… — Он сделал короткую, весомую паузу, — поддерживаю этот проект.

По залу пронесся едва слышный шелест. Это был коллективный вздох. Я увидел, как министр финансов Рейтерн удовлетворенно кивнул и сделал короткую пометку на листе перед собой — его прагматичный ум уже подсчитывал будущие барыши для казны. Рядом с ним министр внутренних дел Валуев, наоборот, помрачнел еще сильнее, его тяжелое лицо стало похоже на грозовую тучу. Генералы из Горного департамента обменялись гневными, бессильными взглядами.

Я же почувствовал, как колоссальная тяжесть, давившая на меня все эти месяцы, вдруг рухнула с плеч. Внутри, в груди, поднялась волна горячего, пьянящего триумфа, которую я с огромным трудом удержал за маской почтительной невозмутимости.

Но великий князь еще не закончил.

— Однако, господин Тарановский, — его голос стал жестче, в нем зазвучали нотки не реформатора, а правителя, — столь беспрецедентная поддержка и передача в частные руки огромных казенных земель должны сопровождаться встречными обязательствами перед государством. Я поддержу ваш проект при одном условии: ваше Общество обязуется вложить часть своей прибыли в развитие железнодорожной сети империи. Скажем, не менее тридцати копеек с каждого рубля чистой прибыли должно быть направлено на покупку акций или облигаций русских железных дорог, в первую очередь — ГОРЖД, после его оздоровления.

Мой внутренний триумф мгновенно сменился ледяным шоком.

«Черт. Этого в нашем плане не было. Аглая в ярость придет, когда узнает, что почти треть прибыли придется вкладывать в чужое, пусть и государственно важное дело. Это будет трудный разговор…»

Я понял, что у меня нет выбора. Отказаться сейчас — значит, потерять все. Я поднялся и склонил голову.

— Я понимаю и принимаю ваши условия, ваше императорское высочество. Мы готовы служить интересам России не только в Сибири, но и здесь.

Управляющий делами Бутков уже кашлянул, собираясь, очевидно, закрывать заседание. Министры с усталым облегчением начали перебирать бумаги на столе, считая вопрос решенным. Мой дерзкий проект был утвержден, пусть и с обременительным условием. Казалось, все было сказано.

Но я еще не закончил.

— Ваше императорское высочество, господа, — произнес я, снова поднимаясь.

По залу пронесся недоуменный шепот. Валуев бросил на меня раздраженный взгляд, мол, чего еще этому прожектеру надо? Великий князь удивленно поднял бровь.

— Я хотел бы поднять еще один связанный с этим вопрос, — продолжил я, чувствуя на себе их тяжелые, выжидающие взгляды. — Речь идет о землях на Амуре. Дело в том, что, ожидая решения по моему главному проекту, я на свой страх и риск уже начал разведочные работы на одном из притоков Амура, на ручье, именуемом местными Амбани-Бира. И результаты превзошли все ожидания.

Я сделал паузу.

— Я пришел сюда не только с проектом будущего, но и с уже действующим предприятием, которое хотел бы вывести из тени и узаконить. Но прошу не только за себя.

Я обвел взглядом их удивленные лица.

— Я предлагаю Комитету пойти на смелый, но, уверен, единственно верный шаг для скорейшего развития всего Амурского края. Я предлагаю временно, на несколько лет, разрешить там свободную добычу золота для всех подданных империи. Ввести так называемую «горную свободу».

Если моя первая речь вызвала у них скепсис, то эта — откровенное изумление. Отдать золото, достояние казны, в руки первому встречному? Это казалось им ересью.

— Позвольте объяснить, — заговорил я быстрее, не давая им опомниться и разразиться возражениями. — Что такое сегодня наш Амур? Дикий, почти безлюдный край. Чтобы его освоить, нужны люди. Тысячи, десятки тысяч переселенцев. Где их взять? Как заманить их туда? Ответ один, господа: золото. Слух о том, что на Амуре можно свободно мыть золото, разлетится по всей России быстрее любого правительственного указа. Туда хлынут тысячи самых отчаянных, самых предприимчивых и сильных людей.

Я смотрел на Валуева, зная его главный страх.

— Да, поначалу это будет хаос. Но очень скоро он сменится порядком. Люди начнут строить дома, распахивать землю, создавать поселения. А казна, не потратив ни копейки на переселение, будет лишь собирать урожай в виде пошлины с каждого добытого золотника. Мы укрепим наше присутствие на границе с Китаем не полками солдат, а тысячами русских семей! Это самый дешевый и самый эффективный способ начала развития тех земель!

Мои слова о «горной свободе» упали в мертвую тишину зала. На лицах большинства присутствующих отразилось откровенное изумление, смешанное с ужасом. Я видел, как министр внутренних дел Валуев побагровел, а генералы из Горного департамента смотрели на меня так, словно я предложил раздать содержимое казны первым встречным.

Казалось, сейчас они обрушатся на меня со всей мощью имперской машины. Но, прежде чем они успели сформулировать свой гнев, произошло неожиданное.

— Позвольте, господа!

Голос великого князя прозвучал громко и на удивление энергично. Вся его апатия и усталость исчезли. Он подался вперед, и его глаза, до этого тусклые, горели огнем, как у реформатора, услышавшего давно забытую, но любимую мелодию.

— Идея господина Тарановского кажется вам радикальной? — Он обвел сановников тяжелым взглядом. — А я скажу вам, что она не нова! Ровно то же самое, господа, предлагал когда-то великий человек, покойный граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский! Он, как никто другой, понимал, что для освоения дикого края нужны не указы, а живая человеческая сила! Но тогда его не услышали. Сочли его идею преждевременной.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде было уже не просто одобрение, а настоящее, живое участие.

— А сегодня она уже не преждевременна! Сегодня, на фоне масштабного частного проекта, который мы только что утвердили, она становится его логичным и гениальным дополнением! «Сибирское Золото» господина Тарановского станет тем самым ядром, а «горная свобода» даст этому краю людей!

Произнеся речь, он повернулся ко мне, и в его голосе появились строгие, но отеческие нотки.

— Однако, господин Тарановский, — произнес он, слегка пожурив меня, — меня удивляет, что о вашем уже действующем прииске «Амбани-Бира» я узнаю только сейчас и в такой форме. Вы, как я погляжу, человек дела, не обременяющий себя излишними формальностями.

Я молча склонил голову, принимая упрек.

— Впрочем, победителей не судят, — уже мягче продолжил князь, и в уголке его губ мелькнула усмешка. — Ваша инициатива, пусть и самовольная, доказывает состоятельность моих давних убеждений. Земля под вашим прииском будет вам выделена и продана по установленной цене. Оформите все через Сибирский комитет.

Затем он обвел взглядом стол.

— Что же до «горной свободы» в целом — я поддерживаю и это предложение. Владимир Петрович, — обратился он к Буткову, — подготовьте указ о временном введении вольного приноса золота на территории Амурской области.

Это был полный, сокрушительный триумф.

Покинул заседание я, едва ощущая под ногами мраморные плиты. Внутри все пело. Я не просто получил разрешение на свой главный проект. Я, пользуясь моментом, одержал двойную победу, попутно легализовав и свой старый прииск, и создав условия для бурного, неконтролируемого развития всего региона. Я, беглый каторжник, только что одним росчерком пера изменил экономическую политику целой губернии.

Я чувствовал себя на вершине мира. И единственная маленькая туча на этом безоблачном горизонте — мысль о предстоящем очень непростом разговоре с Аглаей Степановной Верещагиной, которой мне предстояло объяснить, почему треть будущей прибыли теперь будут уходить на строительство каких-то там железных дорог. Да еще и Кокорев в акционерах, и сумма всей компании составит целых семь миллионов рублей.

Над Гороховцем стояла золотая осень. Воздух, прозрачный и холодный, был наполнен горьковатым запахом увядающей листвы и дыма из печных труб. Березы на высоком берегу Клязьмы роняли листья в темную, неспешную воду.

На пристани царила суета. Шла погрузка на небольшой, но крепкий колесный пароход «Добрыня». Грузчики, крякая, тащили на борт тяжелые ящики с инструментами, мешки с провиантом, бочки с солониной. Среди них деловито сновали нанятые мной инженеры, выкрикивая распоряжения и сверяясь с бумагами.

Мы с Ольгой стояли чуть поодаль, у самого края пристани, и молча наблюдали за этой суматохой. Она крепко держала меня за руку, и я чувствовал сквозь тонкую ткань ее перчатки легкую нервную дрожь. Впереди нас ждала долгая разлука, и эта спокойная, немного грустная, но полная надежд атмосфера прощания была пропитана тревогой.

— Куда же вы теперь, Владислав? — наконец тихо спросила она, не отрывая взгляда от парохода. — Путь, верно, далекий и опасный?

Я повернулся к ней и заглянул в огромные, полные тревоги глаза. Я видел, что она боится, и мое сердце сжалось от нежности.

— Далекий, Оленька, — спокойно и уверенно ответил я, стараясь, чтобы мой голос ее успокоил. — Но не такой опасный, как тебе кажется. Все продумано до мелочей.

Я начал подробно рассказывать ей весь маршрут, словно проводя финальный брифинг для самого дорогого мне человека.

— Сначала — водный этап. На этом «Добрыне» мы пойдем по Клязьме, Оке и Волге до самой Перми. Это самая легкая и приятная часть пути. Там, на Урале, мы пересядем на телеги и трактом доберемся до Екатеринбурга. К тому времени уже должен лечь снег, и дальше, — я усмехнулся, — начнется настоящая Сибирь. Мы перегрузим все на розвальни, широкие сани, и по Сибирскому тракту пойдем до самого Иркутска.

— До Иркутска… Боже, это же край света, — прошептала она.

— Почти, — улыбнулся я. — Там доберемся до Кяхты, часть инженеров представлю Верещагиной, они подготовят экспедицию и двинут на Бодайбо, а сам двинусь на восток, в Сретенск. Там мы перезимуем, а с весенним паводком по Шилке и Амуру спустимся к нашему «Амбани-Бира».

Я почувствовал, как она напряглась при упоминании этого места, с которого и начались все мои авантюры.

— Не волнуйся, — добавил я, сжав ее руку. — Теперь все по-другому. Мой старый прииск теперь полностью законен. Помнишь, я рассказывал про заседание в Петербурге? Так вот, благодаря поддержке великого князя на всем Амуре теперь введена «горная свобода». Любой может мыть золото, платя налог в казну. Так что мы теперь не разбойники, а добропорядочные промышленники. И земля под прииск и новое поселение тоже оформлены на меня. Так что все по закону, Оленька. Все по чести.

Я говорил и видел, как уходит страх из ее глаз, сменяясь пониманием и гордостью. Она видела не авантюриста, несущегося навстречу неизвестности, а хозяина, который возвращается в свои владения, чтобы строить новую жизнь. Нашу общую жизнь.

Сжав ее руку, я снова обратил взгляд к пристани, к этому шумному, деловитому хаосу. Ольга видела просто погрузку на пароход. Я же видел другое. Это была не просто экспедиция. Это была моя маленькая частная армия, которая отправлялась в поход за завоеванием Сибири. И я, ее главнокомандующий, мысленно проводил смотр своим войскам и ресурсам.

Вот мой «штаб» — инженеры. Молодые, горячие выпускники и студенты Горного института, которых отобрал для меня профессор Лавров. Они сновали по палубе, выкрикивая указания, проверяя крепления ящиков, и их глаза горели азартом. Во главе их стоял преподаватель Лемешев, человек средних лет, сухой и точный, как логарифмическая линейка. Он погнался не столько за длинным рублем, сколько за возможностью применить свои теоретические знания на практике невиданного доселе масштаба. С ними же ехал и Кагальницкий — от Нобеля, которому он поручил провести первые полевые испытания динамита в тяжелых условиях.

А вот и моя «пехота», главная ударная сила. На отдельную, широкую баржу, которую «Добрыня» должен был тащить на буксире, грузились шестьдесят пять крестьян, решившихся отправиться за тысячи верст в поисках новой доли. В основном молодежь — смелые, крепкие мужики с женами и детьми. Они тащили свой незамысловатый скарб, вели на борт мычащих коров, грузили мешки с зерном и ящики с инструментами, которые я закупил для них. На их лицах читалась и надежда, и тревога, и вековая крестьянская основательность. Это была соль земли русской, отправлявшаяся осваивать новые рубежи.

Поодаль от всех, у склада с бочками, стоял мой «спецназ». Мышляев и двенадцать набранных им отчаянных головорезов. Бывшие армейцы, ушедшие со службы по разным причинам, пара казаков, решивших попытать счастья, и несколько темных личностей, о прошлом которых я предпочитал не спрашивать. Они не суетились. Стояли, курили трубки и молча, с холодным профессиональным интересом наблюдали за происходящим. Это были мои волки, цепные псы, которых я собирался спустить с поводка в дикой тайге.

Я с удовлетворением посмотрел на две небольшие лодки, которые должны были идти на буксире позади баржи. Там, под брезентом, лежали ящики с динамитом. Я категорически запретил грузить его в трюм парохода — от греха подальше. Мой арсенал был тщательно продуман: несколько десятков надежных английских револьверов Адамса двойного действия, сотня капсюльных ружей. Я с сожалением думал о том, как мало американских «винчестеров» мне удалось купить. У них там, за океаном, полыхала своя гражданская война, и лучшее оружие оставалось в Америке. Ну и, конечно, ртуть — десятки запечатанных чугунных бутылей, необходимых для будущих амальгаматоров. Для работы с ней я нанял толкового, хоть и спившегося, химика, некоего Полозова, который с радостью согласился ехать хоть к черту на кулички за хорошее жалованье.

Я смотрел на эту пеструю, разношерстную армию, готовую отправиться в долгое плавание, и чувствовал огромный груз ответственности. Я был единственным, кто видел всю картину целиком. И только от меня зависело, станет ли этот поход началом новой, великой истории или бесславной авантюрой, которая погубит всех этих людей.

Мы прибыли в Екатеринбург, когда Урал уже укутала настоящая зима. После затянувшейся осени центральной России здешний мир был другим — черно-белым, суровым и честным. Низкое, свинцовое небо нависало над городом, из сотен труб валил густой дым, который тут же оседал на свежевыпавшем снегу, окрашивая его в серый цвет.

Наш основной караван с переселенцами и тяжелыми грузами отстал. Я оставил Мышляева и его людей обеспечивать охрану, зная, что их медленный ход затянется еще на пару дней, а то и больше. Сам же я вместе с Изей Рекуновым и инженерами примчался налегке. Время — деньги, и я не собирался его терять.

Оставив инженеров и уставшего Изю отсыпаться на постоялом дворе, я в сопровождении одного лишь Рекунова нанял сани и отправился на Верх-Исетский завод. Я помнил это место. Гигант, дышащий огнем и паром, сердце промышленного Урала.

Управляющего, Аристарха Степановича, я нашел там же, где и в прошлый раз, — в его огромной, заваленной чертежами конторе. Это был все тот же кряжистый, седобородый старик, похожий на лешего, с умными, пронзительными глазами. Он не узнал меня, да и как мог узнать в этом солидном, безупречно одетом столичном господине того оборванца, что приходил к нему просить работу?

Я представился поверенным от нового сибирского золотопромышленного товарищества.

— Мне нужны рельсы, Аристарх Степанович, — сказал я без предисловий, разложив на его столе эскизы. — Для внутрипромысловых узкоколеек. Чтобы вагонетки катать. Заказ небольшой для вашего завода, пробный. Но, если качество устроит, последуют и другие, куда более крупные.

Он долго, со знанием дела, изучал мои чертежи, цокая языком.

— Сделать можно, — наконец вынес он вердикт. — Заказ и впрямь невелик. А что ж вы, сударь, на мелочь размениваетесь? Нынче в России дела покрупнее творятся. Вот, говорят, в Главном железнодорожном обществе власть меняется. Слыхали, поди? Французов-то турнули. Теперь наши, московские, к делу приступают. Вот где заказы будут, вот где деньжищи потекут!

Он посмотрел на меня с хитрым прищуром.

— Слышал, — кивнул я. — И более того, могу вам в этом деле посодействовать. Новое правление возглавит купец Кокорев, Василий Александрович. Человек дела и патриот. Он будет рад отдать подряд на рельсы не заграничным заводам, а уральским. Если, конечно, уральские заводы докажут, что способны выполнить заказ такого масштаба.

Глаза управляющего загорелись. Он увидел перед собой возможность, о которой не смел и мечтать.

— Да мы!.. Да мы горы свернем! — пророкотал он. — Только как же до этого Кокорева достучаться? Он в Москве, а мы здесь… Пока письмо дойдет, уж все поделят.

— Для этого, Аристарх Степанович, существует прогресс, — усмехнулся я. — В вашем городе имеется телеграф.

Через час мы уже стояли в тесной каморке на почтовой станции. Я продиктовал телеграфисту короткую, но емкую депешу для Кокорева, где изложил суть дела и рекомендовал Верх-Исетский завод как надежного подрядчика. Ответ пришел с поразительной скоростью. Кокорев, не теряя времени, телеграфировал технические условия на рельсы и предлагал немедленно начать подготовку к производству.

Я покинул контору, оставив Аристарха Степановича и его помощников в состоянии эйфории. Они смотрели на меня как на волшебника, спустившегося с небес. Они не знали моего настоящего имени, не знали, кто я. Но я только что, оставшись в тени, соединил промышленную мощь Урала с финансовой силой Москвы, создав еще один союз. Рекунов, бывший свидетелем всего этого, молчал, но я видел в его глазах новое, невольное уважение. Он начинал понимать, что сила моего оружия не только в револьвер.

Отдохнув как следует и перегрузив товар на сани, мы вновь отправились в путь.

После нескольких недель пути по бесконечному белому безмолвию Сибирского тракта наш санный обоз наконец втянулся в Тобольск. Древняя столица Сибири, раскинувшаяся под высоким холмом, встретила нас скрипом полозьев, лаем собак и густым дымом, столбами стоявшим над заснеженными крышами.

Для нашего каравана это была запланированная, долгожданная остановка. Люди устали, лошади выбились из сил. Я распорядился разместить всех на нескольких постоялых дворах, людям надо было отдохнуть, отогреться и пополнить припасы.

Но для меня это был не просто привал.

Не заезжая на постоялый двор, я вместе с Изей и Рекуновым велел нашему ямщику ехать по другому адресу, где должен был стоять новый приют. В моем дорожном саквояже рядом с револьвером лежал самый важный документ в моей жизни — официальная бумага о принятии меня в русское подданство и разрешение на усыновление. Я ехал за сыном.

Сердце стучало в груди так, что, казалось, его слышали все. Я то и дело касался внутреннего кармана сюртука, где лежали бумаги: мой пропуск в новую жизнь, в отцовство. Я представлял себе, как войду в приют, как увижу его, как впервые назову сыном.

— Курила, ты только не волнуйся, — бормотал Изя, видя мое состояние. — Сейчас приедем, заберем парня. Все будет хорошо. Таки я тебе говорю!

Рекунов, сидевший напротив, молчал, но даже его каменное лицо казалось чуть мягче обычного.

Наконец сани остановились на окраине города.

— Приехали, ваше благородие, — сказал ямщик, указывая кнутом. — Вот она, эта улица. Приют — он тут был.

Я выглянул из кибитки, ожидая увидеть старое казенное здание, возможно, обветшалое, но полное жизни. Но его не было.

Перед нами, на том месте, где, по всем картам и планам, должен был стоять новопостроенный приют, расстилался лишь большой, заснеженный пустырь.

Глава 5

Глава 5

Я смотрел на это пустое заснеженное место, а зубы начинали скрежетать.

— Курила, может, мы адресом ошиблись? — первым нарушил тишину Изя, и в его голосе звенела тревога. — Кучер, ты уверен, что это здесь?

— А как же не здесь, — пробасил ямщик, тоже с недоумением глядя на пустырь. — Вот она, Никольская улица. Тут завсегда приют был. А теперь… видать, снесли али сгорел.

— Блядь, — вырвалось у меня тихо, почти беззвучно.

Изя и Рекунов молчали, не решаясь меня беспокоить, чувствуя момент. Что они могли сказать? Что сделать?

И тут в памяти всплыло лицо. Доброе, морщинистое, полное мудрой печали. Прасковья Ильинична. Старая каторжанка, работница из тюремного острога. Женщина, которую я нанял приглядывать за моим сыном, моя единственная ниточка к нему в этом проклятом городе. Она. Если кто-то и мог знать, то это она.

— К тюремному острогу! — прохрипел я ямщику. — Живо!

Мы снова понеслись по скрипучему снегу. Но теперь я не чувствовал надежды. Я испытывал только первобытный, животный страх.

Домик Прасковьи Ильиничны стоял на самой окраине, у серых, угрюмых стен острога. Маленький, вросший в землю, но с аккуратными, чистыми занавесками на окнах и дымком, вьющимся из трубы. Я выскочил из саней, не дожидаясь, пока они остановятся, и бросился к низкой двери.

Она открыла почти сразу, словно ждала. Увидев меня, ахнула, всплеснула руками, и ее лицо озарилось радостью.

— Милок! Вернулся! Господи, слава тебе…

— Он… где он? — перебил я ее, не в силах больше терпеть.

Она молча отступила в сторону, пропуская меня в избу.

Изя с Рекуновым остались на улице и, видя, что все закончилось хорошо, вернулись на постоялый двор.

Внутри было жарко натоплено, пахло сушеными травами и свежим хлебом. И посреди комнаты на домотканом коврике, сидел он.

Маленький серьезный мальчик, которому на вид было чуть больше двух лет. Он был одет в чистую холщовую рубашку и с невероятным усердием игрался с деревянной ложкой. Услышав наши голоса, поднял голову. И я утонул. Утонул в огромных, как у меня, глазах, которые смотрели с детским, невинным любопытством. Мой сын.

Я опустился на колени, не смея подойти ближе. Все слова, которые я готовил, все мысли — все вылетело из головы. Я просто смотрел на него и молчал.

Прасковья Ильинична подошла и положила свою сухую, теплую руку мне на плечо.

— Ванечка, — тихо сказала она. — Вот и твой тятя приехал.

Я оставался с сыном до вечера, а потом, когда он уснул, убаюканный на теплой печи, Прасковья Ильинична, отчитываясь передо мной, как перед хозяином, рассказала горькую правду.

— Старый-то приют снесли, — говорила она, и в ее голосе звенела горечь. — А как до стройки новой дошло, тут и началось. Прознал начальник тюрьмы, что Общество благотворителей строителей ищет, сам к ним и явился. План у него был благородный: построить приют на общественные деньги да силами арестантов. Мол, дешевле, и арестанты при полезной работе будут, исправятся.

Она горько усмехнулась.

— А на деле-то что вышло? Деньги, что вы и остальные пожертвовали, он забрал, а про стройку и думать забыл. Арестантов пару раз выгнали на пустырь, они бревна растащили, и все на том кончилось. А сирот… — Она перекрестилась. — Всех, кто постарше, обратно в тюремный острог перевели, в общие камеры. Говорят, мрут там как мухи. Одного только Ваньку я и успела к себе забрать. Как вы велели, глаз с него не спускала. Сказала, хворый он, ухода требует. Отдали, да и то пришлось рубль сунуть. А за остальных душа болит, ой как болит…

Я вернулся в свой унылый номер на постоялом дворе. Изя и Рекунов уже ждали. Они ничего не спрашивали — по моему лицу и так было все понятно.

Я был в бешенстве. Информация о начальнике тюрьмы и арестантах стала последней каплей, личным оскорблением, которое всколыхнуло в моей душе самые темные, самые болезненные воспоминания.

В моей памяти с мучительной ясностью всплыли картины собственного прошлого. Этап. Бесконечный серый путь по замерзшей земле. Голод, который грыз внутренности так, что хотелось выть. Холод, от которого ломило кости и темнело в глазах. Унижение. И вечная, мелкая, подлая вороватость начальства.

Я остановился у окна и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Начальник тюрьмы не просто вор. Он — воплощение той самой системы, которая паразитирует на самых бесправных. Он — та самая мразь, что отбирает последний кусок хлеба у каторжника и последнюю надежду у сироты.

«Мрази… — пронеслось у меня в голове. — Такие мрази существуют. Готовые обворовать самых беззащитных — сирот. И прикрыться для этого трудом других несчастных — арестантов, у которых крадут последний кусок хлеба».

— Курила, я тебя умоляю, только не делай глупостей! — Изя, видя мое состояние, испуганно подался вперед. Он, видимо, решил, что я сейчас схвачу револьвер и побегу вершить суд. — Я понимаю, ты зол, я сам готов разорвать этого поца на куски! Мы этим шлемазлам все волосы повыдергиваем, они еще не знают, с кем связались! Но не надо сейчас бежать и бить ему морду. Это ничего не решит!

Рекунов, сидевший до этого неподвижно в углу, молча поднял на меня свои холодные, бесцветные глаза. Он ничего не советовал, не лез с вопросами. Просто ждал, и я знал, что он готов помочь.

— Нет, — сказал я, и они оба удивленно посмотрели на меня. — Простая расправа — это слишком мелко. Вырвать у него деньги — это не решение. На его место придет другой такой же. Я устрою такое, что многие годы некоторым еще икаться будет.

Я встал и начал мерить шагами комнату. План рождался прямо на глазах, четкий и безжалостный.

— Мы запустим каток. Настоящий каток правосудия, который раздавит не только его. Ты прав, Изя. Бить морду будет слишком мелко. Этот начальник тюрьмы — чиновник. А у каждого чиновника есть грехи. Долги, любовницы, взятки… Даю тебе день. Поговори с местными. Я хочу знать о нем все.

Изя тут же, как гончая, взявшая след, отправился в нижний город, в трактиры и лавки, чтобы запустить свои каналы и собрать все слухи и сплетни о начальнике тюрьмы.

Я же, оставшись один, решил, что мне нужно узнать все из первых рук. Кто именно в «Благотворительном обществе» так ратовал за кандидатуру начальника тюрьмы? Кто подписывал бумаги? Чье слово было решающим? И вообще, как это все произошло, черт возьми!

Я велел подать сани и отправился с визитами. Первым был дом городского головы. Пышная, нарумяненная его супруга встретила меня с распростертыми объятиями, но, услышав мои вопросы о делах Общества, тут же сменила тон.

— Ах, батюшка, Владислав Антонович, — заворковала она, — делами-то муж ведает. А мы, бабы, что? Наше дело — чай разливать да за сироток молиться.

Сам городской голова был «в отъезде по срочным делам».

Следующий визит, к городничему, принес тот же результат. Меня угощали вареньем, расспрашивали о столичной моде, ахали от моих рассказов, но как только речь заходила о приюте, все тут же ссылались на мужей и общие собрания. Но все-таки рассказ Прасковьи Ильиничны подтвердился, хоть и без подробностей.

Я быстро понял, что этот путь — тупик. Общество собралось не так часто, раз в неделю, а то и реже. Каждый из них поодиночке боялся брать на себя ответственность и говорить что-либо конкретное. А ждать целую неделю, пока они соберутся все вместе, у меня не было ни времени, ни желания.

Вернувшись в трактир, я пообедал и вышел на морозный воздух.

Оглядевшись, вокруг заприметил одного из ямщиков и направился к нему.

— Куда прикажете, ваше благородие? — спросил мужик, почтительно сняв шапку.

— В архиерейский дом. — Мой голос прозвучал твердо и спокойно. — К епископу Тобольскому и Сибирскому Варлааму.

Ямщик удивленно крякнул, но спорить не стал. Сани тронулись, и полозья заскрипели по чистому, белому снегу. Я ехал по улицам древнего города, и на моем лице не было ни тени сомнения.

Морозный, колкий воздух обжигал щеки. Мы миновали нижний город и начали долгий, крутой подъем по Прямскому взвозу. И вот наконец перед нами выросли величественные, древние стены кремля, увенчанные зубчатыми башнями. На фоне холодного, свинцового зимнего неба ослепительно горели золотые купола Софийско-Успенского собора.

Атмосфера здесь была совершенно иной. Веяло веками, мощью, чем-то незыблемым и строгим.

Пока сани катились по территории Кремля, я в последний раз прокручивал в голове предстоящий разговор. Я понимал, что здесь нельзя действовать нахрапом или угрозами, как с Мышляевым. Нельзя говорить и языком выгоды, как с купцами. Человек, к которому я ехал, мыслил иными категориями.

Я должен был отбросить все свои маски: и авантюриста, и промышленника, и безжалостного мстителя — предстать перед ним тем, кем меня уже считало благотворительное общество Тобольска: искренним филантропом, радеющим о душах невинных сирот и ищущим у пастыря не союзника в интригах, а защиты и помощи.

Ямщик остановил сани у входа в Архиерейский дом — большое, строгое каменное здание рядом с собором.

— Приехали, ваше благородие.

Я вышел из саней. Мое лицо было спокойным и исполненным скорбной решимости. Я сделал глубокий вдох и шагнул навстречу своей цели.

Дверь Архиерейского дома отворил не лакей в ливрее, а молодой, бледный монах в простом черном подряснике. Он молча поклонился и пропустил меня внутрь.

Здесь все было иначе. Я попал из мира суеты и денег в мир тишины и вечности. Густая, почти церковная тишина глушила звуки с улицы. Воздух был прохладным и пах ладаном, воском еще чем-то едва уловимым. Со строгих, потемневших от времени икон, висевших на стенах, на меня смотрели суровые лики святых. Их взгляды, казалось, проникали в самую душу, требуя не отчета о прибылях, а ответа за грехи.

— Я хотел бы видеть его высокопреосвященство, владыку Варлаама, — сказал я тихо, стараясь, чтобы мой голос не прозвучал слишком резко в этой благоговейной тишине.

Монах, не поднимая глаз, так же тихо ответил:

— Владыка занят. Он готовится к службе и не принимает. У него дела епархии.

Это был вежливый, но твердый отказ.

Я склонил голову, принимая вид смиренного просителя, в голосе которого, однако, звучала скорбная настойчивость.

— Прошу вас, доложите обо мне. Это дело не терпит отлагательств. Передайте его высокопреосвященству, что к нему обращается дворянин Владислав Антонович Тарановский, член Тобольского благотворительного общества, по неотложному и крайне скорбному делу, касающемуся душ вверенных ему сирот.

Я намеренно подобрал каждое слово. «Дворянин» и «член общества» — для статуса. «Неотложное и скорбное дело» — для срочности. Но главным ключом была последняя фраза — «душ вверенных ему сирот». Я не просил за себя. Я напоминал владыке о его прямой ответственности за свою паству.

Монах на мгновение замер. Я видел, как он колеблется. Он поднял на меня быстрый, изучающий взгляд, снова поклонился и беззвучно исчез в глубине коридора.

Я остался ждать в приемной один.

Через несколько минут монах вернулся.

— Владыка вас примет, — сказал он уже другим, более уважительным тоном. — Прошу.

Он распахнул передо мной тяжелую дубовую дверь, и я шагнул в кабинет епископа Тобольского и Сибирского.

Кабинет владыки Варлаама не походил на пышные гостиные, в которых я привык бывать. Здесь не было ни позолоты, ни шелков. Только строгость и мысль. Огромные, от пола до потолка, шкафы из темного, почти черного дуба были забиты книгами в кожаных переплетах. На массивном письменном столе царил идеальный порядок, а в углу, в отблесках пламени свечи, темнели лики на старинных иконах.

Сам владыка, высокий, седой старик с орлиным профилем и лицом, будто высеченным из камня, сидел в глубоком кресле. Он не был наивным старцем. Его пронзительные, мудрые глаза смотрели на меня внимательно и строго, и я чувствовал, что этот человек видит меня насквозь.

— Я вас слушаю, господин Тарановский, — произнес он, и его голос, ровный и глубокий, заполнил тишину кабинета. — Что за скорбное дело привело вас ко мне?

Я почтительно поклонился.

— Ваше высокопреосвященство, вы, возможно, слышали обо мне. Я тот самый коммерсант, что имел честь стать членом Тобольского благотворительного общества и пожертвовать значительную сумму на строительство нового приюта для детей-сирот. Я действовал, как мне казалось, из соображений христианского милосердия, желая помочь самым беззащитным.

Епископ кивнул, давая понять, что слышал.

— Так вот, владыко, — продолжил я, и в моем голосе зазвучала неподдельная горечь, — вернувшись в Тобольск, я обнаружил, что добродетель наша была поругана самым гнусным образом. На месте, где должен был стоять новый приют, лишь заснеженный пустырь. Деньги, пожертвованные мной и другими членами общества, бесследно исчезли. Но это не самое страшное. Самое страшное, — я сделал паузу, — что несчастных сирот, этих невинных душ, вернули обратно в тюремный острог, в нечеловеческие условия, где они обречены на болезни и гибель.

Я говорил не о деньгах. Я говорил о поруганной святыне, о преступлении против самой идеи милосердия.

— Я не знаю, кто именно совершил это злодеяние, владыко, — намеренно не назвал я имени начальника тюрьмы, — но очевидно, что некий хитрый мошенник втерся в доверие ко всему нашему Обществу благотворителей. Он обманул не только меня. Он обманул всех нас. Посмеялся над нашим общим богоугодным делом.

Я лишь изложил факты, представив дело так, будто и он, духовный покровитель города, оказался в числе обманутых и оскорбленных.

Епископ долго молчал. Его лицо, до этого строгое, стало каменным, а в глубине глаз зажегся холодный, гневный огонь. Он понял все.

— Это… это чудовищно! — произнес он наконец, и его голос был тих, но в нем звенел металл. — Вопиющая безнравственность! Как такое могло произойти в богоспасаемом граде Тобольске⁈

Он смотрел не на меня, а куда-то вдаль, сквозь стену, и я понял, что мои слова попали в самую цель. Это было не просто воровство. Это было святотатство. Поругание самой идеи милосердия в его епархии.

— Я и пришел к вам, владыко, за советом и помощью, — сказал я с почтительным поклоном. — Я человек здесь новый, моих сил не хватит, чтобы в одиночку бороться с таким злом. Но ваше слово… может сдвинуть горы и дойти до тех сердец, что глухи к закону.

Он резко повернулся ко мне, и в его взгляде была решимость.

— Вы поступили правильно, господин Тарановский. Я не оставлю это дело. Это пятно позора на всем нашем городе, и оно должно быть смыто. Немедленно. Вы можете рассчитывать на мою полную поддержку.

Он подошел к столу, взял лист бумаги и макнул перо в чернильницу.

— Я сейчас же напишу письмо господину губернатору, Деспот-Зеновичу. И потребую от него немедленного и самого строгого расследования этого гнусного дела. А на ближайшей воскресной проповеди в соборе, — он поднял на меня тяжелый взгляд, — я сочту своим долгом напомнить всей пастве о христианском милосердии и о страшном грехе тех, кто наживается на слезах сирот. Думаю, — в уголке его губ мелькнула жесткая усмешка, — некоторым членам благотворительного общества станет очень неуютно.

Я поклонился, скрывая свое торжество.

— Благодарю вас, владыко. Вы даете мне надежду.

Я покинул архиерейский дом с чувством мрачного, холодного удовлетворения. Я получил то, за чем пришел — мощнейшую моральную поддержку. Мой «каток правосудия» только что обрел вес, способный сокрушить любое сопротивление.

Я вернулся на постоялый двор, когда над Тобольском уже сгущались синие зимние сумерки. День был долгим и напряженным. Первым делом я отыскал хозяина.

— Баньку, любезный, — бросил я ему, кладя на стойку серебряный полтинник. — Да пожарче, чтобы пар кости ломил. Смыть с себя и дорожную грязь, и дневные заботы.

Пока баня топилась, я собрал в общей зале трактира своих молодых инженеров. Заказал для всех ужин: горячие щи, кулебяку, сбитень — и подсел к ним.

— Ну что, орлы, носы повесили? — бодро начал я. — Или уже успели заскучать по петербургским туманам?

Они смущенно переглянулись.

Мы как раз заканчивали ужин, когда дверь трактира скрипнула, и в клубах морозного пара в залу ввалился Изя. Он стряхнул с воротника шубы снег, лицо, раскрасневшееся от мороза, сияло самодовольством. Он прошел через всю залу, поймал мой взгляд и, прежде чем подойти к нашему столу, едва заметно, но очень значимо кивнул в сторону коридора, ведущего в наши комнаты.

Я понял. Он что-то принес. И это «что-то» было очень важным.

Рассчитавшись за ужин и кивнув инженерам на прощание, я направился в наши комнаты. Изя поспешил за мной, его лицо выражало крайнюю степень нетерпения. Едва я затворил за нами дверь, он подскочил ко мне, и его глаза горели азартом.

— Курила, я тебя умоляю, давай поговорим! — зашептал он, оглядываясь на дверь, словно боялся, что стены трактира имеют уши. — Я такое узнал! Этот начальник тюрьмы…

— Отлично, Изя, — спокойно прервал я его, раскуривая трубку. — Я не сомневался в твоих талантах. Но это чуть позже. Сейчас у меня для тебя другое поручение.

Он замер с открытым ртом, его восторженное лицо вытянулось.

— Другое? Какое еще другое? Курила, я принес тебе на блюдечке все его грязное белье!

— И мы его непременно вывесим на всеобщее обозрение, — заверил я. — Но чуть позже. А сейчас… — я сделал паузу, с удовольствием наблюдая за его реакцией, — придется тебе снова поработать моим… слугой.

Глава 6

Глава 6

Изя замер с открытым ртом, его восторженное лицо вытянулось и приняло обиженное выражение.

— Ой-вэй, опять! — картинно всплеснул он руками. — То я у тебя сыщик, то я писарь, теперь снова слуга! Курила, я таки коммерсант с большим будущим, а не Фигаро из этой вашей оперы!

Я усмехнулся и, не обращая внимания на его возмущение, достал из кожаного бумажника свою визитную карточку. Тисненая золотом надпись на плотном картоне гласила: «Владислав Антонович Тарановский».

— Вот, — сказал я, протягивая ее Изе. — Отнесешь это в дом губернатора. Передашь его адъютанту или секретарю и попросишь назначить мне встречу по неотложному делу.

Изя все еще не понимал, к чему такая спешка, и смотрел на меня с недоумением.

— Но просто передать визитку — мало, — пояснил я, и в моем голосе появились заговорщицкие нотки. — Ты должен, пока ждешь, пока передаешь бумагу, пустить им пыль в глаза. Устроить маленький спектакль. Как бы невзначай в разговоре с прислугой или секретарем ты должен упомянуть несколько вещей…

Я начал инструктаж, и Изя, слушая, постепенно переставал дуться.

— Во-первых, что твой господин, то есть я, близкий друг и деловой партнер таких столпов, как Аглая Верещагина, барон Штиглиц и купец Кокорев. Во-вторых, что твоему господину предлагали пост в правлении ГОРЖД, но он отказался ради более важных сибирских проектов. И в-третьих, самое главное, — я понизил голос, — что он находится здесь, в Сибири, по личному поручению великого князя Константина, и новое общество «Сибирское Золото» создано с высочайшего соизволения, в котором я являюсь главным акционером.

Я выдержал паузу, глядя на Изю.

— Это чтобы от меня не отмахнулись, как от очередного просителя. Чтобы губернатор еще до нашей встречи прекрасно знал, с кем имеет дело, и боялся мне отказать.

Изя молчал. Но это было молчание не обиды, а озарения. Я видел, как в его голове сложный пазл складывается в единую, восхитительно дерзкую картину. Обиженная гримаса медленно сползла с его лица, сменяясь азартным блеском в глазах. Наконец его губы растянулись в фирменной одесской улыбке — смеси наглости, ума и невыразимого обаяния.

— Курила, я тебя понял! — выдохнул он. — Ой, я сделаю им такой геволт! К тому времени, как ты придешь к этому губернатору, он будет думать, что к нему на прием записался внебрачный сын самого императора!

Он бережно, как величайшую ценность, взял у меня визитную карточку, спрятал ее во внутренний карман, поправил галстук и, превратившись из моего компаньона в почтительного секретаря важной особы, направился к выходу.

Я остался один с чувством глубокого удовлетворения. Второй «каток» моего плана мести тоже тронулся с места.

Не прошло и часа, как Изя вернулся. Он не вошел — он вплыл в мой унылый номер на постоялом дворе, как павлин, распустивший хвост. Обиженная гримаса исчезла без следа. Его лицо сияло, глаза метали молнии, а в каждом движении сквозило самодовольство актера, только что сорвавшего овации.

— Ну? — спросил я.

— Ой, Курила, не спрашивай «ну»! Спроси «как»! — Он театрально взмахнул рукой, бросая на стул свою меховую шапку. — Это была не работа. Это была песня!

Он уселся напротив меня, подался вперед и заговорил страстным, заговорщицким шепотом.

— Ты бы видел этого секретаря! Такой важный поц в вицмундире, смотрит на меня, как будто я пришел у него милостыню просить. Взял твою визитку двумя пальцами, так брезгливо, и говорит: «Господин губернатор очень заняты. Возможно, через неделю найдется время».

Изя сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— И тут я начал! Я сделал такое скорбное лицо, вздохнул и говорю ему так, чтобы все в приемной слышали: «Ах, как жаль! Мой господин, господин Тарановский, так надеялся успеть. У него ведь еще дела с бароном Штиглицем, да и Василий Александрович Кокорев ждет в Москве, не дождется». Слышу, в приемной шепоток пошел. А секретарь уже смотрит на меня другими глазами.

Изя хитро подмигнул.

— Но это были еще цветочки! Я наклонился к нему и так тихо-тихо, по большому секрету, говорю: «А главное, мы ведь здесь по личному поручению его императорского высочества, великого князя Константина. Он очень интересуется сибирскими проектами моего господина, да и пост в правлении железных дорог предлагал, да мой хозяин отказался — Сибирь, говорит, важнее!»

Он откинулся на спинку стула, расплываясь в самодовольной улыбке.

— Курила, что тут началось! Этот поц чуть со стула не упал. Забегал, засуетился, начал называть меня «уважаемый Исаак Абрамович». Другие просители, что там сидели, смотрели на меня как на восьмое чудо света. А я сижу, скромно так потупив глазки, и делаю вид, что просто жду.

И он на секунду умолк, а потом торжествующе произнес.

— Встреча с губернатором Деспот-Зеновичем назначена на завтра. В десять утра. Самое первое, самое почетное время.

Он с гордостью посмотрел на меня.

— К тому времени, как я уходил, Курила, вся приемная шепталась. Они уверены, что ты — тайный ревизор из Петербурга, присланный самим великим князем, чтобы навести порядок в Сибири!

Я не смог сдержать усмешки.

— Хорошая работа, Изя. Очень хорошая работа, — похвалил я его. А теперь рассказывай, что ты узнал по этому… — и я брезгливо махнул рукой.

Изя достал из кармана мятую, исписанную убористым почерком бумажку и, водрузив на нос пенсне, начал свой доклад с видом прокурора, зачитывающего обвинительное заключение.

— Итак, знакомься: начальник Тобольского тюремного замка, коллежский асессор Артемий Семёнович Хвостов.

Имя прозвучало в тишине комнаты сухо и буднично, как имя любого другого мелкого беса в имперской иерархии.

— Наш Артемий Семёнович — игрок. Большой игрок, — продолжал Изя, заглядывая в свои записи. — Он должен всему городу. Самый крупный долг — местному купцу-миллионщику, за карточным столом проигрался. Поэтому ему и нужны были деньги от приюта как воздух.

Я молча кивнул. Все было до банальности просто.

— Но это, Курила, не самое страшное. — Изя понизил голос, и в нем зазвучали нотки неподдельного омерзения. — Говорят… ой, даже говорить страшно… у него в доме нет постоянной прислуги. Каждые три месяца в его доме появляются новые молодые служанки. Он берет из женского отделения тюрьмы двух-трех молодых арестанток, якобы для работы по дому. А через три месяца отправляет их обратно или на этап и берет новых. Свеженьких. Все в городе делают вид, что ничего не замечают. С виду все чинно и благородно, но… ты понимаешь, что это значит. Этих арестанток начальник тюрьмы использует как гарем, меняя их как перчатки. Есть еще слух, что, бывает, продает их услуги!

Я слушал, и лицо мое, казалось, превращалось в камень.

— И это еще не все, — закончил Изя. — Я поговорил с одним стариком, который поставляет в тюрьму дрова. Так он мне таки рассказал страшные вещи! Этот Хвостов ворует! Недодает арестантам пайку, продает налево казенные дрова и овес. Он делает деньги на всем, даже на голоде тех несчастных, которых должен охранять! Но тут и удивляться не чему, сам помнишь этап.

Последние слова ударили меня как хлыст. Я снова, как наяву, ощутил тот вечный, сосущий голод каторжного этапа, вспомнил вкус гнилой баланды и лица товарищей, умиравших от цинги.

Я молчал. Изя закончил свой доклад и теперь смотрел на меня, ожидая реакции. Он дал мне в руки оружие — грязное, вонючее, но невероятно эффективное. Теперь я знал все слабые места моего врага. И я знал, как именно буду его уничтожать.

На следующее утро я отправился наносить главный визит. Резиденция губернатора Деспот-Зеновича была истинным воплощением имперского порядка: строгий классический фасад, часовые у входа, а внутри — гулкие коридоры, где сновали молчаливые чиновники в вицмундирах и пахло сургучом и казенной бумагой. Здесь не было ни аристократической роскоши, ни церковного благолепия. Здесь была Власть.

Благодаря легенде, созданной Изей, меня приняли почти без промедления. Губернатор, Александр Иванович Деспот-Зенович, оказался человеком средних лет, с умным, но усталым и очень осторожным лицом карьерного чиновника. Он уже явно получил грозное письмо от епископа Варлаама, и это сделало свое дело. Он встречал меня с подчеркнутым, но очень настороженным уважением.

— Весьма рад знакомству, господин Тарановский, — произнес он, указывая на кресло. — Наслышан о ваших масштабных начинаниях в Сибири.

— Взаимно, ваше превосходительство, — ответил я, принимая правила игры. — Я и прибыл в Тобольск не только по делам моего нового предприятия, «Сибирского Золота», но и как благотворитель, радеющий о процветании вверенного вам края.

Я видел, как он напрягся, ожидая перехода к неприятной теме. Я не стал томить его.

— Я говорю о новом сиротском приюте, одним из главных жертвователей на который я имею честь состоять, — говорил я спокойно, тоном бизнесмена, докладывающего о сорванном контракте. — И я, как вкладчик и член общества, вынужден доложить вам о прискорбном инциденте. Мой благотворительный проект был саботирован. Деньги, собранные всем миром, украдены, а сироты вместо нового дома возвращены в нечеловеческие условия тюремного острога. И все это, как выяснилось, провернул начальник этой же тюрьмы, коллежский асессор Хвостов.

Губернатор помрачнел. Он явно уже знал это из письма владыки, но услышать в лицо от «столичного гостя с высокими покровителями» было куда неприятнее.

— Это возмутительно! — произнес он казенную фразу. — Я немедленно прикажу…

— Ваше превосходительство, — мягко прервал я его, — я обращаюсь к вам не с просьбой о наказании. Я обращаюсь с тревогой.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Такой вопиющий скандал… — Я сокрушенно покачал головой. — Если о нем станет известно в Петербурге… а владыка Варлаам, как вы знаете, человек решительный, да и у меня есть определенные связи в столице… боюсь, это бросит ужасную тень на репутацию всей губернской администрации. Это будет выглядеть так, будто здесь, в Тобольске, власть не в состоянии проконтролировать даже богоугодное дело.

Я замолчал, давая ему осознать всю глубину скрытой угрозы. Я не угрожал, а «беспокоился» о его репутации. Он все понял. Речь шла уже не о сиротах и не о воре-тюремщике. Речь шла о его собственной карьере, которая могла рухнуть в один миг или обойтись очень дорого для него и его покровителей в столице.

Он резко поднялся и заходил по кабинету. Пассивный слушатель мгновенно превратился в деятельного администратора, спасающего положение.

— Накажу! — произнес он, и в его голосе зазвенела сталь. — Неслыханная халатность! Я уверен, это все городской голова… его управа! Они отвечают за подряды! Я немедленно создам комиссию, будет проведено самое тщательное расследование…

Он начал говорить быстро, на ходу выстраивая линию обороны и ища козлов отпущения. Я позволил ему выпустить пар, а затем, когда он сделал паузу, чтобы перевести дух, мягко вмешался.

— Ваше превосходительство. — Мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине каждое слово было весомым. — Позвольте высказать скромное мнение. Громкие комиссии могут повредить всем нам. Они создадут ненужный шум. Возможно, расследование стоит провести тихо, но максимально эффективно?

Он остановился и посмотрел на меня, ожидая продолжения. Я «помогал» ему найти правильное решение.

— Губернский прокурор мог бы без лишнего шума изучить это дело по этому подряду. А начальник жандармского управления, — я сделал едва заметную паузу, — мог бы деликатно проследить, чтобы ключевые фигуры… не покинули город до завершения следствия. Тихое, но неотвратимое расследование под вашим личным контролем, ваше превосходительство, лишь укрепит вашу репутацию в глазах столицы как рачительного и строгого хозяина, который не терпит беспорядка во вверенной ему губернии.

Он смотрел на меня, и я видел, как в его умных, осторожных глазах страх сменяется пониманием, а затем и невольным уважением. Я не просто угрожал. Я давал ему идеальный выход из положения. Предлагал план, по которому он не только решал проблему, но и выходил из нее победителем.

Он был загнан в угол. Но в этом углу я оставил для него золотую клетку с открытой дверцей. И он не колеблясь шагнул в нее.

— Вы правы, господин Тарановский, — сказал он уже совершенно другим, деловым тоном. — Именно так мы и поступим.

Он подошел к столу и дернул за шнурок звонка. Вошедшему адъютанту он отдал короткий, четкий приказ:

— Немедленно пригласите ко мне губернского прокурора и господина жандармского штаб-офицера. Срочно.

Я остался в кабинете губернатора, с вежливым видом приняв его предложение «подождать господ из ведомств». Пока адъютант летел с поручением, я вел с Деспот-Зеновичем непринужденную светскую беседу, которая, однако, была частью моего плана.

Я делился сплетнями из столицы. Рассказывал об успехах Кокорева и барона Штиглица по оздоровлению Главного общества железных дорог, о том, какой фурор произвел их тандем на парижской бирже. Как бы невзначай упомянул о высочайше одобренной «горной свободе» на Амуре, которая должна привлечь в край тысячи переселенцев. Наконец я в общих чертах обрисовал ему перспективы моего нового общества, «Сибирского Золота», дав понять, что за проектом стоит личный интерес великого князя Константина.

Я видел, как с каждой фразой меняется отношение губернатора. Он переставал видеть во мне просто обиженного вкладчика. Он видел человека с колоссальным влиянием, друга могущественнейших людей империи, доверенное лицо члена императорской фамилии. К тому моменту, как в кабинет ввели губернского прокурора и жандармского штаб-офицера, Деспот-Зенович смотрел на меня уже не с настороженностью, а с заискивающим уважением.

Прокурор, сухой, педантичный чиновник, и жандарм, бравый вояка с пышными усами, очевидно, не понимали срочности вызова. Но губернатор не дал им времени на размышления. Желая показать «столичному гостю» свою решительность и хозяйскую хватку, он обрушился на них с громом и молниями.

— Господа! — прогремел он, ударив ладонью по столу. — Доколе в моей губернии будет твориться беззаконие⁈ Мне докладывают о чудовищных хищениях общественных средств, о поругании богоугодного дела! Сироты вместо нового приюта брошены в тюрьму! Я требую немедленного, самого строгого расследования!

Прокурор и жандарм переглянулись, ошарашенные таким напором. Губернатор кивнул в мою сторону.

— Вот, господин Тарановский, один из главных благотворителей, лично прибыл из столицы. Опросите его. И чтобы через час у меня на столе лежала записка о первых принятых мерах!

Чиновники, взяв себя в руки, приступили к формальному допросу. Я спокойно и сдержанно пересказал им уже известную историю: пожертвование, создание общества, строитель в лице начальника тюрьмы Хвостова, пустырь вместо приюта.

— Весьма прискорбно, — процедил прокурор, когда я закончил. — Мы начнем проверку…

— Господа, — прервал я его. — Возможно, я смогу несколько ускорить ваше расследование.

Я достал из кармана мятую бумажку, которую мне дал Изя, и положил ее на стол.

— Мне тут донесли некоторые любопытные детали о господине Хвостове. Например, о его крупном карточном долге купцу Плеханову. Вероятно, именно на погашение этого долга и пошли деньги, собранные на сирот.

Прокурор заинтересованно подался вперед.

— А еще, — я понизил голос, и в кабинете повисла ледяная тишина, — мне стало известно, что в доме господина начальника тюрьмы каждые три месяца полностью меняется женская прислуга. И всякий раз это молодые арестантки из женского отделения вверенного ему заведения. Их берут якобы для работ по дому, а затем возвращают обратно на нары, беря новых.

Всем в кабинете стало не по себе. Жандармский офицер побагровел, прокурор нервно кашлянул. Даже губернатор смотрел на меня с нескрываемым ужасом. Обвинение в казнокрадстве было привычным делом. Но это… это было чудовищно. Это пахло скандалом, который мог похоронить карьеру каждого из присутствующих.

— Я понимаю, что расследование потребует времени, — заключил я, поднимаясь. — Но, к сожалению, собственные дела не позволяют мне надолго задерживаться в Тобольске. Я очень надеюсь, что этот прискорбный вопрос удастся решить, пока я еще нахожусь в городе.

Я вежливо, но твердо установил им временные рамки. И они это поняли.

— Будьте покойны, господин Тарановский! — заверил меня губернатор, провожая до дверей. — Виновные будут наказаны. В самые кратчайшие сроки!

Я покинул резиденцию губернатора с чувством холодного, мрачного удовлетворения. Маховик был запущен. Теперь оставалось лишь ждать, пока безжалостные шестерни имперской машины, смазанные страхом и подкрепленные авторитетом церкви, начнут перемалывать моих врагов.

— На окраину, к острогу, — бросил я ямщику.

Сани катились по заснеженным улицам, и я чувствовал, как спадает ледяная броня, которую носил на себе весь этот день. Я больше не был интриганом, стратегом, мстителем, а ехал к единственному человеку, ради которого все это и затевалось. Я ехал к сыну.

Маленький домик Прасковьи Ильиничны встретил меня теплом и тем же запахом свежеиспеченного хлеба, что и вчера. Она молча пропустила меня в избу, понимающе кивнув, и оставила нас одних.

Ванечка сидел на полу, на пестром домотканом коврике. Он больше не возился с ложкой — теперь у него была настоящая игрушка, деревянная лошадка на колесиках, которую я привез из Москвы. Он был так увлечен, что не сразу меня заметил.

Я тихо опустился на пол рядом с ним. Не на колени, как в первый раз, а просто сел рядом, скрестив ноги. Он поднял на меня свои серьезные глаза.

Я не говорил ни слова. Просто был рядом. Протянул руку и осторожно коснулся его мягких волос. Он не отстранился. Посмотрел на мою руку, потом снова на меня. Я взял с пола деревянный кубик и положил перед ним. Мальчик посмотрел на кубик, потом на меня, а затем своей маленькой, пухлой ручкой поставил его на спину лошадке.

И в этот момент вся моя ярость, жажда мести, все мои грандиозные планы по завоеванию мира показались чем-то мелким, суетным и бесконечно далеким. Было только это. Тепло натопленной избы, запах хлеба и маленький, сосредоточенно сопящий человек, который строил свой собственный, понятный лишь ему мир. И ради этого простого хрупкого мира я был готов на многое.

Я провел с ним так несколько часов, до самого вечера. Мы просто были вместе. А потом, когда Прасковья Ильинична унесла моего сына спать, я попрощался и вышел на мороз.

Вернулся на постоялый двор, когда над Тобольском уже сгущались сумерки. День был долгим и напряженным, но чувство теплоты после встречи с сыном еще не покинуло меня. У самого входа в трактир, словно из воздуха, возникла фигура Мышляева. Передо мной стоял собранный, подтянутый офицер, который коротким, по-военному четким поклоном приветствовал своего командира.

— Господин Тарановский, — доложил он ровным голосом. — Караван прибыл. Люди и грузы размещены на трех ближайших постоялых дворах. Все в порядке.

Новость была неожиданной и прекрасной. Я рассчитывал, что они доберутся не раньше чем завтра к вечеру.

— Отлично, — кивнул я, и холодный расчет мгновенно вытеснил все другие чувства. — Очень вовремя. Найдите Рекунова и господина Шнеерсона. Все ко мне в номер. Срочно.

Через десять минут мои «командиры» были в сборе. Изя, взволнованный и любопытный, Рекунов, спокойный и непроницаемый, и Мышляев, стоявший чуть поодаль с видом человека, четко знающего свое место. Я обвел их взглядом.

— Господа, — начал я без предисловий. — С этой минуты и до рассвета все наши люди должны быть в полной боевой готовности. Вы, Степан Митрофанович, и вы, господин Мышляев, объединяете своих людей. Вечером или ночью у нас могут быть гости!

Изя изумленно захлопал ресницами.

— Курила, я тебя умоляю, я таки ничего не понимаю, зачем? — вскинул он руки. — Ты же запустил официальный процесс! Губернатор, прокурор, епископ… Зачем нам эта ночная война?

— Именно, Изя. Я его запустил, — спокойно ответил я, подходя к окну и глядя в темноту. — И теперь главная заноза в заднице начальника тюрьмы Хвостова — это я. Он знает или узнает, что я здесь. И понимает, что завтра за ним придут. Такой человек, как он, загнанный в угол, вряд ли упустит возможность решить все кардинально. Не от смелости, а от страха. Он попытается убить меня сегодня ночью. Тогда у него будет возможность отбрехаться или откупиться и не понести полного наказания, а может, и избежать. А я? Да мало ли людей пропадет в Сибири.

— А почему ты думаешь, что его ещё не арестовали или они придут за тобой? — с какой-то навностью спросил Изя.

— Потому, что он человек не простой. И лучше провести пару бессонных ночей, чем стоять над вашими могилами, возможно даже над твоей! — произнёс я, посмотрев прямо ему в глаза.

В комнате повисла тишина. Изя побледнел. Рекунов и Мышляев, напротив, переглянулись с мрачным, профессиональным пониманием. Они знали этот язык — язык отчаяния и насилия.

— Он соберет своих самых верных псов, — продолжил я, — тюремных охранников, повязанных с ним грязными делами. И отправит сюда, чтобы заткнуть мне рот навсегда. И мы должны быть к этому готовы. Мы встретим их.

Поздний вечер опустился на Тобольск. Хозяин постоялого двора уже давно разогнал последних гуляк, и в общей зале трактира царила полутьма и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в остывающей печи. Заведение было почти пусто.

Почти.

Я сидел за столиком в самом центре залы, освещенный одинокой сальной свечой. Передо мной стояла недопитая кружка чая. Я лениво перелистывал страницы старой, зачитанной газеты, изображая скучающего постояльца, которому не спится. Я был приманкой. Театральщина, но хотелось именно так, душа требовала.

Бойцы были повсюду. Я не видел их, но чувствовал присутствие. В густых тенях затаился Мышляев. За стойкой, положив голову на скрещенные руки, один из людей Рекунова. А у самого входа, в темном углу, стоял сам Степан Митрофанович, слившись с темнотой, рядом были и остальные.

Я знал, что Хвостов, начальник тюрьмы, не сможет уснуть этой ночью. Страх — плохой советчик. Он заставит его действовать глупо, прямолинейно — и попытаться убрать меня.

Дверь трактира, которую сегодня не запирали, тихо скрипнула…

Глава 7

Глава 7

В проеме один за другим выросли семеро. Плотные, уверенные в себе мужики в полувоенной одежде, из тех, что служат тюремной охраной или ходят в подручных у мелкого начальства. Они не таились, напротив, их походка была наглой, хозяйской. Они привыкли иметь дело с арестантами, которые в большинстве своем и слова не могут против сказать.

Главный, коренастый унтер с бычьей шеей, зыркнул по сторонам, его взгляд скользнул по спящему за стойкой человеку Рекунова, задержался на пустых столах и, наконец, остановился на мне.

Я сидел в самом центре полутемной залы, освещенный одинокой сальной свечой. Демонстративно не обращая на них внимания. Идеальная приманка.

— Это он? — глухо спросил один из вошедших.

— Он, — подтвердил унтер и двинулся вперед, расстегивая на ходу тулуп, чтобы удобнее было достать оружие. — Эй, милсдарь, разговор есть.

Они расходились полукругом, собираясь взять меня в кольцо. Думали, что это будет легко.

И в этот момент полумрак трактира ожил.

Это не было похоже на драку. Это было похоже на работу хорошо отлаженного механизма. Тень, отделившаяся от стойки, метнулась в сторону. Раздался короткий, влажный удар, и один из нападавших без звука осел на пол. Из-за печи выскользнули еще двое, а потом и остальные.

Унтер, который шел ко мне, обернулся на шум, но было поздно. Степан Митрофанович Рекунов, до этого казавшийся частью дверного косяка, шагнул ему за спину. Короткое движение — и голова унтера дернулась. Он рухнул на пол мешком с костями.

Все закончилось за десять секунд. Ни одного выстрела. Только глухие удары, хрипы и тихое шарканье ног по затоптанному полу. И вот все семеро «гостей» лежали на полу, связанные и обезоруженные. Над ними, как волки над поверженной добычей, стояли мои люди.

Я аккуратно сложил газету и встал. Подошел к унтеру, которого уже привели в чувство и поставили на колени.

— Кто послал? — спросил я тихо.

Он сплюнул кровью и ухмыльнулся.

— Пошел ты…

Я не стал с ним спорить. Повернулся к Мышляеву.

— Сломай ему палец.

Мышляев молча кивнул, взял руку унтера и с хрустом вывернул мизинец. Тот завыл, его лицо исказилось от боли.

— Я повторяю вопрос, — произнес я все тем же спокойным голосом. — Кто послал?

— Хвостов… Начальник… — прохрипел он, корчась на полу. — Артемий Семеныч…

— Где он вас ждет?

— Дома… велел с докладом…

— Отлично. — Я кивнул своим людям. — Грузите их. Поедем с докладом все вместе.

Через полчаса мы были на другом конце города, перед особняком начальника Тобольского тюремного замка. Снаружи дом казался респектабельным: двухэтажный, с колоннами, подражающими столичному стилю. Но при свете луны было видно, что они покрыты дешевой штукатуркой, которая местами уже потрескалась, а парадный фасад давно не видел покраски.

Дверь нам открыла перепуганная до смерти молоденькая служанка. Увидев толпу вооруженных мужчин, она вскрикнула, однако Мышляев мягко, но настойчиво отстранил ее в сторону.

Внутри дом был точным отражением своего хозяина. Показная, кричащая роскошь соседствовала с убожеством. В гостиной стояла позолоченная мебель, обитая безвкусным ярко-красным бархатом, но на полу лежал потертый, грязный ковер. Стены украшали дешевые лубочные картины в массивных золоченых рамах. Воздух был спертым, пахло перегаром, кислыми щами и застарелым страхом.

Самого коллежского асессора Хвостова мы нашли в кабинете. Он сидел за столом перед графином с водкой, пытаясь унять нервную дрожь. Увидев меня в окружении своих же связанных людей, он замер. Его лицо, и без того одутловатое, стало пепельно-серым, а стакан выпал из ослабевшей руки, разбившись о пол.

Он не пытался сопротивляться. Не кричал. Просто смотрел на меня взглядом затравленного зверя, понявшего, что капкан захлопнулся.

— Артемий Семенович? — язвительно-вежливо произнес я, подходя к его столу. — Доклад принимаете? Ваши люди не справились.

— Я… я… заплачу! — пролепетал он, вскакивая. — Сколько хочешь? Все отдам! Только не убивайте!

Он начал пятиться, пока не уперся спиной в стену, и медленно сполз по ней на пол. Толстый, важный чиновник, гроза сотен арестантов, превратился в жалкий, скулящий мешок с дерьмом.

— Мне не нужны твои деньги, Хвостов, — с омерзением сказал я. — Ты мне нужен живой.

Я повернулся к Мышляеву.

— Присмотрите за ним до утра. И за его… гостями. Чтобы никто из них не наложил на себя руки. Утром у нас будет еще один визит.

На рассвете, когда морозный воздух еще колол щеки, по улицам Тобольска двигалась странная процессия. Впереди шагал я, за мной — Рекунов и Мышляев. Посредине, понурив головы, брели семеро ночных нападавших, а замыкал шествие бледный, трясущийся Хвостов.

Мы подошли к серому казенному зданию околотка. Дежурный урядник, заспанный и недовольный, преградил нам путь.

— Эй, вы куда это всей гурьбой? Не положено!

— Мне нужно к вашему начальству, — холодно бросил я.

— Начальство спит, — нагло ответил он. — Приходите в приемные часы.

Я не стал с ним спорить. Просто кивнул Рекунову. Тот шагнул вперед, взял урядника за грудки, приподнял над землей и встряхнул, как пыльный мешок.

— Начальство, — повторил я, глядя в его испуганные глаза, — немедленно!

Через пять минут мы стояли в кабинете местного пристава, к которому уже успели подтянуться вызванные из домов губернский прокурор и жандармский штаб-офицер. Они смотрели на меня с плохо скрываемым раздражением.

— Господин Тарановский, что означает это самоуправство? — начал прокурор.

И тут я взорвался. Весь холодный гнев, что я сдерживал, вырвался наружу.

— Самоуправство⁈ — прорычал я так, что они вздрогнули. — Я выполняю вашу работу, господа! Вчера губернатор Деспот-Зенович лично приказал вам начать расследование! И что вы сделали? Ничего! Вы сладко спали в своих постелях, пока этот ублюдок, — я ткнул пальцем в Хвостова, — посылал ко мне убийц!

Я шагнул к жандармскому офицеру.

— Вы знаете, кто такой князь Долгоруков? Начальник Третьего отделения? Я имею честь быть с ним лично знакомым. И я напишу ему сегодня же! Напишу о том, как в Тобольске обстоят дела с правосудием! О том, что жизнь человека, находящегося здесь по личному поручению великого князя, не стоит и ломаного гроша, потому что местные власти погрязли в лени и коррупции!

При упоминании имен великого князя и Долгорукова лица чиновников вытянулись. Прокурор побледнел, жандарм вытянулся в струнку. Они поняли, что речь идет не просто о скандале…

— Ваше благородие… господин Тарановский… не нужно… — залепетал прокурор. — Мы все сделаем! Немедленно!

— Мы разберемся… — поддакнул жандарм.

Я обвел их тяжелым, презрительным взглядом. Они были напуганы. Они были готовы на все.

— Хорошо, — произнес я, сменяя гнев на ледяное спокойствие. — Возможно, я не стану беспокоить князя. Если вы докажете, что способны наводить порядок во вверенной вам губернии. Немедленно. Это мое первое и последнее условие.

Следующие два дня Тобольск гудел, как потревоженный улей. Чиновники, еще вчера смотревшие на меня с ленивым высокомерием, теперь летали по городу, боясь навлечь на себя гнев не столько губернатора, сколько таинственного столичного гостя с пугающими связями.

Мой визит к Деспот-Зеновичу в этот раз был коротким. Он доложил мне о ночном происшествии так, будто это была его собственная блестящая операция по поимке опасных преступников. Губернатор заверил, что следствие будет проведено в кратчайшие сроки, а виновные понесут самое суровое наказание. Он был в ужасе от случившегося, но еще больше — в восторге от возможности выслужиться и показать свою эффективность. Я молча слушал, давая ему насладиться своей ролью, и понимал, что теперь у меня в Тобольске есть могущественный и очень сговорчивый союзник.

Так же удалось сговориться с губернатором, что дом Хвостова заберут в казну и выделят под новый приют, и детей сегодня же из тюремного замка перевезут туда.

Встреча с владыкой Варлаамом прошла в совершенно иной тональности. В тишине кабинета, пахнущего ладаном и старыми книгами, я поблагодарил его за отеческую помощь. Он внимательно выслушал мой рассказ о ночных событиях, и его лицо стало еще более строгим.

— Зло должно быть наказано, сын мой, — произнес он весомо. — Но добро должно быть деятельным. Я прослежу, чтобы дом этот, оскверненный грехом, был очищен и освящен. И чтобы дети, в нем поселившиеся, не знали более горя. Можете на меня положиться.

Последними были городской голова и городничий. Я принял их прямо в трактире, не желая тратить время на визиты. Они явились ко мне бледные, потные, с заискивающими улыбками. Я не стал тратить на них много слов. Холодно и по-деловому объяснил, что они, как отцы города, несут личную ответственность за то, чтобы приют был обустроен в кратчайшие сроки. Что я выделяю на это значительную сумму и, если хоть один рубль из нее пропадет, не буду обращаться к губернатору. Я напишу напрямую князю Долгорукову. Они ушли от меня, согнувшись в три погибели, и я знал, что теперь они будут охранять стройку и сирот лучше любой стражи.

Через день в доме городского головы состоялось экстренное заседание Тобольского благотворительного общества. Атмосфера там была напряженной. Все понимали, что чудовищный скандал удалось замять лишь чудом и виной тому был человек, который сейчас сидел во главе стола и спокойно пил чай.

Я взял слово последним.

— Господа, — произнес я, обводя взглядом их пристыженные лица. — То, что произошло, — общая беда и общий позор. Но я предлагаю не искать виновных, а исправить содеянное и сделать так, чтобы подобное никогда не повторилось.

Я объявил о том, что дом коллежского асессора Хвостова передается обществу под новый сиротский приют. Я лично вношу пять тысяч рублей на его ремонт, обустройство и содержание на первый год.

— Но этого мало, — продолжил я, и в зале повисла тишина. — Мы не должны просто кормить и одевать этих детей. Мы должны дать им будущее. Посему я предлагаю при приюте немедленно организовать школу. Мальчиков будут обучать грамоте, счету и основам ремесел. Девочек — рукоделию и ведению хозяйства. А я, как учредитель нового акционерного общества «Сибирское Золото», даю вам слово, что каждый выпускник этого приюта, достигший совершеннолетия, получит возможность найти честную и хорошо оплачиваемую работу на наших предприятиях. Мы вырастим не побирушек, господа. Мы вырастим инженеров, мастеров и достойных подданных Российской империи. Этот приют должен стать лучшим в Сибири. И я буду часто его навещать и лично проверять, как расходуются средства.

Последние слова были адресованы всем. Я создавал не просто благотворительное учреждение. Я создавал свой собственный социальный проект и брал его под личный контроль.

Все дела были улажены. Оставалось последнее, самое главное. Бумаги на усыновление, благодаря содействию губернатора, были готовы с поразительной скоростью. С замиранием сердца я направился в маленький домик Прасковьи Ильиничны.

Ванечка сидел на полу. Я опустился перед ним на колени и протянул ему официальную, с гербовой печатью, бумагу. Мой пропуск в отцовство.

— Здравствуй, сын, — прошептал я.

Он смотрел то на меня, то на бумагу, не понимая ее значения. Я осторожно взял его на руки. Он был теплый, тяжелый, пах молоком и хлебом. Мой. Родной.

И в этот момент он повернул голову, посмотрел на стоявшую у двери Прасковью Ильиничну, и протянул к ней свои маленькие ручки.

— Ма… ма… — отчетливо произнес он.

Мир для меня остановился.

Я подошел к ней, все еще держа сына на руках.

— Поедемте с нами, Прасковья Ильинична, — сказал я тихо, но твердо. — Чего вам тут оставаться? Видите, Ванечка без вас не сможет, да и должен за ним кто-то присматривать.

— А как же? Дом? Хозяйство? — округлив глаза, охнула она.

— Будет новый дом и новое хозяйство, вы ни в чем не будете нуждаться, — улыбнулся я ей по-доброму.

— А, согласна! Как же я Ванечку-то брошу? — произнесла Прасковья, будто бросалась в омут. Хотя и было видно, что ей страшно бросать насиженное место.

На следующее утро огромный санный караван тронулся от окраины Тобольска на восток. В головной, самой большой и теплой кибитке, укутанный в меха, сидел я. На моих коленях спал Ваня, а рядом сидела, кутаясь в шубу, Прасковья Ильинична.

Тобольск остался позади. Впереди лежал долгий путь до Иркутска, а за ним — Кяхта. Мои мысли снова вернулись к делам. Инженеры, нанятые в столице, ехали со мной. Я думал отправить их в экспедицию на Бодайбо прямо из Иркутска, но отбросил эту мысль. Слишком рискованно. Нет. Сначала в Кяхту. Я должен познакомить их с Верещагиной, моим главным партнером. Она поможет организовать все как следует: с большой охраной, опытными проводниками и всем необходимым, чтобы заложить на дикой реке полноценный базовый лагерь. С него и начнется настоящая золотая лихорадка.

Бесконечный Сибирский тракт снова расстилался перед нами белой, скрипучей скатертью. Дни сливались в недели, а недели — в однообразное движение на восток. Наш караван растянулся на добрую версту.

Спустя почти месяц пути, когда пришла весна, мы наконец достигли Кяхты. После белого безмолвия тайги торговая столица Забайкалья оглушила шумом и пестротой. Скрип сотен полозьев, гортанные крики монгольских погонщиков, лай собак, густой запах дыма, крепкого чая и верблюжьего пота — все это смешивалось в один густой, пьянящий дух пограничного города. Здесь Европа встречалась с Азией, здесь делались огромные состояния, и воздух, казалось, был пропитан золотой пылью.

Мы разместились на большом постоялом дворе. Едва я отдал распоряжения, как ко мне подошел Рекунов.

— Степан Митрофанович, — сказал я ему. — Вы с людьми — прямо к Аглае Степановне. Доложите о моем прибытии.

Он молча кивнул и, собрав своих бойцов, растворился в городской суете.

Я не спешил. Мне нужно было смыть с себя долгую дорогу и предстать перед своим главным партнером не запыленным путешественником. Горячая баня, чистое белье, лучший сюртук, идеально повязанный галстук. Я смотрел на свое отражение в мутном зеркале и видел уверенного в себе человека, который только что провернул блестящую операцию и прибыл доложить о победе.

Через час сани уже мчали меня к большому каменному особняку Верещагиной, настоящей крепости в центре торговой слободы. Я шел на встречу, предвкушая сложный, но продуктивный разговор о будущих миллионных прибылях.

Меня провели в знакомый кабинет, где пахло сандалом и дорогим табаком. Аглая Степановна стояла у окна, повернувшись ко мне спиной. Она не обернулась, когда я вошел.

— Аглая Степановна, рад вас видеть, — бодро начал я. — Путь был долог, но крайне успешен. И…

Она медленно повернулась. Я ожидал увидеть деловую улыбку, может, сдержанное любопытство. Но ее лицо было похоже на ледяную маску. Глаза, всегда умные и живые, смотрели на меня с холодной, неприкрытой яростью.

Я осекся на полуслове.

Она сделала шаг мне навстречу, и каждое слово, произнесенное ее тихим, звенящим от гнева голосом, ударило меня, как пощечина.

— Вы посмели явиться ко мне на глаза? — прошипела она. — Вы меня обманули, сударь. Вы мошенник!

Глава 8

Глава 8

Я молчал.

Просто стоял и смотрел на нее, принимая этот удар. Ее гнев был подлинным, но я еще не понимал его источника. А потому ждал, что она скажет дальше, выдав причину этой бури. Внутри все было холодным и ясным, как сибирский лед.

Она не заставила себя долго ждать. Пройдя к своему массивному письменному столу, легонько коснулась кончиками пальцев аккуратной стопки бумаг. Я узнал почерк Рекунова.

— Я ждала вестей по нашим договоренностям, а получала доклады о том, что вы не пойми чем занимаетесь! — начала она, и каждое слово было выверено. — Вы занимались своими личными делами, сударь, на мои деньги и под прикрытием моего имени!

Теперь становилось понятнее. Сухие, лишенные контекста доклады моего охранника, помноженные на ее долгое ожидание, создали уродливую картину. Она видела не стратегию, а растрату.

Но я чувствовал, что это не все. Это была лишь прелюдия. Главный удар еще впереди.

— И я долго не могла понять, зачем вам этот маскарад, — продолжила она, видя, что я не перебиваю. — Зачем нужно было втягивать меня в свои интриги. Пока не поговорила с человеком, который знает толк в сибирском золоте. Я пригласила сюда Михаила Сибирякова.

При этом имени я внутренне напрягся. Сибиряков. Акула. Один из крупнейших игроков на рынке золотодобычи, первый, кто нашел золото на Бодайбо, как я помнил.

— Он мне все объяснил. — В ее голосе звучало ледяное презрение. — Он подтвердил мои худшие опасения. На Бодайбо нет золота! Вся ваша затея — обман, чтобы я оплачивала ваши личные нужды!

Теперь все встало на свои места. Доклады Рекунова и слова Сибирякова. Она сложила два и два и получила предательство.

Она сделала шаг мне навстречу, ее глаза взгляд впился в мой.

— Вы мошенник! — повторила она, но теперь это слово прозвучало не как обвинение, а как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

— Аглая Степановна, — наконец произнес я, и мой голос прозвучал спокойно, может быть, даже слишком спокойно в наэлектризованном воздухе кабинета. — Вы — одна из самых умных и проницательных женщин, которых я встречал. Так что на мгновение отбросьте гнев и включите тот холодный расчет, который и сделал вас хозяйкой этой торговой империи.

Я сделал шаг к ее столу, входя в полосу солнечного света.

— Михаил Сибиряков. Человек, чьи прииски простираются на тысячи верст. Он потратил недели, если не месяцы, на дорогу сюда, в Кяхту. Зачем? Чтобы безвозмездно, из чистой доброты душевной, спасти вас от невыгодного вложения? Предупредить конкурента? Вы сами в это верите?

Она молчала, но я видел, как в ее глазах на мгновение промелькнуло сомнение. Лед тронулся.

— Есть лишь одна причина, по которой такой человек, как Сибиряков, станет утверждать, что где-то нет золота, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Это означает, что он сам его там уже нашел. И теперь он пытается самым дешевым и эффективным способом избавиться от будущих конкурентов. От нас с вами. Он не спас вас, Аглая Степановна. Он нагло и цинично попытался вас одурачить.

Я видел, как она колеблется. Мои слова были логичны, но ей требовались доказательства. Она поверила Сибирякову, потому что он был реальной силой, а я в ее глазах — лишь автором смелого, но бездоказательного проекта. И я решил дать ей доказательство. Самое весомое из всех.

— Вы обвиняете меня в том, что я продал вам «пустой слух», — я усмехнулся. — Вы правы. Это уже давно не слух.

Я выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза.

— Это уже учрежденное в столице акционерное общество «Сибирское Золото».

Она вскинула брови. Этого она не знала. В ее картине мира это было нестыковкой.

— С уставным капиталом в семь миллионов рублей серебром.

Ее глаза расширились от изумления. Сумма была колоссальной. Я видел, как в ее голове заработали счеты, как она мгновенно оценила масштаб игры, о котором даже не подозревала.

— Чтобы провернуть такое в Петербурге, — продолжил я, нанося последний, решающий удар, — мне пришлось привлечь в долю Василия Кокорева. И знаете почему, Аглая Степановна? Потому что здесь, в Сибири, ваше имя открывает многие двери. Но там, в кабинетах Сибирского комитета, где решается судьба целых губерний, ваше имя — пустой звук.

Я видел, как она вздрогнула, словно от удара. Это было жестоко, но правдиво.

— На ваше имя нам бы выделили одну делянку. И мы бы упустили все остальное. А я пришел просить у них не кусок пирога. Я пришел забрать весь пирог целиком. Для этого мне пришлось создать общество и привлечь тех, с кем в столице считаются. У меня не было выбора, если мы хотели построить поистине великое дело, а не просто очередной прииск.

Я закончил. Все мои карты были на столе. Я ждал, что ее деловая хватка возьмет верх над уязвленной гордостью. Что она оценит стратегическую глубину моего маневра.

Она смотрела на меня долго, и ее лицо было непроницаемо. Гнев ушел, сменившись чем-то другим, еще более холодным и окончательным.

— Я все поняла, — наконец произнесла она, и в ее голосе не было ни капли тепла. — Вы действительно провернули в столице большое дело, Владислав Антонович. Только сделали это так, будто я вам не компаньон… а всего лишь денежный мешок. Приказчик, которого ставят перед свершившимся фактом.

Это было хуже, чем крик. Она не оспаривала мою логику. Она выносила вердикт моим методам. Я видел в ее глазах не просто гнев — я видел оскорбление. Оскорбление, нанесенное не женщине, а равному по силе игроку, которого попытались унизить, решив все за его спиной.

— Это не партнерство, сударь. Это использование. И я таких вещей не прощаю, — продолжила она, и ее голос стал тише, но острее.

Я подумал, что она не до конца поняла, с какими силами мне пришлось иметь дело, и решил договорить до конца, чтобы показать всю безысходность моего положения в столице.

— Это была не просто игра, Аглая Степановна. Это была битва, — сказал я, все еще надеясь на ее прагматизм. — Чтобы получить одобрение Сибирского комитета на такой проект, недостаточно было денег Кокорева и моего прожекта. Нужно было высочайшее покровительство. Поддержка члена императорской фамилии.

Она стояла неподвижно, как изваяние, слушая меня.

— Я добился аудиенции у великого князя Константина Николаевича, — продолжил я. — Он — главный двигатель реформ и промышленности в империи. Он был впечатлен масштабом «Сибирского Золота». И согласился дать нам свое покровительство.

Я сделал паузу, готовясь выложить последний, самый веский аргумент, который, как я наивно полагал, все объяснит.

— Но у этого покровительства была цена. Личное условие его императорского высочества.

Я смотрел на нее, все еще не понимая, что рою себе могилу еще глубже.

— Треть чистой прибыли нашего с вами общества, — произнес я, — будет в обязательном порядке направляться на покупку акций и облигаций государственных железных дорог.

Тишина, воцарившаяся в кабинете после моих слов, была оглушительной. Даже часы на камине, казалось, перестали тикать.

И в этой тишине я увидел, как ее лицо окончательно окаменело. Ее гнев теперь был абсолютным. Я не просто действовал за ее спиной. Я не просто привлек нового партнера. Я, Владислав Антонович Тарановский, самовольно, единолично распорядился ее будущими деньгами. Ее миллионами. Я отдал треть ее империи, еще не построенной, в уплату за политические союзы, заключая которые, ее даже не спросили.

— Хватит, — произнесла она. Голос ее был едва слышен, но в нем ощущалась такая сила, что я замолчал. — Довольно. Я все поняла.

Она медленно обошла стол и села в свое массивное кресло. Теперь она смотрела на меня не как на партнера, а как судья смотрит на преступника.

— Вы играете в свои столичные игры с великими князьями, а я, сибирская купчиха, должна за это платить. Я все поняла, сударь.

Она взяла со стола небольшой, аккуратно исписанный листок.

— Наше с вами партнерство, Владислав Антонович, окончено. Я выхожу из дела.

Это прозвучало буднично, словно речь шла о закрытии убыточной лавки.

— Мои приказчики подсчитали расходы. Сумма, потраченная на вас, ваших людей, составляет… — она заглянула в листок, — сто тысяч триста двенадцать рублей. Я требую вернуть мне эту сумму.

Я молчал. Сумма была огромной, но подъемной.

— Но это не все, — продолжила она, и ее взгляд стал жестким, как сталь. — Вы действовали за моей спиной. Рисковали моим именем и моими деньгами, втягивая меня в свои политические игры. За это я требую неустойку. За ваше… самоуправство. Двадцать тысяч рублей серебром. Сверху.

В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Сто двадцать тысяч триста двенадцать рублей. Она не просто хотела вернуть свое. Она хотела меня наказать. И знала, что у меня сейчас не насидется такой суммы после поездки.

Я смотрел на нее и думал. Спорить было бесполезно. Оправдываться — унизительно.

Она ждала, что я начну торговаться, умолять, и она с наслаждением будет наблюдать за моим крахом. И в этот момент я понял, что единственный способ выйти из этой комнаты не побежденным — это принять ее вызов.

— Хорошо, Аглая Степановна, — сказал я спокойно.

Она удивленно вскинула брови.

— Я верну вам все. До последней копейки. И неустойку тоже.

Я видел, как в ее глазах промелькнуло недоумение. Она не ожидала такого быстрого и полного согласия.

— Деньги будут у вас к началу лета, — добавил я, глядя ей прямо в глаза. — Не раньше.

Теперь настала ее очередь молчать. Я не просто согласился на ее условия. Но и поставил свои. Я превратил ее ультиматум в долговое обязательство с четким сроком. Принял бой.

— Хорошо, — наконец произнесла она. — До лета.

На этом наш разговор был окончен.

Я молча поклонился, развернулся и вышел из кабинета, чувствуя на спине ее тяжелый, изучающий взгляд. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком. Наше партнерство было мертво. Теперь между нами стоял только долг. И этот долг я собирался вернуть ей не серебром, а золотом.

Я вернулся на постоялый двор. В нашем номере меня ждал Изя. Он вскочил при моем появлении, его лицо светилось нетерпеливым ожиданием.

— Ну что, Курила? Как все прошло? Она в восторге?

Я молча прошел к столу, налил себе стакан холодной воды из графина и выпил залпом. Изя смотрел на меня, и его улыбка медленно угасала, сменяясь тревогой.

— Партнерства больше нет, — сказал я, ставя пустой стакан на стол. Звук получился резким и окончательным. — Мы должны Верещагиной сто двадцать тысяч триста двенадцать рублей. Срок — до начала лета.

Изя замер. Его глаза округлились, он смотрел на меня как на сумасшедшего. Я ожидал чего угодно: криков, упреков, паники. Ожидал услышать, что я все погубил, что мы разорены.

Он молчал с минуту, переваривая новость. А затем на его лице вместо ужаса появилась медленная, хитрая, донельзя одесская усмешка.

— Курила… — выдохнул он. — Так это же геволт какой хороший!

Я удивленно поднял бровь.

— Ты не понял? — Он всплеснул руками, и в его глазах заплясали азартные огоньки. — Ой, я тебя умоляю, это лучшая новость за весь месяц! Знаешь, как у нас говорят? Баба с возу — кобыле легче!

Он начал мерить шагами комнату, жестикулируя, как на сцене.

— Да, долг огромный, кто спорит! Но ты подумай! Она была тяжелый партнер, Курила. Сильный, но тяжелый. Она бы требовала отчета за каждый шаг. Приставила бы к нам своих людей. Она бы забрала себе львиную долю прибыли! А теперь что? А теперь мы свободны! Все, что мы найдем, наше! Долг мы ей отдадим, швырнем в лицо эти ее копейки! А остальное… остальное, Курила, будет наше!

Он остановился передо мной, и его глаза горели. Он не видел катастрофы. Он видел возможность. Возможность сыграть по-крупному, без оглядки на кого-либо.

— Ты прав, — сказал я и впервые после визита к Верещагиной почувствовал, как ледяной узел в груди начинает развязываться. — Ты прав. И мы не будем ждать. — Придется инженерам самим ехать на Бодайбо.

Изя мгновенно подхватил мою мысль.

— Конечно! Мы сейчас же наймем здесь охрану и рабочих, — затараторил он, — снабдим всем, чем нужно, и отправим их. Пусть ищут, ставят столбы, готовят плацдарм!

— А мы с тобой, — я посмотрел на него, — возвращаемся на Амур. Мы добудем там столько, чтобы к осени вернуться сюда, рассчитаться с этой купчихой и встретить наших людей с Бодайбо. Да и с остальными обсудим, думаю, они не откажутся стать акционерами «Сибирского золота».

— Гениально! — выдохнул Изя. — Ой, Курила, я же говорю, без этой бабы нам будет только легче!

Я усмехнулся. Напряжение спало, сменившись азартом общей игры.

— Тогда за работу, Изя, — сказал я, хлопая его по плечу. — У нас мало времени и еще меньше денег. Считай все до последней копейки. Завтра начинаем нанимать людей.

Следующий день взорвался суетой. Наш унылый номер на постоялом дворе превратился в штаб-квартиру. С самого утра я и Лемешев, сухой и точный, как логарифмическая линейка, расстелили на столе имеющиеся карты. Мы намечали маршрут, определяли ключевые точки для разведки и составляли подробный список необходимого.

Изя, получив от меня остатки наших наличных, улетел в торговые ряды, как вихрь. Я слышал доносящиеся со двора обрывки его яростного торга с местными купцами. Он выбивал скидки на муку, солонину, порох и свинец с таким азартом, словно от этого зависела не просто экономия, а его собственная жизнь.

Мышляев же, получив приказ нанять два десятка бойцов для охраны экспедиции, устроил «смотрины» прямо во дворе постоялого двора. Он молча оглядывал очередного бородатого таежника или отставного казака, задавал пару коротких, тихих вопросов и либо кивал, либо мотал головой. К обеду вокруг него уже стояла дюжина угрюмых, но крепких мужиков, готовых за хорошее жалованье идти хоть к черту на рога.

Работа кипела. В этом хаосе рождался костяк нашей новой, независимой операции. Мы действовали быстро и решительно, пытаясь за несколько дней сделать то, на что у других ушли бы месяцы.

К обеду мы с Изей наконец выкроили час, чтобы перевести дух и поесть. Мы сидели в углу шумного, гудящего трактира, обсуждая первые успехи.

— Эти кяхтинские купцы — настоящие разбойники! — возмущался Изя, уплетая щи. — Но я таки выбил из них еще десять процентов скидки! Говорят, даже Верещагина не всегда может…

Он осекся на полуслове и посмотрел мне за спину. Я почувствовал, как изменилась атмосфера за нашим столом. Шум трактира, казалось, отодвинулся на второй план. Я медленно поднял глаза.

Дверь трактира была открыта, в проеме стоял солидный, властный господин лет пятидесяти в дорогой собольей шубе, распахнутой на груди. Рядом с ним — двое помощников с цепкими, внимательными глазами. Вошедший не спеша оглядел зал, его взгляд скользнул по остальным посетителям и остановился на мне. Он не искал. Он знал, где я сижу.

Медленно, с уверенностью хозяина, он пошел прямо к нашему столу. Люди инстинктивно умолкали и расступались перед ним.

Я поставил кружку на стол. Внутри все собралось в холодный, тугой комок. Волк сам пришел в логово.

Он остановился у нашего стола и посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза, светлые и колючие, оценивали меня — не как человека, а как препятствие или ресурс.

— Господин Тарановский, я полагаю? — Его голос был спокойным, с легкой хрипотцой, голос человека, привыкшего отдавать приказы. — Наслышан о вашей бурной деятельности в нашем тихом городе.

Он позволил себе легкую, хищную усмешку.

— Позвольте представиться: Михаил Александрович Сибиряков. У нас, кажется, нашлись общие интересы на севере. Не уделите мне минуту вашего драгоценного времени?

Глава 9

Глава 9

Изя, услышав слова нашего визитера, замер, словно подавившись. Его вилка с глухим звяканьем упала на тарелку. Я же, напротив, вдруг почувствовал, как глухое напряжение и досада отпускают, сменяясь холодным, ясным азартом. Определенно, этот тип пришел сюда не для того, чтобы выпить. Теперь становится по-настоящему интересно!

— Уделим, отчего ж не уделить, — спокойно ответил я и широким жестом пригласил незваного гостя сесть на стул напротив. — Присаживайтесь, Михаил Александрович. Трактир, конечно, не лучшее место для бесед, но за неимением гербовой, как говорится…

Сибиряков усмехнулся, небрежно скинул шубу на руки подоспевшему помощнику и тяжело опустился на стул. Изя рядом со мной, казалось, перестал дышать.

— Не могу согласиться, — начал Сибиряков, внимательно разглядывая меня, словно лошадь на ярмарке. — Подчас самые важные, миллионные дела вершатся именно вот так вот — в кабаке, за самоваром, а не в кабинетах и не в столичных салонах. У нас здесь, в Сибири, все по-простому!

Он поочередно посмотрел на нас с Изей, видимо, ожидая возражений. Тут к нему подскочил угодливый половой, но купец отогнал его нетерпеливым жестом.

— Вот ведь какое дело-то, господа хорошие, — как будто ни к кому конкретно не обращаясь, продолжал он. — Золото — дело тяжелое, опасное да неблагодарное. Думаете, отыскал жилу и все — бога за бороду ухватил? Ошибаетесь! Там еще ох как много всего надобно предвидеть и предусмотреть! Привезти на прииск харч и инструмент за тысячи верст по бездорожью, — начал он загибать толстые, унизанные безвкусными перстнями пальцы. — Да потом еще удержать в узде рабочих, которые при первом же слухе о фарте готовы глотку друг другу перерезать. Договориться с исправником, со становым, чтобы не совали нос не в свои дела. Сбыт, опять же. Лихие люди. Казаки. Водка, буть она неладна. Прииск — это тыща бед, так я вам, господа, скажу!

Я молча кивал, делая вид, что действительно его слушаю, и пытаясь понять, что за игру он затеял. Самое интересное — купец всем своим видом старался дать понять, что хочет с нами подружиться. Он словно вводил меня, новичка, в курс дела, причем по-доброму, почти по-отечески. И от этой фальшивой доброты по спине побежал холодок.

— А вы, говорят, не из боязливых, — продолжал он, совершив едва заметный поворот в разговоре. — Замахнулись на большое дело. «Сибирское Золото»… Любопытное название. Акционерное общество, как я понимаю? Это по-столичному, с размахом.

— Михаил Александрович, — сказал я, откидываясь на спинку стула и глядя ему прямо в глаза. — Давайте оставим эти сибирские присказки. Вы пришли сюда не для того, чтобы обсуждать трудности нашего ремесла.

Он на мгновение замер, удивленный моей прямотой. А затем его лицо расплылось в хищной улыбке.

— Хорошо, господин Тарановский. К делу так к делу, — произнес он. — Я люблю, когда люди ценят свое и чужое время. Буду с вами откровенен. Прошлым летом я отправил на Бодайбо свою партию. Небольшую, на разведку.

Вот оно. Он перестал ходить вокруг да около, мы переходим к сути. Интересно — это то, о чем я думаю?

— И, доложу я вам, — после паузы продолжил Сибиряков, — мои люди вернулись с хорошими новостями. Золото там есть. Не скажу, что горы, но жила богатая, перспективная. Я уже готов был послать своего стряпчего в Иркутск, чтобы оформить заявку на пару-тройку отводов, как вдруг… — он развел руками, — как вдруг от Аглаи Степановны получаю весточку с просьбой о совете, а следом и новость до меня доходит, что там все застолбили! И как, скажите, это понимать?

Тут Сибиряков столь натурально изобразил недоумение, что я позволил себе усмехнуться.

— Что ж тут непонятного-то, господин хороший? Я застолбил участки, где намерен добывать золото. Это совершенно обыкновенное дело в Сибири, не так ли?

— Дык, господин Тарановский, голуба моя ненаглядная! — вдруг фамильярно воскликнул купец. — Нет бы ты, как человек, застолбил десятин пять или десять, тут никаких вопросов не было бы. Ну, я бы рядом пристроился, а за мной, глядишь, и остальные. Но зачем же ты всю долину-то застолбил?

— Простите, но мы с вами пока не на ты! — чопорно заметил я, помешивая ложечкой чай. В глазах Сибирякова пробежало и тут же испарилась мутное облачко досады.

— Опять же, другой вопрос, — продолжал он, и в его голосе появились циничные, насмешливые нотки. — Зачем вам в этом деле Аглая Верещагина? Она дама уважаемая, спору нет. Одно слово — кяхтинская чайная королева. Но она всю жизнь чайный лист торговала, а не промывала шлих. Она же, прости Господи, не отличит самородок от «кошкина золота», пирита. Господин Тарановский, ну зачем нужен партнер, который ничего не смыслит в вашем деле?

Он подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Не лучше ли вам, сударь мой, имея на руках такой козырь, как одобренный в столице проект и огромный участок, взять в партнеры кого-то более… опытного? Кого-то, кто знает этот край, как свои пять пальцев, и по-настоящему может быть полезен. Например, меня?

И он откинулся на спинку стула, довольный произведенным эффектом. Я же сделал вид, что удивлен.

— К тому же, — добавил он с плохо скрываемым презрением, — Аглая Степановна — дама. А с дамами, как известно, из-за слабости их натуры и переменчивости нрава большие дела вершатся ох как трудно. То ли дело мужской разговор! Вот мы бы с вами нашли общий язык — это я прям как вижу!

Я слушал его, и вся картина произошедшего наконец полностью, до самых мельчайших черт сложилась. Все его действия, от визита к Верещагиной до этого разговора, были звеньями одной цепи. Этот сукин сын прекрасно знает, что золото на Бодайбо есть. И он специально, с холодным расчетом, солгал Верещагиной, чтобы вбить клин между нами, очернить меня в ее глазах. А потом, дождавшись, когда наш союз рухнет, прийти ко мне с предложением, от которого я, потерявший партнера, по его мнению, не смогу отказаться. Какая тонкая, какая циничная и какая подлая игра!

Первым моим порывом было вскочить и швырнуть ему в лицо все, что я о нем думаю. Но в тот самый миг, когда уже был готов открыть рот, боковым зрением я уловил движение у входа. Дверь трактира снова отворилась, и в проеме, щурясь от табачного дыма, появился… Рекунов! Не знаю, случайно ли он зашел пообедать или искал меня намеренно, но факт оставался фактом: Сергей Митрофанович собственной персоной стоял на пороге. Даже издали он прекрасно видел меня в компании господина в дорогой шубе, с которым я «мило» беседую.

И тут же, как вспышка, в моей голове родился новый план. Раз Рекунов здесь, так пусть послушает, как мы с господином Сибиряковым делим бодайбинские богатства! Ну а Аглая Степановна через своего самого верного человека узнает всю правду о двуличности этого сибирского воротилы. Да и мои слова вспомнит, что он врал ей.

И, улыбнувшись Сибирякову, я намеренно повысил голос так, чтобы Рекунов, делавший вид, что ищет свободный столик, не мог меня не услышать.

— Так вы желаете войти в долю, Михаил Александрович? — громко проговорил я, чтобы для стороннего наблюдателя это прозвучало как начало серьезного торга. — Ну что ж, это надобно обсудить! Сами понимаете, дело серьезное. Мы тут не корову продаем! Предложение ваше, признаюсь, неожиданное, но от этого не менее интересное. Каковы ваши условия?

Сибиряков, решивший, что нащупал верный путь, заметно приободрился. Лицо его тут же преобразилось: показная солидность сменилась азартом торгаша, почуявшего крупную сделку. Он подался вперед через стол, его глаза хищно заблестели.

— Условия мои просты и ясны, господин Тарановский! — заговорил он быстро, почти шепотом, но так, чтобы мы с Изей слышали каждое слово. — Вы вкладываете в дело свои участки и утвержденный в столице проект. Я — все остальное.

Он загнул один палец на своей пухлой, но мозолистой руке.

— Первое — снабжение. Это, доложу я вам, самая сильная головная боль на севере! Но у меня, в отличие от вашей бывшей компаньонки, все схвачено. Есть и свои склады в Иркутске, имеются люди на Лене, да и договоры с пароходчиками. Поверьте: все сделаем в лучшем виде — наши рабочие на Бодайбо будут сыты, одеты и снабжены лучшим инструментом. Мука, мясо, порох, лопаты, кирки сможем доставлять всегда вовремя и по божеской цене. Вы даже не представляете, сколько на этом можно сэкономить!

Он загнул второй палец, его глаза горели алчностью.

— Второе — рабочая сила. Вам не придется переплачивать за каждого бродягу. У меня есть верные люди, артели, что работают на меня годами. Я дам вам лучших штейгеров, самых опытных промывальщиков. Людей, которые не разбегутся при первых трудностях и не поднимут бунт из-за лишней чарки водки.

Он сделал паузу, позволяя мне оценить щедрость предложения.

— И третье — отношения с властью. Исправники, становые, урядники… все они кормятся с моей руки. Моих приисков они не замечают. А вот чужаков, особенно из столицы, ох как любят проверками да поборами душить. С моим участием вы забудете, как выглядит уездный чиновник!

И, очень довольный собой и произведенным эффектом, он откинулся на спинку жалобно скрипевшего под его многопудовой тушей стула.

— С расходами понятно… а что же с главным? С маржой-то что? — делая вид, что раздумываю, произнес я. При слове «маржа» глаза Сибирякова удовлетворенно блеснули.

— Прибыль, господин Тарановский, мы поделим по-честному, пятьдесят на пятьдесят! Половина — вам, за вашу красивую столичную бумагу на прииск. Половина — мне, за всю черную, но необходимую работу на земле. По-моему, так это справедливо!

Выслушав его, я едва сдержал презрительную усмешку. Все, что он мог предложить, — это обычный кустарный сибирский прииск. Да, хорошо по местным меркам организованный, очевидно, прибыльный, но не более того. Паровые машины, гидравлическая добыча, драги, амальгамация, выплавка золота на месте — всего этого в его схеме не было и быть не могло. В общем, мне предлагали чечевичную похлебку вместо права первородства, променять мечту о промышленной империи на какой-то сибирский лабаз.

Конечно, послать бы этого скользкого хмыря погромче и подальше, но… но я видел, как в глубине трактира Рекунов, как будто бы изучая меню, внимательно прислушивается к нашему разговору. Нужно было тянуть время и расстаться с Сибиряковым друзьями.

Делая вид, что глубоко задумался, я многозначительно побарабанил пальцами по столу.

— Предложение ваше, Михаил Александрович, и впрямь основательное, — проговорил я медленно, словно взвешивая все за и против. — Чувствуется хозяйская хватка. Пятьдесят на пятьдесят… Снабжение, люди, власть… Это серьезные аргументы.

Сибиряков весь подобрался, а его лицо выражало совсем уж неприкрытую жадность. Он был совершенно уверен, что я клюнул, и теперь боялся лишь одного: чтобы рыба не ушла с крючка.

— Конечно, прямо сейчас я вам никакого ответа дать не смогу: есть детали, которые надобно обдумать и еще раз обсудить, — продолжал я. — Масштабы добычи, количество рабочих, закупка оборудования… Я ведь замышляю не просто артель, а большое современное производство!

— Все обсудим! — с готовностью поддакнул он. — Все, что вашей душе угодно. Любое оборудование доставим! Все решим, Владислав Антонович, все решим!

Да, похоже, он был готов на многое, чтобы заполучить долю в моем проекте. И я понимал, что у Рекунова, наблюдающего за этой сценой, не остается никаких сомнений: Сибиряков видит во мне не афериста, а важного, состоятельного партнера, с которым нужно договариваться любой ценой.

— Хорошо, — сказал я наконец, как будто бы приняв решение. — Мне нужно время, чтобы все обдумать. Давайте встретимся завтра, в это же время, и обговорим все подробно, уже с бумагами.

Сибиряков просиял. Он вскочил, протягивая мне руку.

— Разумеется! Конечно! Думайте, Владислав Антонович, думайте! Я уверен, мы договоримся!

Я пожал его пухлую ладонь, сохраняя на лице самое любезное выражение. Мы расставались лучшими друзьями. По крайней мере, так это должно было выглядеть со стороны. И я был уверен, что Рекунов доложит своей хозяйке именно об этом.

Сибиряков, сияя от предвкушения скорой сделки, уже поднялся из-за стола и накинул на плечи свою роскошную шубу. Но в тот самый момент, когда он уже собрался уходить, меня посетила еще одна идея.

— Михаил Александрович, постойте! — громко окликнул я его, заставив обернуться.

Он вопросительно поднял брови.

— Вы ведь из Иркутска? — спросил я с самым невинным видом. — Главные ваши дела сосредоточены там?

— Из Иркутска, — подтвердил он, не понимая, к чему я клоню. — А что?

— А не знакомы ли вы с купцом Лопатиным, Никифором Семенычем? — продолжал я, стараясь, чтобы мой голос звучал по-деловому. — Я с ним в Монголии встретился, и там мы провернули кое-какие совместные дела. И он мне, признаться, показался человеком весьма дельным и хватким.

При упоминании этого имени лицо Сибирякова заметно помрачнело. Он снова опустился на стул, как будто почуял неладное.

— Лопатин? — протянул он с плохо скрываемым пренебрежением. — Знаю такого, как не знать. Торгаш. Чай из Кяхты возит, шелками балуется. Всего-то из второй гильдии. В лавке сидеть — это он мастер, а в золотопромышленных делах, уж поверьте, ни ухом ни рылом. Пустой человек для нашего ремесла!

Снова повысив голос, чтобы Рекунов не пропустил ни слова, я громко возразил:

— Ну что вы, Михаил Александрович! Не скажите! Предприятие, что мы с вами затеваем на Лене, — дело ведь масштабное! «Капиталистическое», как сейчас модно говорить. А где большие дела, там и большие капиталы нужны. И для привлечения этих капиталов можно поговорить и с господином Лопатиным, и с другими почтенными купцами, пусть и из второй гильдии. Лишние деньги обществу не помешают, как считаете?

Сибиряков нахмурился еще больше. Ему совершенно не улыбалась перспектива делить будущие барыши еще с кем-то, тем более с презренным «торгашом».

— Да ни к чему это, — процедил он сквозь зубы. — Мы и сами все оплатим!

— Ну, я подумаю! — бодро закончил я, поднимаясь. — Обо всем подумаем до завтра. Был рад нашей встрече, Михаил Александрович. До завтра.

Не успела дверь закрыться за массивной фигурой Сибирякова, как я заметил суетливое движение в глубине трактира. Рекунов, бросив на стол несколько монет, торопливо поднимался из-за стола.

— Куда же вы, Сергей Митрофанович⁈ — крикнул ему вслед половой, подбегая с салфеткой через руку. — Вам же еще кушанье ваше не принесли: и щи заказанные, и таймень жареный!

Но Сергей Митрофанович, не слушая его, почти бегом выскочил на улицу, словно боялся упустить что-то важное. Я усмехнулся. Все шло точно по плану. Верный страж побежал докладывать своей хозяйке ошеломляющие новости.

Изя, дождавшись, пока суета уляжется, подался ко мне через стол. Его глаза горели любопытством и тревогой.

— Курила, что это было? — прошептал он. — Ты что, и вправду собираешься иметь дело с этим шнорером?

Он не мог подобрать слова, чтобы охарактеризовать Сибирякова.

— Изя, я тебя умоляю, — ответил я с циничной усмешкой и залпом допил остатки кваса. — В России есть хорошая пословица: не было у бабы заботы, так купила порося. А у нас сейчас все произошло строго наоборот: не было гроша, да вдруг алтын.

Изя смотрел на меня, ничего не понимая.

— Ты что, не видишь? — Я рассмеялся. — Утром мы потеряли нашего главного инвестора. А теперь их сразу двое, а может быть, и трое.

Откинувшись на спинку стула, я наслаждаясь моментом.

— Смотри: тот хрен — Сибиряков — думал, что он единственный покупатель нашего товара. А теперь он знает, что и с другими я готов иметь дело, с тем же Лопатиным. И он будет думать, что, если не предложит нам лучших условий, мы пойдем к нему. А значит, завтра будет гораздо сговорчивее и покладистее. И готов на большее, лишь бы не упустить куш.

Я сделал паузу, позволив Изе переварить эту мысль.

— А Аглая Степановна? — продолжал я, и усмешка моя стала еще шире. — Теперь к ней прибежит Рекунов, и что он ей доложит? Что мелкий аферист Тарановский, оказывается, нарасхват. Что тот самый Сибиряков, который вчера ей пел про то, что на Бодайбо нет золота, сегодня самолично прибежал в трактир и, разыскав меня, обещал любое оборудование, лишь бы войти в долю. И что на горизонте маячит еще и третий претендент, какой-то Лопатин, да и в столице у него знакомства есть. Как знать, Изя, как знать… Может, наша суровая купчиха еще и передумает. В конце концов, сто двадцать тысяч — это, конечно, деньги. Но миллионы, которые она может потерять, — совсем другой коленкор.

И, пока Шнеерсон с круглыми глазами осознавал значение случившегося, я хлопнул его по плечу и, жестом подозвав полового, заказал шампанское.

— Так что расслабься, друг мой. Мы только что вышли сухими из воды, да еще и заставили двух щук самих бороться за право прыгнуть к нам в ведро. У нас теперь аукцион из дольщиков, Изя! Настоящий аукцион!

Глава 10

Глава 10

На следующий день события завертелись со стремительностью хорошо смазанного механизма: не успели мы с Изей допить утренний чай, как в дверь нашего номера на постоялом дворе постучали. На пороге стоял Рекунов, как всегда, прямой и невозмутимый. Вежливо поклонившись, он молча протянул мне сложенную вдвое записку с сургучной печатью и, не дожидаясь ответа, ушел. Я сломал сургуч. Аккуратным, бисерным почерком Аглаи Степановны было выведено всего несколько слов: «Господин Тарановский, почту за честь нынче видеть Вас у себя по делу, не терпящему отлагательства».

Я передал записку Изе. Он пробежал ее глазами, и на его лице расцвела хитрая, довольная улыбка.

— Ну что, Курила? Аукцион открыт? — спросил он, понизив голос. — И какие будут ставки, как думаешь?

— Аукцион идет на повышение, Изя, — усмехнулся я. — Тут уж можешь не сомневаться!

Через полчаса я уже входил в знакомый особняк. Меня проводили в тот же кабинет, где происходило неприятное объяснение. Но атмосфера сегодняшней встречи была совеем иной.

Аглая Степановна сидела на тахте. На ней было элегантное домашнее платье из темно-синего бархата с кружевными манжетами, и имела купчиха почти беззащитный вид. Но я не обманывался: несомненно, передо мной все та же хищница, просто сменившая боевую раскраску на маску раскаяния.

Она махнула рукой на место рядом с собой.

— Владислав Антонович, — начала она, не ожидая, пока я заговорю. Ее голос был тихим и проникновенным. — Я осмелилась просить вас прийти, помня ваше рыцарское великодушие.

— Простите, но я что-то не припоминаю, какие из моих действий могли бы навести вас, сударыня, на мысль о моем «великодушии»! — искренне удивился я.

Аглая на эту шпильку в свой адрес лишь примиряющее улыбнулась.

— Прошу вас, простите меня. Всему виной моя доверчивость и… эмоциональность, вас долго не было, и я успела надумать всякого.

Она сделала паузу, глядя на меня немного снизу вверх своими темными, умными глазами, в которых сейчас плескалась искусно разыгранная печаль.

— Я так сожалею, что поддалась чужому влиянию, поверила наветам завистников. Мой гнев был слепым и несправедливым. Я вела себя… недостойно. Но можем ли мы забыть эту досадную размолвку? Мне хотелось бы возобновить наши добрые отношения!

Я молча и оценивающе рассматривал ее. Да, в ее голосе звенели нотки искреннего, казалось бы, раскаяния, а во взгляде читалась мольба о прощении. Но я давно уже научился не доверять первому впечатлению, особенно когда речь шла о людях, привыкших ворочать миллионами. Весь этот спектакль с «женской легкомысленностью» был разыгран для одного зрителя — для меня. И целью его было не только примирение, но и желание вернуть себе место в игре, из которой она так поспешно вышла вчера. Видимо, Рекунов доложил все по форме: как о встрече, так и о словах, что услышал.

Моим первым порывом было — напомнить ей о вчерашних оскорблениях, о требовании неустойки, но это быстро прошло. Да, ее нужно было наказать за недоверие, за то, что она так легко поверила Сибирякову. Но, с другой стороны, ее ведь действительно обманули, и сделал это не какой-то там уличный мошенник, а один из самых влиятельных людей в Сибири. Любой на ее месте мог бы дрогнуть!

К тому же, как ни крути, она уже была частью дела. Призрачной, неофициальной, но частью. Ее имя было вписано в учредительные документы ловкой рукой Изи. Вычеркнуть ее сейчас — значило обречь себя на необходимость переделывать все документы, заново проводить все согласования в столице. Это потеря времени.

И тут я подумал: а почему бы, собственно, и не вернуться к начальному плану? Да, она, можно сказать, предала меня. Но что такое предательство в большом бизнесе? Сегодняшний враг — завтрашний партнер. Здесь нет друзей, есть только временные союзы и общие интересы. Полагаться в полной мере нельзя ни на кого. Этот жестокий урок я усвоил еще в прошлой жизни.

Она предала меня, потому что сочла мой проект пустышкой. Но теперь, когда узнала правду, ее интерес стал еще сильнее, чем раньше. И этот интерес, подкрепленный уязвленным самолюбием и желанием утереть нос Сибирякову, мог стать куда более прочным фундаментом для нашего партнерства, чем первоначальная слепая вера. Но, разумеется, на иных условиях…

— «Возобновить добрые отношения», Аглая Степановна? — наконец, произнес я, и мой голос в тишине кабинета прозвучал холодно и по-деловому. — Мы с вами не гимназистки, чтобы дружить или ссориться. Так что давайте говорить не о дружбе, а о деле. Что конкретно вы предлагаете?

Она поняла, что игра в «легкомысленную даму» окончена. Ее лицо мгновенно стало жестким, взгляд — собранным и цепким. Она вновь превратилась в ту железную купчиху, которую я знал.

— Хорошо, Владислав Антонович. К делу так к делу, — сказала она. — Я хочу вернуться в Общество. Но пересмотреть условия. Пять миллионов рублей — это колоссальная сумма. Да, у меня есть такие деньги, но, чтобы выкупить акции на этакую громадную сумму, мне придется полностью свернуть чайную торговлю. На это я пока пойти не могу. Поэтому хочу войти в дело с меньшей долей. И в свете… вчерашнего недоразумения, в знак нашего примирения я просила бы о возможности выкупить акции с уценкой. Ну, скажем, в половину цены!

Услышав такую нелепость, я едва удержался от смеха. Уценка! После того как она выставила меня за дверь и потребовала неустойку! Какая великолепная наглость.

— Уценка, говорите? — Я усмехнулся. — Аглая Степановна, вы, кажется, не до конца поняли, что произошло. Мы расстались после оглашения вами «авторитетного» мнения господина Сибирякова о том, что на Бодайбо нет золота. А сегодня ситуация изменилась коренным образом.

Я подался вперед, глядя ей прямо в глаза.

— Сегодня у нас с вами есть достоверные сведения о наличии там богатейших жил. И знаете от кого? От того же самого Михаила Александровича Сибирякова! Который вчера пришел ко мне и предложил партнерство «пятьдесят на пятьдесят», лишь бы я впустил его в долю, — произнес я, не без удовольствия наблюдая за гаммой чувств вдовы.

— Так что теперь, Аглая Степановна, речь может идти не о уценке, а наоборот, о наценке, — безжалостно продолжал я. — Ведь вы сами, добровольно, отказались от первоначальных выгодных условий. Вы вышли из игры в самый рискованный момент и теперь хотите вернуться, когда все прояснилось. Так, знаете ли, дела не делаются!

Произнеся это, я увидел, что мои слова попали в цель: Верещагина нахмурилась, обдумывая новую расстановку сил.

— А что касается вашей чайной торговли… — уже более мягко сказал я, — то, боюсь, вам в любом случае придется ее сворачивать. Когда был в Петербурге, я своими глазами видел то, о чем здесь, в Сибири, пока только шепчутся: пароходы, груженые тюками с цейлонским чаем. Его привозят морским путем из Лондона, разгружают в Кронштадте и везут в столицу. И корабль не один и не два — там десятки лихтеров. Этот поток уже не остановить. Так что попомните мои слова: через год-два ваш кяхтинский чай с его тысячеверстной доставкой на верблюдах и лошадях окончательно станет неконкурентоспособным. Англичане вытеснят его с рынка. Увы, сударыня, ваша чайная империя обречена. В Сибири вы сможете сохранить рынок, но, сами знаете, здесь предпочитают недорогие сорта, да и население не так велико, как в Европейской России. Так что золото — это ваш единственный шанс не просто сохранить, но и приумножить свой капитал.

В глазах Аглаи мелькнула досада. Должно быть, ей стоило большого труда изображать из себя овечку.

— Хорошо, я поняла вас, господин Тарановский. Каковы же ваши новые условия? — сквозь зубы произнесла она.

— Вы выкупаете акции в обозначенном мною количестве, то есть на сумму до пяти миллионов рублей. Но цена вырастает против номинала вдвое!

Следующие полтора часа были самыми скучными в моей жизни: мы долго и нудно торговались. Аглая Степановна, окончательно отбросив маску раскаяния, пустила в ход все свое купеческое искусство: говорила о рисках, о политической нестабильности, при которой даже одобрение великого князя не гарантирует успеха дела, пыталась давить на жалость, апеллировать к нашему «сложившемуся доверию». Но я был тверд, как сибирская мерзлота. Ну, почти.

К исходу второго часа мне все это надоело.

— Хорошо, Аглая Степановна, — произнес я, поднимаясь. — Вот мое последнее предложение — или вы с ним соглашаетесь, или я ухожу. Так и быть, я готов пойти вам навстречу и продать долю в нашем обществе на два миллиона рублей…

Она с облегчением выдохнула, решив, что победила. Но я не закончил.

— Но заплатите вы за них три миллиона! Считайте, что это неустойка, штраф за ваше вчерашнее предательство. В бумагах цифра будет указана по номиналу. Решайте!

Она долго молчала, глядя в одну точку. Я видел, как в ее голове работали невидимые счеты, как она взвешивала собственную гордость и упущенные миллионы. Наконец, она подняла на меня тяжелый, усталый взгляд.

— Хорошо, Владислав Антонович. Я поняла. Вы своего не упустите.

Она вздохнула, принимая поражение.

— Я согласна. Мой стряпчий подготовит все необходимые бумаги.

В обед я уже спешил в знакомый трактир на встречу с Сибиряковым. Легкий весенний морозец пощипывал щеки, а в голове роились мысли. Стоит ли вообще иметь с ним дело? С одной стороны, я прекрасно видел, что это за человек. Ушлый купец, пройдоха и плут, готовый ради выгоды на любую подлость. Его попытка обмануть Верещагину, чтобы расчистить себе дорогу, была тому наглядным подтверждением.

Но, если отбросить эмоции, его можно было понять. Память из другого времени настойчиво подсказывала, что именно Михаил Сибиряков был историческим первооткрывателем Ленских приисков. Это он, а не я, первым прошел по тем диким местам, первым нашел знаки золота. Я представил себя на его месте: потратить годы и огромные деньги на разведку, найти богатейшую жилу и уже готовиться собирать урожай, как вдруг выяснить, что какой-то столичный хмырь, питерский проходимец, да еще и с польской фамилией, пользуясь знакомством с великим князем, уже застолбил эту землю! Да тут кто угодно взбесится и пойдет на любые ухищрения, чтобы вернуть «свое»!

И воспользоваться им, без всяких сомнений, было бы очень выгодно. Его знание края, люди, связи с властями — все это могло бы сэкономить нам время и деньги. Но за тот откровенный, циничный обман, который едва не лишил меня ключевого партнера и не пустил весь проект под откос, его следовало примерно наказать — не из мести, нет, просто чтобы преподать урок. Надо, чтобы он хорошенько усвоил, что со мной нельзя играть в такие игры.

И вот с такими-то настроениями я и вошел в трактир.

Сибиряков уже ждал меня за тем же столом, всем своим видом излучая нетерпение и самодовольство. Похоже, он был совершенно уверен, что я пришел принять его вчерашние условия. Наивный иркутский юноша…

Я сел напротив и, не дожидаясь, пока он начнет свой заготовленный монолог, взял быка за рога.

— Михаил Александрович, я обдумал ваше предложение, — начал я, глядя ему прямо в глаза. — И мне оно, признаться, неинтересно.

Лицо купца вытянулось, улыбка сползла, сменившись недоумением.

— Как… неинтересно? — неверящим тоном пробормотал он.

— То, что вы предлагаете — это обычный старательский прииск, — пояснил я. — А я строю промышленную империю. Это разные весовые категории. Оформляя землеотвод, я кое-что обещал великому князю Константину Николаевичу — а именно, что прииск на Бодайбо станет образцом для наших золотопромышенников и источником финансирования железнодорожного строительства. Кроме того, мне очень не понравилось, как вы повели себя с Аглаей Степановной. Она, кстати, вернулась в дело, на более выгодных для меня условиях, чем мы оговаривали с ней изначально. Так что — увы, нет, нет и еще раз нет. Но, — я сделал паузу, — готов предложить вам другой вариант. Вы можете стать частью этой империи. Конечно, не партнером на равных, а миноритарным акционером, но все равно на выгодных условиях.

Сибиряков слушал мои излияния и хмуро молчал, явно пытаясь понять, насколько изменилась расстановка сил.

— Итак, я готов продать вам пакет акций нашего общества, — продолжал я, — на общую сумму в один миллион рублей…

На его лице промелькнула тень облегчения. Сумма была большой, но, очевидно, для него подъемной.

— Но заплатите вы за них, Михаил Александрович, — я выдержал паузу, наслаждаясь моментом, — два миллиона.

Услышав это, Сибиряков резво вскочил, опрокинув стул.

— Да вы с ума сошли, сударь! — проревел он на весь трактир. — Двойная цена! Да это грабеж среди бела дня!

— Ну что вы, что вы. Какой же это грабеж? — спокойно возразил я. — Это плата за входной билет и неустойка за то, что вы ввели в заблуждение моего партнера. Сочтите это ценным уроком!

В этот раз торг шел эмоциональный и яростный. Сибиряков кричал, лупил кулаком по столу, убеждал, угрожал… но я, прекрасно понимая, что тот никуда не денется, был неумолим. Этот золотодобытчик уже мысленно считал барыши от Ленских приисков и не готов был отказаться от этой своей мечты, даже несмотря на резко выросший ценник.

Наконец, выдохшись, он рухнул на стул.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Твоя взяла. Два миллиона. Но при одном условии!

Я вопросительно поднял бровь.

— Я стану управляющим, — отрезал он. — Буду лично контролировать все расходы на месте. В противном случае разворуют наши денежки, и концов не найдете. В золотом деле хозяйский глаз востер должен быть, — иначе никак! Знаю я эти «Общества» — понаберут разных управителей-иностранцев с миллионными жалованиями, те денежки профукают, а толку-ноль. Слышал, как ГОРЖД-то чуть не обанкротилось?

— Впервые слышу! — усмехнулся я, раздумывая над его идеей. Ну что ж, в этом был резон. Такой опытный и прижимистый хозяин, как он, был бы исправным цербером, охраняющим кассу предприятия.

— Согласен, — наконец сказал я. — Но с уточнением, председателем Правления Общества остаюсь я, вы же будете директором, отвечающим за работу на приисках.

Он долго сверлил меня взглядом, прикидывая что-то в уме, но в итоге кивнул. Главное для него было — контролировать текущую работу. А номинальная власть интересовала его куда меньше, чем реальный контроль.

Итак, покупатели на сумму в три миллиона были найдены. Кроме того, у меня нарисовалось два миллиона нечаянной прибыли. Себе я, как и планировал, оставлял акций на два миллиона. Сразу же возникла замечательная идея — оплатить «мои» акции этими деньгами, внеся их в уставной капитал. И полноценно закрепив свою долю. Правда, все эти деньги еще предстояло получить на руки: Верещагина и Сибиряков свои взносы пока еще в полном объеме не оплатили.

Остальные же два миллиона уставного капитала я решил не концентрировать в одних руках. Примерно десять процентов собирался выкупить Кокорев — и я решил отложить акций на миллион, на случай если Василию Александровичу «аппетит придет во время еды». В крайнем случае, если он не выкупит триста тысяч, ограничившись первоначально оговоренными семьюстами, смогу распродать их потом. По большей цене.

Оставшийся миллион я планировал распродать небольшими пакетами. Акции «Сибирского Золота» должны были разойтись по всей Сибири, привлекая капиталы местных купцов, чиновников, отставных военных. Это не только дало бы нам необходимые средства, но и создало бы мощное лобби, заинтересованное в успехе предприятия.

И когда договоры с Аглаей Степановной и Сибиряковым были подписаны, получены первые деньги за передаваемые им пакеты акций, а в голове улегся сумбур последних дней, я решил посоветоваться с Изей.

— Итак, мосье «Ротшильд», — начал я. — Мы скоро уезжаем на Амур. И, пока собираемся, ты должен попытаться распродать как можно больше акций «СибЗолота». Здесь, в Кяхте!

— Здесь? — Его брови взлетели вверх.

— Здесь, Изя, тоже сейчас будет золото, — усмехнулся я. — Только другого рода: бумажное. Акции нашего общества на миллион рублей сами себя не продадут. Вот именно этим ты и займешься!

— Кому тут их продавать? — Он скептически огляделся, словно ища покупателей прямо в номере. — Этим кяхтинским чаеторговцам, которые за копейку удавятся?

— Именно им, — уверил я. — Слухи по Кяхте летят быстрее ветра. Весь город уже знает, что в моем деле участвуют и Верещагина, и сам Сибиряков. Для них это лучшая гарантия. Они поймут, что поезд уходит, и захотят запрыгнуть в последний вагон. Но есть один нюанс.

— Какой? — В его глазах зажегся огонек азарта.

— Цена, — отрезал я. — Номинал — тысяча рублей за акцию. Продавать будешь по три. Не бойся — возьмут: слух про золото уже идет. А если не идет — надо его пустить. Ведь не зря такой известный золотодобытчик, как Сибиряков, решил участвовать в деле, да еще и пойти сюда управляющим! Ты ведь понимаешь, о чем я?

Изя замер, а потом расплылся в счастливой, хитрой, очень «одесской» улыбке.

— Курила! Это просто песня! Конечно! Рисков почти нет, дело верное, а значит, за вход в приличное общество надо платить! А если сам Сибиряков в деле — так это все вокруг сразу поймут, что золото там таки есть!

— Вот именно. Распространяй акции! В общем, дерзай.

— Дело хорошее, а насчет экспедиции на Бодайбо чего? Мы делаем? — уточнил Изя.

— Зачем? У нас же есть теперь замечательные партнеры, вот на них и скинем, пусть отрабатывают, — усмехнулся я.

— Это верно, — кивнул Изя и тут замялся. — Знаешь, Курила, тут в Кяхте кой-какие слухи витают. Насчет Амура, не самые хорошие. Может, ну их продажу акций этих, успеем продать?

— Какие такие слухи? — напрягся я. — И почему раньше не сказал?

Глава 11

От этих слов все мое благодушное настроение мигом испарилось.

— Так, Изя, — произнес я, отрываясь от карты. — С этого места поподробнее. Что это значит?

Шнеерсон развел руками и тяжело вздохнул.

— Ой, Курила, я тебя умоляю. Тут такое дело, что голова идет кругом. Я тут в торговых рядах с людьми потолковал, с теми, что с той стороны границы ходит. Так вот, говорят, в самом Китае такой кипиш, какого свет не видывал!

Он перешел на заговорщицкий шепот, хотя в комнате, кроме нас, никого не было.

— Ты же помнишь тайпинов? Ну, типа тех каторжников, что мы в Байцзы выкупили. Так вот, из-за них там настоящая война! Их миллионы, и они уже пол-Китая под себя подмяли. Императорские солдаты с ними сладить не могут, все войска туда брошены. А теперь, говорят, еще и на севере полыхнуло: приезжие купцы говорят, что у них там дунгане какие-то. Тоже режутся так, что только клочки летят. Ой-вэй, они там друг друга шинкуют в такой мелкий форшмак, что даже моя тетя Циля сказала бы, что это чересчур! А тетя Циля, я тебе скажу, таки знает толк в добром форшмаке!

Я слушал его, и мне все это совсем не нравилось. Китай совсем близко от нас — всего лишь на другом берегу Амура. И этот бардак по соседству нам совсем ни к чему: деньги любят тишину.

— И что получается? — продолжал разглагольствовать Изя, верно, ощущая себя большим геополитиком. — А получается, что Маньчжурия осталась без присмотра. Солдаты или воюют, или разбежались. И вот в эту дыру, как тараканы на кухню, полезли хунхузы. И, говорят, это целые армии из дезертиров и беглых крестьян. Они таки решили, что им теперь можно все, и сделали грабеж своим ремеслом. Говорят, что уже и на русском берегу живого места нет — стойбища гольдов жгут и даже в казачьи станицы суются. Наглые стали, как твои сборщики податей!

— А почему раньше не сказал? — рыкнул я.

— Ой вей, — взмахнул рукой Изя. — То ты тут, то ты там. Весь в делах, не до того тебе было.

Так-так-так. Похоже, мой план требовал серьезных корректировок! Судя по всему, десятком охранников на прииске не обойдешься. Хорошо организованная и вооруженная шайки их и не заметит! А ведь прииск — лакомая добыча. Ради пудов золота там могут собраться и отправиться в набег многие сотни человек.

— Позови Мышляева, — глухо сказал я.

Через минуту в комнате появился мой новоявленный начальник охраны.

— Так, Александр Васильевич, — обратился я к Мышляеву, — обстановка меняется. Нам надо набрать больше людей для охраны. Предпочтение отдавать отставным казакам и солдатам. Нам нужно тридцать, а лучше пятьдесят штыков, надежных, бывалых.

— Сделаем, Владислав Антонович, — ответил он ровным голосом, и я знал, что он сделает.

— Изя, — обратился я к нашему «финансисту». — Думаю, нам еще придется прикупить оружия и пороха, запас карман не тянет.

— Сколько⁈ — с мукой в голосе спросил тот. Все затраты такого рода, как я заметил, вызывали в нем настоящую душевную муку, почти физическую боль.

— Да кто его знает? Думаешь, я помню здешние цены? Идемте, господа, к Еремею Кузьмичу. Будем скупать весь его арсенал, — махнул я рукой Изе и Мышляеву.

Едва мы переступили порог оружейной лавки, как навстречу нам, вытирая руки о засаленный фартук, вышел сам хозяин. Еремей Кузьмич, кряжистый и седобородый, окинул нас цепким взглядом, и его лицо расплылось в довольной улыбке. Таких клиентов, как мы, в Кяхте не забывают.

— Господин Тарановский! Какими судьбами? — пробасил он. — Уж не собрались ли вы всех тигров в тайге перестрелять?

— Хуже, Еремей Кузьмич, — ответил я, проходя к прилавку, заваленному смертоносным железом. — Зверь нынче пошел двуногий, говорят, на границе неспокойно. Нам бы запасы пополнить, пороху, свинца и патронов и побольше.

Лицо оружейника тут же стало серьезным. Он понял, что речь идет не о развлечении, а о делах, где на кону стоит жизнь.

— Сколько у вас «Лефоше» и «Адамсов»?

Грузный лавочник почесал в затылке.

— Ну, «Лефоше» с дюжину наберется, может, даже полторы, — начал он.

— Беру все, — отрезал я. — И все шпилечные патроны, которые есть к ним в наличии. Все до последнего!

Брови оружейника поползли на лоб, но меня это не смутило — в грядущих стычках несколько быстрых выстрелов могут решить исход боя.

Затем началась закупка боеприпасов. Несколько бочонков пороха, тяжелые чушки свинца, десятки пулелеек под разные калибры, медные капсюли. Лавка Еремея Кузьмича на глазах пустела, а гора наших покупок росла.

Итоговый счет, конечно, не порадовал. Но вместе с тем, что я вез из центральной России, можно было устроить маленькую войну.

В оставшиеся несколько дней до отъезда я носился как угорелый. Изменившаяся ситуация заставила меня переиграть прежние планы. Так, всех людей Мышляева я теперь брал с собой на Амур. Охрану наших геологов пришлось поручить господину Рекунову. К счастью, Аглая ничуть не возражала и даже, похоже, была довольна — после той истории с золотом Бодайбо она не доверяла Сибирякову ни на грош. Теперь за ним будет кому присмотреть! Задачу снабжения наших геологов я тоже возложил на Сибирякова — раз уж он набился в управляющие, то пусть себе и «управляет». И только уладив все дела, я наконец дал отмашку выступать в Сретенск.

* * *

Путь от Кяхты до Сретенска превратился в тяжелую борьбу со стихией. Весна, наконец вступив в свои права, растопила снег, и дорога, которую зимой называли трактом, теперь была больше похожа на русло грязной, чавкающей реки. Колеса кибиток, тяжело груженых оружием, снаряжением и провиантом, по самую ось увязали в жирной, липкой грязи. Лошади, скользя и падая, с натугой тянули лямки, их бока ходили ходуном, а из ноздрей валил густой пар. Люди, понукая измученных животных, сами по колено брели в этом хляби, вытаскивая телеги из очередного ухаба. Я гнал всех, не допуская передышки, подстегиваемый одной мыслью — не опоздать. Нам крайне важно было успеть на первые пароходы, отчаливавшие после ледохода из Сретенска на Благовещенск. Ведь следующего рейса можно было ожидать месяцами!

Наконец через две недели этого дорожного ада мы увидели Сретенск. Город, раскинувшийся на высоком берегу Шилки, гудел, как растревоженный улей. Начало навигации в этих краях было главным событием года, и вся округа, казалось, собралась здесь, на пристани. Купцы, казаки, чиновники, мужики-переселенцы, искатели приключений — все это пестрое, гомонящее море людей колыхалось у воды, готовясь к долгому плаванию по великой реке. Протиснувшись сквозь толпу, я с облегчением увидел знакомый силуэт — пароход Скворцова, пыхтящий дымом у причала, оказался на месте.

Никифор Аристархович встретил нас как родных. Стоило ему увидеть меня, как его красное, обветренное лицо расплылось в довольной улыбке.

— А, господа коммерсанты! Я уж думал, вас медведь в тайге заломал! — пробасил он, крепко пожимая мне руку. — Заждался!

— И вам не хворать! — отвечал я в тон, широко ему улыбаясь и чувствуя как отпускает напряжение последних дней. Слава богу, успели!

Как выяснилось, пароход отбывал послезавтра. Капитан Скворцов был готов немедленно взять на борт меня, Изю, Мышляева, моего сына с Прасковьей Ильиничной, инженера Кагальницкого и молодого Чернышева — нашу «мозговую группу». Но, когда я обрисовал ему истинный масштаб нашей экспедиции: почти сотня крестьян, наш груз, — лицо капитана вытянулось.

— Господин Тарановский, да вы, никак, целый уезд с собой везете! — изумился он. — Куда ж я их всех дену? У меня пароход не Ноев ковчег! Они мне всю палубу займут, матросу повернуться негде будет!

Я уже начал мысленно прикидывать, как вывернуться из ситуации, когда Скворцов с видом заговорщика широким жестом разгладил свои роскошные, переходящие в бакенбарды усы.

— Хотя, знаете… есть одна мыслишка. Вон, гляньте-ка туда! — сказал он, указывая на вереницу гигантских, неуклюжих барж, стоящих чуть поодаль.

Я посмотрел туда, куда он указывал. Десятки плоскодонных, просмоленных чудищ, низко сидящих в воде, лениво покачивались на волнах. Казенные баржи. Точь-в точь такие же, как мы видели на Амуре. Мука и соль из одной такой кормила прииск целую долгую зиму.

— Видите? — продолжал капитан. — Казенный караван. Каждый год с первой водой сплавляют муку да соль для гарнизонов вниз по Амуру, до Благовещенска и далее. Командует сплавом обычно какой-нибудь молодой офицер из казаков. Вот к ним-то и можно попроситься! У барж весь груз в трюме, а на палубах места — хоть хороводы води.

И он, повернувшись, хитро подмигнул мне.

— Поговорите с ним по-хорошему. Объясните, что люди едут новые земли осваивать, дело важное, государственное. Посулите что-нибудь — вы же человек с пониманием. Ему не в убыток, а вам — решение проблемы!

Я горячо поблагодарил капитана. Это был отличный совет! Вместо того чтобы колотить неуклюжие плоты, наши люди могли в относительном комфорте добраться до места на борту этих барж. Лишь бы сопровождающий офицер был не против… И, оставив Изю договариваться о цене за наш провоз, я в сопровождении Мышляева направился к баржам, на ходу придумывая, как именно буду объяснять молодому офицеру всю важность и государственную необходимость нашей, по сути, сугубо частной авантюры.

Действительно, на той части пристани, где загружались казенные баржи, распоряжался молодой офицер. Он был высок, статен, а в его облике была странная, притягивающая взгляд смесь аристократической утонченности и задорной, почти мальчишеской энергии. Густая русая борода не могла скрыть волевого подбородка, а из-под козырька казачьей фуражки смотрели на мир умные, пронзительные, серо-голубые глаза.

— Господин офицер, — обратился я, подойдя к нему. — Разрешите представиться. Тарановский, Владислав Антонович. Сопровождаю переселенцев из европейской России в Амурский край.

Он оторвался от своих бумаг и смерил меня быстрым, оценивающим взглядом.

— Есаул Амурского казачьего войска, Петр Кропоткин, — представился он. — Слушаю вас.

Фамилия показалась смутно знакомой, где-то я ее уже слышал. Кропоткин… Ба, да это же знаменитый в будущем князь Кропоткин! Да-да, тот самый, будущий отец русского анархизма, теоретик, чьими книгами зачитывался Нестор Махно. И вот этот-то идеолог безвластия сейчас стоял передо мной в форме офицера, облеченного властью. Ирония судьбы, достойная пера романиста!

Но зато я теперь знал, что именно ему говорить!

— Как уже сказал, я представитель акционерного общества, — вдохновенно продолжил я. — Мы, господин есаул, везем партию вольных переселенцев для освоения земель на Амуре. Крестьяне, решившие по своей воле, без принуждения, искать лучшую долю на новых землях. Но пароход, который мы хотели зафрахтовать, мал, и мы не можем взять всех. У вас же на баржах я вижу свободные палубы. Осмелюсь просить вашего разрешения разместить людей на палубах вверенных вам барж!

Я намеренно сделал акцент на словах «вольные» и «по своей воле». Для человека с его убеждениями это должно было прозвучать как волшебная музыка. И, черт возьми, я не ошибся.

Взгляд есаула потеплел. Похоже, он увидел-таки во мне единомышленника, человека, способствующего свободной народной инициативе.

— Что ж, господин Тарановский, дело вы затеяли благое и полезное государству, — сказал он после недолгого раздумья. — Свободная колонизация — основа процветания края. Действительно, место на палубах есть. А если ваши люди помогут гнать баржи — смогу устроить, чтобы им выплатили жалование мукой и солью. Им они очень пригодятся для обзаведения на Амуре! В общем, я не вижу препятствий: располагайте своих людей на палубах. Места хватит.

Он разрешил так просто, без малейшего намека на взятку, что я на мгновение даже растерялся. Но это был князь Кропоткин — для него идея была важнее личной выгоды.

Устроив людей на палубах и очень сердечно расставшись с Петром Александровичем, я поспешил на пароход.

* * *

Итак, наш караван разделился. Основные люди, телеги и грузы медленно плыли вниз по реке на баржах, под присмотром половины нашего отряда. Мы же — костяк экспедиции — поднялись на борт парохода Скворцова. Разумеется, ящики с динамитом, наш главный козырь в предстоящих летних работах на прииске, я вновь отказался грузить на борт. Память о судьбе клипера «Опричник», взлетевшего на воздух в океане от взрыва боезапасов, была еще слишком свежа. После недолгих препирательств со Скворцовым, который поначалу не понял моих опасений, мы разместили опасный груз в отдельной лодке, которую пароход тащил за собой на длинном тросе, как толстая мамаша — вертлявого, капризного ребенка.

Делать на борту парохода нам было особенно нечего. Мышляев упражнялся в обращении с револьвером — это дело требовало постоянно тренировки, Кагальницкий спорил с механиком по поводу правильного обращения с паровой машиной, а я, наконец, смог насладиться общением с собственным ребенком. Весь длинный путь через Сибирь он проделал в санях с Прасковьей Ильиничной, а на остановках всегда было много хлопот, так что виделись мы нечасто. Зато теперь мы оторвались вовсю: играли в догоняшки на дощатой, выбеленной солнцем палубе, дразнились, щекотались, играли в «козу рогатую», «сорока-ворона», «по кочкам-по кочкам» и другие игры, не меняющиеся, наверное, уже тысччу лет. Усаживая его на колени, сначала медленно, с наигранной серьезностью, я говорил ему: «Идет коза рогатая, идет коза бодатая…», выставив два пальца. Ваня, наблюдая за этим представлением, в этот момент всегда замирал в предвкушении дальнейшего развития событий. «Ножками топ-топ, глазками хлоп-хлоп… Кто каши не есть? Молока не пьет?». И после драматической мхатовской паузы песни звучало неизбежное: «Забодаю, забодаю, забодаю!», и над рекой эхом разносился счастливый, заливистый детский смех.

Путь по Амуру, однако, был непрост. То и дело налетали вихри, весенние шквалистые бури. Река, могучая и полноводная, несла свои воды через дикий, нетронутый край, но эта уединенность была обманчива. Все чаще мы видели на берегах следы недавней войны. Черные остовы сожженных стойбищ гольдов, целые деревни, стертые с лица земли, были молчаливыми памятниками набегам хунхузов.

— Нечисть совсем распоясалась, — мрачно прокомментировал Скворцов, глядя в подзорную трубу на очередное пепелище. — Царской власти уже не боятся, ну а этих бедолаг режут без зазрения совести!

Напряжение росло с каждым днем. Наконец мы подошли к устью речки Амгунь. Пароход, сбавив ход, осторожно причалил к берегу. Я выскочил на палубу и посмотрел в сторону знакомого стойбища Амги, нашего старого союзника.

Вот черт!

Там, где еще год назад стояли прокопченные юрты и вился дымок над очагами, теперь было лишь черное, мертвое поле. Искореженные, обугленные каркасы, разбросанная утварь и тишина. Гнетущая, абсолютная тишина, которая бывает только на кладбищах… и ни одной живой души.

Черт. Что с прииском? ЧТО С ПРИИСКОМ⁈

Глава 12

Усилием воли взяв себя в руки, я обернулся к потрясенным спутникам.

— Александр Васильевич, — прежде всего приказал я Мышляеву. — Берите оружие и высаживайтесь первыми. Осмотрите все — ищите следы, выживших, оружие, провиант… что угодно. Но главное — охрана!

Капитан Скворцов подошел и встал рядом, его красное, обветренное лицо было мрачным.

— Бросили бы вы эту затею, Тарановский! — пробасил он, качая головой. — Незачем вам высаживаться. Видно же, что тут ни кола ни двора! Хунхузы знатно тут погуляли — это ясно как божий день. Не дай бог — вернутся! Куда вы теперь, еще и с дитем? Давайте я вас бесплатно до Николаевска доброшу. Там гарнизон, крепкий — все спокойнее будет!

Я перевел взгляд на Прасковью Ильиничну, которая стояла чуть поодаль, крепко прижимая к себе сонного Ваню. Да, ребенок на войне явно не к месту. Но и в Николаевск нам ехать не резон. Ведь следом за нами по реке тянулись баржи с сотней душ, которых я привез сюда. А в нескольких верстах отсюда мой прииск!

— Разгружаться, — прозвучал мой голос глухо и не терпя возражений. — Быстро!

Едва сходни коснулись земли, мои люди начали выгружать ящики с оружием и провиантом. Мышляев, четко выполняя приказ, расставил часовых, которые с тревогой всматривались в темную стену тайги. Я с несколькими бойцами двинулся на берег. Воздух был пропитан легким, тошнотворным запахом гари и сладковатым, трупным душком смерти. Судя по всему, бой тут был еще осенью или ранней зимой.

Осматривая останки разоренного стойбища, я присматривался и к поведению людей Мышляева. Многих я в первый раз видел в деле и сразу заметил разницу в их поведении. Те, кого Александр Васильевич нанял еще в центральной России, хоть и были крепкими бойцами, здесь, в тайге, чувствовали себя неуверенно. Они видели лишь очевидное — разруху, но не могли прочесть знаки, оставленные на земле. Зато забайкальцы, выросшие в этих краях, двигались иначе — тихо, внимательно, подмечая каждую мелочь.

Один из них, пожилой, сухой и жилистый казак по имени Парамон, отошел к остаткам самой большой юрты. Он присел на корточки, а затем поднял с земли кусок почерневшего войлока, пробитого пулей. Молча подошел ко мне и протянул его.

— Маньчжуры были, Владислав Антонович, — сказал он тихо, но уверенно. — Это из их фитильного ружья выстрел! — Он ткнул мозолистым пальцем в рваную, с опаленными краями дыру. — Наша пуля дыру чище делает, аккуратнее. Да и калибр не наш.

Он ковырнул носком сапога землю и, нагнувшись, подобрал маленький, сплющенный комок свинца — бесформенную пулю от примитивного фитильного ружья.

Прасковья Ильинична, стоявшая рядом и слышавшая его слова, ахнула и начала мелко, часто креститься, ее лицо исказилось от ужаса, из глаз хлынули слезы. Надо было ее успокоить.

Подойдя, я спокойным и твердым голосом произнес:

— Прасковья Ильинична, давайте без слез. Не пугайте ребенка! Мы здесь на своей земле. Все будет хорошо. А этих негодяев мы найдем. Тут, слава Богу, амурское казачье войско. Обратимся к властям, да и сами мы кое-чего стоим!

Вскоре разгрузка была окончена, и пароход, нетерпеливо выпуская клубы пара, дал протяжный, тоскливый гудок. Скворцов с мостика прокричал:

— Ну, бывайте, ребята! Надо нам отчаливать. Но не сомневайтесь — на обратном пути из Благовещенска к вам загляну, проведаю, как у вас тут дела!

Колеса парохода забурлили, взбивая мутную воду, и он медленно начал отходить от берега, оставляя нас один на один с враждебной, молчаливой тайгой.

— Парамон, еще двое — в головной дозор, в полуверсте впереди, — отдал я приказ, когда шум парохода затих за поворотом реки. — Мышляев — замыкающий. Возьмите ребенка у Прасковьи Ильиничны — ей тяжело с ним идти. Движемся к прииску. Будьте настороже!

Крестьяне будут здесь дней через десять, к этому времени надо разобраться с происходящим.

И мой маленький отряд, растянувшись цепочкой, молча углубился в лес.

Мы шли по едва заметной тропе уже около часа. Тайга сомкнулась вокруг нас, глухая, безмолвная. Даже птицы, казалось, попрятались. Эта тишина давила, порождая тревогу, куда более острую, чем любой шум.

Сначала я заметил сломанную ветку, неестественно повисшую на уровне человеческого роста. Потом — примятый мох там, где этого не должно было быть. И птицы… Полное отсутствие птиц, да и иных звуков жизни. Рядом с нами кто-то был!

Я резко поднял руку, и отряд замер на месте. Мышляев и Парамон тут же оказались рядом.

— Впереди засада, — прошептал я. — Думаю, человек десять, не меньше!

Мышляев с тревогой вглядывался в тайгу, пока я лихорадочно оценивал нашу диспозицию.

— Так, Парамон, возьми троих забайкальцев, и обойдите их по дуге справа, по руслу ручья. Александр Васильевич, вы еще с двумя — слева, по склону сопки. Зайдите им в тыл, но только тихо, без звука. Как будете на месте, дайте знать криком сойки. Остальные — со мной. Оружие к бою!

Они молча кивнули и бесшумно, как тени, растворились в подлеске. Я опустился на одно колено, прижав к плечу тяжелый штуцер. Напряжение стремительно нарастало. Готовый в любую секунду отдать приказ об атаке, я застыл, вслушиваясь в тишину, боясь пропустить сигнал. Сейчас… Вот сейчас…

И в этот самый миг, когда натянутые, как струна, нервы, казалось, вот-вот лопнут, из-за густых зарослей кедрача на тропу шагнула знакомая фигура в одежде из рыбьей кожи, с луком за спиной и раздался гортанный, но узнаваемый голос:

— Курила-дахаи, стой! Свои!

Я медленно опустил ствол.

— Отставить, — негромко скомандовал я, и мои люди, уже взявшие на прицел вышедшего, тоже опустили оружие. — Орокан, это ты?

И действительно, на тропу вышел Орокан, а следом за ним из леса показались еще несколько его оборванных, изможденных, с потухшими глазами соплеменников Похоже, это были все, кто уцелел из стойбища Амги. Я тут же свистом отозвал свои группы — не дай Бог, передерутся там, не узнав своих.

Когда Мышляев и Парамон вернулись, я, окруженный своими бойцами, уже слушал рассказ нанайца.

— Хунхузы, Курила-дахаи! Много хунхузов. На джонках пришли, с той стороны реки. Шум большой, огонь большой. Стойбище все. — Он махнул рукой в сторону пепелища. — Потом твою тропу нашли!

Сбиваясь и путая слова, он рассказал, что была огромная, хорошо вооруженная банда, разграбившая селение нанайцев, затем штурмом взяла и наш прииск. Услышав это, Изя натуральным образом застонал. Мысль о том, что наше «золотое дно» теперь находится в руках каких-то бандитов, была ему совершенно непереносима.

— Что там теперь? Неужели все сожгли? — со страданием в голосе спросил он.

— Нет, не жгли. Твои тайпины… — Орокан на мгновение запнулся. — Хунхузы их не убили. Желтый песок копать заставили.

— А наши? Левицкий, остальные? — спросил я, чувствуя, как сердце сжалось в холодный комок.

— Все русские: Левицкий, Софрон, Тит — дрались как тигры, — с уважением произнес Орокан. — Но хунхузов много, как муравьев. И они ушли. Отступили вверх по реке Невер. Там станица казаков есть, Тепляковская. Они туда ушли. Поселились по соседству. Ждать тебя.

Проклятье. Все еще хуже, чем я ожидал. Прииск захвачен, и силы врага, судя по всему, превосходят наши многократно. Попытаться отбить его сейчас — верное самоубийство. Да-а-а… Ладно, сейчас наша главная задача — выжить, собраться с силами, соединиться с нашими товарищами.

Я посмотрел на Орокана и его измученных, потерявших все соплеменников.

— Вы пойдете с нами?

Он медленно кивнул, а в его темных глазах на мгновение вспыхнул огонь.

— Хунхузы наш дом сожгли. Наша месть. Мы твоя тропа будем!

— Хорошо, — бодро сказал я, стараясь голосом придать уверенности подчиненным. — Орокан, веди нас к Левицкому!

До вечера Орокан вел нас известными лишь ему одному тропами. Уже темнело, когда мы вышли на просторную поляну, на которой виднелись приземистые крыши нескольких землянок. Навстречу нам вышло несколько человек. Впереди Левицкий, бородатый, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. За ним молчаливый, похожий на натянутую тетиву Сафар, кряжистый Тит и старый Захар. За ними виднелись и карийские каторжники — Ефим и его компания.

Радость встречи была горькой, как полынь. Мы обнимались молча, по-мужски. Я оглядел их, Тит похудел, Софрон прихрамывал, а у Левицкого на лице появилась пара шрамов. Лишь Сафар и Захар не изменились.

Потом Левицкий повернулся к станице.

— Пойдемте в землянку.

В тесной, пахнущей каким-то грибным духом землянке, куда мы набились, как сельди в бочку, Левицкий и начал свой рассказ.

— Прошлое лето выдалось неспокойным. Хунхузы совершали набеги по всему Амуру. Но то, что случилось с нами — это было не случайное нападение! Они, видимо, пронюхали про наш прииск и шли точно на нас. Сначала разгромили стойбище Амги, затем двинулись к прииску. Возглавлял их сам Тулишэнь, небезызвестный тебе маньчжурский «купец». Они пришли не просто грабить — они пришли забрать наш прииск!

Левицкий посмотрел на Орокана, и тот подтвердил его слова коротким кивком.

— Курила, помнишь тех нанаек, которых мы у него отбили? — взял слово доселе молчавший Тит. — Одна из них еще была дочерью вождя. Вот он на нас и озлился!

— Да, — подтвердил Левицкий. — Этот Тулишэн тогда потерял не только рабынь, но и важный рычаг давления на местные племена. И он пришел мстить, а заодно и забрать то, что считает своим по праву сильного — наше золото! Маньчжуры сейчас хозяйничают на прииске, — закончил Левицкий. — Заставили тайпинов мыть для них золото. Мы ушли с боем, поближе к казачьей станице, и вот разбили здесь лагерь. Выживаем на то золото, которое я успел с собой прихватить. Я как раз собирался пойти торговать в стойбище, когда все началось, Взял мешочек песка для торговли. Вот на него и покупаем потихоньку соль да муку!

Я посмотрел на их измученные, заросшие щетиной лица. Они сделали все, что могли — спасли людей и остались боеспособным отрядом. И при этом мои товарищи не могли ни поселиться в станице, среди наших, русских людей, ни обратиться за помощью к казакам, дабы отбить наш прииск. Ведь и они беглые каторжники, да и предприятие наше незаконное! Что бы они им сказали? Помогите отбить наш нелегальный прииск? Казаки бы их тут же арестовали, а прииск забрали в казну.

Но теперь все иначе.

Вновь посмотрев на расстроенные лица своих товарищей, я торжественно произнес:

— Теперь мы можем потребовать, чтобы власти помогли нам вернуть нашу собственность. Прииск я узаконил, с ним все в порядке!

И тотчас же достал из-за пазухи пакет с документами, обернутый в промасленную кожу, положив его на стол.

— Во-первых, в Петербурге я заказал оборудование для золотодобычи, нанял людей для работы и охраны, а во-вторых, оформил наш прииск — теперь это законное предприятие, зарегистрированное в Сибирском комитете. Самому мне тоже удалось легализоваться — теперь я подданный Российской Империи. Так что, хоть вам на глаза властей пока лучше не попадаться, но в деле защиты от хунхузов мы можем просить помощи.

Я обвел взглядом их ошеломленные, недоверчивые лица.

— Ну, это совсем другое дело! — Левицкий первым оценил эту новость. — Раз так, мы можем обратиться за помощью к властям. Идем завтра в станицу, к атаману! А то вот здесь поселились. Боязно там показываться часто. Все же белые, — усмехнулся корнет.

Прервав «военный совет», мы занялись более насущными делами: размещением людей на ночлег. Землянки наших «беженцев» с прииска не могли вместить вновь прибывших, а ночевать под открытым небом было невозможно — несмотря на весну, ночи, как всегда в Приамурье, стояли холодные. Пришлось авральным порядком делать шалаши. Прасковью Ильиничну мы поселили в землянке Левицкого, а сами с бывшим корнетом улеглись в свежеустроенном, ароматно пахнущем кедровой хвоей шалаше.

Засыпая, я рассказал ему про нас с Ольгой и про счастливое завершение дела с поместьем. Узнав, как из-за Селищева их семейство оказалось на грани разорения, Левицкий скрипнул зубами:

— Мерзавец! Если я только выберусь отсюда — непременно вызову подлеца на дуэль!

— Успокойся, Вальдемар, он свое уже получил. А вот к сукину сыну Тулишену у меня есть пара вопросов… Ладно, утро вечера мудреней.

На следующий день мы с Левицким отправились в станицу Тепляковская, находившуюся в пяти верстах выше по течению речки Невер. Это оказалась маленькая деревянная крепость, вросшая в почву бескрайней тайги. Она стояла на небольшой, раскорчеванной поляне, вырванной у леса топором и огнем, и казалась форпостом человеческого упрямства на краю света.

Когда мы оказались на улице станицы, я смог рассмотреть ее получше. Единственная улица, широкая и раскисшая от весенней распутицы, вела от ворот в глубь поселения. По обе стороны от нее низкие, кряжистые, сложенные из толстых, проконопаченных мхом лиственничных бревен, а их маленькие, похожие на окна бойницы настороженно взирали на окружающий мир. Из труб, сложенных из дикого камня и глины, к хмурому небу тянулся дымок. Возле каждой избы, у самой стены леса, зеленели отвоеванные у тайги небольшие клочки земли — огороды, где уже зеленели первые всходы. Тут же стояли аккуратные стога сена, пахнущие прошлым летом, и приземистые, крепко сбитые амбары и риги.

Станица оказалась почти безлюдной — большинство жителей были в поле. Женщины в простых платках и домотканых сарафанах, с грубыми, привычными к работе руками, провожали нас долгими, любопытными и оценивающими взглядами. Бородатые, с обветренными лицами мужчины, почти все были с оружием, а в их взглядах читалась недружелюбная, извечная настороженность пограничья. Узнав у них, где живет атаман, мы вскоре уже стучались в его дверь.

Изба атамана, Елизара Фомича, стояла в самом центре станицы и выделялась среди других лишь размерами да добротностью. Нас встретил сам хозяин — рыжий, бородатый казак лет сорока, с цепким, испытующим взглядом светлых, с волчьим прищуром, глаз. Оглядев с ног до головы, он без лишних слов пригласил нас в дом. Внутри было просто, но чисто: беленая печь, широкий стол, лавки вдоль стен, а в углу под образами висела шашка в потертых ножнах и тяжелая нагайка.

— Господин атаман, разрешите обратиться! — начал я, волей-неволей беря на себя задачу налаживания отношений с местным начальством и выкладывая на стол пакет с документами. — Мы — собственники золотого прииска «Амбани-Бира». Вот бумаги из столицы, из Сибирского комитета. Ведем разработку прииска на ручье Амбани, на земле, отведенной нам по закону. Вчера я вернулся из столицы и выяснил, что наш прииск был захвачен бандой хунхузов под предводительством маньчжурского разбойника, купца Тулишэня.

Елизар Фомич медленно, словно не веря, взял бумаги, повертел их в своих мозолистых руках, вглядываясь в казенные печати. Он, возможно, не смог бы в полной мере понять содержания лежащих перед ним документов, но вид гербовой бумаги произвел впечатление.

— Господин атаман, — перешел я к главному. — Эти бандиты, привлеченные слухами о золоте, не остановятся на нашем прииске. Сегодня они грабят нас, а завтра, разжившись оружием и провиантом, придут к вашей станице. Это уже не просто разбой, это вторжение иностранных бандитов на территорию Российской Империи! У меня есть люди, чтобы попытаться отбить прииск самостоятельно. Но могут быть большие потери, да и часть хунхузов наверняка разбегутся. Помогите изгнать их!

Атаман нахмурился, изучая мои бумаги.

— Да уж, хунхузы здесь — те еще язвы, — наконец глухо произнес он. — Да и Тулишэня этого я знаю, изверг сущий, змея подколодная. Давно он тут безобразничает — уж мне гольды про него такого порассказали… Так что, господа, если и впрямь он захватил ваш прииск, то дело это выходит государственной важности. А защита государевой земли и людей — наша прямая забота!

Он поднялся, и его фигура, казалось, заполнила собою всю избу.

— Наш прииск — это не только золото, — продолжал я, решив ковать железо, пока горячо. — Это еще и мука, соль, порох, свинец, рабочие руки. Мы готовы снабжать вашу станицу всем необходимым по льготной цене. Как добрых соседей. И помогать в случае нужды.

Я видел, как в его глазах появился интерес. Как говорится, добрым словом и пачкой ассигнаций всегда добьешься большего, чем просто добрым словом!

— Мы понимаем, что казаки не наемники, — продолжал гнуть я свое, — но война требует расходов. Мы готовы сделать вклад в станичную казну и полностью взять на себя расходы по снаряжению казачьего отряда, выделяемого для уничтожения банды Тулишэня! В обмен же просим всего ничего: не задавать лишних вопросов и со вниманием отнестись к нашему имуществу. Да и мы стоять не будем, есть чем удивить засранцев. Могу я считать, что мы договорились?

Атаман еще раз с хитринкой взглянул на меня, барабаня пальцами по столу.

— Хорошо, господа промышленники! — наконец произнес он, гулко хлопнув ладонью по столу. — Готовьте своих людей. Завтра на рассвете соберу казачий круг. Поглядим, что за войско у этого Тулишэня. Пора вымести эту нечисть с нашей земли!

Глава 13

Первая заповедь воинского искусства — знай своего врага. И мне, и атаману Гольцову, и даже последнему безпартошному казачонку, гонявшему курей по улицам станицы, было понятно: надо перво-наперво провести разведку.

Решил пойти сам, посмотреть, чего эти сволочи там наделали, кого брать с собой, было очевидно. Орокан — высокий, крепкий нанаец, для которого тайга была тем же, чем для меня когда-то улицы города: знакомым, родным и понятным пространством. Сафар, давно зарекомендовавший себя в деле, и Парамон — седой казак из Забайкалья с выцветшими, как зимнее небо, глазами, который умел выхватывать в лесу то, что для других оставалось загадкой.

Правда, атаман моего желания увидеть все самому не оценил, но хоть спорить не стал.

— Задача простая, — сказал я, пока мы собирались в полумраке землянки. — Осматриваем окрестности прииска, подходы, отходы, где охрана, где рабочие. Смотрим, считаем, запоминаем. И так же тихо уходим. Ни одного выстрела, ни одного лишнего шороха.

Первым делом мы, смешав сажу с медвежьим жиром, приготовили котелок с черной, матовой кашицей — маскировочный «крем». Это был прием, который я помнил из другой, прошлой моей жизни: узкие темные полосы на лице глушат блеск кожи и ломают очертания. Я провел пальцами по щекам, вискам, носу, потом передал котелок спутникам. Они, не задавая лишних вопросов, просто повторили мои действия. Затем мы обмотали стволы ружей и металлические части тряпьем, чтобы ни солнце, ни случайный отблеск не выдали нас издалека.

Покинув лагерь в самую глухую предрассветную пору, мы, растворяясь в тумане, двинулись следом за Ороканом. Он вел нас ему одному ведомыми тропами — узкими, как щели, звериными лазами, через сырые еловые заросли, по каменистым осыпям, чтобы не оставить следа в мягкой земле. Иногда приходилось буквально ползти на четвереньках, обходить сырые низины, перебираться через буреломы, по поваленным стволам деревьев перебегать быстрые ручьи. Лес вокруг нас дышал влажной тишиной. То и дело мы замирали, прислушиваясь к его величавой тишине, и в эти моменты я понимал, насколько слаженно работают мои люди: ни хруста, ни звона металла, ни резкого вздоха. Ничем не хуже парней, с которыми мы ходили в горах Чечни.

К вечеру мы добрались до вершины сопки, господствующей над долиной ручья Амбани-Бира. Там, в густых, колючих зарослях кедрового стланика, мы легли на холодный мох, распластавшись, чтобы нас не выдала ни одна тень.

Картина внизу заставила меня замереть. Наш прииск вовсю продолжал работу! Более того, он буквально кипел лихорадочной, муравьиной суетой. Здесь появилось несколько новых бараков — длинных, угрюмых строений с зарешеченными крохотными оконцами. Из трубы наспех сложенной кузницы валил густой дым, пронзительно скрипели вороты, поднимая из шурфов мокрую породу. У промывочных лотков вдоль ручья толпились люди — сотни согбенных фигур, один-в-один похожих на рабов с древних фресок.

— Их втрое больше, чем было, — едва слышно сказал Сафар, лежавший рядом. В его голосе было искреннее изумление.

— Откуда их столько нагнали?

Одного взгляда хватило, чтобы понять, что он прав: наш прежний старательский поселок превратился в настоящий каторжный лагерь. Теперь тут работало не меньше полутысячи человек! Вынув подзорную трубу, купленную в свое время в Москве, я вытер линзы и, настроив резкость, начал методично изучать периметр. Отмечал часовых на вышках, ограждения, сторожевые костры. Враг укрепился основательно — и выбить его отсюда будет непростой задачей.

До самого заката мы пролежали на сопке не шевелясь, будто сами стали частью этой каменной гряды, и непрерывно наблюдая. Достав осьмушку бумаги, я наскоро зарисовал увиденное, чтобы наглядно показать план прииска атаману. Вывел линии бараков, жирной кляксой отметил место склада, а чуть в стороне — просторную, добротную фанзу. Там, очевидно, обосновался местный начальник. Возможно, сам Тулишен.

К закату стало ясно: хунхузы, опьяненные легкой победой и собственной силой, здорово тут разленились. Их охрана больше походила на рваный невод — посты стояли только вдоль главных троп и по берегам ручья — именно там, очевидно, и ждали они угрозы. А задняя часть лагеря, упиравшаяся в крутой заросший буреломом овраг, зияла пустотой. Видимо, они не допускали мысли, что кто-то рискнет пролезть через эту чащобу.

Охранники на постах таращились по сторонам и вяло переговаривались, в то время как надсмотрщики злобствовали на прииске, то и дело с криком налетая на склонившихся над лотками рабочих. Бамбуковая палка свистела в воздухе, и сухой, частый треск ударов прорывался сквозь шум ручья, перемежаясь с короткими вскриками боли.

Уже темнело, когда работа наконец закончилась и к чугунному котлу посреди лагеря выстроилась длинная, покорная очередь рабочих, многие из которых таскали на себе колодки. Каждому доставался один черпак похлебки. Люди двигались медленно, шаркая ногами, с опущенными плечами и лицами серого, выгоревшего цвета. Среди них я узнал нескольких своих тайпинов. Но выглядели они теперь как настоящие рабы.

Когда солнце ушло за сопки и небо окрасилось в густо-алые тона, Орокан, молчавший весь день, тихо сказал:

— Ночью я пойду. Через овраг. Найду наших!

Я посмотрел на него. Плоское, спокойное лицо, глаза — как стоячая вода в лесном озере, ни ряби, ни волн. Он был прав. Для него, выросшего среди этих троп, ночной путь по оврагу не трудность, а привычная дорога.

— Сходи, разведай. Потом меня проведешь! — произнес я.

Когда сгустились сумерки, Орокан ушел.

Прошел час, другой. Я начал беспокоиться, когда прямо перед нами из тьмы бесшумно выросла фигура Орокана.

— Нашел, — коротко сказал он. — Наши — в дальнем бараке, у оврага. Охрана там спит, им на все наплевать. Говорил с Аоданом, сыном Амги. Ждут. Можно пройти!

Оставив Парамона и Сафара наблюдать за лагерем хунхузов с сопки, я двинулся вслед за Ороканом вниз, в черную глубину оврага. Дело это оказалось совсем не простым. По сути, это был не спуск, а контролируемое падение — ноги скользили по мокрым камням, поросшим мхом, колючие ветви хватали за рукава, будто желали оставить меня тут навсегда. Где-то в лагере вяло тявкнула собака, и мы замерли, сливаясь с ночным лесом, и лишь убедившись, что тревоги нет, продолжили путь.

Наконец, мы выбрались наверх на задворках прииска. Поползли по-пластунски, утопая в грязи среди кислого запаха гнили и нечистот, подкрались к дальнему бараку. Сквозь щели между грубо обтесанными бревнами просачивался тусклый свет коптилки.

Орокан приложил ладонь ко рту и издал тихий, едва слышный звук, похожий на крик ночной птицы. Внутри сразу стихли голоса. Блеснул свет в зарешеченном оконце, и показалось чье-то лицо.

Я не сразу узнал Аодяна, сына покойного Амги. Юное лицо его было суровым, по-взрослому собранным. Он быстро сказал Орокану что-то на своем, и я понял по тону: он готов взорваться от бешенства.

— Рад видеть тебя, Курила-дахаи! — шепотом перевел мне Орокан. — Он говорит, хунхузы почти не кормят их, с восхода до заката гонят на работу. Кто падает — бьют палками.

Аодян снова заговорил, кивнув в сторону стены, за которой виднелись другие бараки.

— Кроме нас, — в голосе Орокана прозвучало невольное удивление, — в тех бараках сотни китайцев. Тулишен нанял их в Маньчжурии, золотые горы обещал. А привез сюда — и все отобрал. Они такие же рабы, как мы. Голодные. Злые. Хунхузов ненавидят!

Шестеренки в моей голове сразу завертелись Так-так. Это мы удачно зашли. Лагерь врага оказался не крепостью, а пороховой бочкой. Нужно было лишь поднести фитиль.

— Сколько охраны? — спросил я.

— Семь десятков, — ответил Орокан, коротко переговорив с Аодяном. — У всех ружья, но ночью пьют, сидят у костров. Порядка нет.

Я посмотрел прямо в темные, горящие напряжением глаза Аодяна, сверкавшие за решеткой его барака.

— Переведи ему: скоро сюда придут казаки. Когда начнется бой — поднимайте шум, бейте охрану изнутри. Справитесь?

Орокан перевел, но, похоже, Аодян понял меня без слов. Видимо, мои интонации оказались достаточно красноречивы. Он медленно оглянулся на своих людей, сидевших где-то во тьме барака, и в его узких глазах мелькнул хищный, жгучий блеск.

— Мы готовы, — перевел Орокан. — Дай только знак.

Весь следующий день мы провели в пути. Вернувшись в станицу уже впотьмах, я сразу направился к атаману. Елизар Фомич не спал. При тусклом свете самодельной сальной свечи мы развернули на столе мою корявенькую схему, и я выложил ему все, что видел и узнал. Он слушал, задавая вопросы, обращая внимание на каждую деталь, внимательно рассматривал план, задумчиво щуря глаза.

План сложился просто и быстро. Решили наутро собраться в станице, сделать переход до прииска и атаковать на рассвете. Казаки ударят в лоб, с сопок, с той стороны, откуда мы рассматривали прииск — причем ударят с шумом и пальбой, отвлекая на себя внимание. В это время мой отряд проберется через овраг, освободит пленных нанайцев и ударит хунхузам в тыл. Конечно, не очень понятно было, чего нам ожидать от тайпинов, но увиденное заставляло предполагать, что на сторону бандитов они не встанут.

Вернувшись в наши шалаши и землянки, я рассказал сотоварищам о принятом решении. Первым делом нам надо было прибыть в станицу, чтобы двигаться одним отрядом с казаками атамана Гольцова. Выступать решили затемно, чтобы к утру следующего дня уже занять позиции для атаки. Мышляев выстроил своих людей, и я еще раз проверил их вооружение и экипировку, не без тревоги вглядываясь в лица наших разновозрастных бойцов. Большинство производили впечатление опытных и хладнокровных воинов, но я еще на своем «чеченском» опыте знал: не торопись полагаться на людей, пока не проверишь их в деле! В настоящем бою нередко бывает так, что молодцеватый герой, косая сажень в плечах, вдруг бледнеет и спешит в кусты, а какой-нибудь замухрышка-обсос берет и в одиночку гасит пулеметное гнездо, закидав его гранатами… Всякое бывает на войне.

Когда мы уже приготовились выступать, я вдруг вспомнил про наше «медицинское обеспечение».

— Так, Вальдемар, а где у нас доктор Овсянников? Боюсь, его опыт и руки нам завтра очень пригодятся!

Левицкий посуровел.

— Леонтий Сергеевич… — тут голос его дрогнул, — остался на прииске.

— Как? — не понял я. — Он что, переметнулся к этому Тулишену?

— Что ты, Серж! — Корнет по старой памяти назвал меня прежним именем. — Как ты мог так подумать о господине Овсянникове⁈ Нет. Все много, много хуже! Он остался со своей пациенткой!

Тут у меня упало сердце. Многое довелось мне повидать в жизни: смерть товарищей, каторгу, жестокости разного рода… Но когда это касается нас, людей военных — это одно, а вот когда под замес попадают гражданские, женины и дети — тут все воспринимается совсем по-другому.

— Неужели жена Сафара тоже осталась там?

— Именно! — глухо произнес Владимир. — Доктор как раз ей прооперировал ноги. Она плашмя лежала, не могла уйти. Ну и он решил ее не оставлять. Вот так вот…

— А Сафар что?

Левицкий сурово поджал губы.

— Сафар — кремень. Истинный стоик! Муций Сцевола — дитя в сравнении с ним. Мы ведь когда с хунхузами сражались — он мог все бросить и бежать ее спасать. Но он сражался до последнего, не оставил наших рядов. А ведь знал, что она не может сама уйти. Представляешь?

Я живо представил, что творится теперь в душе у нашего товарища, и ужаснулся.

— Только знаешь, Серж, — посоветовал тут же Левицкий, — ты у него ничего не расспрашивай. Не стоит ему еще раз про это все вспоминать!

— Разумеется. Ну что, все готовы? Тогда выступаем!

Станица, еще недавно жившая своей тихой, степенной жизнью, вмиг преобразилась. Вместо ночной тишины — приглушенный деловой гул. Казаки выводили коней, проверяли подпруги, чистили ружья. Женщины молча набивали мешки сухарями, клали туда соль.

Воздух был натянут, как тетива, в нем смешались запах пороха, кожи и чего-то острого, предбоевого.

В предутренних сумерках, когда казачья полусотня начала строиться на Станичной площади, я впервые увидел амурское казачество без прикрас. Это была не блестящая гвардия с парадов. Из ворот выходило суровое, разномастное воинство, в котором нужда и отвага сплелись в один тугой узел.

Лишь немногие, в основном старики да сам атаман, имели лошадей, остальные строились в пешем строю. На одних — вытертые мундиры, на других — все, что нашлось дома: все больше домотканые рубахи, подпоясанные кушаками. И почти все, как я заметил, были обуты не в уставные сапоги, а в мягкие меховые унты, больше годящиеся для охоты, чем для боя.

Я подошел к Елизару Фомичу, который, сидя на своем коренастом коньке, отдавал последние распоряжения.

— Негусто у вас с экипировкой, атаман, — сказал я, постаравшись, чтобы это не прозвучало упреком.

Он обернулся. В светлых, волчьих глазах атамана мелькнула горькая усмешка.

— А ты думал, мы тут на всем государевом живем? — Он обвел взглядом своих людей. — Нас за глаза «унтовым войском» кличут. Потому что на сапоги денег нет, да и в тайге унты сподручнее. Мундир — на смотр, как начальство сбирает, да еще на праздник. А в такой поход по тайге, по буеракам — что сам сшил, в том и идешь.

Он тяжело выдохнул, и суровое лицо на миг стало усталым.

— Жизнь тут, промышленник, не сахар. Бывало, желуди толкли и сыромятную кожу варили, чтобы с голоду не помереть. Землю пахать надо, скотину беречь, дом чинить, да еще и границу держать. На военную муштру времени почти нет. Казак на Амуре — он сперва пахарь, а потом уже воин. Да и казаки-то на амуре — сам, небось, знаешь: многие из работных людей пять лет назад поверстаны.

— А с пропитанием как?

— Да как… — Он махнул рукой. — Все больше «мурцовка»: сухари, значит, в воде покрошишь, постным маслицем польешь — вот и весь обед. На таком харче много не навоюешь. Но что есть — тем и живем.

Я оглядел этих обветренных, разномастно одетых людей, их простые лица, осознавая, что за этой их внешней суровостью прячется каждодневный опыт отчаянной борьбы за выживание.

— Елизар Фомич, — тихо, но так, чтобы он услышал, сказал я, — как отобьем прииск, я помогу. Закупим сукно на мундиры, сапоги, коней. И мукой обеспечу — настоящей, не гнилой!

Атаман посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом, как будто безмолвно вопрошал «А не шутки ли ты со мной шуткуешь, промышленник?», потом коротко кивнул. Такое решение казалось нам обоим простым и естественным: если у тебя есть деньги, а у того, кто тебя защищает, их нет — надо с ним поделиться.

Долгий и длинный переход по тайге прошел без приключений. Заночевав в нескольких верстах от прииска, мы наутро были готовы реализовать наш план.

Мы с Елизаром Фомичом в последний раз склонились над картой, уточняя детали, и тут вдруг раздался тревожный крик. Подняв головы, мы с атаманом увидели, что перед нами стоял запыхавшийся, бледный казак-дозорный.

— Елизар Фомич! — выкрикнул он. — На прииске зарево и стрельба!

Мы резво бросились к краю поляны, на которой устроили бивуак. Действительно, на западе, за черной стеной тайги, небо дрожало от неровного оранжево-красного сияния, словно там разгорался гигантский костер. Вслед за этим издалека донесся глухой, частый треск ружейных выстрелов.

Сомнений не было: пленные — китайцы-тайпины или нанайцы, а может, и те и другие — не стали ждать. И пороховая бочка взорвалась сама по себе.

Атаман повернулся ко мне, его суровое лицо застыло.

— Ну что, промышленник, — без упрека, просто констатируя свершившийся факт, сказал он, — не по нашим планам пошло дело!

Глава 14

Глава 14

Вторая заповедь воинского искусства гласит: если план пошел через жопу, не паникуй и не подавай вида. Подчиненные должны считать, что все так и задумано. Мудрость этого правила я проверил на двух войнах и отходить от нее не собирался.

И теперь, глянув на рваное, оранжево-красное зарево на западе, я рявкнул:

— Атаман, а когда на войне все идет как задумано? Хватит думать — бить врага надо!

Елизар Фомич перевел взгляд с меня на пульсирующее зарево. В его глазах вспыхнул азартный, хищный огонь. Опытный казак понял: стихийное восстание рабов — подарок судьбы. Шанс ударить, пока враг растерян и занят тушением пожара. Ждать до рассвета — значит, дать хунхузам время навести порядок.

— Верно! — рыкнул он, перекрывая оживленный гомон казаков. — Нечисть сама себя жжет — мы ей поможем! За мной, казачки! Ура-а-а!

Десятки глоток подхватили клич. Атаман, выхватив шашку, первым рванул вперед, и его разномастное «унтовое войско», забыв про усталость, хлынуло за ним лавиной — прямо на свет пожара. Пора было и нам идти в бой!

— Наш фланг — овраг! — крикнул я своим. — Как договаривались! В тыл им! Живо!

И мы поспешили пойти в обход. Лобовая атака казаков — идеальный отвлекающий маневр. Пока они тянут на себя основные силы бандитов, мы должны ударить тихо, точно и смертельно. Я повел отряд к заросшему буреломом оврагу — вчера он казался мелочью, сегодня был ключом к победе.

Спуск и подъем стали первым испытанием: грязь чавкала, ветви цепляли одежду, сердце билось в горле. Выйдя на задворках прииска, мы замерли, пораженные открывшимся нам видом.

Перед нами раскинулся форменный ад, подсвеченный оранжевым пламенем. Фанза Тулишэня горела, как гигантский погребальный костер. Огненные языки вырывали из тьмы мечущиеся фигуры, лужи крови, стены бараков. Происходящее вокруг напоминало бурлящий, кровавый котел. Часть хунхузов, человек пять-десять, в панике таскали воду — значит, в фанзе было что-то ценное. Другие палили по бойницам бараков, откуда отвечали редкими выстрелами. Из одного барака вырвались вооруженные кирками и лопатами нанайцы во главе с Аодяном — и закипела короткая, жестокая резня.

Тут со стороны сопок донесся рев — это в бой вступили казаки! С гиканьем они ворвались в лагерь, добавляя хаоса. Я заметил, как десяток хунхузов отошли в проулок между двумя бараками. Пытаясь укрыться за импровизированной баррикадой из нескольких высоких китайских возов.

Медлить было нельзя.

— Александр Васильевич! — крикнул я Мышляеву. — Справа твои! Тит, Сафар — за мной! Огонь!

И мы врезались в тыл противника. Двое краснобородых[1] упали, скошенные пулями моих бойцов. Я вскинул «Лефоше» и начал палить, направляя ствол на вражеские силуэты. Грохот, отдача, запах пороха, вспышки выстрелов и перекошенные лица — все слилось в единый поток.

Сафар и Тит поддержали меня выстрелами из ружей, а после, откинув их, вытянули револьверы.

Левицкий держался рядом со мной. Он методично стрелял из «Адамса», который я ему подарил, привезя из Петербурга, прикрывая мне спину. Я заметил, что он прижимал руку к плечу, а из-под пальцев текла темная струйка крови, но корнет продолжал стрелять как ни в чем не бывало.

Щелк! Револьвер пуст, и я не успел вытянуть из кобуры второй. Из-за угла выскочил хунхуз с мечом-дао. Удар по стволу высек искры, рука онемела. Я ударил его ногой в колено, затем рукоятью револьвера в висок. Он рухнул мешком.

Бой начал затихать. Хунхузы дрогнули: ярость сменилась паникой. Одни бросали оружие, другие поднимали руки.

И тут я увидел, как молодой казак с горящими глазами и окровавленной шашкой занес ее над одним из моих тайпинов. Черт! Они не различают их: для казака тайпин был просто «еще один китаеза».

— Стой! Свои! — заорал я, бросаясь наперерез.

Казак замер с занесенным клинком, растерянно переводя взгляд то на меня, то на свою жертву. Я же, перекрывая гул боя, лихорадочно искал в хаосе приземистую, крепкую фигуру атамана.

Елизар Фомич был в центре — с дымящейся шашкой, борода спутана, лицо закопчено.

— Фомич, приказ дай! — крикнул я, перекрывая стоны и победные вопли. — Не рубить всех подряд! В рванье, босые — наши, они помогли! Бандиты — они поголовно в синих куртках!

Атаман метнул на меня быстрый, тяжелый взгляд, потом — на трупы и прижавшихся к баракам оборванцев. В глазах его мелькнуло было сомнение, но здравый смысл взял верх.

— Отставить рубку! — рявкнул он так, что заложило уши. — Федька, твой десяток — в погоню! Остальным — пленных вязать!

В бою слово атамана — закон, и самые резвые казаки с гиканьем рванули в тайгу за ускользающими хунхузами. Остальные, остывая от угара схватки, начали сгонять уцелевших бандитов, выбивая оружие и связывая руки.

Началась муторная работа — отделять овец от волков. С Аодяном и своими людьми я обходил поле боя. Многие из работяг в пылу схватки схватили оружие хунхузов, и отличить их от бандитов было непросто. Тут выручал Аодян — шел рядом и тыкал пальцем:

— Этот — наш. Этот — хунхуз. Этот — наш…

Состояние говорило само за себя: изможденные, в лохмотьях — наши. Покрытые татуировками, сытые, в крепких синих куртках — бандиты.

Догорала фанза, пламя бросало трепещущие отсветы на все вокруг. Воздух был густой от гари и сладковатого духа крови. Я искал человека, который сумел поднять это восстание.

Аодян подвел меня к дальнему бараку. Вокруг него стояли тайпины, недвижимые, как каменные идолы. Среди них я увидел его. Темные глаза не выражали ни страха, ни покорности. Лохмотья на нем выглядели так же, как у остальных, но держался он бодро. Это был уже знакомый мне Лян Фу — признанный лидер наших тайпинов. Лидер, который даже в аду сохранил волю и сумел поднять своих.

Он шагнул вперед, чуть склонив голову:

— Твоя… приходить. Хорошо, — произнес он на ломаном русском. — Моя — рад.

Он коснулся груди ладонью:

— Хунхузы… злые собаки. Приходить, бить, работать заставлять. Моя люди… твоя люди… все работать. Но душа — не работать. Душа — ждать.

Он смотрел прямо в глаза — не оправдывался, а констатировал.

— Моя клясться, Курила-дахаи. — Голос его стал тверже. — Моя люди — твои люди. Ты — хозяин. Ты — добрый хозяин. Мы — твои солдаты.

Я окинул взглядом дрожащее в отблесках догорающей фанзы море человеческого страдания. Сотни изможденных, похожих на призраков людей. Тайпины, нанайцы и китайцы, согнанные хунхузами со всей округи, — теперь все они смотрели на меня. В их глазах мешались надежда и въевшийся в кости страх. Толпа была огромная, разношерстная, только-только вышедшая из боя, и теперь мое слово могло превратить ее либо в неуправляемую орду, либо в армию, преданную мне.

Я влез на пустую бочку, чтобы меня было видно, и дождался, пока стихнет гул. Орокан встал рядом для перевода.

— Слушайте! — мой голос прозвучал четко и твердо. — Я хозяин этого прииска. Но не ваш хозяин! Хунхузы, что держали вас в рабстве, разбиты!

Толпа зашепталась, не все понимали русский, а кто понимал переводил другим.

— С этой минуты вы свободны! — каждое слово я вбивал, как гвоздь. — Хотите уйти — уходите. Никто не держит. Дорога открыта!

Молчание, недоверчивый шепот были мне ответом. В этом мире свободу не дарили — ее вырывали с мясом или покупали всей жизнью.

— Но! — поднял я руку. — Кто останется — будет вольным рабочим. За труд получите плату — настоящие деньги. Хорошая еда: мясо, мука, соль. Нормальное жилье, а не скотские бараки. Даю слово.

Лян Фу понял. Развернувшись к толпе, он заговорил. Сначала тихо, потом громче, отрывисто, почти командным тоном. Я не понимал ни слова, но чувствовал, что люди верят ему

— Он говорит, что ты держишь слово, — шепнул Орокан. — И что лучше быть с тобой, чем голодным бродягой.

Кое-то в толпе заулыбался, сверкая ярко выделяющимися на чумазом лице зубами. Из толпы донеслись выкрики — сперва робкие, потом все громче. Никто не собирался уходить! Похоже, у меня теперь не просто рабочие руки, а четыре сотни бойцов, обязанных мне свободой и горящих ненавистью к общим врагам.

Тем временем на прииске жизнь начинала приходить в порядок. Изя Шнеерсон с Захаром метались туда-сюда, осматривая хозяйство и восхищенно цокая языками. Прииск не просто уцелел — он вырос: появились новые шурфы, две дополнительные промывочные машины. Левицкий, с перевязанным плечом, организовал лазарет, куда сволакивали раненых — и наших, и китайцев.

Тут казаки подвели ко мне пленного. Коренастый хунхуз с жестоким, одутловатым лицом и глазами, мечущимися, как крысы в бочке. Руки связаны за спиной. Я сел на ящик напротив. Орокан снова встал рядом.

— Где Тулишэнь? — спокойным тоном спросил я.

Молчание. Пленный упрямо смотрел в грязь, смешанную с кровью. Минуту я ждал, потом кивнул. Парамон, стоявший рядом, шагнул вперед и тяжело наступил сапогом на простреленную голень. Короткий, по-собачьи сдавленный визг — и хунхуз поднял на меня глаза, полные ненависти.

— Повторю вопрос. Где ваш хозяин?

Злобное бормотание, перемежаемое стонами. Орокан перевел:

— Господина Тулишэня нет. Уехал. Еще до зимы.

— Куда?

— В Фудин. Его стойбище там, в Маньчжурии. Он… большой человек.

— Зачем уехал?

Пленный умолк, но Парамон вновь слегка надавил ногой, и хунхуза прорвало:

— Он сказал… здесь все налажено. Желтый песок будут копать рабы. А он поедет собирать большой караван. Продавать песок в Китай… покупать ружья. Вернется летом. С большой силой. Привезет чумизу, рис, ханшин… опиум.

Понятно. Этот Тулишэнь, похоже, в конец оборзел. Чувствуя себя как дома, он спокойно обустраивал наш прииск. Сейчас мы выбили бандитов отсюда, но ведь казаки, исполнив свой долг, теперь уйдут, и привыкший к безнаказанности маньчжур в любой момент может вернуться. Причем уже не с семьюдесятью бандитами, а с крупной, хорошо вооруженной силой. У нас было время, но чертовски мало.

Я не успел переварить услышанное, когда из полумрака вышел Левицкий, поддерживая измотанного, едва живого человека. Я не сразу узнал в нем Овсянникова. Вместо энергичного, улыбчивого молодого доктора передо мной стоял исхудавший, заросший оборванец с пустыми глазами, в которых застыл тихий ужас. Его усадили на ящик. Он долго молчал, потом глухо, как сломанный барабан, сказал:

— Наконец-то вы вернулись, господа. А я вот, как видите, дожидался вас на положении пленника. Я не мог бросить Аякан, после операции она была совсем слаба. Когда они ворвались…

Он сглотнул, прервавшись, а мы молчали, боясь нарушить эту паузу.

— Сказал, что я доктор. Они отшвырнули меня, как щенка. Затем… — Он закрыл лицо руками. — Они надругались над ней всей толпой, а потом один перерезал ей горло.

Он поднял пустой, безумный взгляд:

— А меня не тронули. Сказали, доктор нужен. Лечить их раненых. И я… я штопал этих тварей…

В протяжении этого разговора Сафар, стоявший рядом, застыл, как камень. Никто из нас не решился взглянуть ему в глаза. Когда Овсянников замолчал, Сафар просто развернулся и без криков и слез пошел к темной стене тайги. Откуда спустя полчаса раздался вой — человеческий вой, пробиравший до мурашек! Трудно представить, какие чувства испытывал он в эту минуту. Я знал, как он ее любил…

Я смотрел ему вслед, чувствуя, как все закипает внутри.

— Тулишэнь… — прошипел я, стискивая зубы. — Убью эту сволочь.

Я повернулся к Парамону:

— Всех пленных — сюда. И найди какое-нибудь железо!

Притащили еще несколько связанных хунхузов. Увидев мое лицо, они сразу перестали скалиться. Парамон подал мне длинную старую пешню. Я молча поднял ее и вонзил железный наконечник в груду углей, оставшихся от тлеющей фанзы.

— Сейчас, — сказал я ровно, кивая на металл, — он станет красным. И один из вас расскажет все о своем хозяине. А остальные, б***** на*** сукины дети, остудят железо своим мясом!

Железо темнело, потом налилось вишнево-красным светом. Пленных тотчас же пробрало — не выдержав напряжения, закричал один, за ним второй, третий… Орокан едва поспевал переводить. Смысл сводился к одному: да, у Тулишэня есть главная база в предгорьях Хингана, но никто из этих шавок не знает точного пути. Он постоянно меняет стоянки. Поймать его здесь — все равно что схватить ветер. Проклятье!

Как найти этого урода в глубинах Маньчжурии?

— Тай-пэн, Курила! — вдруг услышал я рядом.

Оглянувшись, я увидел Лян Фу. Все это время он молча стоял в стороне со спокойным лицом, но при этом внимательно приглядывался и прислушивался к происходящему. Теперь он коротко, с достоинством поклонился мне и произнес:

— Тай-пэн Курила. Моя хочет говорить с твоя. Важно. Про Тулишэня!

[1] Краснобородые — прозвище хунхузов.

Глава 15

Глава 15

— Господин, — произнес он тихо, его русский был ломаным, но понятным. — Моя знать людей… они могут показать… где главный корень богатства Тулишэня.

Я весь превратился в слух.

— Несколько месяцев назад, — продолжил Лян Фу, — хунхузы пригнать сюда новые люди. Копать больше желтый песок. Четыре сотни душ. Китайцы, как моя. Мои люди говорить с новички.

Он сделал паузу, давая мне осознать вес слов.

— Некоторые из них… пригнать с другой прииск. Там, — он неопределенно махнул рукой на юг, в сторону Маньчжурии, — главное логово Тулишэня. Его нора. У него есть золотые прииски на тот берег реки Черного Дракона.

— Этот прииск не на ваша земля, — уточнил Лян Фу. — Он в Маньчжурия. Река там… они звать Мохэ. В горах Большой Хинган.

Присев на корточки, китаец подобрал с земли обгоревшую веточку и на сырой, утоптанной земле начал чертить грубую схему. Простая линия — Амур. От нее на юг уходила другая, извилистая — Мохэ. Несколько штрихов — горы.

— Новые люди говорить, то место — восемьдесят, может, сто ли… на закат и на юг… от городок Силинзы. Место глухое, — продолжал он, водя прутиком по земле. — Нет цинские солдат. Нет власть богдыхана. Только горы, тайга… и воля Тулишэня. Он там много лет копать желтый песок. Там его склады, много работники, охрана, много ружья. Его сила — там.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах блеснул огонь.

— Те люди ненавидят его. Они… они показать дорога!

Я смотрел на грубую схему, начерченную на сырой земле. Простые линии, изображавшие реки и горы, вдруг обрели смысл. Туман войны начал рассеиваться, и сквозь него проступила четкая, ясная цель.

Левицкий, Тит и хмурый Софрон стояли рядом у догорающей фанзы и так же, как и я, не сводили глаз с карты, нарисованной китайцем.

— Значит, этого у гада есть на том берегу своя нора, — первым нарушил молчание Тит, сжимая огромные кулаки так, что побелели костяшки. — И она недалеко!

— А это значит, как только он узнает о произошедшем, придет, — произнес я вслух то, о чем думали остальные. Мой голос звучал глухо и ровно. — Сидеть здесь и ждать — самоубийство. Он к нам дорогу знает и придет подготовленным. Оборона — удел обреченных.

— Значит, надо бить первыми, — глухо, словно выталкивая слова из нутра, произнес Софрон. Он первым понял, к чему я клоню.

— Именно, — кивнул я. — Мы должны нанести ему «ответный визит». Так врезать, чтобы больше не поднялся!

Левицкий поднял на меня свои блестящие в свете огня глаза.

— Ты хочешь сказать…

— Да. Простого набега мало. — Я присел на корточки рядом со схемой Лян Фу. — Убийство пары десятков его головорезов не решит проблемы.

В воздухе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь треском догорающих бревен. Я видел, как мои слова зажгли хищный огонь в глазах Тита. Левицкий закусил губу, его лицо стало сосредоточенным — он просчитывал риски.

— А что, если… — вдруг протянул Софрон, и его тихий голос прозвучал в ночи особенно весомо, — не просто уничтожить, а забрать? Захватить его прииск и сделать своим.

Все посмотрели на него как на сумасшедшего. А я аж зажмурился от удовольствия. Старый вояка мыслил не просто как солдат, а как завоеватель. Прямо с языка снял!

— Второй прииск? — удивленно выдохнул Тит.

— А почему нет? — поддержал я, вскакивая на ноги. Азарт захлестнул меня. — Ведь он нас в такие убытки вверг — подумать страшно! Надо с него стрясти возмещение! Забрав его прииски, мы не просто отомстим за наших, но и лишим его силы — если ему нечем станет платить хунхузам, он не сможет нам вредить. Мы перестанем быть жертвами, которые ждут налета, и сами станем охотниками!

— Но там же Китай! — потрясенно спросил Левицкий. — Это другая страна, чужая территория! А ну как Тулишэнь обратится за защитой к местным амбаням? Нас объявят разбойниками и против нас вышлют цинские войска!

— Корнет, ты же слышал, — напомнил я ему слова Лян Фу. — Прииск Тулишэня незаконный! Он существует только из-за нерасторопности и продажности цинских властей. Этот мерзавец не сможет просить о защите свое правительство— он сам нарушает закон! Для них он такой же бандит, как и для нас. Никто не станет за него официально вступаться.

Мои слова подействовали. Оживившись, все стали наперебой обсуждать предстоящий поход, его дерзость и открывающиеся возможности.

Глядя на раскинувшийся передо мной лагерь, на пепелище, на раненых и на сотни глаз, смотрящих на меня с надеждой и страхом, я понял, что до «ответного визита» еще нужно дожить. Я отвлекся от великих планов и перешел к делам насущным.

Воздух был густым и тяжелым. В нем смешался едкий запах дыма от догорающей фанзы, сладковатый, тошнотворный дух крови и острая вонь немытых, потных тел. Тишины не было — ее рвали на части стоны раненых, редкие, отрывистые команды и грубая ругань казаков.

— Тит! — Мой голос прозвучал резко и отрезвляюще. — Займись пленными! Отделить от работяг, связать и согнать к оврагу. Живо!

Тит молча кивнул. Его усталость как рукой сняло. Он превратился в сурового, безжалостного надсмотрщика. Его зычный рык «А ну, гады, шевелись!» заставил казаков и моих бойцов действовать слаженно. Они грубо поднимали с земли уцелевших хунхузов, выкручивали им руки за спину и крепко вязали веревками.

Тит ходил между ними, зорко следя за процессом. Вот он оттолкнул молодого казачонка, замахнувшегося прикладом на одного из освобожденных китайцев.

— Этого не трожь! — рявкнул он. — Не видишь, оборванец? Он наш!

Задача была не из простых — в суматохе боя и последовавшем хаосе оказалось трудно отличить бандита от его вчерашней жертвы.

Пока Тит наводил порядок, в другом конце лагеря развернул свою деятельность Изя. С брезгливой гримасой, зажав нос надушенным платком, он ходил между кучами трофейного оружия, которое стаскивали в одно место.

Он с отвращением отодвигал носком сапога окровавленный меч-дао, но тут же наклонялся, чтобы рассмотреть клеймо на фитильном ружье. Я видел, как в его глазах отвращение борется с купеческой радостью от неожиданного «прибытка». Для него это были не просто орудия убийства. Это были активы. Ценное имущество, которое можно будет выгодно продать или пустить в дело.

Я смотрел на них — на сурового Тита, на деловитого Изю, на своих людей, безропотно выполняющих приказы, — и чувствовал, как хаос боя медленно отступает, уступая место жесткому, неумолимому порядку. Нашему порядку.

Разобравшись с живыми, я повернулся к тем, кто балансировал на грани между жизнью и смертью. Неподалеку в круге света от нескольких больших костров, раскинулся наш импровизированный лазарет. Картина была тяжелой. На грубо расстеленной на земле соломе и тряпках вперемешку лежали раненые, в основном освобожденные. Десятки стонущих, бредящих, молча стиснувших зубы людей. Воздух был густым, в нем смешались запахи дыма, пота, грязных тряпок и свежей крови.

В центре этого круга ада, как единственный островок порядка, двигался доктор Овсянников. Но его руки, сжимавшие пинцет или накладывающие повязку, двигались быстро, точно и профессионально. Он был на своей войне и вел свой бой.

Я подошел и молча встал рядом, ожидая, пока он закончит перевязывать раненого. Доктор бросил на меня короткий, отсутствующий взгляд и снова склонился над пациентом. Лишь когда туго затянул последний узел и поднялся, чтобы обтереть руки, он, казалось, узнал меня.

— Леонтий Сергеевич, — тихо сказал я. — Как дела?

— Дела… — Он криво усмехнулся, и эта усмешка походила на гримасу боли. — Дела скверные, Владислав Антонович.

Он обвел рукой ряды лежащих.

— У нас тридцать семь раненых. Не считая тех, у кого царапины. Десятеро — тяжелые. Пулевые в живот, в грудь, раздробленные кости. Я сделал, что мог, но… боюсь, до утра доживут не все.

Я молчал, глядя на искаженные болью лица. Каждый из этих людей был на моей совести.

— Но это не главная проблема, — продолжил доктор, и его голос стал глухим и напряженным.

Он подошел к почти пустому деревянному ящику, стоявшему у костра.

— Вот, смотрите. Это все, что у меня есть. Десяток чистых повязок. Настойки опийной — на пару часов, чтобы облегчить страдания самым тяжелым. А хинина… — он сжал кулаки, — хинина нет совсем. Ни крупинки.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни упрека, ни жалобы. Только сухая, профессиональная констатация неотвратимой катастрофы.

— Если в этой грязи и сырости начнется лихорадка, мы потеряем втрое больше людей, чем в бою. Они будут умирать у меня на руках, а я не смогу им помочь.

Я смотрел на пустой медицинский ящик, потом на ряды раненых, и холодная, математическая ясность боя сменилась вязким, удушающим чувством беспомощности. Хунхузов можно было убить.

— Леонтий Сергеевич, я вас понял, — твердо сказал я, встречаясь с усталым взглядом доктора. — Делайте все, что в ваших силах. Спасайте всех, кого сможете.

Мой приказ прозвучал глупо. Он и так делал все, что мог, работая на грани человеческих возможностей. Я обвел взглядом лагерь. Мой взгляд остановился на фигурах нанайцев, сбившихся в кучу у дальнего костра. Они сидели молча, неподвижно, как часть этой древней земли. И тут же в голове, как вспышка, родилась отчаянная, почти безумная идея.

— У нас нет аптеки. — Я снова повернулся к Овсянникову. — Но есть тайга. И есть люди, которые знают ее. — Я кивнул в сторону Орокана. — Поговорите с ними. Кора, мох, коренья — сейчас любая помощь на вес золота. Я знаю, для вас это знахарство. Но это лучше, чем ничего.

Услышав о «травах и кореньях», Овсянников поморщился. На его изможденном лице отразился скепсис. Я видел, как в нем боролись профессиональная гордость и врачебный долг.

Он не стал спорить или читать мне лекций. Лишь тяжело вздохнул, обвел взглядом своих пациентов, обреченных на медленную смерть, и произнес короткую, полную усталости фразу:

— Я сделаю все, что смогу, Владислав Антонович.

Этой фразой он принял тяжелую необходимость, переступив через себя.

Разговор о медикаментах, о хинине, о нехватке всего заставил мою память лихорадочно работать, перебирая события последних месяцев. Закупки, сборы, длинная дорога из центра России…

И тут я замер.

— Постойте… — прошептал я.

Изя и Левицкий, подошедшие узнать обстановку, удивленно посмотрели на меня.

— Я же в Петербурге перед самым отъездом… — повернулся я к ним, и в моем голосе зазвучала лихорадочная надежда. — Я же закупил! Не помню уже точно, что там конкретно… Даже книги какие-то новые по медицине брал! Все должно быть там!

На их лицах тоже промелькнула радость. Но она тут же погасла.

— Но ящик… — медленно произнес Левицкий, и его слова упали в тишину, как камни в холодную воду. — Он же на баржах? С крестьянами?

Черт.

Баржи. Медленные, неуклюжие, плывущие где-то далеко по реке. Когда они прибудут? Через неделю? Через десять дней, если река позволит?

Я посмотрел на ряды раненых, на их полные надежды и боли глаза и пошел дальше заниматься делами, а через пару часов лагерь уже укладывался спать.

Утро было серым и холодным. Эйфория победы, пьянившая нас прошлой ночью, испарилась вместе с предрассветным туманом, оставив после себя лишь усталость, головную боль и тяжелую, грязную работу. Прииск, еще вчера гудевший от лязга оружия и криков, сегодня молчал.

По моему приказу подняли пленных хунхузов. Их было тридцать два человека. Тридцать два бандита, вчерашних хозяев этого места, а теперь — покорная, молчаливая толпа в рваных синих куртках, со связанными за спиной руками.

— Лопаты им в руки! — скомандовал я. — Пусть работают.

Под дулами их заставили копать. Сначала отдельные, неглубокие могилы для павших освобожденных рабов, которых мы уложили в ряд с подобающим уважением. Затем их отогнали подальше и приказали копать одну большую общую яму для их же подельников, чьи тела так и остались лежать там, где их настигла пуля или шашка.

Они работали молча, с ненавистью глядя исподлобья. А я стоял и смотрел на них, и в моей голове шел свой безмолвный суд. Что с ними делать?

Первая мысль была очевидной и самой выгодной. Заковать в кандалы. Превратить в рабов и заставить работать на прииске. Они молодые, крепкие — идеальная рабочая сила. Дешевая и бесправная.

Но при этой мысли в памяти всплыли картины, от которых заломило в костях. Лязг собственных кандалов. Бесконечные дни тупой, отупляющей работы под окрики надсмотрщиков. Холод, голод и тотальное, абсолютное унижение, которое вытравливает из человека все человеческое, оставляя лишь пустую оболочку. Я прошел через этот ад. И не стану тем, кто строит его для других. Даже для них.

Отпустить? Глупость. Сентиментальная блажь, которая обойдется нам в десятки жизней. Они разбегутся по тайге и через месяц вернутся — не вместе, так поодиночке. Будут нападать на наших охотников, жечь стойбища нанайцев, грабить караваны. Выпустить их — все равно что выпустить в лес тридцать бешеных волков.

Оставалось только одно. Простое и, если вдуматься, самое милосердное решение.

Я подозвал к себе атамана Гольцова, Левицкого, Тита и Софрона. Они подошли и встали рядом, глядя на работающих внизу пленных.

— Я решил, что с ними делать, — сказал я ровно. — Повесить.

Тит и Софрон молча кивнули. Для них, людей простых, это было единственно верным решением. Левицкий поморщился, но промолчал, стиснув зубы. Он понимал жестокую необходимость. Я посмотрел на атамана.

— Они убийцы, насильники и грабители, — продолжил я, излагая свою логику. — Держать их здесь — все равно что держать в доме клубок ядовитых змей. Превращать в рабов бесчеловечно. Смерть для них — быстрый и справедливый конец.

Елизар Фомич сплюнул на землю.

— Верно говоришь, промышленник, — пробасил он. — Это закон тайги. Собаке — собачья смерть. Мои казаки тебе помогут.

Казнь не была похожа на торжественное исполнение приговора. Она была похожа на будничную, грязную работу. Казаки быстро соорудили несколько перекладин между толстыми лиственницами. Когда хунхузы поняли, что происходит, несколько из них закричали, бросились на колени, умоляя о пощаде. Один, самый здоровый, попытался бежать, но был сбит с ног одним ударом кулака. Их сопротивление было коротким и бесполезным.

Все произошло быстро и почти тихо. Без лишних слов и без всякого драматизма. Спустя десять минут все было кончено. Тридцать два тела молча раскачивались на утреннем ветру.

— Закопайте в яме, — махнул я рукой, глядя на мертвые тела, и тут же бывшие рабы начали их стаскивать.

Когда с казнями было покончено, я повернулся и пошел обратно к центру прииска, не оглядываясь. Воздух, казалось, стал чище, избавившись от тяжести нерешенной проблемы. Теперь предстояло уладить дела с нашими союзниками.

Казаки атамана Гольцова уже готовились к уходу. Я подошел к Елизару Фомичу, который, стоя в кругу своих людей, отдавал последние распоряжения.

— Атаман, — сказал я, и он обернулся. — От лица всех моих людей благодарю за помощь. Без вас мы бы не справились.

Он молча кивнул, принимая благодарность. Слова в тайге стоили дешево.

— Но одними словами сыт не будешь, — продолжил я и кивнул в сторону груды трофейного оружия, которое Изя успел аккуратно сложить и пересчитать. — Это ваше. Все фитильные и кремневые ружья, что мы забрали у хунхузов. И порох. Вон те два бочонка — тоже вам. На добрую память.

Глаза казаков, до этого угрюмые и усталые, загорелись. Оружие и порох на границе — это не просто добро. Это жизнь. Это безопасность. Елизар Фомич посмотрел на гору оружия, потом на меня. В его глазах я увидел понимание и уважение.

— Это только начало, атаман, — добавил я. — Я всегда держу слово.

Он не стал благодарить или расшаркиваться. Лишь снова коротко кивнул, но этот кивок стоил больше любых слов. Он принял дар. И этим жестом наш союз был скреплен прочнее любого договора, подписанного на гербовой бумаге.

Шум и гомон стихли, и на прииск снова опустилась тишина, но теперь она была другой — не мертвой, как после боя, а усталой, рабочей. Жизнь, пусть и суровая, брала свое.

И в этот момент я увидел его.

Из тени, отбрасываемой дальним бараком, появилась фигура. Она двигалась медленно, какой-то жуткой, нетвердой походкой, словно человек заново учился ходить. Я вгляделся, и сердце пропустило удар. Сафар.

Он был бледен, как полотно, осунулся, а его лицо, всегда спокойное и непроницаемое, превратилось в серую маску, из-под которой смотрели пустые, выгоревшие глаза. Он был похож на тень самого себя, на призрака, заблудившегося среди живых.

Молча прошел через всю площадь, не глядя по сторонам, и остановился прямо передо мной. Я смотрел в его глаза и не видел в них ничего — ни боли, ни гнева, ни скорби. Только черную, бездонную пустоту.

— Курила, — глухо, едва слышно произнес он. — Я ухожу.

Я стоял, оглушенный, не в силах вымолвить ни слова, и смотрел на него, а в голове бился только один вопрос: почему? Куда?..

Глава 16

Глава 16

— Куда? — вырвалось у меня. — Почему, Сафар?

— Он прав, что ты удумал? — гулко пробасил подошедший Тит. Левицкий и Софрон тоже подошли, их лица выражали тревогу и недоумение.

Я смотрел на Сафара, пытаясь прочесть хоть что-то за этой каменной маской. Я видел горе, видел отчаяние. Это было не бегство. Это было что-то другое. Что-то окончательное.

Он прервал наши уговоры. Его голос был тихим, безжизненным, но каждое слово падало между нами, как камень.

— Вы знаете, как она умерла. Но вы не знаете, как она жила последние годы. Из-за него.

Он поднял на меня свой пустой взгляд.

— Это Тулишэнь. Ее пытали. За то, что не покорилась и пыталась сбежать. Они… они подщетинили ей пятки. Конским волосом. — Он сглотнул, и его кадык дернулся. — Она не могла ходить. Совсем. Каждый шаг — боль. Доктор Овсянников… он почти вылечил ее. Почти. У нас появилась надежда. И в этот самый момент Тулишэнь пришел снова. Чтобы закончить то, что начал.

Он замолчал, и в этой тишине я услышал, как тяжело дышит Тит.

— Это не просто смерть, Курила, — закончил Сафар. — Он мучил ее с самого начала и до самого конца. Я не могу жить, пока он дышит. Я найду его и убью. Или умру сам. Другого пути для меня нет.

Теперь все встало на свои места. Я смотрел в его глаза, в которых не было жизни, и понимал, что любые уговоры, любые призывы к логике и здравому смыслу разобьются об эту стену горя, как волны о скалу. Он не искал победы. Он искал конца.

Я больше не пытался его отговаривать.

— Ты прав, Сафар, — сказал я тихо. — После такого другого пути нет. Но ты ошибаешься в одном.

Он вопросительно поднял бровь.

— Ты не пойдешь один. — Я шагнул к нему. — Твоя месть — теперь наша месть. Твое горе — наше горе. Мы пойдем вместе.

— Так и будет, — положив руку Сафару на плечо, вступил в разговор Левицкий. — Мы вошли в это дело вместе и закончим его вместе. Это наш общий долг.

— Мы тебя одного не бросим, — гулко пробасил Тит, подходя с другой стороны. — Куда ты, туда и мы.

Даже хмурый Софрон шагнул к нему.

— Не дури! Один в поле не воин, — глухо произнес он. — Победить можно только вместе.

Я положил руку на плечо Сафара.

— А теперь послушай. Мы уже знаем, где его нора.

Я быстро, в нескольких словах, пересказал ему все, что мы узнали от Лян Фу: о тайном прииске на Мохэ, о недовольных рабах. О нашем плане нанести «ответный визит».

Слепое отчаяние в глазах Сафара медленно угасало, сменяясь чем-то иным. В них появлялась цель.

Когда я закончил, он долго молчал. Каменная маска на его лице дрогнула. Он опустил голову, и я увидел, как по его щеке медленно ползет одинокая, скупая слеза.

Когда он снова поднял глаза, в них уже не было пустоты. Там горела холодная, черная решимость. Он согласно кивнул, но затем шагнул ко мне вплотную.

— Хорошо, — прошептал он. — Но вы поклянетесь. Клянитесь. — Его взгляд впился в меня, пригвождая к месту. — Клянитесь, что, когда мы найдем его, пощады не будет. Только смерть.

Вокруг воцарилась абсолютная тишина. Все смотрели на нас. Я видел в его глазах бездну боли и понимал, что эта клятва — единственный якорь, который еще удерживал его в этом мире.

Не колеблясь ни секунды, я протянул руку.

— Клянусь, — сказал я. — Я отдам его тебе!

Левицкий положил свою руку поверх моей.

— Клянусь.

Тит накрыл наши руки своей огромной ладонью-лопатой.

— Клянусь.

Последним подошел Софрон и молча положил свою руку.

— Клянусь, — сказал он глухо.

На мгновение его рука крепко сжала мою. В его взгляде я увидел нечто похожее на облегчение. Сафар отступил в тень.

Вот только его горе никуда не делось. Если оставить его сейчас наедине со своими мыслями, пустота снова поглотит его.

Лучшее лекарство от горя — дело. Тяжелое, неотложное дело, которое не оставляет времени на самокопание. Нужно немедленно дать ему цель, за которую можно ухватиться прямо сейчас.

Я резко нарушил тишину.

— Владимир Александрович, Сафар! У меня для вас срочное поручение.

Они оба повернулись ко мне. Сафар — медленно, словно выныривая из глубокой воды, Левицкий — быстро, с готовностью во взгляде.

— Казаки ушли совсем недавно, их легко догнать, — начал я, четко и по-военному излагая план. — Кузьмич и все остальные остались в вашем бывшем лагере.

Я посмотрел на Левицкого, затем снова на Сафара.

— Загрузите все наше имущество, все инструменты и припасы, которые мы там оставили. Пора собирать всех в одном месте. Здесь, на прииске!

Левицкий обменялся со мной коротким, понимающим взглядом. Он понял не только суть приказа, но и его скрытую цель. Сафар медленно поднял голову. На мгновение его пустые глаза встретились с моими. Он не сказал ни слова. Лишь коротко и четко кивнул. Приказ принят. Дело вытесняло горе.

— Будет исполнено, — ответил за двоих Левицкий.

Не теряя ни минуты, они развернулись и пошли к тому месту, где оставили своих лошадей, на ходу обсуждая детали предстоящего пути. Я смотрел им вслед и с удовлетворением заметил, как в походке Сафара появилась былая упругость и твердость. План сработал.

Я повернулся к остальным — к Титу, Софрону и Изе, которые все это время молча наблюдали за происходящим.

— А мы, господа, займемся обустройством, — сказал я, обводя взглядом разоренный прииск. — К их возвращению здесь должен быть настоящий укрепленный лагерь. Работы много.

Я подозвал к себе оставшихся доверенных людей.

— Ефим, — обратился я к бывшему каторжнику. — Возьми троих. Ваша задача — дозор. Один смотрит на реку, другой — на тропу. Меняться каждые два часа. Обо всем подозрительном докладывать немедленно.

Он молча коснулся шапки и направился искать людей для дозора.

— Изя. — Я повернулся к Шнеерсону, который с видом ценителя разглядывал трофейный меч-дао. — Хватит любоваться трофеями. Найди себе пару толковых помощников. Мне нужна полная опись всего, что у нас есть: инструмент, остатки провианта, захваченное у хунхузов добро. К вечеру жду списки.

— Будет сделано, Курила! — встрепенулся Изя, мгновенно превращаясь из ценителя в интенданта.

— Тит, Софрон! — посмотрел я на двух самых надежных своих бойцов. — На вас лагерь. Организуйте людей. Расчистить бараки, навести порядок. Это теперь наш дом, а не логово разбойников.

Они без лишних слов кивнули и, зычно рявкнув, начали собирать людей на уборку.

Без вопросов приступили к исполнению. Словно шестерни большого механизма, они пришли в движение, и хаос начал медленно отступать, уступая место организованной деятельности.

Раздав приказы, я обвел взглядом лагерь. Мои люди работали. Но на окраине, у самого леса, обособленно сидела группа людей. Нанайцы. Они не принимали участия в общей суете, держась особняком у своего маленького, едва дымящегося костра.

Среди них я сразу узнал Орокана. А рядом с ним сидел юноша лет семнадцати с суровым, по-взрослому сжатым ртом и темными, полными тяжелой думы глазами. Это был Аодян, сын погибшего вождя Амги. Теперь он был их главой.

Я понял, что не могу приказывать им, как своим людям. И не могу игнорировать их. Они были нашими первыми и самыми верными союзниками на этой земле.

Оставив своих товарищей заниматься делами, я медленно пошел к их костру. Один. Я не звал их к себе. Я сам шел к ним, в их круг, как гость, а не как хозяин. Это был жест уважения.

Я подошел и молча сел на поваленное бревно, глядя в огонь. Орокан и молодой Аодян сидели напротив. Некоторое время мы молчали, и это молчание было знаком уважения к их горю.

Наконец я нарушил его.

— Аодян, я скорблю о твоем отце и твоем народе, — тихо произнес я. — Они были храбрыми людьми и нашими друзьями.

Тот, не поднимая головы, коротко кивнул.

— А теперь, — продолжил я, — когда вы свободны, что думаете делать дальше? Каковы ваши планы?

Мой вопрос повис над костром, и тишина стала тяжелой. Я видел, как он всколыхнул их горе, заставил посмотреть в лицо своему страшному будущему.

Первым заговорил седой, морщинистый старик, сидевший по правую руку от Аодяна.

— Какие планы, Курила-дахаи? — горько произнес он, и Орокан перевел его слова, хотя в них и без перевода сквозила безнадежность. — Наш дом — пепел. Многие убиты. Женщин и детей угнал Тулишэнь. Нам некуда идти. Мы — последние из нашего рода.

— Нет! — вскочил молодой охотник с горящими, полными ярости глазами. — Надо отомстить, кровь за кровь!

— Месть не вернет мертвых, — возразил ему другой, более спокойный нанаец. — Нужно найти новое место в тайге, тихое, и снова ловить рыбу. Прятаться. Может, тогда духи тайги сжалятся над нами.

Я слушал их и видел, что они сломлены и расколоты. У них не было ни единого лидера, ни единой цели. Отчаяние, ярость и смирение разрывали остатки их племени на части.

— Прятаться больше нельзя, — сказал я твердо, и все взгляды обратились ко мне. — Тулишэнь или другие, как он, придут снова. Старая жизнь кончилась. Чтобы выжить, нужно стать сильными. Я предлагаю вам союз. Живите здесь, рядом с нами. Будем вместе защищать эту землю.

И тут из круга поднялся гордый, широкоплечий охотник, тот самый, что кричал о мести.

— Ты — пришлый, Курила, — сказал он, глядя на меня с вызовом. Орокан переводил, хотя смысл был ясен и так. — Что ты знаешь о нашей земле? Эту землю забрал ваш белый царь. Ты хочешь, чтобы мы защищали то, что у нас отняли?

В воздухе повисла напряженная тишина. Это был прямой удар, обвинение, которое могло разрушить все.

Я не стал злиться. Медленно встал.

— Царь далеко. А я — здесь. — Мой голос звучал спокойно, но весомо. — Я не забирал эту землю — я проливал за нее свою кровь рядом с вашими воинами. Освободил вас из рабства. Для меня эта земля теперь тоже своя. И я готов ее защищать. Вместе с вами.

В этот решающий момент меня поддержали.

— Курила-дахаи говорит правду, — произнес Орокан. — Он дрался за нас, когда другие бежали.

Аодян, сын Амги, тоже медленно поднялся и встал рядом со мной. Он был юн, но в его голосе уже звучала сила вождя.

— Мой отец верил ему. И я верю, — сказал он, глядя на своих соплеменников. — Он — воин. Он предлагает нам стать воинами, а не дичью. Я с ним.

Но сомнения еще оставались.

— Но мы не воины! Мы охотники и рыбаки! У нас луки и копья, а у хунхузов — ружья!

Это был последний рубеж их страха. И я перешагнул через него.

— Вы были охотниками. Теперь вы станете воинами, — пообещал я. — Я научу вас воевать. Дам вам ружья. Сделаю из вас отряд, который заставит хунхузов обходить эти места за сто верст. Вместе мы будем силой, с которой придется считаться.

Мои слова, подкрепленные авторитетом их молодого вождя, наконец подействовали. Я видел, как в их глазах страх и сомнение уступают место надежде. Они смотрели друг на друга, на Аодяна, на меня. И в их взглядах рождалась решимость.

— Мы согласны, — сказал Аодян после долгой паузы. И в этот раз ему никто не возразил.

— Хорошо, — кивнул я. Союз был заключен. — Раз мы теперь вместе, вам нужно выбрать место для нового стойбища. Оно должно быть рядом.

Я, Аодян и несколько стариков отошли в сторону от костра. И начали думать, где поставить новое стойбище.

На следующий день после заключения союза с нанайцами я обходил прииск. Картина, открывшаяся мне, разительно отличалась от кровавого хаоса, царившего здесь после боя. Воздух посвежел, и тошнотворный запах смерти сменился горьковатым дымком костров и острым, бодрящим ароматом свежей стружки.

Уже заканчивали уборку: мусор был сожжен, а в бараках, отмытых и проветренных, сушились на веревках чьи-то постиранные рубахи.

Слышался стук топоров, а у больших общих котлов, над которыми вился пар, сидели люди.

Я смотрел на эту картину с чувством мрачного удовлетворения. Хаос сменился порядком. Люди были заняты делом. Но я понимал, что это хрупкое равновесие держится на одном моем слове, и вся ответственность за сотни этих жизней лежит на моих плечах.

Погруженный в эти мысли, я направился к складу, чтобы оценить наши запасы. И в этот момент из полумрака строения, как черт из табакерки, вылетел Изя. Взмыленный, с растрепанными волосами и засаленной тетрадью в руках, он походил на человека, только что увидевшего призрака.

— Курила, беда! — взвыл он, подбегая ко мне и игнорируя приветствия. — Нам надо срочно поговорить!

Он схватил меня за рукав и потащил внутрь склада.

— Я все пересчитал, — задыхаясь, докладывал он. — Это не склад, это насмешка! Еды, если делить на всех, на месяц, и то если повезет! А качество — это не еда, это корм для скота! — Он с отвращением пнул ногой ближайший мешок. — Один рис, почти без соли, и немного сушеной рыбы, твердой, как дерево! На таком харче люди через две недели начнут с ног валиться!

Я мрачно оглядел скудные запасы. Изя был прав. Сотни голодных ртов на таком пайке долго не протянут.

Но тут мой интендант, немного успокоившись, перешел ко второй части доклада. Его тон сменился с панического на восторженно-трагический. Он подвел меня к дальнему, самому темному углу склада, где стояли несколько тяжелых, окованных железом ящиков, захваченных в фанзе.

— Но… — Изя с благоговением провел рукой по пыльной крышке одного из них. — Зато этого добра у нас…

Он с трудом приподнял тяжелую крышку. В тусклом свете, пробивающемся сквозь щели в стене, внутри ящика тяжело, маслянисто блеснуло золото.

— По моим прикидкам, здесь почти тридцать пудов, Курила! — Изя запустил руку в ящик и с восторгом, смешанным с отчаянием, пропустил золотой песок сквозь пальцы. — Тридцать! Мы сказочно богаты!

Я посмотрел на жалкие мешки с рисом, а затем на ящики, доверху набитые металлом, за который люди готовы были убивать.

Тридцать пудов золота. И пустые котлы.

— Тридцать! Мы сказочно богаты! — Изя с восторгом, смешанным с отчаянием, пропустил золотой песок сквозь пальцы. — И мы умрем с голоду, сидя на горе золота! Курила, это катастрофа!

Я посмотрел на жалкие мешки с рисом, а затем на ящики, доверху набитые металлом. Паника Изи была понятна, но сейчас она была бесполезной. Я положил руку ему на плечо, заставляя замолчать и посмотреть на меня.

— Изя, перестань. Думай, — сказал я холодно и ровно. — Включи своего внутреннего счетовода. Здесь было почти шесть сотен человек. Их кормили каждый день. Этих запасов, как ты сказал, хватит хорошо если на месяц. Это что значит?

Изя захлопал ресницами, его мозг, привыкший к панике, с трудом переключался на логику.

— Это значит… что они ждали подвоза? — неуверенно предположил он.

— Да, — подтвердил я.

Я видел, как в глазах Изи начинает загораться огонек понимания.

— Так что да, у нас мало еды. — Я позволил себе кривую усмешку. — Но это хорошая новость. Это значит, что скоро сюда приплывут те, кто ее обычно привозит. Наши «гости». Они приплывут за партией золота, а вместо хунхузов встретят нас. И привезут нам все, что нужно.

Паника на лице Изи окончательно сменилась восхищенным, почти благоговейным выражением. Он посмотрел на меня, потом на золото, потом снова на меня.

— Курила… — выдохнул он. — Ой, я тебя умоляю! Ты таки не человек, ты демон! Забрать у них и золото, и еду!

Следующий день прошел в напряженном ожидании. Лагерь жил по новым законам. Я расставил дозорных на всех господствующих высотках, а Мышляев, пользуясь затишьем, гонял своих бойцов, обучая их слаженным действиям в лесу. Мы были готовы к встрече «гостей».

К вечеру дозорный на тропе, ведущей к станице, подал условный сигнал. Тревоги в нем не было — это означало, что возвращаются свои.

Вскоре на поляну вышел отряд. Впереди — Левицкий и Сафар. А за ними — наши. Кряжистый, основательный Захар, женщины… и Прасковья Ильинична, крепко прижимающая к себе Ваню.

Вся суета лагеря на мгновение замерла. Я шагнул им навстречу. Прасковья Ильинична передала мне сына. Он посмотрел на меня своими серьезными глазами, а потом его личико расплылось в улыбке, и он крепко обнял меня за шею.

Немного повозившись с сыном, я передал Ваню обратно няне и подошел к Сафару. Он выглядел лучше. Миссия, данная ему, сработала как лекарство. Горе никуда не делось, я видел его на самом дне темных глаз, но пустота исчезла. Ее место заняла твердая, холодная цель. Мы обменялись короткими, понимающими взглядами. Он был в строю.

Прошло два дня. Два долгих, тягучих дня тишины. Лагерь преобразился. Прибывшие женщины навели порядок в бараках. Захар, как истинный «хозяин горы», уже наладил работу на промывке. Левицкий помогал мне с планами по укреплению лагеря. Жизнь входила в свою колею.

Но это спокойствие было обманчивым. С каждым часом напряжение нарастало. Изя лично, с лицом инквизитора, выдавал скудные пайки, и запасы еды таяли на глазах. А дозорные не сводили глаз с реки. Все ждали.

В тот день поутру я стоял на берегу ручья, наблюдая, как Ваня под присмотром Прасковьи Ильиничны бросает в воду плоские камушки. Солнце только взошло, окрашивая наш ручей в веселые оранжевые тона.

И вдруг эту мирную картину разорвал отчаянный крик с сопки.

— НА БЕРЕГ!!!

Я обернулся. Вниз по склону, спотыкаясь и размахивая руками, бежал дозорный.

— ТАМ!.. — кричал он, задыхаясь. — ПЛЫВУТ!..

Глава 17

Глава 17

Крик дозорного, тревожный и резкий, разорвал тишину солнечного утра:

— Идут!

Мои люди обступили задыхавшегося от бега дозорного — одного из каторжников из компании Ефима:

— Кто идет? Куда идет? — понеслись со всех сторон обеспокоенные вопросы.

Мужик, не успев еще отдышаться, сорвал с себя шапку, тяжело прислонился к стене амбара.

— Баржи! Баржи наши идут!

У меня отлегло от сердца. Ну наконец-то! Пусть провианта на баржах и недостаточно, но это хорошее подспорье. Мы с Левицким, на ходу хватая ружья, поспешили собираться: надо было встретить наших крестьян, грузы и, конечно, поблагодарить князя Кропоткина за оказанную помощь.

Путь к Амуру занял весь день. Солнце уже клонилось к закату, когда перед нами открылся берег Амура, а на нем, тяжело рассекая воду просмоленными боками, качались на невысокой речной волне приземистые, неуклюжие казенные баржи. Сквозь редкие заросли доносился шум разгрузки — прибыли крестьяне. Наша надежда и одновременно добрая сотня новых едоков к стремительно пустеющему котлу на ближайшее будущее, пока они не освоятся и не получат первый урожай.

Подойдя ближе, мы убедились, что на берегу действительно кипела работа. По шатким, прогибающимся сходням на берег потек ручеек людей и скарба. Тяжелые, окованные железом сундуки, пузатые мешки с зерном, разобранные телеги и нехитрый крестьянский инструмент — все это с глухим стуком ложилось на землю. Следом, испуганно прядая ушами и недоверчиво ступая по трапу, сошли лошади, замычали коровы, создавая суматоху и наполняя воздух запахами сена и хлева. Но мужики, даже таская тяжести, успевали бросать на новую землю долгие, оценивающие взгляды. Кто-то, выпрямившись, растирал в мозолистой ладони комок жирной, темной почвы, словно пытаясь на ощупь угадать ее щедрость. Другие щурились в сторону заливных лугов, безмолвно решая в уме, примет ли эта земля рожь-матушку, или придется довольствоваться одним лишь неприхотливым просом.

Люди уже сошли на берег и устраивали тут нечто вроде временного лагеря — шалаши для людей и загоны для мычащей скотины. Крепкие мужики и усталые бабы ступали на эту новую, чужую землю с настороженным любопытством в глазах. Их встречали наши — нанайцы, оставленные наблюдать за берегом. Чуть особняком держались Кагальницкий и Лемешев надзиравшие за бережной разгрузкой бочонков с ртутью и динамитом.

Светлые головы перемешивались с темными, русская речь тонула в гортанных выкриках, и этот многоголосый гул сотен жизней, казалось, обрел физическую плотность и лег на плечи невидимой тяжестью. Одним нужна была земля, другим — просо и рис. И всем остро требовалась надежда.

Мой глаз без труда вычленил в этой толпе казачьего есаула Кропоткина. Высокий, статный, с той же обезоруживающей, открытой улыбкой на лице, со Сретенска запомнившейся мне. Петр Алексеевич энергично пожал мне руку, когда я к нему подошел.

— Не знаю, как и благодарить вас, князь! — от души воскликнул я. — И грузы, и людей доставили в целости!

Тот лишь отмахнулся, но я заметил, что в его серо-голубых глазах блеснула неподдельная гордость.

— Полно вам, господин Тарановский!

Вот это я понимаю — человек! Не зря в поисках лучшей доли для всего человечества пришел он к мыслям о новых формах организации общества…

И тут в мою голову пришла шальная мысль. Раз Кропоткин — такой из себя анархист, что, если попросить его помочь нам в нашей безвыходной ситуации? Вон у него сколько казенных барж. И каждая в любой момент может затонуть. Ведь пока караван идет вниз по Амуру — теряется их иной раз не один десяток!

Эх, была не была! Решившись, я тронул есаула за локоть, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее.

— Петр Александрович, нам нужно поговорить. Тет-а-тет, так сказать.

Мы отошли в сторону, под сень гигантских лиственниц, где деловитый шум разгрузки стих, сменившись свистом ветра над Амуром. Внутри все бунтовало против того, но на весах лежали сотни жизней, в том числе, между прочим, моего маленького сына. В таких условиях собственная гордость значила меньше, чем горсть золы на пепелище.

— Такое дело, князь… У нас случились непредвиденные обстоятельства. На прииск было совершено нападение, — начал я, глядя не на него, а куда-то вдаль, на темную полосу тайги на том берегу. — Большая банда хунхузов. Мы их разбили, но…

Улыбка мгновенно исчезла с лица Кропоткина. Он слушал, не перебивая, его умные серо-голубые были внимательны и серьезны.

— Но оказалось, что наши запасы продовольствия исчезли, а бандиты согнали сюда сотни невольников с той стороны Амура. Мы их освободили, и в каком-то смысле теперь я ответственен за их жизни и пропитание. Так что теперь, помимо моих переселенцев, на мне еще полтысячи голодных душ!

Кропоткин молчал, и эта пауза, повисшая между нами, была красноречивее любых слов.

— Провианта почти нет, — глухо закончил я. — Боюсь, организовать доставку из Сретенска по реке уже не успеть. А если в ближайшие дни я не достану муки, здесь начнется голод. Все эти люди — крестьяне, что поверили мне, освобожденные китайцы, что обрели надежду, — окажутся на краю гибели. Понимаете, князь?

Мой взгляд невольно метнулся к казенным баржам, низко осевшим под тяжестью мешков. Там, в их просмоленном чреве, был наш единственный шанс.

— Я знаю, что это против всяких правил. Но все же прошу. Продайте нам часть груза! Муку, соль, крупу. Я заплачу втрое против цены. Золотом, ассигнациями — чем скажете. Прямо сейчас.

Последние слова я произнес почти с вызовом, стараясь скрыть отчаяние за деловым тоном. Нахмурившийся Кропоткин смотрел не на меня, а на пеструю, гомонящую толпу у кромки воды, на черные остовы сожженных юрт вдали, на весь этот дикий, жестокий мир русского пограничья. Конечно, любой другой офицер не раздумывая с негодованием отказал бы мне. Но Кропоткин молчал, и я интуитивно чувствовал, что вся эта история — наглые хунхузы, несчастные рабы, отчаянная борьба — легла на его врожденное народолюбие как сухие дрова в костер.

— Я говорю это не для того, чтобы вызвать жалость, Петр Алексеевич, — добавил я тише. — Я мечтал о поселении свободных людей на свободной земле. Не могу же я позволить им умереть от голода в первые же дни.

И эта фраза стала ключевой! Я видел, как лицо молодого офицера дрогнуло, неуловимо изменилось, как налет аристократической любезности уступил место напряженной работе мысли. Он перевел взгляд на меня, и в его серо-голубых глазах вспыхнул тот самый задорный, почти мальчишеский огонек, который я заметил еще при первой встрече.

— Что ж… Продать я вам ничего не могу, господин Тарановский, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнес он. — Груз казенный, подотчетный. Любая недостача — трибунал для меня и клеймо расхитителя для вас.

Сердце ухнуло вниз. Неужели все напрасно?

Он выдержал паузу, а затем уголки его губ тронула хитрая, заговорщицкая улыбка.

— Но знаете… река Амур коварна. А лоцманы, бывает, ошибаются. Давайте-ка поступим так: ваши люди проводят последние четыре баржи еще несколько верст вниз по течению. И там они — по чистой случайности, разумеется! — вдруг сядут на мель. Такое в каждом сплаве случается, дело житейское. А чтобы их стащить, придется баржи полностью разгрузить. Боюсь только, груз подмокнет. Придется списать на порчу — не везти же гнилую муку в гарнизон!

Эта гениальная в своей простоте и дерзости импровизация ошеломила меня.

— Но вам это не повредит?

— Пустое! Четыре баржи — в пределах допустимой погрешности, — легкомысленно отмахнулся он.

— Петр Александрович, вы наш спаситель! Я заплачу любые деньги…

Он остановил меня легким жестом, и во взгляде его на мгновение промелькнуло то самое аристократическое высокомерие, что отличает потомственного дворянина от купца.

— Сударь, что вы! Я офицер и дворянин, а не лавочник. Я делаю это не ради денег, а из сочувствия вашему делу. И из убеждения, что жизнь этих людей стоит больше, чем любая субординация и казенные циркуляры. Считайте это моим скромным вкладом в ваше благое начинание.

Он снова улыбнулся, на этот раз широко и открыто.

— А теперь, господин Тарановский, будьте добры, выделите мне надежных людей. Нам предстоит провернуть одно дельце.

Первым делом я сразу послал за Мышляевым и его людьми. Они явились к вечеру следующего дня. И когда густая, беззвездная темнота укутала берег, Мышляев и хмурый Софрон молча выслушали задачу. Для этого дела Мышляевым были отобраны забайкальцы. Вместе с ними отправилось еще и двое лоцманов из казенного каравана, которых Кропоткин убедил помочь скупым словом, а я — хрустящими ассигнациями. Их лодки отошли от берега без единого всплеска. Ночь поглотила их, оставив лишь плотную, как войлок, тишину, в которой едва угадывался скрип уключин да плеск воды под днищами последних четырех барж, медленно отплывающих от нашего берега. Эти неуклюжие левиафаны, ведомые тенями в лодках, бесшумно скользили вниз по течению, в черную неизвестность.

Прошел час, затем другой. Напряжение в нашем прибрежном лагере достигло предела. Наконец, далеко внизу по реке, ночной мрак пронзил условный сигнал — три коротких, похожих на уханье филина, звука. Все. Дело сделано.

Утро встретило нас промозглым холодом и густым туманом, который обнимал реку, превращая мир в размытое серо-белое марево. Сквозь эту кисею едва проступали силуэты четырех барж. Они стояли неподвижно, неестественно накренившись, словно гигантские туши выброшенных на берег китов.

Вскоре из тумана вынырнула легкая казанка, и на берег сошел Кропоткин. Лицо его было мрачно и сосредоточенно, от вчерашней любезности не осталось и следа. Он прошел к севшим на мель судам, картинно цокнул языком и сокрушенно покачал головой.

— Ну что, господа? Доигрались? — бросил он в пространство с хорошо разыгранным раздражением. — Говорил я, что Амур шуток не любит!

Лоцманы, стоявшие поодаль, виновато разводили руками, бормоча что-то о коварном течении и внезапно намытой отмели. Спектакль был разыгран безупречно.

Кропоткин обернулся ко мне. Взгляд его был официальным и строгим, но в самых его глубинах плясал знакомый бесенячий огонек.

— Задерживать весь караван из-за этих корыт я не могу, господин Тарановский, — отчеканил он так, чтобы слышали все. — Приказ есть приказ. Мы уходим. А вы уж тут… — он махнул рукой в сторону накренившихся барж, — разберитесь. Попробуйте стащить, что ли. Но груз, я вижу, уже подмочен. Вода в трюмах стоит. Придется все выгружать и сушить. А что сгниет — то списать в убыток казне.

Он говорил как усталый чиновник, для которого это лишь очередная досадная неприятность в длинной череде служебных неурядиц.

— Сделаем все возможное, господин есаул, — с подобающей серьезностью ответил я.

— Вот и славно, — заключил он и, не говоря больше ни слова, вернулся в свою лодку.

Мы молча смотрели, как его казанка и оставшиеся баржи каравана медленно растворяются в тумане. Когда их силуэты окончательно исчезли, а звук работающих весел затих, Мышляев подошел ко мне и негромко сказал, с трудом сдерживая ухмылку:

— Разрешите приступать к разгрузке… подмоченного провианта, Владислав Антонович?

Я сделал глубокомысленное лицо.

— Дайте подумать, Александр Васильевич…. Может быть, не стоит? А-а, ну ладно — разгружаем!

И ухмыляющийся Мышляев махнул рукой своим людям.

Над рекой вставало солнце, и его лучи, пробиваясь сквозь туман, золотили борта нашего неожиданного богатства.

Когда с лихорадочной разгрузкой барж было покончено и последний мешок с «подмоченной» мукой занял свое место на импровизированном складе, наступило время для главного. Крестьянских мужиков, глав семейств, собрали на большой поляне, где воздух, густой от запахов хвои и влажной земли, пьянил после тесноты речных судов. Они стояли молчаливой, настороженной толпой, и в их взглядах читался немой вековечный вопрос землепашца к новой земле.

Путь наш лежал не к прииску с его шурфами и промывочным лотками, а к раскинувшимся вдоль Амура просторным, залитым солнцем лугам. Земля здесь дышала силой и щедростью, упруго пружиня под сапогами. Один из мужиков, кряжистый бородач, не выдержал, опустился на колени, зачерпнул пригоршню почвы и принялся растирать ее в мозолистых, похожих на корни дуба пальцах.

— Хорош чернозем… — выдохнул он с благоговением, словно узрел чудо. — Жирный, богатый!

Остальные загудели, обступили его, и вскоре уже десятки рук мяли и нюхали эту землю, определяя ее суть с той безошибочной точностью, что дается поколениями предков, всю свою жизнь растивших хлеб.

— Рожь-матушка такую примет, — уверенно произнес другой. — И овес пойдет, да какой!

Затем взоры их обратились к стене вековой тайги, подступавшей к самым лугам. Для крестьян из Центральной России, где все леса принадлежали или помещикам, или казне, это было настоящее богатство. Мужики смотрели на вековые сосны и кедры и весело переговаривались, уже представляя себе будущие избы, амбары, бани. Корабельные сосны и могучие лиственницы, прямые и гулкие, обещали тепло и надежный кров. Я смотрел на них и видел, как тревога в глазах мужиков медленно таяла, уступая место деловому, хозяйскому азарту. Здесь можно было жить. Здесь стоило пускать корни.

К вечеру гул голосов сменился стуком топоров. Люди, уже не дожидаясь приказов, разбивались на артели, спорили, размечая участки под будущие усадьбы, выбирали лучшие бревна для первых венцов. Воздух наполнился созидательной энергией. Золотодобывающий прииск, место отчаянной борьбы за металл, на глазах перерождался, становясь колыбелью новой, мирной жизни, где главной ценностью становилась не горсть желтого песка, а щепоть плодородной земли.

Убедившись, что дело поставлено на правильный лад, мы отправились обратно, к прииску. Не забыв и другие вещи, оружие, порох и динамит.

Утром следующего дня я нашел Левицкого, который попивал ароматный чай.

— Владимир Александрович, — негромко начал я, когда он подошел. — Я вот что думаю — нужно нам как следует отблагодарить людей Гольцова. Оружием и порохом мы поделились, но этого мало за тот риск, на который они пошли ради нас.

Левицкий кивнул, его взгляд на мгновение потеплел.

— Ты прав. Бились они как черти, — произнес он. — Каждый из них в этой тайге стоит троих, а то и пятерых хунхузов. Прирожденные воины, что и говорить. Какая жалость, что на главное дело их с собой не позовешь.

В его голосе прозвучала неподдельная горечь. Он, как никто другой, понимал, какой силы нам будет недоставать в походе на Тулишэня.

Но у меня были свои мысли на этот счет.

— Не скажи! Может, с казаками и удастся еще что-то решить!

— Станичный атаман без приказа войскового начальства ни за что не поведет своих людей на тот берег Амура! — убежденно заявил Левицкий.

— Конечно нет! Официально просить у него помощи для похода за реку — гиблое дело, — поддержал я. — И да, атаман на такое никогда не пойдет. Но если… неофициально? — пытаясь донести свою мысль как можно доходчивее, я поймал его взгляд. — Что, если обратиться не к атаману, а к самим казакам? Частным, так сказать, порядком.

На его лице отразилось удивление, смешанное с непониманием.

— Частным порядком? Ты хочешь нанять их, словно бандитов?

— Не как бандитов, — покачал я головой, — а как охотников. Объяви, что собирается отряд смельчаков для охоты на особо опасного зверя, что засел в маньчжурских горах. Поход ожидается короткий, но весьма рискованный. И плата будет соответствующая. Пообещаем каждому, кто пойдет, по фунту золотого песка. Чистым весом. За такие деньги, думаю, найдутся те, кто готов будет рискнуть головой!

— А вдруг не согласятся?

— Ну, нет так нет. Спросить-то можно? Вод представь, что бы было, не спроси я у князя Кропоткина про провиант? Тот-то! Ищите и обрящете!

Решено было попытаться найти охотников среди казаков. К тому же я решил дополнительно отблагодарить казаков и еще купить у них несколько лошадей, дабы не мотаться туда-сюда пешком. Идея завести лошадок приходила нам и раньше, но тогда некому было на зиму запасать им овес и сено. А теперь у нас под боком появилась добрая сотня крестьян.

И на другой день, взяв с собой полтора десятка китайцев-носильщиков, мы с Левицким и Сафаром отправились к Тепляковской.

В станице мы появились два дня спустя, причем в этот раз не просителями, а везущими дары союзниками. В уже знакомой нам избе атамана Гольцова, пахнущей деревом, опарой и сушеными травами, на широкий стол легли два бочонка пороха, тяжелые слитки свинца и несколько туго набитых мешочков из кожи изюбря, в которых с тихим шелестом пересыпался золотой песок.

Затем я изложил суть дела: нужен отряд отчаянных «охотников» для похода в глубь Маньчжурии. Цель — логово зверя, разбойника Тулишэня. Награда будет такой, что позволит каждому построить новый дом и обеспечить семью на годы вперед. Сафар все это время молчал, стоя у стены, и сама его неподвижная фигура, казалось, излучала холодную ярость, что была убедительнее любых слов.

Елизар Фомич слушал не перебивая, его глаза с прищуром внимательно изучали то меня, то Левицкого, то мешочки с золотом. Он кивнул, признавая щедрость даров, и велел созвать казачий круг.

Но ответом круга, вынесенным после долгого, гудящего, как растревоженный улей, обсуждения, оказался неожиданный и твердый отказ.

— Дело ваше правое, спору нет, — глухо пробасил атаман, когда они снова остались в избе втроем. — И золото — вещь нужная. Только зимой его жевать не станешь. У нас страда на носу, господин корнет. Хлеба убирать надо. Если мы сейчас лучших мужиков в поход отправим, кто в поле работать будет? Бабы да старики? Этак мы с золотом-то с голоду помрем вернее, чем от хунхузской пули.

Переговоры зашли в глухой тупик. Золото, способное решить любую проблему в столице, здесь, на краю земли, оказалось бессильно перед простым и вечным законом земледельца.

Но тут мне пришла в голову отличная мысль.

— А что, если работу в поле сделают за вас? — спокойно спросил я.

Атаман недоверчиво вскинул бровь.

— Господин Тарановский предлагает сделку, — пояснил Левицкий. — Не как наниматель, а как добрый сосед, он, во-первых, пришлет сюда три десятка китайцев. Они, как батраки, помогут вам убрать весь урожай, до последнего колоска. Во-вторых, он поделится провиантом, что мы «спасли» с казенных барж — мукой и солью, чтобы у вас был запас. И в-третьих, плата золотом за поход остается в силе!

В избе повисла тишина. Елизар Фомич долго смотрел то на Левицкого, то на меня и в его суровом взгляде удивление сменилось глубоким, невольным уважением.

— Ну, промышленник… — протянул атаман, и в его голосе прозвучали хриплые, но теплые нотки. — Хитер. И, видать, очень хочешь достать того маньчжурского купчину! Неужто и правда по фунту золота выдашь казакам? Это ж полтыщи, почитай, рублей каждому!

— Отчего нет? — с деланым спокойствием отвечал я. — Прииск снова наш, золото будет! А нам и вам от этого только спокойствие.

— Ну, тогда лады! Будь по-вашему. Только смотри: начальству — ни-ни!

Итак, вопрос был решен. На следующий день двадцать шесть казаков, самых отчаянных и умелых воинов станицы, получив благословение, уже готовились выступать к нашему прииску. А еще нам удалось купить трех верховых коней. Теперь для связи между берегом Амура, деревней, прииском и станицей можно было посылать конного, что резко ускоряло оповещение обо всех событиях.

На нашем берегу Амура на какое-то время воцарился хрупкий мир. Стук топоров не умолкал с рассвета до заката — крестьяне спешили до холодов поставить первые избы в селении, с легкой руки Изи Шнеерсона прозванном деревней Куриловкой. Нанайцы обустраивали новое стойбище неподалеку, предусмотрительно отодвинув его от берега Амура в глубь леса. Жизнь, казалось, входила в свою колею, отвоевывая у дикой тайги и не менее диких соседей право на будущее.

Но, увы, «хорошо» никогда не бывает «долго». В тот день я, как всегда, встал на рассвете. Предстояло провести тренировку нашего сводного отряда из казаков, тайпинов, бойцов Мышляева и добровольцев из числа крестьян. Но не успел я выйти из дома, как снаружи донесся пронзительный крик:

— ХУНХУЗЫ! С ТОГО БЕРЕГА!

Услышав это, я сорвал со стены кобуру с револьвером и выбежал наружу. Прииск напоминал раскопанный муравейник: все головы разом повернулись на этот крик. Дозорный с Амура, прискакавший на казачьей лошади, отчаянно размахивал рукой.

Враг не стал ждать нашего «ответного визита».

Он пришел сам.

Глава 18

Глава 18

«Какова численность врага? Как развернуть диспозицию? Как провести бой?» — и еще тысячи подобных мыслей заполняли сознание. Да и непонятно, прознали ли о нас, о том, что прииск уже не их, или это везут еду. В любом случае надо готовиться.

— Гонцов! — перекрикивая шум, скомандовал я. — Посылаем гонцов к нанайцам и в Куриловку! Предупредить всех! Нанайцы пусть идут к нам на помощь, а крестьянам — укрыться, чтобы хунхузы ненароком на них не наткнулись!

Не успели посланные люди скрыться в лесу, как передо мной выросла невысокая, но жилистая фигура Лян Фу. Он шагнул вперед, сопровождаемый десятком своих самых крепких тайпинов. Его лицо было спокойным и твердым, как у старого воина.

— Тай-пэн Курила, — произнес он с достоинством, глядя прямым, уверенным взглядом. — Мои люди не будут прятаться за спинами других. Многие из нас держали в руках оружие, сражаясь против маньчжуров в Китае. Мы готовы бить хунхузов вместе с тобой!

Услышав это, я первым делом молча, с чувством пожал ему руку, одновременно посмотрев на стоявшего рядом Левицкого. Тот едва заметно кивнул — он, как и я, считал, что тайпинам можно доверять. Что ж, у них есть и боевой опыт, и ненависть к «краснобородым». А мы не в том положении, чтобы отказываться от дополнительных бойцов.

— Я принимаю твою помощь, Лян Фу, — тотчас же без колебаний ответил я. — Ты будешь им командиром. Выбери себе пару помощников и собирай людей! Левицкий выдаст вам оружие и боеприпасы.

Лян Фу степенно кивнул, но не спешил отойти.

— Тай-пен Курила, рабы Тулишена тоже хотят пойти с тобой воевать с хунхузами. Они ненавидят их! Позволь им тоже вооружиться!

Вот тут я мог лишь покачать головой. Конечно, у бывших рабов поводов для ненависти было хоть отбавляй. Но совершенно неясно, что эти люди из себя представляют, можно ли им доверить оружие. К тому же не так уж и много его у нас…

— Давай поступим так, — поразмыслив, сказал я Лян Фу. — Подбери себе в отряд два-три десятка самых крепких из бывших рабов. Дай пару топоров и дубин и присмотри за нами! Отвечаешь головой!

Всего вызвалось идти в бой больше семидесяти тайпинов. К ним добавилось три десятка бывших рабов. По моему приказу открыла свои двери оружейка. Дополнительно я разрешил выдать им тридцать наших штуцеров. Софрон и Тит тут же начали обучать тайпинов премудростям стрельбы из нарезного оружия. Толку будет немного, но лишними выстрелы не станут.

Вскоре из леса появился Михаил, бывший каторжник, посланный предупредить наших поселенцев, а за ним вдруг показались и наши крестьяне. Двадцать молодых мужиков и безусых парней, запыхавшись, с горящими глазами, прибежали из новой деревни Куриловки. В руках они сжимали то, что было под рукой — топоры, вилы, повернутые на древке косы.

— Слышь, вашблагородь! — заявил их предводитель, Иван Фомич. — Негоже нам прятаться, пока вы тут за нас кровь лить будете! Вместе супостатов бить будем!

Глядя в их угрюмые, решительные лица, я усмехнулся и призадумался. Огнестрельного опыта у них не было, оружия для них — тоже, так что ставить их «в первую линию» означало обречь на гибель. Но и просто отправить их назад было бы неправильным. Люди пришли от всей души предложить помощь — отказать им было бы оскорблением, демонстрацией пренебрежения к их порыву.

— По бокам! — наконец решил я. — Будете рубить тех, кто попробует прорваться! А еще… в общем, дела найдутся. А пока готовьте прииск к обороне!

Я направился туда, где под навесом из рогожи в стороне от общей суеты уже находился наш лазарет.

Доктор Овсянников, бледный, с темными кругами под глазами, но с лихорадочно-сосредоточенным блеском во взгляде раскладывал на чистой холстине свой нехитрый инструмент. Рядом с ним, волнуясь, но стараясь не мешать, топтался студент Чернышев.

— Леонтий Сергеевич, каково наше положение по медицинской части? — спросил я, подходя.

Он не обернулся, продолжая раскладывать скальпели и пинцеты.

— Перевязочного материала мало, Владислав Антонович. Инструмент прокипячен. Но, если раненых будет много… — Он не договорил, и эта пауза была красноречивее любых слов. — И так не все еще на ноги встали, — угрюмо закончил он.

Я подозвал к себе Орокана.

— Приведешь сюда жен Кузьмича, Тита и Софрона, пусть они помогают доктору и выполняют все его указания.

Затем я повернулся, понизил голос, посмотрев Овсянникову прямо в глаза, вполголоса произнес:

— И вот что еще, доктор. Запомните главное: мне нужен каждый боец, которого можно вернуть в строй. Опий для обезболивания не жалейте, чтобы люди не умирали от болевого шока. Тщательно очищайте раны от любых загрязнений. И за пилу беритесь в самом крайнем, самом безнадежном случае. Никаких поспешных ампутаций. Боритесь за каждую руку и ногу. Поняли меня?

Овсянников, до этого смотревший на меня с усталой отстраненностью, коротко кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на глубокое понимание и даже уважение.

Закончив с этим, я выпрямился, оглядывая наш взбудораженный лагерь.

— Стой, кто идет⁈ — вдруг раздался крик дозорного, а в ответ — гортанные возгласы.

— Нанайцы наши пришли! — с облегчением прогудел схватившийся было за ружье Тит.

Действительно, это были люди Аодяна. Один за другим тридцать четыре крепких широкоскулых охотника-нанайца, ведомых молодым вождем, вышли из чащи леса. Аодян в сопровождении Орокана сразу же подошел прямо ко мне.

— Мы видели хунхузов, Курила-дахаи! — без предисловий произнес он, а Орокан тут же перевел его гортанные слова. — Это не воины. Это еду везут.

Эта новость упала в напряженную тишину, как камень в воду, мгновенно меняя все. Оборонительная суета на прииске тотчас же замерла. Наш лагерь, только что напряженно готовившийся к обороне, вдруг загудел в предвкушении славной охоты.

— Отставить работы! — приказал я готовившим тын мужикам. — Будем готовить засаду!

Задача слежки, разумеется, легла на тех, кто был плотью от плоти этой тайги. Я подозвал к себе Аодяна.

— Мне нужно знать каждый их шаг: сколько их, где останавливаются, где отдыхают. От вас зависит успех нашей засады!

Молодой вождь коротко кивнул, и его охотники растворились в зарослях, словно превратившись в невидимых духов ручья. Вскоре от них поступили первые сведения, приносимые бесшумными гонцами, внезапно словно из-под земли появлявшимися из леса.

Как оказалось, караван хунхузов двигался прямо по руслу ручья. Не тратя время на перевалку груза, они просто тащили лодки по руслу ручья. Дело это шло мучительно медленно — сильное встречное течение и бесконечные изгибы русла выматывали бурлаков, заставляя конвой ползти черепашьим шагом. Нанайцы насчитали десять больших, тяжело груженых джонок. Их тянула почти сотня рабов. А на каждой лодке, лениво переругиваясь и покуривая, сидело по четыре-пять хунхуза-охранника. В общей сложности до полусотни хорошо вооруженных бандитов. Серьезная сила, если дать ей возможность приготовиться к бою. Но никто не собирался давать им ни единого шанса сделать это.

Мы выбрали идеальное место — узкий, заросший овраг, где ручей делал крутой поворот, заставляя лодки подходить почти вплотную к берегу. Настоящая волчья яма, огневой мешок. Приказ, отданный мной командирам групп — Мышляеву и Левицкому, — был прост: враг не должен заметить ничего до самого последнего мгновения. Ни одна ветка не должна хрустнуть под сапогом, ни один ствол блеснуть на солнце. Мы должны были стать частью этого берега — камнями, корягами, мхом.

Успех дела зависел от внезапности, а внезапность — от маскировки. Мы залегли в зарослях по обе стороны ручья. С одной стороны — нанайцы, с другой — мышляевцы. Тайпины и китайцы должны были ждать исхода дела в тайге позади хунхузов и вырезать тех, кто сумеет сбежать от наших выстрелов. Крестьян же оставил на прииске.

Вновь и вновь я осматривал место нашей засады. На протяжении добрых трехсот сажен русло ручья было как на ладони.

Ждать пришлось долго. Мы залегли по обоим берегам, вжимаясь в холодную землю, сливаясь с корягами и зарослями дикой смородины. Время растянулось в вязкую, холодную бесконечность. Лишь на исходе второго дня, когда солнце уже окрасило небо всеми оттенками багряного цвета, с верхушки сосны, где размещался наш ближний дозор, донесся условный сигнал — резкий, злой крик сойки.

Мы замерли. Все взгляды впились в изгиб ручья, и вскоре из-за него показались темные силуэты плоскодонок. Из-за сильного течения десятки изможденных бурлаков по пояс в ледяной воде тянули лямку, вцепившись в толстые бечевы. Когда я представил себе, каково это — два дня подряд идти по колено в ледяной воде ручья, мне стало не по себе. Каждый их шаг по скользким валунам был мукой, а каждый общий хриплый выдох в вечерней тишине казался жалобным стоном до смерти измученного животного.

А наверху, на тюках с зерном, сидели их хозяева — хунхузы: в сухой одежде, сытые, скучающие. Их расслабленные позы и ленивые движения кричали о полной уверенности в своей безопасности.

Напряжение достигло предела. Рядом со мной Левицкий, устроившись за поваленным стволом, прильнул щекой к гладкому ложу штуцера, тихо выругавшись сквозь зубы на боль в раненом плече. Чуть левее каменным изваянием застыл Сафар; он, казалось, перестал дышать, превратившись в часть этого сырого берега, и лишь его глаза жили, обращенные на приближающегося врага. За моей спиной Софрон негромко щелкнул, взводя курок «Адамса» — этот сухой, хищный звук был обещанием смерти в ближнем бою. А Орокан, еще минуту назад бывший рядом, уже растворился в прибрежных зарослях, бесшумной тенью скользнув ниже по течению, чтобы отрезать пути к бегству. Все ждали одного — моего сигнала.

И когда последняя лодка вошла в сектор обстрела, я выкрикнул:

— Пли!

Воздух разорвал рваный, оглушительный треск десятков штуцеров. Один из охранников на головной лодке просто исчез, сметенный свинцом. Второго развернуло, и он мешком рухнул на кули, выронив ружье. На лодках воцарился хаос. Уцелевшие хунхузы заметались, как ослепшие крысы, пытаясь поджечь свои фитили, но второй наш залп поставил жирную точку в этом коротком побоище.

Когда мы вытащили лодки на берег, радости не было предела. Раненых добили без сожаления — таков был закон этой войны. Но бурлаков, разумеется, никто не стал убивать.

Добыча превзошла самые смелые ожидания: почти пятьсот пудов риса и проса, сорок вязанок вяленой рыбы, шесть бочонков солонины. В отдельном тюке нашлось и барское добро: табак, опиум, хашин — китайская водка, десятки кирпичей чая и, главное, мешок соли, ценность которой в этой глуши была едва ли не равна золоту. Да у нас теперь будет пир!

Эйфория от легкой победы и богатой добычи пьянила. Мои люди таскали на прииск мешки и бочонки, предвкушая сытную еду, а Изя Шнеерсон, позабыв о брезгливости, лично обнимал каждый тюк, бормоча что-то о гешефте и промысле Божьем. Но мне было не до праздника. Радость от тактического успеха лишь обострила понимание того, что главный враг все еще цел и невредим.

— Приведите ко мне пленных, — бросил я Мышляеву, кивнув на сбившихся в кучу дрожащих бурлаков.

Допрос был коротким. Эти изможденные, сломленные люди не блюли никакой верности своим погибшим хозяевам. Под моим тяжелым взглядом, помноженным на вид свежих трупов, они наперебой выкладывали все, что знали. И вскоре подтвердилась ключевая деталь: транзитный лагерь, перевалочная база хунхузов, куда они везли провиант, находился на том берегу Амура. В тех самых фанзах, где всего год назад мы с боем отбивали нанайских женщин.

Вечером, когда первый ажиотаж улегся, я собрал свой «военный совет» у вытащенных на берег трофейных джонок. Левицкий, Тит, Сафар и хмурый, как всегда, Софрон стояли рядом, глядя на темную воду.

— Хорошая добыча, — гулко пробасил Тит, похлопывая по туго набитому мешку.

— Мы вырвали у змеи хвост, но голова-то цела. И эта голова скоро приползет сюда за своим добром.

В этот момент Софрон, до этого молчавший и задумчиво ковырявший щепкой просмоленный борт джонки, вдруг поднял голову. В его выцветших глазах блеснул острый, расчетливый огонек.

— А что, если не ждать, пока она приползет? — глухо произнес он. — Что, если самим в гости наведаться?

Все взгляды обратились к нему.

— Они ведь нас там не ждут, — продолжил старый солдат, и его тихий голос звучал в вечерней тишине весомо и жутко. — Они ждут свои лодки с золотом с прииска. Так пусть и дождутся. Только не с золотом, а со свинцом!

Он ткнул мозолистым пальцем в сторону трофейных джонок.

— Мы придем к ним на их же джонках. На весла и на руль посадим твоих тайпинов, Курила. Переоденем их в синие халаты хунхузов и ляжем на дно, под рогожи. Подойдем к самому берегу, как свои. А когда сойдем…

Он не договорил, но последнее слово повисло в воздухе, холодное и острое, как нож. Каждый понимал — потом будет резня.

План всем понравился. На лице Тита расплылась хищная, восхищенная ухмылка. Левицкий, оценив тактическую красоту замысла, коротко кивнул:

— Дерзко. Но сработает. Эффект внезапности будет полным.

Сафар не сказал ни слова. Лишь в глубине его темных глаз вспыхнул и погас холодный огонь. Это был его шанс еще ближе подобраться к Тулишену.

— Ой-Вэй, стоит ли так рисковать? — вдруг запаниковал осторожный Изя. — Придется идти без разведки. Вдруг на том берегу у них целая армия? А лодки не поднимут всех — надо делать два рейса.

Его слова остудили горячие головы, заставив нас задуматься. Действительно, нам придется разделить силы. Пока передовой отряд уже будет сражаться там, на маньчжурском берегу, второй только приготовится к погрузке!

Мнения разделились. Изя и Мышляев предлагали действовать осторожно. Тит и Софрон, настаивая на своем, предлагали «рискануть». Сафар молчал, Левицкий заколебался, посматривая на меня. А я впервые за долгое время не знал, на что решиться.

С одной стороны — да, неплохо было бы все поначалу разведать. Вот только получится ли? Было бы убийственно опасно послать туда русских. Они будут выделяться за версту. Направить китайцев — скажем, из тайпинов Лян Фу, чтобы под видом торговцев или рыбаков осмотрели берег? Можно, вот только наверняка все местные китайцы прекрасно друг друга знают. Берега Амура малонаселены, любой новый человек привлечет внимание. И неважно — белый он или азиат. А посылать людей в пасть тигра я не имел ни малейшего желания.

Надо что-то придумать… Нам нужен какой-то козырь, трюк, способный в один миг переломить дело в нашу пользу. Та-ак… А ведь такой козырь есть!

Глава 19

— Где Кагальницкий? Срочно ко мне!

Пока разыскивали нашего специалиста динамитного дела, я мысленно прикидывал, верно ли все рассчитал. Противник — банда хунхузов на том берегу, которую мы собирались атаковать, — был неизвестной величиной. Сколько их там, в этих фанзах? Полсотни? Сотня? Две? Китай большой, их может быть сколько угодно. Ввязываться в бой с превосходящими силами в их собственном логове было чистым безумием, если не иметь в рукаве козыря. Решающего аргумента, способного уравнять шансы. И этот козырь лежал в отдельных, обитых войлоком ящиках.

Динамит.

Появление инженера Кагальницкого прервало мои размышления. Услышав, что я желаю видеть его, он прибежал безо всякого промедления.

— Леонтий Семенович, каково состояние нашего особого груза? — без предисловий спросил я его, стоило ему подойти. — Главное, что меня сейчас интересует: не выступил ли на шашках нитроглицерин. Вы давно его проверяли? Нет ли следов «потения»?

Сухощавый инженер, казалось, даже несколько обиделся на такой вопрос, поджав свои тонкие губы.

— Владислав Антонович, уверяю вас, продукция фабрики Нобеля высшего качества. Я проводил ревизию неделю назад и не нашел ни малейшего экссудата. Все двадцать два пуда в идеальном состоянии, хранятся по всем правилам, в сухом месте. К ним в наличии имеется четыреста запалов — они в отдельной укупорке. Так что вы можете быть совершенно спокойны.

— Где именно они сейчас?

— Как вы и приказывали, держим отдельно от скопления людей. Пока отнесли на временное хранение в овраг у ручья, подальше от лагеря. Там как раз роют погреб, чтобы складировать все под замок.

Мы направились туда. В уединенном овражке в прохладной тени ровным серым штабелем лежали тяжелые ящики. Тут же ковырялась с заступами пара усталых, замызганных грязью тайпинов.

— Мань-мань дэ да-кай[1],— приказал я, указав им на верхний ящик, и тайпины, видимо, уже предупрежденные, что внутри нечто опасное, с большой осторожностью взялись за ломики.

Когда пара подозванных тайпинов аккуратно вскрыла один из ящиков, внутри в плотных рядах, переложенные войлоком и пучками древесной стружки, лежали цилиндры, похожие на толстые, сальные свечи в промасленной вощеной бумаге. Кагальницкий тем временем ножом вскрыл жестянку с запалами. Закончив с этим, инженер осторожно, почти с благоговением взял одну из динамитных шашек.

— Удивительно мощное взрывчатое вещество вы изобрели, Владислав Антонович, — с уважением произнес он. — Вот тут, на торце, гнезда для запальных патронов. Запалы терочного типа, все, как вы заказывали в Петербурге. Надежно и просто: достаточно чиркнуть по коробку, как спичкой, и бросить. Замедлительный шнур прогорает за пять секунд — затем зажигается порох запала и следует взрыв.

Взяв округлую шашку, я взвесил ее в руке. Увесистая, плотная, она холодила ладонь, внушая уверенность в сокрытой в ней силе.

— Давайте попробуем, как все это действует, — решительно сказал я. — Надо все проверить здесь, «на берегу».

Мы отошли к противоположному склону оврага, подальше от ящиков. Каждый запал был снабжен «теркой» — полоской картона с бертолетовой солью. Взяв одну из них, я резким движением чиркнул по терке головкой запала. Она тут же вспыхнула, зашипев и высекая сноп искр. Не мешкая ни секунды, я с силой метнул шашку на дно оврага. Пять секунд показались вечностью.

Бах!!! Глухой, бьющий в самые потроха удар сотряс землю. Воздух словно ударил в грудь невидимым кулаком. В воздух взлетели комья грязи и стебли камыша. С верхушек окрестных сосен дождем посыпались хвоя и шишки.

На прииске тут же всполошились: раздались тревожные крики, и через минуту на край оврага выскочил встревоженный Мышляев с десятком бойцов с ружьями наготове.

— Отставить! Свои! — крикнул я, поднимая руку.

Когда он подошел, я, не скрывая удовлетворения, кивнул на неглубокую воронку в земле.

— Вот, Александр Васильевич. Наш главный аргумент. Какой бы плотной ни была толпа врагов — одна такая штука сметет все на площади в четыре квадратных сажени. А если прибавить к этому грохот и страх, который она внушает…

Однако, глядя на ровные края воронки, я вдруг понял: фугасного действия мало. В открытом бою против рассыпанной цепи стрелков этого может не хватить. Идея родилась мгновенно, простая и жуткая в своей инженерной логике.

— А что, если добавить осколков? — спросил я больше себя, чем инженера.

Не дожидаясь ответа, приказал принести из лагеря холстину, бочонок с мелкими гвоздями и котелок с кипящей сосновой смолой. Работа закипела прямо здесь, в овраге. Мы нарезали холст широкими лентами, густо смазывали их липкой, пахучей смолой и, рассыпав на брезенте гвозди, прокатывали по ним ленты. Затем этими смертоносными лентами туго, в несколько слоев, обматывали каждую динамитную шашку.

Кагальницкий наблюдал за процессом с восторгом изобретателя. Мышляев же смотрел на это с суровой радостью солдата, которому в руки дали совершенное оружие.

— Дьявольская простота! — выдохнул инженер, когда я закончил первую.

— Это же… — подхватил Мышляев, благоговейно коснувшись пальцем острого гвоздя. — Это же готовая ручная картечница! Сильная вещь!

— Эту дьявольщину надобно проверить в деле, — заключил я, беря в руки свежеизготовленный, липкий от смолы и ощетинившийся гвоздями цилиндр. — Только найдите укрытия, господа, иначе эта шрапнель может поранить вас самих.

Для цели мы выбрали группу из нескольких толстых, смолистых сосен, росших на краю оврага. По моей команде все, кроме меня, укрылись за изгибом склона. В наступившей тишине я снова чиркнул запалом, и он злобно зашипел, плюнув искрами. Раз… два… три… бросок! Кинув самодельную «гранату», я и сам упал в ложбинку на дне оврага за мгновение до того, как динамит взорвался.

В этот раз звук разрыва оказался другим: к глухому и мощному фугасному удару добавился короткий, злобный визг, словно десятки раскаленных прутьев разом рассекли воздух. Когда оглушительное эхо, прокатившись по тайге, наконец стихло, мы осторожно подошли к соснам. Картина превосходила все ожидания. Кора деревьев была содрана клочьями, а сама древесина тут и там утыкана гвоздями.

Мышляев, потеряв свое обычное хладнокровие, подошел к ближайшему стволу. Он с трудом, раскачивая лезвие, выковырял кончиком ножа один из гвоздей, глубоко вонзившийся в дерево. Бывший улан явно был впечатлен: посмотрев на этот маленький, изогнутый кусок железа, затем на меня, он только покачал головой.

— Пожалуй, Владислав Антонович, с таким орудием можно смести любое количество хунхузов на площади в добрых пять-шесть квадратных сажен!

Люди Мышляева, издали наблюдавшие за нашими «опытами», подошли ближе. В их глазах была гремучая смесь натурального ужаса и дикого восторга.

— Да мы с этакой силищей, почитай, будто с артиллерией! Никакие толпы хунхузов не страшны! — толковали они между собой.

Похоже, успех моей «презентации» был полным и безоговорочным. Динамит — действительно мощное оружие, и наши люди, зная об этом, теперь увереннее пойдут в бой.

— Значит, решено, — сказал я, глядя на ошеломленные лица своих людей. — Операцию «Троянский дракон» объявляю открытой!

Следующие два часа мы упражнялись с метанием динамитных шашек. Эти, как их тотчас же прозвали тайпины, «драконьи зубы» я не мог доверить кому попало: ведь, если кто-то растеряется и, скажем, выронит шашку с зажженным запалом, взрыв может уничтожить половину нашего отряда.

После небольшого совещания я отобрал самых проверенных и хладнокровных:

— Левицкий, Сафар, Софрон, Тит! — перечислил я, протягивая запалы. — Это ваше. А теперь тренируйтесь в их использовании!

Сначала, экономя драгоценные шашки, я заставил их обучаться только обращению с запалами. Снова и снова они чиркали терками, учась воспламенять запальный шнур одним движением, не теряться от вида разбрасываемых им искр и шипения, привыкая к пятисекундной задержке, к весу и форме смертоносного груза и, конечно же, обучаясь метать его точно и далеко. И лишь когда их движения стали автоматическими, я дал команду на боевую тренировку. Правда, на первый раз попросил инженера Кагальницкого приделать к запалу удлиненные фитили, чтобы в случае непредвиденной задержки с броском у наших «студентов» было время отреагировать.

— Теперь кидайте динамит по-настоящему. Давай ты, Вальдемар, будешь первым. Покажи всем пример!

Отойдя в сторонку, я наблюдал за ними, стоя чуть поодаль, и видел, как по-разному каждый из них встречает это новое оружие. Первым кинул шашку Левицкий. Он волновался, лицо его заметно побледнело, но рука не дрогнула — выдержка кавалерийского офицера взяла свое, и бросок получился точным и сильным.

Следом за ним чиркнул теркой Софрон. Посмотрев на шипящий фитиль, старый солдат лишь презрительно скривился.

— Пф-ф… — передразнил он чадящий запальный шнур. — Мы и не такое видали! — проворчал он себе под нос и с размаху, будто кидал камень через реку, на добрых сорок шагов зашвырнул динамитную шашку.

Сафар сработал быстро и без лишних эмоций, как хорошо отлаженный механизм смерти. Короткий, точный бросок, и он тут же отступил назад, сохраняя непроницаемое выражение лица.

А вот Тит… огромный молотобоец на мгновение застыл, держа в своей ручище-лопате шипящий, изрыгающий искры заряд. В его глазах отразился… даже не столько страх, сколько первобытное непонимание злой, колдовской силы, заключенной в этом маленьком темном цилиндре.

— Швыряй, ворона! — нетерпеливо рыкнул Сафар, подтолкнув его в плечо.

Тит будто очнулся, и исполинская ручища его послала смертоносный снаряд по высокой дуге.

Один за другим четыре оглушительных взрыва громыхнули в овраге, и мощь этого оружия окончательно убедила нас в успехе предстоящей атаки.

Затем мы начали загружать джонки оружием и припасами для предстоящего похода.

— Ударный отряд формируем так, — водил я пальцем по карте. — Мои двадцать девять бойцов, костяк — наша старая команда каторжан. И отряд тайпинов для маскировки. Они будут изображать из себя хунхузов и рабов, возвращающихся после провоза груза на наш прииск. Добровольцы из деревни остаются на обороне прииска, а нанайцы Аодяна прибудут «вторым рейсом» вместе с казаками, за которыми я послал. Для них места в лодках уже не оставалось.

Приказы посыпались один за другим, короткие и четкие, как выстрелы.

— Готовьте джонки! Погрузить боеприпасы и шашки. Тайпинов немедленно переодеть в вещи убитых хунхузов! Взять двоих пленных бурлаков — они будут проводниками. И немедленно пошлите гонца к атаману Гольцову! Пусть казаки выступают без промедления. Мы начинаем.

Маховик войны был запущен, и остановить его стало невозможно.

В ночь пред выступлением я стоял один на берегу ручья, и холодный, влажный туман, поднявшийся от воды, обнимал плечи, глушил звуки, превращая мир в слепое, безмолвное пространство. В переметной суме у меня на боку тяжело лежали «драконьи зубы», усовершенствованные нами динамитные шашки. Их вес давил, заставляя думать.

Казалось бы — зачем? Зачем все это? Впереди, в другом, почти нереальном мире, ждали карты золотых полей Бодайбо, миллионные сделки и переговоры в тиши петербургских кабинетов. Уважение, влияние, созидание. Целая финансовая империя, которую можно было построить. Спокойная, обеспеченная жизнь, в которой выстрелы звучат только на охоте. Брак с Ольгой наконец! Нужно было лишь остановиться и кое о чем позабыть. Перешагнуть через труп замученной женщины, через мертвую пустоту в глазах Сафара, через собственное слово, данное не только ему, но и себе.

И стать другим человеком. Респектабельным, богатым, влиятельным. Толстяком в цилиндре, с дорогой сигарой и потухшими глазами, рассуждающим о биржевых котировках. Мужиком при деньгах, но без яиц.

Нет.

Этот поход в глубь Маньчжурии был не местью и не прихотью. Мне он так же необходим, как и Сафару — для сохранения себя. Данное мною слово — последний рубеж, за которым прежний «я», тот Сергей Курильский, что прошел Чечню и Африку, окончательно бы умер, уступив место преуспевающему дельцу Владиславу Антоновичу Тарановскому. Я дал слово боевому товарищу. Кем я стану, если не сдержу его?

— Все готово. Ждем только тебя. — Голос возникшего из тумана Левицкого вернул меня в реальность.

— Все готовы? Хорошо!

— Ты все перепроверил?

— Да.

— Сколько взяли динамитных шашек?

— Два десятка. Хватит, чтобы снести их базу до основания, — ответил он, закидывая суму на плечо.

— Добавьте еще столько же. На всякий случай. И берегите запалы: если они отсыреют — беда! Доктор Овсянников собрался?

— Да, он готов.

Левицкий стоял передо мной, готовый по первому слову выступить в неизвестность на том берегу Амура. Но я медлил. У меня оставалось еще одно дело.

— Передай всем — через пять минут выступаем! А я сейчас вернусь, — бросил я ему и, ничего не объясняя, быстро пошел прочь от суеты на берегу к нашей свежесрубленной, пахнущей смолой и хвоей избе.

Стараясь не шуметь, вошел в сени и, не разжигая огня, проскользнул внутрь. В соседней комнатке, на грубой лавке, наспех застеленной овчиной, спал мой Ванечка. В неверном свете догоравшей в углу лампады его личико казалось совсем безмятежным. Сбившиеся светлые кудряшки разметались по подушке, и его тихое, мерное сопение было единственным звуком в этом внезапно ставшем хрупким мире.

«Я вернусь, сынок, — мысленно произнес я. — Обещаю».

Затем, развернувшись, вышел из избы и, не оглядываясь, направился к темным силуэтам джонок, где уже ждали мои люди.

— Выступаем!

И лодки беззвучно отошли от берега, растворяясь в тумане. Оглянувшись в последний раз на прииск, туда, где виднелся силуэт нашего жилища, я запрыгнул в последнюю лодку.

Сначала весь день мы шли вниз по течению ручья до самого устья. Там, впав в могучее тело Амура, затаились в прибрежных камышах и дождались глубокой ночи. И только когда тьма стала абсолютной, под ее покровом мы пересекли реку. После этого, оставив тайпинов на веслах, отправились на дно лодок. Мой мир сузился до колючей, пахнущей смолой и сыростью рогожи над головой. Вокруг в тесноте и духоте лежали мои люди. Слышался лишь мерный скрип уключин, глухой плеск воды за бортом да сдавленное дыхание десятков бойцов, превратившихся в безмолвный и смертоносный груз. Время застыло, превратившись в вязкое, тягучее ожидание. Час сменялся часом. Мы плыли вниз по течению вдоль чужого маньчжурского берега.

Внезапно тихий шепот Лян Фу, сидевшего рядом со мной у руля, прервал это затянувшееся молчание:

— Тай-пэн! Мы близко. Пленные говорят, что приплыли. Я вижу эти фанзы.

Нервы напряглись до предела, каждое мгновение казалось часом. Я лежал, вцепившись в рукоять револьвера, превратившись в слух. Вся моя жизнь, жизни десятков моих людей, успех дела теперь зависели от выдержки одного человека — командира тайпинов Лян Фу.

Сквозь монотонные звуки реки начали пробиваться раздраженные, гортанные голоса. Они доносились с берега, становясь все громче и отчетливее. Хунхузы о чем-то спорили. Кажется, они спрашивали о чем-то «наших» китайцев. Лян Фу несколько раз что-то им отвечал. Конечно, я не понимал смысла их разговоров, но напряженный тон моего офицера выдавал его скрытое волнение. Что-то идет не так?

Скрип уключин стал реже, джонка замедлила ход.

А затем раздался резкий, недоверчивый окрик вражеского часового. Он увидел незнакомые лица!

Всякое движение под рогожей замерло. Я почувствовал, как напряглось тело Мышляева, лежавшего слева от меня. Операция висела на волоске. Услышали? Догадались?

Наступила звенящая тишина. Секунда, в которую решалось все.

И в этой тишине Лян Фу вновь заговорил заискивающим тоном, выкрикивая что-то длинное на своем наречии. Из всего потока слов я уловил лишь знакомые: «шэн-бин» («лихорадка»), «лай вань лэ» («отстали»), «синь гун-жэнь» («новые работники»). По заранее согласованному плану, он объяснял, почему хунхузы не видят среди них знакомых лиц, и просил разрешения пристать.

Не знаю, что подумали хунхузы, но голос его звучал вполне убедительно. С берега донеслось недовольное бормотание. Тогда Лян Фу, не дожидаясь ответа, что-то бросил на причал. Я услышал отчетливый глухой шлепок — на дощатый настил причала упал мешочек смешанного с опиумом табака.

Через мгновение с берега донесся грубый смех. Похоже, Лян Фу удалось-таки их уболать!

Лодка медленно пошла к причалу. Скрип уключин, плеск воды… и вот — глухой удар просмоленного борта о деревянные сваи. Прибыли. Я задержал дыхание, мышцы свело от напряжения.

Наступила последняя, оглушающая секунда тишины.

И в этой тишине громко и четко прозвучал крик Лян Фу, служивший условным сигналом:

— Встречайте! Приветствие Великому Тай-пену!

Не дожидаясь ответа, я с диким ревом рванул рогожу над собой и, вскинув револьвер, выпрыгнул из лодки прямо на причал, наводя оружие прямо в ошеломленные, неверящие лица хунхузов.

[1]Осторожно открой (кит.)

Глава 20

Глава 20

Мир ударил по глазам резким светом и тут же взорвался вихрем движения. Вскинув револьвер, я обернулся к причалу. Первый хунхуз — тот самый часовой, чью бдительность Лян Фу сумел усыпить кисетом табака, так и застыл с открытым, окаймленным тонкими висячими усами ртом. Грохот револьвера прозвучал как удар грома. Выстрел в упор, вспышка, на скуле бандита появилась аккуратная дырочка, а его затылок просто исчез, сменившись кровавым месивом. Второй успел вскинуть фитильное ружье, но следующая пуля ударила его в горло. Он рухнул, захлебываясь и булькая, пытаясь зажать бьющий из артерии фонтан горячей крови.

— Чжань яо чу мо[1]! — не своим голосом заорал Лян Фу. И вся масса наших тайпинов, бросив весла, яростно откликнулась, скандируя короткое и злое:

— Ша яо! Ша яо[2]!

Ад распахнул свои врата. На залитом солнцем причале закипела короткая, яростная и беспощадная резня. Пять встречавших нас хунзухов были уже мертвы, но от огромных прибрежных фанз бежали еще бандиты, на ходу доставая свои кривые мечи-дао. Однако, завидев, какая масса людей хлынула на причал, хунхузы, застигнутые врасплох, заметались. Но их сопротивление было смято, растоптано нашим яростным, слаженным натиском.

Рядом я увидел Мышляева. В его глазах горело холодное упоение боем. Он методично разряжал свой шестизарядный револьвер, превращая бегущих врагов в дергающиеся на досках причала кули. Воздух мгновенно наполнился дымом, едкий запах пороха мешался с приторным духом крови и типично китайской вонью черемши.

Опустел барабан. Быстрая перезарядка шпилечных патронов, снова огонь. Над общим гвалтом: криками, хрипами и матом на двух языках — неслось гортанное, похожее на лай, командование Лян Фу, направлявшего своих тайпинов.

— Вперед! За мной! — Мой голос потонул в общем реве.

Но ярость нашего первого натиска разбилась о неожиданное препятствие. Бой на причале захлебнулся так же внезапно, как и начался, упершись в невысокую, но крепкую, сложенную из глины и камня стену. Она огораживала все поселение, превращая его в импань — простой, грубо устроенный, но вполне действенный форт. Уцелевшие хунхузы, отступив за ее периметр, тут же заняли позиции на стене, и из-за глиняного бруствера на нас обрушился шквал огня.

Мы залегли, укрываясь за ящиками и телами на причале. Прямой штурм был бы самоубийством.

— Таран! — проревел Тит, указывая на сваленные неподалеку бревна. — Найдем бревно потяжелее и высадим эти их ворота к чертям!

— Пока дотащим, нас всех перестреляют, как куропаток! — огрызнулся Мышляев, перезаряжая револьвер.

— Динамит, — уверенно произнес Левицкий, подползая ко мне. — Одна шашка — и в стене будет дыра, в которую сможет проехать телега! Позволь, я сделаю!

Я молча кивнул, и он, используя короткую передышку, пока враг перезаряжал свои фитильные ружья, пригнувшись к земле, рванулся вперед. Коротким броском он достиг стены, пристроил шашку у самого основания, чиркнул запалом и отскочил вдоль стены в сторону. Мы вжались в землю.

Прозвучал глухой взрыв, но результаты оказались разочаровывающие. Когда дым рассеялся, мы увидели, что толстая, вязкая глинобитная стена почти не пострадала. Взрыв лишь выщербил в ней глубокую, дымящуюся оспину, но не пробил насквозь. Сверху раздался злобный, торжествующий хохот, и огонь возобновился с новой силой.

Корнет разочарованно обернулся ко мне. Я окинул стену взглядом. Если собрать несколько шашек сразу и закопать их у основания, может быть, удастся ее проломить… а может, и нет. Мы ведь не знаем, какой она толщины!

Но тут мой взгляд уперся в ворота, и решение пришло само собой. Глина отлично гасит взрывную волну, рассеивая ее. А вот дерево — это совсем другое дело!

Ворота, сколоченные из толстых, в ладонь толщиной, досок, окованные железом, с несуразно-огромным, чисто восточным порталом с черепичной крышей выглядели солидно, но не казались запредельно непреодолимым препятствием. А самое главное — нигде не было видно специальных бойниц для обстрела пространства прямо перед воротами. И если ударить туда всей мощью…

Додумывал я уже на ходу.

— Мышляев! Прикройте меня! — рявкнул я, подхватывая свою суму с динамитом и бросаясь вперед.

— Пали в них, ребята! — заорал Александр Васильевич, вскидывая револьвер. — Жарь со всех стволов!

Пока Мышляев и его бойцы поливали стену ураганным огнем, заставляя хунхузов скрыться за бруствером, я, пригибаясь к земле, побежал вперед. Пули злобно цвиркали над головой, с глухим стуком впиваясь в доски причала. Несколько смертельно опасных секунд… и я уже у ворот. Остававшийся все это время под стеной Левицкий присоединился ко мне.

— Доставай весь динамит! — указал я на сумку.

Подняв голову, я увидел нависающую крышу башенки. То что нужно. В моей суме было одиннадцать шашек динамита. Оторвав от сумы холщовую петлю, я связал все шашки в единую, тяжелую гроздь. И тут вдруг понял, что ничего не выйдет.

Все имевшиеся у меня взрыватели были снабжены коротким запальным шнуром. У Левицкого — тоже. За пять секунд мы просто не успеем толком отбежать! Вот черт…

В отчаянии я огляделся по сторонам!!! Моток длинного шнура остался лежать на дне нашей джонки. Бежать за ним сейчас — чистое безумие! Значит, придется рисковать.

Притянув к себе Левицкого, перекрывая беспрестанный треск выстрелов, крикнул ему прямо на ухо:

— Беги отсюда!

Кивнув, Владимир бросился вдоль стены, стараясь держаться в мертвой зоне, недоступной для огня хунхузов. Убедившись, что он понял, что делать, я вывел один из запалов наружу.

Теперь самое стремное… Подхватив связку, я заложил динамит прямо посередине. Теперь — запал. Руки дрожали, но не подвели. Короткий чиркающий звук, сноп искр, и шипящий фитиль начал пожирать драгоценные мгновения.

— Назад! — заорал я во всю глотку и, не дожидаясь, рванул обратно, не бежал — летел, перепрыгивая через тела, ныряя за укрытия.

Пять секунд показались мне вечностью. Я успел упасть за штабель каких-то ящиков за секунду до того, как раскололся мир.

Тррахх!!!

От мощнейшего взрыва земля содрогнулась так, что меня буквально подбросило кверху — это был сокрушительный удар, от которого задрожала земля. Ворота буквально вырвало с мясом, разнесло на куски и швырнуло внутрь импаня. Черепичная крыша над ними взлетела в воздух и рухнула вниз, нам на головы посыпались комья земли и щепки.

Когда оглушительный гул стих, перед нами зияла воющая, дымящаяся дыра. Хунхузы, видимо, напуганные взрывом, скрылись за стеной. Путь был открыт.

— Вперед! — проревел я, вскакивая на ноги. — Берем их, фанза за фанзой!

Проскочив неглубокую, дымящуюся воронку, я оказался внутри импаня. Навстречу из душного, пахнущего едкой химией дыма показались два оглушенных хунхуза — без долгих слов я расстрелял их. Мгновение — и рядом оказался Левицкий, затем Парамон и Сафар. Мы ворвались внутрь!

Бой перекатывался от причала в глубь поселения, в узкие, грязные проулки между фанзами. Казалось, мы все: и русские, и китайцы, — теперь одержимы одной целью — рушить, ломать, убивать. Ошеломленный враг, не успев организовать оборону, откатывался назад, огрызаясь одиночными выстрелами и отчаянными ударами мечей. Но мы уже неслись на плечах их паники, не давая им ни опомниться, ни перегруппироваться.

В тесных проулках селения бой рассыпался, как горсть брошенного в грязь гороха, распался на отдельные поединки, превратившись в десятки мелких, яростных стычек. Ни о какой тактике или даже едином замысле речи уже не шло. Это была грязная, кровавая бойня, где инстинкты ценились выше умений, а скорость реакции решала, кто останется жить.

Я, Тит, Сафар и хмурый Софрон двинулись к первой, самой крупной на вид фанзе. Не было времени на осторожность. Мощный удар ноги Тита, и хлипкая, сколоченная из тонких досок дверь, сорвавшись с петель, с оглушительным треском влетела внутрь. В нос тотчас же ударил густой, удушливый смрад — невыносимая смесь запахов немытых тел, застарелого пота, черемши и кисловато-сладкого, тошнотворного опиумного дыма.

И тут же из полумрака, из-за сваленных в углу тюков, на нас с диким, гортанным воем бросились три тени. В тусклом свете, пробивавшемся через дверной проем, хищно блеснули широкие лезвия мечей-дао.

Грохот моего «Лефоще» в тесном пространстве ударил по ушам, как кузнечным молотом. Первый нападавший, получив пулю прямо в оскаленную пасть, отлетел назад, разбрызгивая кровь и зубы. Второй замахнулся мечом для удара сверху. Я нажал на спуск, но вместо выстрела курок жалко клацнул о металл: патроны закончились. Ах ты ** ****, как вовремя! Шагом в сторону уходя с линии атаки, я развернул револьвер, и его тяжелая рукоять с отвратительным хрустом врезалась врагу в висок. Хунхуз молча, без единого стона, рухнул на утоптанный земляной пол.

Тит тем временем разбирался с третьим. Бывший молотобоец даже не стал тянуться за револьвером. Он просто шагнул навстречу, поднырнул под занесенный меч и, схватив бандита поперек туловища своими ручищами-тисками, с рыком оторвал его от земли. Секунду хунхуз, истошно крича, беспомощно сучил ногами в воздухе, а затем Тит с чудовищной силой впечатал его в поддерживающий потолочную балку бревенчатый столб. Раздался тошнотворный хруст ломаемых ребер и позвоночника. Враг обмяк. Пока все это происходило, Сафар, двигаясь бесшумно, как тень, уже скользнул в дальний угол фанзы, и короткий, сдавленный вскрик возвестил, что там нас ждал еще один… «подарок». Впрочем, сюрприз не получился.

— В следующую! — рявкнул Софрон, все это время контролировавший дверной проем, чтобы никому не пришла в голову гениальная мысль ударить нам в спину.

Короткая перебежка по узкому, заваленному черепками и мусором проулку. Справа и слева слышались выстрелы и крики — там работали группы Мышляева. Вторая фанза оказалась хитрее. Едва мы выскочили на небольшое открытое пространство перед ней, из узких, похожих на бойницы окон ударили выстрелы. Один из бойцов Мышляева, молодой парень из забайкальцев, бежавший впереди, коротко вскрикнул, словно удивившись, ткнулся лицом в грязную землю и затих, неловко раскинув руки.

— Залечь в укрытие! Отходим! — проревел я, перекатом уходя за угол ближайшего строения.

Пули щелкали по глинобитным стенам, выбивая сухую пыль. Пришлось перешагнуть через еще теплое тело убитого «краснобородого», чтобы прижаться к стене. Выглянув из-за угла, я оценил сложившееся положение. Внутри засело не меньше пяти-шести человек, и они поливали нас огнем, причем, судя по всему, не из фитильных ружей: там имелось что-то более скорострельное. Их злобные, полные фанатичной ярости крики свидетельствовали о том, что о сдаче они не помышляют. Сквозь грохот выстрелов я расслышал, как Мышляев отдает приказы своим людям, пытаясь подавить огневую точку. Но засевшие внутри ублюдки, казалось, были готовы умереть, но забрать с собой как можно больше наших. Стало ясно — эти не сдадутся. Простой наскок здесь не пройдет.

Время шло. Почти все поселение было в наших руках, но эта фанза, самая большая и крепкая, словно вросшая в землю, превратилась в настоящую крепость. Она ощетинилась стволами, и из ее крохотных, похожих на бойницы окон сухо щелкали выстрелы, прижимая моих людей к земле.

— Штурмовать! — проревел Мышляев, и группа его бойцов, пригибаясь, рванулась вперед.

Ответом им был рваный, злой залп. Двое упали как подкошенные и отползли назад, оставляя за собой кровавые борозды. Остальные вжались в землю, ища укрытия за трупами и разбросанными ящиками. Штурм захлебнулся, не начавшись.

Я оставался за углом соседней фанзы, перезаряжая револьвер и чувствуя, как холодная ярость закипает внутри. Нет, на рожон лезть не стоит! Каждый новый приступ будет стоить нам еще людей. Эти ублюдки заперлись там намертво и были готовы умереть, но утянуть с собой на тот свет как можно больше наших. Тратить на них время и жизни было непозволительной роскошью.

Ну, как бы на все вопросы один ответ: у нас есть динамит, у вас его нет!

— Сафар, Тит, ко мне! — дождавшись секундного перерыва между выстрелами, прокричал я. Прошло несколько мгновений, прежде чем Сафар и Тит подползли ко мне.

— С той стороны, — я ткнул стволом револьвера в сторону глухой стены фанзы, — есть «мертвая зона». Подберетесь туда. По шашке в каждое окно. Задача ясна?

Они молча кивнули и, прижимаясь к самой земле, огибая обломки и трупы, начали путь. Это было похоже на смертельную игру: переползание, потом короткая перебежка от одного укрытия к другому под непрекращающийся свист пуль над головой. Но наконец оба благополучно достигли цели — глухой стены, где оказались в относительной безопасности.

Я видел, как они, тяжело дыша, прижались спинами к теплым от солнца доскам. Сафар, не колеблясь ни секунды, достал унизанный гвоздями «драконий зуб». Короткий чиркающий звук терочного запала, который тут же зашипел, высекая сноп искр. Раз… два… он высунулся из-за угла, и его рука сделала резкое, точное движение. Шашка, описав дугу, исчезла в темном проеме окна.

Он тут же обернулся к Титу. Тот уже держал свой смертоносный сверток, запал был зажжен. Но огромный молотобоец застыл. Его лицо, обычно румяное, стало полотняно-белым. Исполинская ручища-лопата, способная одним ударом проломить череп, мелко дрожала. Весь его могучий стан окаменел. Он не смотрел на врага, не смотрел на окно. Взгляд его расширенных от ужаса глаз был прикован к маленькому шипящему цилиндру в его руке. Эта непонятная, колдовская сила, заключенная в промасленной бумаге, парализовала его волю. Запал злобно шипел, выплевывая последние, драгоценные секунды.

Время застыло. Шипение терочного запала в руке Тита превратилось в единственный звук во вселенной. Злобный, ядовитый шепот, отсчитывающий последние секунды не только для тех, кто засел в фанзе, но и для нас. Сейчас динамит взорвется, пронзая наших людей разогнанными до скорости пули гвоздями. И я никак не могу этому помешать!

Видя, что Тит не реагирует, Сафар издал короткий, гортанный рык — звук, в котором смешались ярость и отчаяние. С молниеносной решимостью, на которую способен лишь человек, давно потерявший страх смерти, он бросился к нему и вырвал дымящуюся бомбу из ослабевшей руки гиганта. Не теряя ни секунды времени, Сафар просто швырнул шашку в ближайшее окно, тут же падая на землю и закрывая голову руками.

Но не успел он даже пригнуться, как внутри фанзы взорвался первый заброшенный им же снаряд. Глухой, утробный грохот, от которого содрогнулась земля. А следом, почти в то же мгновение рванул и второй.

Словно невидимый кулак стены фанзы ударил изнутри. Здание содрогнулось, стена выгнулась наружу и лопнула, будто картонная. Из пролома вырвался огненный гейзер из пламени, щепок, дыма и ошметков человеческих тел. Ударная волна, как невидимый таран, прошла по нам, сбивая дыхание и засыпая землей, а стоявшего ближе всех Сафара подхватила, швырнула и с силой ударила о землю.

Затем наступила оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском разгоравшегося пожара. Бой был окончен, оружие хунхузов умолкло навсегда.

Ступор Тита прошел. На его лице отразился неподдельный ужас. Он, как раненый медведь, неуклюже пополз к Сафару. Я подскочил к ним. Наш верный, надежный товарищ лежал без сознания, ни на что не реагируя. Из его ушей тонкими струйками текла темная кровь.

— Доктора! — проревел я, бросаясь к Сафару. — Где доктор Овсянников? Сюда его, живо!

Тит уже опустился на колени рядом с неподвижным телом, его огромное лицо было искажено чувством безмерной вины. Он неуклюже пытался перевернуть Сафара на спину, что-то бормоча себе под нос.

— Не трогай его! — остановил я его резким окриком.

Вскоре, расталкивая бойцов, к нам подбежал запыхавшийся Овсянников со своей медицинской сумкой. Он тут же опустился на колено, профессиональным движением приподнял веко Сафара, пощупал пульс на шее. Его лицо становилось все более мрачным.

— Страшный удар, Владислав Антонович, — произнес он наконец, выпрямляясь. — Удар воздухом. Тут уж… на все воля Божья. Мозг сотрясен, и кровь из ушей — самый дурной знак.

Увидев растерянность в его глазах, я на мгновение оторопел. Какая нахрен «Божья воля»? Не сразу я вспомнил, что для медицины XIX века тяжелая контузия была, по сути, смертным приговором.

Но я-то знал больше! Память услужливо подбросила картины из другого, прошлого мира — инструктаж перед отправкой в Чад, хриплый голос сержанта-корсиканца, объяснявшего основы военно-полевой медицины.

— Воля Божья подождет, доктор! — Мой голос прозвучал так резко, что Овсянников вздрогнул. — Слушайте меня внимательно. Первое — на бок его, немедленно! — скомандовал я. — Чтобы не захлебнулся, если начнется рвота или язык западет. Аккуратно!

Тит, благодарный за любой приказ, выводящий его из ступора, вместе с доктором бережно перевернул Сафара на правый бок.

— Второе — полный покой. Не трясти, не таскать без нужды. Третье — холод на голову. Найдите тряпки, мочите в ручье и меняйте постоянно. И главное, — я посмотрел прямо в глаза Овсянникову, — никакого спирта в глотку! Ни капли!

Доктор на мгновение замер, в его глазах мелькнула профессиональная обида, но, тут же справившись с собой, он коротко кивнул.

— Все понял, Владислав Антонович. Все будет сделано!

Убедившись, что Сафар в надежных руках, я поднялся, подзывая Софрона.

— Осмотри тут все. Посчитай, чем разжились. И отдели полезное от дурмана.

Старый солдат с самым невозмутимым видом принялся за дело. Он не радовался богатству, а методично, с солдатской дотошностью оценивал захваченное, с точки зрения чистой пользы. Его помощники вскрывали тюки и ящики, вытаскивая на свет рулоны яркого шелка, тяжелые кирпичи прессованного чая, мешки с табаком и несколько бочонков с байцзю — самогонкой из гаоляна, от которой по воздуху поплыл сивушный дух. В отдельном, окованном железом ларце нашлись липкие, черные шарики опиума.

— Дурман, — глухо произнес Софрон, брезгливо ткнув в ларец носком сапога. — Это зло сжечь. Немедленно. Чтобы соблазна ни у кого не было!

— Нет, отдай доктору, — возразил я. — Пойдет на обезболивание.

Тут наше внимание привлекли крики. Тайпины, торжествуя, выволокли из одной из уцелевших фанз двоих пленных. Контраст между ними был разительным. Первый — матерый, жилистый хунхуз с перебитой ногой. Он лежал на земле, как волк в капкане, сплевывал кровью и смотрел на нас с неукротимой ненавистью. Второй был его полной противоположностью: пухлый, изнеженный китаец, чей дорогой шелковый халат цвета индиго был теперь запачкан грязью, кровью и, судя по всему, мочой. Тайпины скалили зубы и, чуть не приплясывая, начали прикручивать этих двоих к слегам.

Я подозвал Лян Фу.

— Вы что тут затеяли?

— Хотим сжечь слуг демонов! — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, ответил он.

— Нет, погоди! С этим еще успеется. Сначала спроси его, — я кивнул на хунхуза, — где главный прииск Тулишэна.

Лян Фу задал вопрос. В ответ пленный лишь оскалился и выкрикнул короткое, злобное проклятие.

— Говорит, что скорее сдохнет, — бесстрастно перевел Лян Фу.

— Его желание — закон, — безразлично бросил я. — Прикончите. Только давай без этих ваших причуд: перережьте глотку, да и все.

Теперь все взгляды обратились к толстяку. Он затрясся всем телом, упал на колени, что-то залепетав. Нда, этот боров — явно не боец. А значит, с ним можно иметь дело!

Подойдя поближе, я опустился рядом на корточки, попутно удостоверившись, что угадал насчет мочи.

— Лян Фу, скажи ему, что я вижу — он не боец. Возможно, нам есть о чем поговорить: пока мы разговариваем, он хотя бы остается в живых. Пусть для начала расскажет, кто он такой!

Когда Лян Фу перевел, толстяк заговорил на своем тарабарском наречии — быстро, испуганно и часто.

— Он приказчик Тулишена, — пояснил Лян Фу.

— Отлично! А теперь, — я понизил голос, — скажи ему вот что. Пусть посмотрит на твоих людей. На тех, кто еще вчера носил колодки. Они помнят бамбуковые палки. И помнят лица тех, кто отдавал приказы. Спроси его, что, по его мнению, они сделают с человеком в шелковом халате, который вел учет их страданий? Может, сдерут с живого кожу и отправят на муравейник? Или придумают что-то поинтереснее? Скажи, если он не будет говорить, с ним в ближайшее время случится много очень плохих вещей. У него воображения не хватит представить, что именно с ним сделают!

Лян Фу переводил медленно, вкладывая в каждое слово холодную, концентрированную ярость. Ужас затопил неглубокие глаза приказчика. Он забился в рыданиях, размазывая по лицу слезы и грязь, и вновь чего-то заговорил — быстро, сбиваясь и всхлипывая.

Лян Фу слушал, а затем повернулся ко мне.

— Этот маньчжурский яо нунцай[3], готов рассказать тебе все, что знает!

— Где у его хозяина золотые прииски? — недобро усмехнувшись, спросил я.

Лян Фу коротко перевел. Толстяк, заливаясь слезами, начало что-то долго и горячо говорить.

Глядя в лицо Лян Фу, я пытался угадать суть ответа. Поначалу командир тайпинов хмурился, и я уж было подумал, что этот жирный хрен ничего не знает. Жаль! Это, в общем-то, не беда: ведь среди освобожденных нами на прииске рабов есть те, кто бывал там. Так или иначе дорогу мы найдем.

Плохо другое — ведь за отказ от сотрудничества я пообещал толстяку спустить с него шкуру и прочие анальные кары. А нарушать обещания нехорошо… Но и отдавать этого дурака на пытки мне тоже не хотелось. Никогда таким не занимался и не собираюсь начинать!

Но тут лицо Лян Фу прояснилось.

— Он говорит, что главный прииск Тулишэня — высоко в горах, в верховьях этой самой реки Мохэ. Продовольствие туда доставляют тайными тропами через перевалы Хинганского хребта. Говорит, на том прииске не меньше сотни охранников и почти восемьсот рабов.

Приказчик снова что-то отчаянно закричал, тыча в себя пальцем.

— И еще, — добавил Лян Фу. — Он говорит, что знает эти тайные тропы. И готов нас провести, чтобы спасти свою жизнь.

[1]Руби нечисть, истребляй зло.

[2]Смерть демонам.

[3]Раб демонов — (кит.).

Глава 21

Глава 21

Бой окончился, но покоя нам это не принесло. До самой ночи захваченный импань гудел, как растревоженный улей. Одни шарили по фанзам, выискивая провиант и спрятавшихся хунхузов, другие, матерясь, перевязывали раны. А я, чувствуя, как адреналин в жилах постепенно сменяется свинцовой усталостью, начал наводить порядок.

— Ворота! — рявкнул я на бойцов. — Ставьте их обратно! Подпирайте чем угодно — бревнами, телегами, хоть трупами, если надо! Надо восстановить укрепления! Чтобы к ночи эта дыра была закрыта!

По глинобитной стене уже бегали дозорные. Их взгляды цеплялись за каждую кочку, каждый куст в этой чужой маньчжурской степи. Земля будто сама следила за нами, молчала и ждала.

Я машинально оглядел поле, подсчитывая потери — старая военная привычка. Цена победы оказалась тяжелой. В стремительной схватке на пристани и в бешеной перестрелке в узких проулках мы потеряли троих тайпинов, сражавшихся как одержимые, и одного из своих — Осипа, тихого, надежного мужика из каторжанской артели.

Живые пытались навести порядок в этом царстве смерти, а мертвые требовали своего. Ко мне подошел Лян Фу. Его лицо было в копоти и чужой крови.

— Тай-пен, — негромко сказал он. — Мои братья пали. Мы, как и ты, верим в Небесного Отца и хороним по его закону. Но боимся, что их могилы осквернят. Демоны еще рыщут здесь. Духи братьев не обретут покой. Дай нам отнести их подальше и похоронить в тайном месте.

На эту просьбу я не мог отказать.

— Делай, Лян Фу. Они заслуживает покоя. Подберите место понадежнее, чтоб никто не нашел их могилы.

В стороне, в небольшой березовой роще, тайпины устроили свое прощание. Опустили тела в неглубокие могилы и, шепча молитвы, укрыли их землей. Листва тихо шуршала, словно тоже молилась вместе с ними. Простой, но крепкий ритуал. Их братство держалось даже перед лицом смерти на чужбине.

Нам же предстояло позаботиться о теле Осипа. Подойдя к нему, распростертому у причала, я долго смотрел в его на удивление умиротворенное лицо. Тяжело провожать своих людей… И раз уж даже тайпины так беспокоятся о своих покойниках, то мне и подавно стоит принять меры к тому, чтобы вечный сон русского воина никто не тревожил. Позвав Софрона, я приказал:

— Подготовьте Осипа. Обмойте тело, оденьте в чистую рубаху, заверните в рогожу покрепче и грузите в джонку. Он поплывет обратно с лодками.

— Обратно? — удивился Софрон.

— Он погиб за нас, — жестко произнес я. — И я не оставлю его гнить в этой дыре. Его похоронят дома, в русской земле.

Вскоре захваченные джонки были готовы к отплытию. Они должны были привезти «второй эшелон» нашей маленькой армии — нанайцев и казаков. На борту — тело Осипа, мои приказы для тех, кто остался на прииске, и вести о нашей победе. Они отчалили, и вскоре лодки превратились в крошечные точки на широком Амуре. Этот скорбный караван связывал нас с домом тонкой ниткой.

Когда они скрылись в подступающей вечерней дымке, меня накрыло острое чувство одиночества. Мы остались одни. В самом сердце чужой земли. И теперь каждая жизнь, каждый патрон стоили на вес золота.

Я устроил штаб в уцелевшей фанзе приказчика. В воздухе еще висел приторный запах опиума, смешанный с холодным потом страха. Мы вышвырнули шелковые подушки и курительные трубки, проветрили помещение. Затем я приказал притащить на повторный допрос хозяина фанзы.

Приказчика звали Ичень Линь. Его без церемоний приволокли и швырнули на циновку у моих ног. Толстяк трясся, как студень, распластавшись на полу, и смердел страхом сильнее, чем мочой, которая расползлась темным пятном по его халату.

Наконец явился с похорон Лян Фу, и можно было приступить к делу.

— Лян Фу, переводи, — приказал я, усаживаясь на окованный сундук. — И первым делом сообщи этому куску дерьма, что если он хочет жить, то пусть ничего не скрывает!

Допрос не занял много времени. В этот раз не понадобилось даже угрозы пытки: хватило одного моего взгляда, мрачного молчания Лян Фу и воспоминаний о недавней бойне, чтобы приказчик раскололся. Я задавал вопросы один за другим: где, сколько, как. Он лепетал, заикался, плакал, но отвечал подробно.

— Говорит, до главного прииска двести ли, — перевел Лян Фу с таким презрением, будто говорил о дохлой собаке. — На юг, через холмы. Пешком четыре, может, пять дней. Но они так не ходят.

Вспомнив, что один ли — это примерно полверсты, я понял, что нам надо будет преодолеть около ста километров. Не так уж и много, с одной стороны. Но гораздо важнее расстояния —состояние дороги.

— Спроси, как туда обычно добираются. Есть ли дорога или хотя бы тропа?

Ичень заговорил снова, жестикулируя, будто руками хотел выкопать себе спасение.

— У них караван. Арбы, повозки, — перевел Лян Фу. — Все наладил Тулишэнь. Дорога плохая, но проехать можно. На повозках можно за три-четыре дня, если лошадей не жалеть.

— Лошади? — Я прищурился. — У них есть лошади?

Толстяк дернулся, замахал руками, показывая куда-то за стену.

— Там! — выкрикнул он и что-то быстро залопотал.

— За фанзами, — перевел Лян Фу, — в стороне от импаня загоны, сарай для верблюдов, конюшни. Лошади, верблюды для перевалов. Повозки под навесами. Все в исправности!

Я кивнул Мышляеву. Тот исчез, а я дал приказчику десять минут, в течение которых он успел поклясться всеми богами и чертями, что совершенно нам предан и готов служить.

Отправленный на проверку Мышляев скоро вернулся. Его доклад был краток: все так, как и говорил толстяк. За фанзами действительно обнаружились просторные загоны, а под длинным навесом — целый транспортный парк.

Повозки оказались на удивление добротными: на высоких, окованных железом колесах с крепкими осями, покрытыми черным, лоснящимися даже в пыли лаком. Я насчитал восемь грузовых арб. Девятая стояла особняком, щегольская, видать, для самого Тулишэня — красного дерева, с резными бортами, бархатным балдахином, с украшениями из слоновой кости, да еще и на рессорах, обещавших мягкий ход.

Картинка сложилась сразу: не изнурительный пеший марш-бросок, а быстрый конно-колесный рейд. Да и добычу удобней будет вывозить. Наш отряд становился подвижным.

— Значит так, — приказал я Левицкому. — Повозки грузить по полной! Провиант, порох, свинец, все остатки динамита. Раненых — туда же. Бойцов будем подсаживать по очереди: одни идут пешком, другие едут и отдыхают. Так мы дойдем свежие и злые, как черти.

Софрон тут же решил проверить каждую ось, каждую рессору, перебрать всю упряжь. Решили так: три арбы запрячь парой низкорослых, но сильных лошадей. Остальные пять грузовых повозок — верблюдами, они выносливее и неприхотливее. Еще пара лошадей и два верблюда остались в запасе, на случай если кто охромеет в пути. В походе всякое бывает.

Отдав все распоряжения, я вернулся в фанзу и снова уставился на приказчика. Тот втянул голову в плечи, будто хотел спрятаться в своем халате.

— Ты поедешь в первой повозке, — сказал я. — И будешь всю дорогу молиться своим богам, чтобы дорога, что ты покажешь, оказалась правильной!

Пока шла подготовка к походу, я отправился посетить раненых. Когда я вошел в фанзу, превращенную в лазарет, Сафар уже пришел в себя. Он лежал на низкой глинобитной китайской лавке, спокойный и умиротворенный, как будто и не было никакого боя. Выглядел он, однако, плохо: лицо серое, землистое, на скуле чернел огромный синяк. Рядом топтался Тит. Наш великан выглядел потерянным и виноватым, молча, с каким-то остервенением начищая штуцер Сафара.

— Тихо лежи, — прохрипел он, заметив, что Сафар собирается заговорить.

Доктор Овсянников подлетел ко мне сразу. Голос у него дрожал от возмущения и тревоги:

— Владислав Антонович, слава богу, вы здесь! Я категорически запрещаю ему вставать! У него тяжелое сотрясение, кровь из ушей — вы сами видели! Ему нужен полный покой, иначе я не поручусь за его жизнь!

Я молча выслушал. Доктор был прав — по-своему. Он беспокоился о здоровье пациента, исполняя мои собственные указания.

Сафар поднял на меня глаза. В них не было ни боли, ни страха. Только упрямая решимость, такая, что пробирала до дрожи. Он молчал, но я все понял: он пойдет за Тулишеном. И удержать его невозможно.

Я посмотрел на Овсянникова.

— Спасибо, доктор. Дальше я сам. Оставьте нас.

— Но я… как врач…

— Все, что могли, вы сделали. Теперь ответственность на мне.

Он хотел возразить, но встретил взгляд Сафара и махнул рукой. Вышел, всем своим видом показывая, что умывает руки.

Я подошел ближе.

— Доктор прав. Тебе нельзя идти, — сказал я тихо.

Сафар ничего не ответил. Лишь протянул руку, и Тит тут же вложил в нее штуцер.

— Но ты все равно пойдешь, не так ли? — продолжил я за него. И добавил: — Знаешь, я даже не стану тебя останавливать.

Сафар внимательно смотрел на меня, в его узких глазах мелькнуло нечто, похожее на благодарность.

— Только слушай приказ. Поедешь в повозке. Она подрессорена, сильно качать не должно. Когда дойдем, доктор тебя проверит. Если сможешь сражаться — пойдешь в бой. Если нет — нет. С повозки сойдешь только с моего разрешения. Ни шагу пешком! Тит будет следить за этим. Ясно?

Сафар медленно кивнул, сжимая ствол штуцера. Для него это согласие стало единственной уступкой, на какую он был способен. Я вдруг ясно понял: на этом свете воля значит больше, чем плоть. Пока плоть не сдаст окончательно.

Прошло два дня, наполненных трудами и ожиданиями. Импань превратился в натуральную крепость: ворота были не просто починены, но и укреплены контрфорсами, на стенах появились дополнительные бойницы, а дозоры теперь выдвигались на версту вокруг. Ночью горели костры, и часовые перебрасывались гортанными криками на двух разных языках. Ощетинившись сталью, мы врастали в эту чужую, неласковую землю.

На третью ночь, когда над рекой стоял густой туман, дозорный услышал тихий, почти неразличимый плеск. Поднялась тревога, но это оказались не хунхузы. Прибыло наше подкрепление: казаки и нанайцы. Первые лодки без звука ткнулись в обрывистый берег, и из них тотчас же начали сходить наши люди. За лодками шли неуклюжие плоты, на которых перевозили казачьих лошадей.

Переправа тянулась до самого утра. Хуже всего было с лошадьми: казаки, ругаясь вполголоса, затаскивали на скользкие плоты упирающихся коней. Эта ночная переправа через черные воды широченного Амура сама по себе стоила полноценного боя!

На рассвете, когда туман начал таять, я вышел за ворота встречать воинство. Картина открылась сильная. В стороне от моих бойцов и тайпинов стояла бородатая, жилистая ватага — двадцать шесть казаков-добровольцев. Приплыли за фунтом золота, но еще больше — за доброй дракой и разносящейся по станицам славой. Лица у них обветренные, суровые, в глазах — спокойная уверенность людей, родившихся с оружием. Возглавлявший их хорунжий Василий Афанасьев, козыряв, коротко доложил:

— Господин Тарановский, прибыли все, кто подрядился. Отставших и беглых нет! Напротив, лишнее пополнение имеем. Уж не знаю, ругать нас будете или как…

И Афанасьев указал в сторону «пополнения». Это оказались четверо мужиков из Куриловки: два молодых, плечистых парня и два мужика в возрасте.

— Вы чего сюда приперлись? — сурово спросил я, оглядывая их с ног до головы. — Вам же сказали дома сидеть. Деревню сторожить и прииск! А вы чего?

Услышав мой суровый рык, мужики сняли шапки и, старательно изобразив на физиономиях простодушно-виноватое выражение, отвесили земной поклон.

— Негоже, Владислав Антонович, — сказал их старший, снимая шапку. Голос у него был густой, басовитый. — Пока казачки золото гребут, нам что, в стороне сидеть? Мы тоже удаль свою показать хотим.

Ну что ты будешь делать с этими людьми? Ясное дело, не утерпели, услышав про грядущую добычу и награду. Не понимаю я таких вещей: по мне, если поступил приказ сидеть дома в обороне, то надо сидеть дома и крепить оборону. А эти гражданские вечно порют какую-то отсебятину…

— Ну вот что, — суровым тоном заявил я. — С собой я вас не возьму. Мне лишние трупы на совести ни к чему. Мы там не в бирюльки будем играть, там люди с опытом надобны. А раз уж вы сюда приперлись — будете паромщиками на Амуре.

Услышав отказ, мужики заметно огорчились.

— Да как же так? — снова кланяясь, спросил один из тех, что постарше. — Вон, даже баб берете, — тут он махнул рукой в сторону двух нанаек, жен Тита и Софрона, как раз сходивших с последней джонки, — а нами брезгуете? Не по-людски это, инородцам деньгу́давать, а своего брата-русака в отставку посылать!

— Ты давай за меня тут не командуй! Бабы у нас по лекарской части, доктору помогать будут. А нанайцы забесплатно идут, ради мести, а не за деньги. Последний раз говорю: вы все — в транспорт идете, на подвоз. И без разговорчиков мне тут!

Мужики недовольно поворчали, но делать было нечего.

Затем я подошел к нанайцам, стоявшим во главе с молодым Аодяном чуть поодаль, особняком. Сорок девять охотников из нескольких пострадавших от хунхузов стойбищ не шумели, даже лишний раз не двигались, будто став частью рассветного берега. С ними приехали двое китайцев, бывших рабов с прииска Тулишэня и наших будущих проводников. Они озирались по сторонам, показывая друг другу на следы крови на помосте причала, негромко переговаривались, и их глаза горели тихой, упрямой ненавистью. В случае, если тулишеновский приказчик вдруг заартачится, у нас есть на кого положиться.

На следующий день поутру все было готово к выступлению. Я оглядел свою армию. Почти сто восемьдесят стволов, луков и копий. Бойцы Мышляева — жесткие профессионалы. Каторжане — отчаянные, битые жизнью мужики. Тайпины — фанатики, идущие в поход как на священную войну. Казаки — лучшие вояки пограничья. Нанайцы — охотники, знающие тайгу лучше, чем я свои ладони. Это была уже не шайка беглецов. Это было войско — пусть разношерстное, разноголосое, но связанное одной целью, ведомое одной волей.

С первыми лучами солнца, едва тронувшими восток бледной акварельной краской, лагерь ожил. Без криков, без суеты — каждый знал свое место. Скрипели колеса арб: тайпины споро грузили мешки и бочонки. Казаки проверяли подпруги на своих низкорослых, жилистых лошадях. Люди Мышляева молча разбирали патроны и набивали сумки до отказа.

Основу каравана составили восемь крепких трофейных арб. В первой, под надзором Софрона и одного из тайпинов, трясся наш проводник Ичень Линь. Его привязали к скамье, оставив свободу только для того, чтобы показывать дорогу. В следующих повозках ехали раненые. Тит осторожно, будто ребенка, усадил Сафара в нарядную повозку Тулишена и укрыл его от утренней прохлады тулупом. Сафар молчал, лицо каменное, но я знал — внутри он сейчас торжествует. Наконец-то мы наносим удар в логово зверя!

Перед отправлением я еще раз собрал командиров и коротко, без лишних слов, раздал указания. Дисциплина. Бдительность. Вперед не лезть, от колонны не отставать. Если засада — повозки в круг, держаться до конца.

Вскоре колонна вытянулась за ворота импаня и медленно поползла на юг. Впереди, за полверсты, ушел конный дозор — десяток казаков вместе с нанайцами Аодяна. Они растворились в утренней дымке, став нашими глазами и ушами.

По бокам и в арьергарде шли пешие колонны — мышляевцы, каторжане, тайпины. Мы двигались в глубь чужой земли, и над нами, как колокол, звенела неподвижная тишина. Поднималась густая желтая пыль, мы глотали ее вместе с напряжением, которое становилось все плотнее, тяжелее. Скрип арб, мерный топот сотен ног, редкое ржание лошадей создавали музыкальное сопровождение нашего похода.

Глава 22

Глава 22

Стоило нам покинуть берег Амура, суровая природа сменилась иным, до странности непривычным пейзажем. Мы ожидали увидеть буреломы, но вместо этого шли по холмистой, плодородной равнине, где стояла такая высокая трава, что человек скрывался в ней почти целиком. Только на видимом нами пространстве можно было заготовить сена на целую губернию, но рук, способных взяться за косу, нигде не было видно. Роскошные рощи, состоявшие из раскидистых орехов, черных берез и могучих, тенистых дубов, встречались то тут, то там, обещая прохладу и отдых, но под их сенью никто не благоденствовал.

Мои люди по-разному реагировали на увиденное. Привыкшие к пологу леса нанайцы беспокойно переглядывались. Забайкальцы из числа бойцов, набранных Мышляевым, громко сравнивали пейзаж со своей родиной, находя много сходства с привычными им равнинами. Но больше всего здесь понравилось казакам.

— Благодатный край, — пробасил один из старых станичников, ехавший рядом со мной. — Вишь, трава-то какая! Спрячь тут хоть целый полк, до второго пришествия никто не найдет.

— Вот именно! — строго заметил я. — В этой траве нас может поджидать засада. Чего зеваете? Высылайте вперед дозоры!

Услышав мой суровый тон, хорунжий Афанасьев тут же дал приказ своим «орлам», и полдюжины амурцев, дав шенкелей лошадям, исчезли в густой траве. Лишь колыхания верхушек давали понять, что в траве кто-то движется — настолько она была высока.

Китайцы, шедшие за повозками, поглядывая по сторонам, оживленно о чем-то переговаривались, причем их лица и жесты попеременно выражали то восторг, то досаду. Лян Фу, шедший во главе колонны своих тайпинов, все больше молчал, но его лицо, обычно непроницаемое, было мрачнее тучи.

— О чем говорят твои люди, Лян Фу? — подъезжая ближе, спросил я его на привале.

— Эта земля могла бы прокормить десять тысяч голодающих в моей провинции, — глухо ответил он. — А досталась демонам. Маньчжуры запрещают нам селиться в этих местах.

Он поднял с земли сухую ветку и начертил на пыльной дороге длинную, извилистую линию.

— Они говорят, что эта земля священна. Что это их родина, колыбель их династии. И чтобы мы, ханьцы, не оскверняли ее, они построили Ивовую изгородь.

— Изгородь? — переспросил я. — От кого нужна изгородь посреди голой степи?

— От нас — подданных Сына Неба. И не просто изгородь, тай-пен. Это целая стена. — Он ткнул веткой в землю. — Рвы и валы тянутся на сотни ли, а по гребням валов в три ряда посажены ивы. Их ветви сплетаются так туго, что и зверь не пролезет. Через каждые сто ли ворота, заставы, солдаты. Чтобы пройти через ворота, нужен особый пропуск.

— А если без пропуска? — спросил Левицкий, с интересом слушавший этот разговор.

На лице Лян Фу мелькнула гримаса, полная застарелой ненависти.

— Тому, кого поймают на заставе, сто ударов бамбуковой палкой. Если ты собирал здесь женьшень или бил соболя — наденут на шею тяжелую колодку-цанъюэ на два месяца, а после отправят в ссылку или в солдаты на границу, в самую гнилую дыру. А если маньчжуры решат, что ты зачинщик, то приговор один — ожидание казни через удушение.

Он выпрямился, и в его голосе зазвенела сталь.

— Они запрещают нам пахать эту землю, которая могла бы спасти от голодной смерти наших детей. Запрещают под страхом смерти. А сами отдают ее на разграбление вот этим яо [1], этим бандитам, которые служат им. Вот против этого мы и поднялись.

С полудня следующего дня пейзаж снова начал меняться. Первым признаком приближения к жилью стали возделанные поля — бескрайние, уходящие до самого горизонта посадки.

Сперва мы въехали в заросли гаоляна. Высокие, в полтора человеческих роста, толстые стебли с широкими, как у кукурузы, листьями, венчались густыми, красновато-бурыми метелками. Поле стояло стеной, густой и непроглядной, и дорога, прорезая его, казалась узким коридором.

— Из него делают почти все, Да-бань, — пояснил мне Лян Фу, когда я спросил, что это. — Зерно идет в пищу. Стеблями топят печи. Из них же плетут циновки, крыши для фанз и даже заборы. А еще… — он поморщился, — гонят крепкую и вонючую водку, которую очень любят эти самые яо.

За полями гаоляна пошли низкорослые посевы чумизы. Ее тяжелые, изогнутые колосья, похожие на лисьи хвосты, клонились к самой земле под тяжестью зерна.

— Ишь ты, каша заморская, — с любопытством протянул Софрон, срывая один из колосьев и растирая зернышки в мозолистой ладони. — Так вот как растет эта «чумиза», которой мы уже третий год пробавляемся… На пшенку нашу чем-то похожа!

— Похожа-то похожа, а все равно не то, — сплюнув, отозвался один из казаков, прожевав несколько зерен. — Пустая она какая-то, безвкусная. Лучше нашей гречки, видать, на всем белом свете ничего нет!

К исходу второго дня пути сама земля объявила, что легкая дорога кончилась. Мягкие, пологие холмы и равнина уступили место твердой, каменистой почве, дававшей под конскими копытами клубы мелкой, хрустевшей на зубах пыли. Воздух стал суше и заметно холоднее, а на горизонте проступили коричнево-серые острозубые силуэты отрогов Большого Хингана. Ну что ж, похоже, мы приближаемся к цели. «Прогулка» по опустевшему раю закончилась, начиналась охота в горах.

На привале, пока люди разводили костры и поили лошадей, а по лагерю плыл густой запах сытного варева, я приказал снова привести ко мне приказчика. Его подтащили к моему огню, вокруг которого уже собрался весь штаб: Левицкий, Мышляев, Софрон, Лян Фу, казачий хорунжий. Подошел и выздоравливавший Сафар. Ичень Линь все в том же зассанном халате рухнул на колени, не смея поднять глаз от земли.

— Переводи ему, Лян Фу, — начал я спокойно, но так, чтобы толстяк почувствовал в моем голосе скрытую угрозу. — Скажи ему, что я покупаю его жизнь. Цена — честный рассказ о том, что ждет нас впереди. Пусть без утайки расскажет про прииск Тулишена — далеко ли он, каковы подъездные пути, охрана, сколько там работников, — все, что имеет значение!

То и дело бросая на нас затравленные взгляды, Ичень Линь заговорил — быстро, сбивчиво, захлебываясь словами.

— Тай-пен, он говорит, дорога для арб почти кончилась, — ровным голосом переводил Лян Фу. — Еще десять-двенадцать ли по горной дороге, и она упрется в селение Силинцзы. Дальше к приискам — только козьи тропы, где и двоим не разойтись.

— Что за селение? — уточнил я.

И тут выяснилось самое интересное: этот самый Силинцзы оказался не просто какой-то горной деревушкой или простым перевалочным пунктом.

— Это его гнездо. — Лян Фу на мгновение запнулся, подбирая русское слово. — Не деревня — крепость. Его главная база. Там постоянно стоит хороший отряд, не меньше двух сотен бойцов.

Вокруг костра разом стихли разговоры. Левицкий медленно выпрямился, Мышляев, побледнев, отложил в сторону только раскуренную трубку. Двести штыков или, вернее, мечей — это больше, чем весь наш отряд. А если учесть, что они у себя дома, то… То дело становилось до крайности опасным.

— Оттуда, — продолжал Лян Фу, переводя испуганный шепот приказчика, — они ходят охранять прииски.

— Погоди, погоди! — остановил его Левицкий. — Уж не хочешь ли ты сказать, что прииск там не один?

Лян Фу перевел вопрос, и приказчик снова что-то торопливо залопотал, поминутно складывая умоляющим жестом пухлые руки.

— У Тулишэня их много, — мрачнея, подтвердил Лян Фу. — Целая россыпь по горам. Силинцзы — их столица. И сам Тулишэнь… сейчас он должен быть там, в Силинцзы. Обычно он живет в большом доме, ямэне. Оттуда и ездит по делам, то на реку Черного дракона, то еще куда.

В глазах Сафара блеснул холодный огонь.

— Ты уверен? — прошипел он, хватая приказчика за горло.

— Сафар, оставь его! Он и так еле жив от страха! — мягко урезонил я своего сотоварища.

— Да, великий тай-пен, он должен быть здесь! — трепеща и униженно кланяясь, прокричал Ичень Линь. — Летом господин Тулишен большую часть времени живет в своем доме в Силинцзы. Зимой, бывает, уезжает в Харбин, Мукден или даже в Бейпин. Но сейчас лето…

Сафар издал торжествующий рык — похоже, он сейчас был настроен убивать врагов, а не считать их. Мы же с Левицким и Мышляевым встревоженно переглянулись. Картина мира резко поменялась, причем совсем не в лучшую сторону. Мы шли на прииск с полусонной охраной, а пришли на целое гнездо приисков, овладеть которыми можно было, лишь взяв штурмом укрепленную столицу целого разбойничьего государства, во главе которого стоял местный хунхузский князь.

— Он сказал еще кое-что, — добавил Лян Фу в наступившей тишине. — Он говорит, дорога до Силинцзы сейчас оживленная. Торговцы и крестьяне везут в селение припасы. Они могут предупредить их!

Левицкий покачал головой, глядя в огонь, Мышляев мрачно крякнул. Эта деталь могла обрушить наш первоначальный план. Любой торговец, увидевший нашу колонну, мог попросту испугаться и быстрее ветра примчаться в Силинцзы. И наш единственный козырь, эффект внезапности, будет утерян.

— Значит так… — Я медленно поднялся, и все взгляды обратились ко мне. — Планы меняется. Хорунжий!

Василий Афанасьев вскинул голову.

— Твоим людям и нанайцам — уйти в головной дозор. Всех, кто движется нам навстречу — брать живьем. Тихо, без шума. Связывать, рты кляпом, и в кусты. Ни одна душа не должна донести о нашем движении. Ясно?

— Так точно, господин Тарановский.

— Последние десять верст пройдем ночью, в полной тишине. Атакуем на рассвете.

Я обвел взглядом потемневшие лица своих командиров.

— Но и посмотреть на эту крепость надобно. Левицкий, Мышляев, Лян Фу, седлайте коней. И ты, — я ткнул пальцем в дрожащего приказчика, — поедешь с нами. Покажешь дорогу. Проведем разведку, пока еще не село солнце.

Оставив основной отряд в лощине под командованием Софрона, мы выехали налегке. Сафар для верности накинул на шею приказчика петлю, а второй конец веревки небрежно намотал на кулак. Малейшая попытка закричать или бежать стала бы для толстяка последней.

Дорога петляла между каменистых склонов, и вскоре нам пришлось спешиться. Действительно, по пути нам попадались повозки торговцев, но несколько всадников в странной одежде не вызвали их испуга. Конечно, они тоже могут донести, но я надеялся, что хорунжий и его казаки, устроившие на дороге засаду, смогут перехватить их. Дальнейший путь лежал на вершину ближайшей сопки, откуда, по словам Ичень Линя, селение было видно как на ладони.

Привязав коней к иве, мы начали карабкаться по каменистому, осыпающемуся склону. Подъем стал для приказчика настоящей пыткой. Он цеплялся за камни и кусты пухлыми, белыми пальцами, скользил на осыпях, его шелковый халат превращался в лохмотья на цепких ветках дикой жимолости. Он пыхтел, как пробитый кузнечный мех, по лицу градом катился пот, смешиваясь с грязью и слезами ужаса. Но каждый раз, когда толстяк собирался присесть отдохнуть, Мышляев доставал револьвер, и пленник, бледнея и трясясь от ужаса, продолжал путь.

К вершине он вполз на четвереньках и обессиленно рухнул у моих ног, сотрясаясь от рыданий.

Но нам было не до него. С высоты Силинцзы лежал перед нами в уютной горной долине. Выглядело все это как настоящая природная крепость. С двух сторон его подпирали отвесные скальные отроги, непроходимые даже для козы. С двух других, самых уязвимых, он был опоясан крепкой глинобитной стеной с бойницами и зубцами.

— Крепкий орешек, — процедил сквозь зубы Мышляев, не отрываясь от подзорной трубы.

Ичень Линь, чуть отдышавшись, начал тыкать дрожащим пальцем.

— Вон, большой, с красной черепицей — ямэнь! — переводил Лян Фу его полузадушенный лепет. — Там господин Тулишэнь. Длинные строения — казармы. Охрана вся там. Вон там — амбары. У стены — арсенал…

Мы смотрели с вершины на этот засыпающий маньчжурский городок, и каждый из нас видел одно и то же, но думал о своем. Я смотрел на крепость и мысленно раскладывал ее на части. Штурмовать стены — это самоубийство, проломить их не в наших силах. Пожалуй, даже для современной артиллерии это было бы непростой задачей. Но вот массивные, деревянные ворота, несомненно, были самым слабым местом. Почти такие же ворота мы взорвали неделю назад. Отчего бы не повторить успех?

— Владимир Александрович, — спросил я Левицкого, — сколько динамита у нас осталось?

Тот быстро прикинул что-то в уме.

— Должно быть еще восемнадцать или девятнадцать шашек!

— Как полагаешь, хватит их, чтобы взорвать эти ворота?

— Не знаю, Серж. Надо посмотреть!

Левицкий и Мышялев долго и внимательно изучали ворота, передавая друг другу подзорную трубу.

Под вечер одетый в синюю куртку стражник с гуаньдао закрыл ворота, но сам «на часах» не остался, доверив ночную охрану города одному лишь засову. Большая ошибка…

— Думаю, что хватит, — наконец произнес Левицкий, отрываясь от оптического прибора. — Только придется потратить весь динамит.

Услышав это, я призадумался. Тратить весь динамит на ворота мне очень не хотелось. Неизвестно, как будет складываться бой внутри города — наверняка там бы тоже пригодилось несколько шашек. А то может получиться так, что ворота мы взорвем, в город войдем, но внутри него нас постигнет неудача.

Что же делать? Попытаться взорвать ворота половиной динамита? Но, если ворота устоят, штурм окончится провалом, а второй раз ворота уже не взорвать. Как говорится, нельзя перепрыгнуть пропасть в два приема.

Всю дорогу до нашего лагеря я размышлял, как поступить. Оба варианта подрыва казались одинаково рискованными. И лишь на рассвете, перебрав все варианты, когда мои бойцы уже стояли, готовые броситься на штурм, я принял окончательное решение.

[1] Демонам (кит.).

Глава 23

Глава 23

Мои командиры собрались вокруг костра, сложенного из сухих, как порох, ивовых ветвей.

— Делать нечего — нужно взрывать ворота. Поставить заряд прямо там, где у них засов, — уверенно произнес Левицкий, не отрывая взгляда от пылающих в костре ветвей. На Амуре получилось — значит, и здесь выйдет.

— Верно говоришь, вашблгородь! — поддержал его Тит. — Сколько мы тогда дунамиту-то взорвали? Шашек десять? Аль одиннадцать? Ну вот, и здесь, значится, так же надо поступить! Заложим туда шашек десять, не меньше. Разнесет в щепки!

— Десять не хватит, — проворчал Софрон, всегда предпочитавший перестраховаться. — Глина и земля силу у взрыва сожрут. Да и воротина здесь покрепче будет, чем там. Надо бить по самой створке, проламывать ее. А это все пятнадцать шашек извести надо, если не больше. Весь наш запас, получается!

Начался долгий спор наших горе-саперов. Я слушал их и молча качал головой. Вчера еще не слышали о такой штуке, как динамит, а теперь корчат из себя экспертов-взрывотехников… Нет, весь динамит нам гробить нельзя. Обязательно надо сохранить шашек пять-шесть, чтобы действовать внутри города. Те же ворота в ямэнь взорвать — наверняка их нам так просто не откроют… Нет, тут надо подойти по-иному.

— Ну а ты, Курила, что скажешь? — устав от бесплодного спора, наконец спросил меня Тит. — Как ворота взрывать будем? Кто прав из нас? Ты главный, тебе решать!

— Вы оба неправы, — сказал я тихо. Все удивленно замолкли.

Я опустился на корточки и кончиком ножа начертил на клочке утоптанной земли грубую схему ворот.

— Смотрите сюда. Вот створки — толстые, окованные железом. Они специально предназначены, чтобы держать удары тарана. Бить по ним — все равно что лбом стену прошибать. Вот засов. Допустим, мы его вырвем. Что будет? Створки завалятся внутрь и намертво заклинят проход.

Я провел ножом еще одну линию, соединив два вертикальных столба сверху.

— А вот тут их слабое место. Верхняя балка. Притолока. Видите, над ней крыша воротного портала? Это их и погубит…

Левицкий и Софрон непонимающе переглянулись.

— Это замкнутое пространство, — продолжал я, на миг вспоминая, как примерно так же сержант-инструктор объяснял нам на пальцах действие взрывной волны. — Если мы заложим заряд не у земли, где сила взрыва утонет в глине, а вот сюда, на балку, под самую крышу, взрывная волна, запертая в этом каменном мешке, превратится в настоящий молот. Она ударит вверх, в стороны и, отразившись, обрушится вниз всей своей яростью. Она не просто сломает балку. Она уничтожит всю конструкцию. Створки рухнут, а сверху на головы стражи обрушится шквал из огня, кусков черепицы и пылающих щепок.

Я поднял глаза. На их лицах, обожженных ветром, было написано изумление, смешанное с прозрением.

— И на это, — заключил я, — нам хватит восьми шашек динамита. Экономия, господа!

— Дьявольская хитрость, — восхищенно пробормотал Левицкий, с уважением глядя на мой чертеж.

— Это не хитрость. — Я стер схему сапогом. — Это опыт.

План утвердился без единого возражения.

— Значит так, — разборчиво, твердым тоном объяснил я диспозицию предстоящего боя. — На рассвете занимаем исходные позиции. Устраняем выстрелами стражу, казаки будут стрелять, а там и ворота взрываем. После взрыва казаки прямо на конях врываются в пролом и скачут в центр городка. Ваша задача — блокировать ямэнь и казарму, не позволить хунхузам разбежаться по городу, — обратился я к хорунжему. — За вами мы. Обеспечим удержание ворот, будем вгрызаться в первые дома, чтобы захватить плацдарм. Лян Фу, твои люди идут следом за казаками. Будете давить их главные силы, прочесывать кварталы — вам это проще всего, вы хоть немного понимаете местное наречие. Нанайцы Аодяна — резерв. Ударим ими там, где будет туже всего. Вопросы?

Вопросов не было. Костер быстро, без углей, прогорал прямо в пепел. В ночной тишине мы разошлись готовиться к штурму, и каждый из нас уже вел в мыслях свой бой.

Спать нам сегодня не довелось. Недолгие сборы — и вот уже отряд выдвигается навстречу неизвестности. В предрассветных сумерках мы приближались к городу, стараясь не шуметь. Особенно ловко это получалось у нанайцев — их ноги ступали по земле бесшумно, будто они были не людьми, а тенями. Ничего не подозревающий городок спал. Лишь на воротной башне тускло мерцал одинокий фонарь, выхватывая из темноты фигуру сонного часового.

— Хорунжий, начинаем! — прошептал я, и два казака вскинули ружья.

Рядом со мной появилось широкое лицо Сафара. Он знаком попросил разрешения выстрелить по часовому.

— Стреляй, Сафарка! — разрешил я. — Но потом держись в стороне. Не выздоровел ты еще для боя.

Башкир нервным движением закинул назад прядь волос, мешавшую целиться, и приложился к ложу своей дальнобойной тулки.

С разных сторон сухо щелкнули два штуцера, громыхнул ствол Сафара. Часовой на башне дернулся, будто наткнувшись на невидимую стену, и беззвучно рухнул вниз, за гребень стены. Казачьи стрелки взяли под прицел бойницы.

— Пора. — Я кивнул Титу.

Мы вдвоем, пригибаясь к самой земле, рванулись через открытое пространство. За спиной — тяжелая связка из восьми «драконьих зубов». Тит нес короткую, наспех сколоченную лестницу. Сердце билось не в груди, а в самом горле, и каждый шорох собственных шагов отдавался в ушах оглушительным грохотом.

У ворот мы вжались в шершавые, холодные доски. Тит торопливо приставил лестницу, и я со всех сил рванул наверх. Установил смертоносный узел на массивную поперечную балку, прямо под крышей портала. Теперь — запал. Пальцы, онемевшие от напряжения, казалось, превратились в чужие деревяшки, но я взял себя в руки и заставил сделать то, что нужно.

Короткий, скребущий звук — и запал ответил змеиным шипением, плюнув снопом тусклых искр. У нас пять секунд, чтобы свалить отсюда!

— Уходим!

Мы кубарем скатились вниз. Нет, мы не бежали — мы летели, распластываясь над землей, ныряя за спасительный выступ скалы. Я успел зажать уши и открыть рот за мгновение до того, как наша бомба грохнула на перекладине ворот.

Сначала слепящая вспышка, вырвавшая мир из серости. И лишь потом — удар. Тяжелый, утробный толчок, прошедший сквозь землю и ударивший в самые кости, встряхнул нас. Черт, я, наверное, никогда к этому не привыкну! Воротная башня, подброшенная чудовищной силой, на миг зависла в воздухе и рухнула внутрь, поднимая столб удушливой пыли.

Прекрасно! Проход открыт!

Тит рванул было вперед, но я удержал его за рубаху.

— Погоди, пока не лезь! Сейчас казаки поскачут. Затопчут тебя!

Но когда дым начал редеть, ледяной холод пополз по моей спине. Произошло то, чего я не учел: массивные, окованные железом створки, сорванные с петель и чудовищно искореженные, не разлетелись в щепки! Они рухнули плашмя, одна на другую, намертво заклинив собой весь проем. На месте ворот вырос неприступный бастион из перекрученного дерева, железа и обломков башни.

— В атаку! — уже ревел хорунжий Афанасьев. Его казаки, готовые ринуться в пролом, с гиканьем рванулись было вперед, но тут же в замешательстве осадили коней. Проскакать через этот хаос было невозможно.

И в этот самый миг городок взорвался яростью. Со стен, из уцелевших бойниц и окон ближайших фанз на нас обрушился ливень свинца. Пронзительно завыли сигнальные рога. В Силинцзы поднялась тревога.

Мой идеальный, выверенный до миллиметра инженерный план, моя гордость, только что рассыпался в прах. Вместо стремительного рейда нас ждала кровавая, вязкая бойня у заваленных ворот.

Казаки, спешившись, тут же открыли ответный огонь, укрываясь за камнями. Их яростная пальба сковала хунхузов у пролома, но было ясно — это временно. Мы потеряли главный козырь — стремительность. Каждый миг промедления давал врагу время опомниться, занять оборону по всему городу, и тогда мы увязли бы в этой мясорубке надолго, теряя людей одного за другим.

Мне остро требовался новый план. И немедленно. Но плана не было — зато был динамит…

— Тит, Софрон, за мной! — проревел я, выхватывая из сумы две шашки. — Закидаем их к чертям!

Пока казаки и мышляевцы, припав к земле, огрызались частым огнем, не давая хунхузам поднять головы, мы втроем подбежали к самому краю завала. Свинцовые осы запели вокруг, высекая искры из камней. Укрывшись за обломками, хунхузы поливали нас огнем.

— Разбегайтесь! — крикнул я, поджигая запалы.

Две шашки, брошенные поверх искореженных бревен, разорвались прямо в гуще засевших там врагов. На мгновение все потонуло в грохоте, дыме и криках. Этой короткой, страшной передышки нам должно было хватить.

— Расчищать! Живо! — скомандовал я, и мы с подбежавшими каторжанами навалились на завал.

Тесаные бревна, изломанные взрывом и переплетенные со скрученным железом, не поддавались. Драгоценные секунды уходили… Но тут началось нечто невообразимое. Пока мы тщетно пытались раскачать массивную балку, Тит, казалось, впал в боевое безумие.

Издав рев, которому мог бы позавидовать раненый медведь, он буквально набросился на обломки ворот. Его исполинская сила, которую он до этого словно сдерживал, вырвалась наружу. Он в одиночку, вцепившись в занозистое, обожженное бревно своими ручищами-крюками, вырвал его из завала и швырнул в сторону так, будто это было простое полено. Мускулы на его спине вздувались каменными буграми, на лбу выступили багровые вены.

Остальные бойцы на миг замерли, ошеломленные, а затем, вдохновленные этим первобытным зрелищем, навалились на завал с удвоенной, звериной силой.

Удары сердца отсчитывали секунды, грохот выстрелов не давал говорить. Еще несколько мгновений, еще усилие, пропитанное дымом и потом, и вот тяжеленая створка ворот упала плашмя на землю. Узкий проход для конницы был свободен. Я обернулся к хорунжему Афанасьеву. Он и его казаки уже гарцевали на конях, нетерпеливо ржавших и переминавшихся с ноги на ногу.

— Давай, хорунжий! Казаки, вперед! Ваш выход!

С диким, рвущим душу гиканьем и свистом казачья лава, сверкая обнаженными шашками, хлынула в пробитую нами брешь. Живая река из стали, конского пота и ярости, несущая на своих клинках смерть и ужас, ворвалась в Силинцзы, несясь по пыльным улочкам к его центру.

— Теперь! — Я повернулся к Софрону. — За мной!

Воспользовавшись замешательством врага, мы наконец рванулись вперед. Карабкались через искореженные бревна, цепляясь за острые обломки, перелезая через сгрудившиеся возле ворот повозки, в то время как пули продолжали щелкать вокруг. Тит, первым прорвавшийся через завал, тут же швырнул в ближайшую фанзу «драконий зуб». Взрыв, крики — и мы уже внутри, врываемся в горький пороховой дым.

Бой перешел в самую грязную свою стадию.

Улицы Силинцзы превратились в лабиринт, где за каждым углом ждала смерть. Мы зачищали город, дом за домом. Вышибали двери ногами, всаживали в упор заряды из револьверов, работали прикладами и ножами. С крыш и со стены нас прикрывали нанайцы, не давая хунхузам поднять головы. Лавина нашего штурма, остановленная на мгновение, снова набирала свою сокрушительную, неостановимую мощь. Тайпины, синим потоком ворвавшиеся нам вслед, бросались на хунхузов врукопашную, размахивая мечами-дао. К счастью, несмотря на одинаковую одежду, отличить «наших» китайцев от «не наших» было несложно — хунхузы, как и все маньчжуры, носили косы и брили переднюю часть головы. Этот обычай, подчеркивающий приверженность династии Цин, с презрением отвергался тайпинами, носившими обычные короткие прически.

К полудню мы пробились к центру городка. Улицы были завалены трупами, в воздухе стоял густой чад от горящих фанз. Но продвижение нашего отряда уперлось в три главных очага сопротивления: массивный, похожий на крепость ямэнь Тулишэня, длинное здание казарм, из окон которого огрызались выстрелами, и наскоро возведенную баррикаду на рыночной площади.

Именно эта баррикада из опрокинутых телег, ящиков и мешков с рисом оказалась самой крепкой занозой. Оттуда вели плотный и точный огонь, который прижал к земле наших бойцов. Хорунжий Афанасьев, кипя от ярости, дважды поднимал своих казаков в атаку, но оба раза они, матерясь, откатывались назад.

— Так мы их до вечера не выкурим, — глухо произнес я, наблюдая за перестрелкой. — Будем действовать по-другому.

Я подозвал к себе Лян Фу и Софрона. План был прост и жесток.

— Лян Фу, твои люди — в лоб, — приказал я. — Но не лезьте напролом. Ваша задача — связать их боем. Завалите их огнем, орите погромче, отвлеките, чтобы они не могли и головы поднять.

Лицо тайпина осталось бесстрастным, но в глазах мелькнул хищный огонек.

— Софрон, на тебе соседний дом. — Я указал на фанзу, примыкавшую к баррикаде с фланга. — Возьми ребят и пару бочонков масла. Подпалите эту халабуду. Пусть им станет жарко. А я пойду введу в дело наш «резерв».

Софрон ухмыльнулся, поняв маневр.

Я же бросился к взорванным воротам, где дожидался команды отряд нанайцев.

— Аодян! — проревел я, перекрикивая грохот боя. — На стену!

Молодой вождь нанайцев, который со своими людьми до этого момента находился в резерве, тут же оказался рядом. В его глазах не было ни страха, ни растерянности — только напряженное ожидание приказа.

— Лестницу сюда! — крикнул я. — Аодян, твои люди — лучшие охотники. Покажите им, что такое меткая стрельба! Зачистить стену, двигаться по гребню, бить их сверху, как дичь!

Это был единственный верный ход. Если нельзя пробить оборону в лоб, надо зайти ей во фланг и ударить в спину. Нанайцы, бесшумные и быстрые, как лесные духи, подтащили к стене оставленную нами лестницу. Пока основные силы вели яростную перестрелку у ворот, приковывая к себе все внимание хунхузов, отряд Аодяна уже карабкался наверх.

Первый взобравшийся на стену тут же выстрелил из штуцера, снимая вражеского стрелка, затем подал руку следующему. Через минуту все сорок девять воинов были наверху. Они рассыпались по гребню стены, и ход боя мгновенно переломился. Точные, смертоносные выстрелы охотников, бивших сверху, из укрытий, начали выкашивать хунхузов, засевших в ближайших к воротам домах. Враги, до этого уверенно поливавшие нас свинцом, вдруг стали кричать, падать, пытаться укрыться от огня, бившего им в спины и головы.

Тем временем началась атака на импровизированную баррикаду хунхузов. Тайпины открыли ураганный, хоть и не слишком прицельный огонь, сопровождая его оглушительным, яростным ревом «Ша яо!».

Все внимание хунхузов за баррикадой было приковано к этому живому морю, грозившему их вот-вот захлестнуть.

В этот самый момент на крышах домов, окружавших площадь, появились темные, бесшумные фигуры. Это были нанайцы Аодяна, обошедшие половину города по гребню стены. Они заняли идеальные позиции. Первые же их выстрелы посеяли в рядах врага панику. Хунхузы, до этого чувствовавшие себя в безопасности за укрытием, вдруг начали падать один за другим с пробитыми головами.

И тут с фланга потянуло едким дымом. Софрон сделал свое дело — соседняя с баррикадой фанза занялась, и языки пламени уже перекидывались на первую телегу. Огонь с фронта, смерть с небес и пламя сбоку — это оказалось слишком. Строй оборонявшихся дрогнул. Несколько хунхузов попытались бежать, и это стало началом конца.

Баррикада рухнула. Тех, кто не сгорел и не был убит пулей с крыши, добили в короткой и безжалостной рукопашной схватке тайпины, хлынувшие на площадь.

С падением баррикады сопротивление стало очаговым. Казармы, оказавшись в полном окружении, продержались недолго. После того как Софрон со своими каторжанами методично забросал окна тремя «драконьими зубами», оттуда раздался лишь один протяжный вопль ужаса, и все стихло.

Оставался только ямэнь — роскошное, украшенное резьбой здание, возвышавшееся над невысокими фанзами, — последнее гнездо, резиденция Тулишэня. И мы ударили по нему всей своей мощью. Очередная шашка, заброшенная Титом, вынесла массивные резные ворота вместе с частью стены. Но, когда дым рассеялся, из дымящегося пролома выскочила последняя группа хунхузов — человек пять, одетых в шелка. Похоже, это была личная гвардия этой сволочи, Тулишена.

Очевидно, понимая, что им не уйти, их одноглазый главарь со шрамом через все лицо сделал отчаянный ход. Они ворвались в боковую пристройку, откуда тотчас же донеслись женские визги. Через мгновение они снова вышли во двор, прикрываясь тремя перепуганными до смерти женщинами в богатых, расшитых шелками одеждах. Кажется, это были то ли жены, то ли наложницы купца.

— Стоять! Не стрелять! — проревел я, и бой, кипевший секунду назад, замер.

Хунхузы, держа у горла своих пленниц острые кинжалы, медленно пятились к выходу. Время будто застыло. Я лихорадочно искал выход, но его не было. Любая мощь здесь бессильна. Требовалась точность хирурга. Рядом со мной, тяжело дыша, встал Мышляев.

— Александр Васильевич, — тихо сказал я, не сводя глаз с врага. — Дело тонкое. Боюсь, это по вашей части, господин бретер.

Я увидел, как тень пробежала по его лицу, как оно на миг стало бледным. Одно дело — элегантный поединок, и совсем другое — грязная бойня, где цена промаха — женская жизнь.

Справится ли?

Мышляев молча кивнул. Он медленно, как будто в гипнотическом сне, поднял свой револьвер. Рука не дрожала. Он не целился, нет — он будто сросся с оружием, становясь его продолжением. Его взгляд напряженно ловил малейшее колебание врагов, выжидая того единственного верного удара сердца, когда нужно будет нажать на спуск.

И этот миг настал. Один из хунхузов, пятясь, на долю секунды оглянулся.

Три выстрела подряд грохнули быстрее, чем можно сделать один вдох. Мышляев стрелял быстро и безжалостно, как умеют только наемные убийцы и завзятые дуэлянты. Трое бандитов, включая одноглазого главаря, рухнули как подкошенные. Женщины с криками бросились на землю.

Но четвертый, самый опасный, успел среагировать. Он полностью скрылся за спиной рыдающей наложницы, прижав лезвие кинжала к самой ее сонной артерии, создав идеальный живой щит. Он был неуязвим, медленно отступая в глубь двора ямэня. Мы проиграли…

Но в тот момент, когда, казалось, все пропало, со стороны стены раздался сухой, резкий щелчок штуцера.

Хунхуз дернулся. Из его лба, прямо между бровей, вылетел маленький красный фонтанчик. Глаза его остекленели. Он медленно, будто нехотя, начал оседать, как мешок, из которого высыпали зерно, выпустив из рук и женщину, и кинжал.

Я перевел взгляд на стену, окружавшую ямэнь. Там, с дымящимся штуцером в руках, спокойно и невозмутимо стоял Сафар. Он опускал свое оружие так, будто и впрямь снял с ветки глухаря.

Штурм Силинцзы был окончен.

Осталось только найти купчишку!

Глава 24

Глава 24

Угар боя схлынул, оставив после себя разрушения, пожары и трупы. Бой затих, но Силинцзы все еще гудел, как растревоженный улей: пора было наводить порядок в теперь уже нашем городке. Оглядевшись, я тут же начал отдавать приказы, дабы вернуть в город хотя бы подобие порядка.

— Загасить! — взревел я, указывая на фанзу, подожженную Софроном, из-под крыши которой выбивались жирные языки пламени. — Залить ее к чертям, пока на склады не перекинулось!

Пока я руководил тушением пожара, подошел Софрон, суровый и деловой.

— Потери подсчитали, Владислав Антонович. Три казака, десять тайпинов и пять нанайцев. Пятнадцать раненых. Потери хунхузов… да кто их там считал, раз в десять больше. Но дело не только в этом. — Он указал на догорающую фанзу. — Шашек почти не осталось. Пороха — дай бог на один серьезный бой. Нужно пополнять запасы.

Я молча кивнул. Победа всегда имеет свою цену, и не только в людях.

В стороне, под навесом, уже развернул свой лазарет доктор Овсянников. Ему, как и обещал, помогали нанайки. Они без брезгливости промывали раны, накладывали жгуты, выполняя все указания доктора.

Когда пожар был потушен, а раненые перевязаны, пришло время допроса. Пленных, тех, кто уцелел в мясорубке, согнали на площадь. Их было не больше дюжины — матерые, покрытые шрамами бандиты, которые, даже связанные, смотрели на нас с волчьей ненавистью. Я подозвал Лян Фу.

— Спроси их, где Тулишэнь, — приказал я.

Первым на допрос выволокли пожилого, седоусого хунхуза, видимо, кого-то из старших. Он сплюнул кровью на землю и, глядя мне прямо в глаза, злобно оскалился.

— Говорит, вы дураки, — бесстрастно перевел Лян Фу. — Говорит, господин Тулишэнь мудр. Он правит как ветер — его слышно везде, но увидеть нельзя нигде. Его здесь давно уже нет.

Эти слова ударили по лагерю, как похоронный звон. Я увидел, как помрачнели лица моих бойцов. Мы прошли через кровь и огонь, чтобы добраться до змеи, а гнездо оказалось пустым.

Но сильнее всех эта новость взбесила Сафара. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и все это время молчал. Его лицо было бледным, все еще почти серым от контузии, но в глазах горел черный, недобрый огонь. И когда он услышал ответ, что-то внутри него, видно, оборвалось.

Одним неуловимым движением он оказался рядом с пленным. Прежде чем кто-либо успел среагировать, его рука метнулась вперед. Блеснул кинжал. Седоусый хунхуз захрипел, и из его горла хлынула темная, густая кровь. Он завалился набок, судорожно дергая ногами.

Сафар, не обращая на него внимания, уже шагнул к следующему пленнику. Его лицо исказилось, превратившись в страшную, безжизненную маску.

— Сафар, стоять! — Я бросился к нему, схватив за руку с кинжалом.

Он обернулся, и я увидел в его глазах чистое безумие. Он не узнавал меня. Его трясло. Пришлось применить силу, выкручивая руку, чтобы он выпустил оружие.

— Очнись! Что с тобой⁈ — рявкнул я ему прямо в лицо. — Прекрати это. Ты сам не свой!

Он несколько раз моргнул, будто выныривая из кровавого тумана. Безумие в его глазах медленно угасло, сменившись бездонной, выгоревшей пустотой. Он молча, не глядя на меня, развернулся и пошел прочь, тяжело, как старик, волоча ноги. Совсем горе помутило разум. Его было жаль.

Допрос, по сути, окончился ничем. Сафар скрылся в одной из фанз, чтобы побыть наедине со своим горем. Приказав Аодяну взять пленников, вывести их за городскую ограду, заставить выкопать общую могилу для всех хунхузов, а затем прикончить и закопать вместе с подельниками, мы с Левицким и хорунжим Афанасьевым направились в ямэнь. Нам очень хотелось осмотреть захваченное логово врага.

Резиденция Тулишэня, даже получившая повреждения в ходе боя, поражала кричащей роскошью в типично китайском стиле. Большие ворота, почти не пострадавшие от штурма, были выкрашены в иссиня-черный цвет, а в каждую их створку было вбито семь рядов огромных медных гвоздей с широкими шляпками — по семь штук в ряду. Мы уже знали, что делается это не для прочности, а из каких-то религиозных побуждений. Два массивных медных кольца покоились в зубах свирепых, с выпученными глазами львиных голов. Все это должно было внушать трепет, но сейчас, на фоне трупов и разрушений, выглядело жалкой, аляповатой бутафорией.

Внутри все оказалось еще занимательнее. Ямэнь был выстроен по всем правилам китайского архитектурного искусства: несколько открытых, продуваемых сквозняком залов, по сторонам которых располагались закрытые комнаты. Входы, выходы, размещение комнат — все строго по фэн-шую. Колонны из толстого, гладкого дерева, поддерживающие сводчатую крышу, выкрашены в черный цвет, а сам конек, щедро покрытый позолотой, украшали вычурные, покрытые зеленой глазурью глиняные драконы. Подняв голову, я увидел темнеющие на потолках искусно выведенные изображения фантастических тварей: драконов, фениксов и каких-то рогатых зверей, похожих на оленей. Внутри наблюдался хаос и бардак: в комнатах была повалена дорогая мебель, на полу валялись разбросанные шелка, курительные трубки из нефрита и пустые бутылки из-под сливового вина. Все кричало о богатстве и полном отсутствии вкуса.

Пройдя через несколько залов, мы попали в женскую половину. Здесь, в самой большой комнате, сбившись в кучу, как перепуганные куропатки, сидели восемь спасенных нами женщин. Это были наложницы Тулишэня — молодые, красивые, самых разных кровей: смуглые маньчжурки, скуластые монголки, тоненькие, похожие на лесных духов эвенкийки и даже одна совсем юная нанайка, смотревшая на нас с диким ужасом. Они были одеты в яркие, но теперь измятые и местами испачканные сажей шелковые халаты-ципао с высоким воротом и косым запа́хом. У одной халат был цвета молодой листвы, у другой — алый, как закатное солнце, у третьей — глубокого, почти черного цвета индиго. Под халатами виднелись широкие штаны из тонкого хлопка. Длинные, черные как смоль волосы у большинства были распущены и спутаны, лишь у одной они оставались заплетены в сложную прическу, украшенную парой вычурных гребней, чудом уцелевших в суматохе штурма. У двух девушек лица были выбелены рисовой пудрой, которая теперь смешалась с грязью и слезами, создавая жутковатую маску.

Лян Фу, которого я позвал для перевода, задал им единственный интересовавший нас вопрос:

— Видели ли они Тулишэня?

Ответ был один, унылый и повторяющийся: нет, господина давно не было. Он мог пропасть на неделю, на месяц, а потом появиться на одну ночь и снова исчезнуть. Одна из наложниц, самая запуганная, прошептала, глядя в пол:

— Он не приходит сам. Но его глаза всегда здесь. Он все видит.

Особое внимание привлекла китаянка — та самая, которую своим выстрелом спас Аодян. Она не просто сидела, она словно вросла в свою циновку, стараясь не делать ни малейшего движения, и ее лицо было искажено не столько страхом, сколько постоянной, изнуряющей болью. Рядом с ней на полу валялись крохотные, похожие на игрушки туфельки, расшитые жемчугом и шелком — символ статуса, который теперь казался издевательством. Но на ногах ее были не они, а толстые, грязноватые обмотки из плотной ткани. Да и запах от нее шел ужасный, я приказал, чтобы привели доктора, если он не сильно занят. И спустя десять минут он пришел.

— Доктор, посмотрите, что с ней, — приказал я Овсянникову.

Когда врач приблизился, женщина испуганно отшатнулась, пытаясь спрятать ноги под халатом. Понятное дело: ее реакция была такой, словно он собирался ее обесчестить.

— Лян Фу, успокой ее. Скажи ей, что это доктор. Он хочет помочь, — сказал я.

Лян Фу заговорил с ней мягко, и после долгих уговоров она, дрожа всем телом, наконец позволила доктору прикоснуться к себе.

— Сударыня, позвольте… — Овсянников попытался размотать бинты, но они были затянуты так туго, что не поддавались. Пришлось достать из сумки хирургические ножницы.

Лента поддавалась не сразу, слой за слоем он разрезал плотную, пропитавшуюся потом ткань. И по мере того, как он это делал, воздух сгущал тяжелый, сладковато-трупный запах застарелых ран и гнили, который пытались перебить какие-то благовония.

Наконец последний слой был снят. То, что мы увидели, заставило даже меня, человека, видевшего немало, отшатнуться. Это не было похоже на ногу — скорее на свиное копытце. Изуродованная, сросшаяся масса, где четыре сломанных пальца были навсегда подогнуты под свод стопы. Кожа была бледной, мертвенной, местами покрытой мозолями от постоянного давления.

Овсянников долго молчал, потрясенно глядя на это чудовищное увечье. Затем поднял на меня лицо, бледное от ужаса и врачебного негодования.

— Это… это варварство, — выдохнул он. — Это не болезнь и не травма. Это целенаправленное, методичное увечье. Кости свода стопы сломаны и сращены неправильно. Я слышал об этом, но никогда еще мне не доводилось видеть такой стопы.

Он осекся, не в силах подобрать слов, затем снова аккуратно, стараясь не причинять боли, забинтовал ногу обратно.

— Вы можете ей помочь, Леонтий Сергеевич? — с состраданием в голосе спросил Левицкий.

Врач лишь покачал головой.

— Нормально ходить она не сможет. Никогда. Каждый шаг для нее — пытка. Медицина здесь бессильна: это не лечится.

Я смотрел на эту красивую калеку, на ее крошечные, похожие на драгоценности туфельки, и на то, что они скрывали, и с ледяной ясностью думал, что мир, который считает такое уродство признаком аристократизма, действительно заслуживает того, чтобы его сожгли дотла. К чертям всех этих Тулишенов: пора навести в этом бардаке хоть подобие порядка.

— Тяжело же в Китае быть знатной женщиной! — печально заметил Левицкий.

— Много лучше, чем родиться крестьянкой: китайские поселяне лишних девочек без долгих рассуждений берут и топят, — мрачно отозвался врач.

После того как доктор вынес свой безжалостный вердикт, я оставил его с искалеченной девушкой и прошел в глубь ямэня.

Софрон с несколькими бойцами уже методично вскрывали сундуки и шкафы. И мы нашли казну.

В дальнем, обитом железом ларе, под грудой шелковых халатов были небольшие, но тяжелые, как судьба каторжан, кожаные мешочки. Когда Софрон развязал один из них, на грубый стол высыпался золотой песок и тяжелые самородки с неровными краями — живое, не знавшее еще огня переплавки речное золото. Мы насчитало свыше пятидесяти пудов! Похоже, здесь была собрана дань со всех рудников подпольной империи Тулишэня.

Но это было еще не все. Мы взломали дверь в личные покои хозяина, и нас окутал тяжелый, спертый воздух, пропитанный призрачным присутствием владельца — ароматами сандала, опиума и сушеных трав. Стены были заставлены высокими лакированными шкафами с золотой росписью и медными замками в виде летучих мышей.

Содержимое этих шкафов ошеломляло. По соседству с хрупкой красотой жила холодная сталь. Одни полки были уставлены тончайшим фарфором — почти прозрачными пиалами и массивными вазами с изображением драконов, гоняющихся за жемчужиной. На других покоилась коллекция оружия: инкрустированные серебром мечи-дао, короткие маньчжурские луки и даже пара европейских кремниевых пистолетов.

Отдельная комната, не то кабинет, не то аптека, была сплошь заставлена полками, заваленными ворохами мешочков и плетеных корзин. Мы с Левицким принялись их перебирать. Чего тут только не было! Пряные травы, грибы-линчжи, похожие на деревянные уши, скрученные в кольца вяленые змеи и даже пучки высушенных морских коньков. В дорогой, обитой шелком шкатулке хранились главные сокровища: желтоватый, похожий на корчащегося человечка корень женьшеня и кусок тяжелого, почти черного рога носорога — снадобья, ценившиеся в этих краях дороже золота.

Но самое поразительное ждало нас в ларце из слоновой кости. Это были сокровища гарема. На алом бархате лежала россыпь женских украшений, от которых захватывало дух. Серебряный, покрытый тончайшей эмалью букет цветов для прически. Крупная вызолоченная бабочка с глазами из зеленого нефрита. Я представил, как она трепетала в черных, как смоль, волосах прекрасной женщины — одной из тех, что мы спасли пару часов назад. Серьги в виде крошечных стрекоз с крыльями из перламутра и золотых кузнечиков с проволочными усами. А на самом дне, сверкая всеми цветами радуги, лежал венец из десятков самоцветов, нанизанных на тончайшую серебряную проволоку.

Вот бы послать моей Ольге! Рядом Левицкий громко восторгался изящным браслетом, и даже Софрон, простой мужик, одобрительно разглядывал отменной работы перстень, целиком выточенный из нефрита. И тут я, глядя на своих людей, вдруг остро ощутил, как не хватает нам нормального человеческого отдыха. Ладно я — хоть проехался до Петербурга и обратно, с князьями дела делал, в ресторанах шампанское пил. А они? Сидели в лесу сиднем, света белого не видя, а Овсяников вон вообще в плену побывал…

Поэтому вечером, чтобы хоть как-то стряхнуть с людей оцепенение и усталость после боя, я приказал устроить ужин в главном зале ямэня. Перепуганных до смерти поваров Тулишэня вытолкали из каморки, где они прятались. Через Лян Фу я передал им короткий и ясный приказ: готовить ужин, самый лучший, какой они умеют. И добавил, глядя каждому в глаза, что пробовать каждое блюдо они будут первыми. Если хоть у кого-то из нас после ужина заболит живот — их всех сварят заживо в их же собственных котлах. Судя по тому, как все закивали, угроза была понята правильно.

Пока они готовили ужин, я отправился проверить, все ли благополучно в городе. Выйдя на главную площадь перед ямэнем, поразился: картина, открывшаяся мне, не имела ничего общего с недавней битвой. Казалось, я попал не в захваченный вражеский город, а на какой-нибудь обжорный рынок где-нибудь в Иркутске.

Повсюду горели костры, и над ними на простых треногах из веток дымились котелки. Мои каторжане, отбросив ружья, уже пекли пресные лепешки прямо на раскаленных камнях. Казаки сноровисто щипали упитанных фазанов, явно собираясь их зажарить. Тут же варилась каша — и уже привычная нам чумиза, и трофейный рис, и диковинная пайза.

— Жрать очень охота, вашблагородь! — ответил один из казаков. — С вечера маковой росинки во рту не было!

— Это ладно, я же не ругаю, — успокоил его я. — Только надо бы караулы расставить да за воротами проследить, чтобы никто не убежал. Нам еще прииски брать. Лучше будет, чтобы там никто раньше времени не всполошился!

Неподалеку отряд тайпинов, будто уже позабыв о войне, сгрудился вокруг своего котла. В синих походных куртках, с непроницаемыми, спокойными лицами они своими длинными тонкими палочками деловито уписывали какую-то похлебку с лапшой и овощами. В сторонке нанайцы Аодяна, в своих одеждах из рыбьей кожи выглядевшие посредине маньчжурского городка как явившиеся из дебрей лесные духи, сосредоточенно потрошили несколько свиных туш. Каждая группа — казаки, каторжане, тайпины, нанайцы — жила своей, обособленной жизнью, обустраивая бивуак так, как привыкла у себя дома. И весь этот шум, чад и бытовая суета создавали странное ощущение мира посреди только что отвоеванной вражеской цитадели.

И пока я глядел на эту причудливую картину: дымящиеся руины, деловитые похоронные команды, приготовление еды, суету у импровизированного лазарета, — мне невольно вспомнились собственные молодые годы. Тогда я точно так же безрассудно жил одним днем, не загадывая далеко. Много ли надо солдату: получил свою пайку, да долю добычи — больше ничего и не нужно. А над высокими материями пусть начальство голову ломает.

Пройдя площадь из конца в конец, я углубился в лабиринт городских улиц. Здесь повсюду были видны следы недавней жизни, грубо оборванной нашим вторжением. Улицы здесь оказались узкими, едва ли на две повозки, но удивительно пестрыми. Из дверей лавок, чьи ставни были сорваны или пробиты пулями, свисали вывески — длинные доски, покрытые черным лаком. На них жирными, выпуклыми иероглифами — золотыми, алыми, зелеными — были выведены названия ханов, торговых заведений. Где-то торговали шелком, где-то — сбруей, а над дверью мастера-шорника висел небольшой, искусно вырезанный из дерева хомут. Над входом в каждую лавку покачивались на ветру фонари из стекла и промасленной бумаги, расписанные яркими птицами, цветами и драконами. Все это придавало городку до странности праздничный, живой вид, который теперь казался кощунством на фоне трупов, валявшихся в пыли.

Наконец Лян Фу доложил мне, что ужин готов, и мы вновь собрались в ямэне. Нам накрыли в отдельной, очень уютной комнате. Вдоль стен тянулись широкие лежанки, каны, покрытые гладкими циновками. В центре стоял низкий красный столик, на который тут же начали подавать еду. Скатерти не было, вместо нее рядом с каждым из нас положили по листу шершавой коричневой бумаги — нечто вроде китайских одноразовых салфеток.

Появились первые блюда, и я понял, что повара решили показать все свое искусство. Сначала в ход пошли закуски: фрукты, миндаль, затем капуста, похожая на цветную, и мелко нарезанные огурцы в остром соусе. Мы с Левицким, Софроном, Мышляевым и казачьим хорунжим, изголодавшиеся за дни похода, тут же набросились на еду. Жаль, не знали, что это только начало!

Затем пошли блюда посерьезнее: в маленьких фарфоровых чашечках одна за другой на столе появлялись все новые яства. Жареная курица, нарезанная на мелкие кусочки, без единой косточки. Рис, сваренный с миндалем. Суп из ласточкиных гнезд. Вареная свинина, чуть поджаренная, в кисло-сладком соусе. Затем снова свинина, но уже с грибами и какой-то морской капустой, похожей на склизкие, но вкусные огурцы-трепанги. Подали даже краба! Откуда в этих глухих горах морские продукты — осталось решительно непонятно. Мясо всегда было без костей, покрошенное так, чтобы его удобно было брать палочками, и имело столь ловко измененный приправами и соусами вкус, что и не понять, что там такое на самом деле. В качестве приправы на столе стояли пиалы с соей и уксусом.

Слуги, полуголые из-за жары, что шла от кухонных печей, едва успевали менять блюда и подливать нам в крохотные чарки сливовое вино. Оно было скорее похоже на сладкую настойку, но било в голову на удивление быстро.

Напряжение, висевшее в воздухе весь день, начало понемногу спадать. Люди шумели, смеялись, угощая друг друга кусками со своей тарелки. Я видел, как раскраснелся обычно хмурый Софрон, как Левицкий с аристократическим любопытством пробует очередное диковинное блюдо. На миг показалось, что все самое страшное позади, что мы победили и теперь можем позволить себе этот короткий отдых.

Напротив меня сидел Тит. Наш исполин с аппетитом, способным опустошить казан на целую артель, без разбору отправлял в рот содержимое всех чашек, до которых мог дотянуться. Я видел, как он подцепил палочками что-то черное, блестящее, покрытое густым соусом, и с хрустом сжевал.

— Ух, добрая штука! — пробасил он, вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. — То ли гриб, то ли хрящик какой. Сладковатый. Эй, китаец, — бесцеремонно ткнул он пальцем в сторону Лян Фу, который ел молча и сосредоточенно. — Чего это я сейчас съел? Скажи повару, пусть еще тащит!

Лян Фу поднял на него свои невозмутимые глаза. Он спокойно осмотрел пустую чашку, затем перевел взгляд на Тита.

— Это летучая мышь, — произнес он все тем же ровным голосом.

Тит замер. Его челюсти перестали двигаться. Он уставился на Лян Фу, потом на пустую чашку, потом снова на Лян Фу. Лицо его медленно приобретало зеленоватый оттенок.

— Кто?.. — переспросил он шепотом.

— Летучая мышь, — терпеливо повторил Лян Фу. — Крылан. Их ловят в пещерах, жарят целиком в медовом соусе. Считается большим деликатесом.

За столом наступила гробовая тишина. Все — и Левицкий, и Софрон, и казачий хорунжий — смотрели на позеленевшего Тита. Тот сглотнул. Затем медленно, очень медленно отставил от себя чарку с вином, прижал обе руки ко рту и, оттолкнув стол, вывалился из комнаты. Снаружи тут же донеслись характерные звуки, свидетельствующие о том, что его богатырский желудок решил не принимать экзотический деликатес. Впрочем, они тотчас потонули в гомерическом хохоте. Софрон так ржал, что подавился, и хорунжему пришлось что есть сил молотить его по спине. Я тоже усмехнулся, но мысль, промелькнувшая в голове, была отнюдь не веселой. Летучие мыши, медовый соус, грязные рынки… где-то в другом, будущем мире именно с такой вот дряни, съеденной каким-то простодушным китайским Титом, и начнется очередная всемирная зараза, которая унесет миллионы жизней. Впрочем, до этого было еще далеко.

Когда сконфуженный великан вернулся за стол, я поднял свою чарку: вдруг нестерпимо захотелось сказать моим соратникам, как я счастлив и горд вести их от победы к победе.

— Други! — Мой голос прозвучал громче, а шатало меня сильнее, чем я ожидал. Вот что значит полгода не пить!

Однако все в зале замолчали, ожидая моей речи. Ну что ж, вынул нож — бей, поднял стакан — пей до дна!

— Соратники мои! Мы одержали новую победу. Все держались молодцом! И пусть подлец Тулишэнь пока избежал наших пуль — это ничего не меняет! Мы захватили его столицу. Мы сидим в его доме и едим его еду. Теперь это наша земля! Мы не уйдем отсюда. Никогда! Заберем его прииски, укрепимся и будем ждать, пока он не подвернется на прицел! За вас, парни! Ура!

— Ура-а-а! — грохнул в ответ дружный, пьяный рев.

Бойцы вскочили, поднимая чарки. В этот самый момент, когда казалось, что мы хозяева этого мира, что мы достигнем всего, чего пожелаем…

…со двора вдруг донеслись яростные чужие крики, звон разбитого стекла и сразу же сухой, резкий треск ружейного выстрела.

Глава 25

Глава 25

В зале мгновенно воцарилась гробовая тишина. Пир был окончен. Выхватив револьвер, я бросился наружу. За мной, опрокидывая столы, хлынули мои командиры.

Картина, открывшаяся во дворе, не оставляла никаких сомнений в происходящем. Несколько пьяных, раскрасневшихся казаков, буквально едва державшихся на ногах от выпитого байцзю, пытались выломать дверь в лавку напротив. Другие, хохоча, тащили за волосы упирающуюся, визжащую китаянку. Путь им преградили тайпины Лян Фу. Сам командир что-то гневно выговаривал хорунжему, путая русские и китайские слова, а его люди, сжимая в руках тесаки-дао, живой стеной окружили обоих. На земле уже валялся один из казаков, которому, видимо, прилетело по голове то ли прикладом, то ли обухом топора. Выстрел, как я понял, был сделан в воздух, чтобы остудить зарвавшихся «союзников».

К меня от поднявшегося бешенства потемнело в газах. Ворвавшись в самую гущу, буквально раскидывая дерущихся, я несколько раз выстрелил в воздух и заорал так, что у самого зазвенело в ушах.

— Прекратить! ****! *****!!! Что здесь за бардак? Вы что себе позволяете, стервятники⁈

Мое появление подействовало как ушат ледяной воды. Казаки, тяжело дыша, неохотно отступили. Хорунжий Афанасьев, красный от стыда и злости, пытался что-то кричать своим, но его никто не слушал.

— Мы не банда разбойников! — продолжал я чеканить слова. — Грабить и насиловать запрещено! Мой приказ ясен⁈

Ответ мне пришел из казачьей толпы. Вперед выступил коренастый, бородатый казак с дерзкими, налитыми кровью глазами.

— А добыча? — выкрикнул он, и его поддержал пьяный, одобрительный гул. — Нам за добычу обещано! Мы за нее кровь проливали!

Повернувшись, я уставился ему прямо в глаза, почувствовав, как за моей спиной напряглись каторжане, готовые в любой момент броситься в драку. Воздух стал плотным, в нем пахло бунтом. В этот момент слова были бессильны. Нужна была только сила.

Быстро сделав шаг вперед, я нанес мощный, разящий удар. Казак, не ожидая этого, дернулся, но было поздно. Мой кулак коротко и сухо врезался ему в челюсть. Станичник мешком рухнул на землю.

— Те, кто не подчиняется моим приказам, не мои бойцы, — произнес я ледяным, не терпящим возражений тоном, обводя взглядом ошеломленную, притихшую толпу. — Золото получат те, кто дойдет со мной до конца и будет драться, когда я прикажу. А кто пришел сюда грабить и тискать баб, может убираться прямо сейчас! Вон!

Они молчали, переводя взгляды с меня на своего лежащего товарища. Обида, пьяная злость и уязвленная гордость боролись со страхом и уважением к силе. Наконец, пьяные казаки, что-то бормоча и ругаясь, подхватили оглушенного дружка и отошли в сторону, собираясь в свой отдельный, шумный казачий круг. Афанасьев поспешил к ним, и я слышал, как он, то срываясь на крик, то уговаривая, пытался вразумить своих «орлов». Увы, конфликт не был исчерпан. Не добившись от своих ничего вразумительного, ко мне подошел хмурый хорунжий Афанасьев.

— Казаки волнуются, господин начальник, — сказал он, не глядя в глаза. — Завтра с утра круг соберем, решать будем, как дальше быть.

Я понял, что это означает. Союз наш висел на волоске. Пришлось, не доверяя больше никому, лично расставить караулы. Самые ответственные посты у стен и складов заняли мои мышляевцы и старые каторжане, которым я доверял как себе. Бесшумные тени нанайцев растворились в ночной тьме по внешнему периметру. А внутренний порядок в городке я поручил дисциплинированным тайпинам Лян Фу, которые с холодным рвением взялись за дело. Только после этого, убедившись, что лагерь под надежной охраной, я вернулся в ямэ-нь и, не раздеваясь, рухнул прямо на широкий, покрытый циновками кан в личных покоях Тулишэ-ня. Сон, тяжелый, как свинец, и полный тревожных видений, навалился мгновенно.

Утро встретило нас напряженной, злой тишиной. Казачий круг, собравшийся на площади, гудел как растревоженный улей. Выйдя на крыльцо ямэня вместе с Мышляевым и Софроном, я наблюдал за этим зрелищем. Казаки выступали один за другим. Наконец, толпа расступилась, и ко мне подошел Афанасьев. Лицо его было серым, измученным.

— Круг решил, — не глядя мне в глаза, глухо произнес он, — что мы уходим. Говорят, раз добычи нет, то и воевать дальше смысла нет.

— А как же ваше слово? — спросил я холодно. — Уговор как же?

— Слово чести против голодных семей не устоит, Владислав Антонович. Убедить не смог. Прости!

Решение круга, в общем, было ожидаемым, но злость все равно поднялась во мне черной волной. Потерять сейчас три десятка лучших бойцов было непозволительной роскошью. Надо было переломить ситуацию. Но при этом не поставить под угрозу дисциплину.

— Софрон, — не оборачиваясь, приказал я. — Принеси один мешок, из тех что в «казне». С золотом.

Затем я обернулся к казачьему кругу. Хорунжий еще пытался переубедить своих людей, но уговоры Афанасьева тонули в злом, пьяном гуле. Пришло время вмешаться. И я шагнул в круг.

Казаки расступились, пропуская меня, в их глазах читалась смесь упрямства, обиды и вызова.

— Простите, что вмешиваюсь в ваш круг, казаки, — начал я нарочито спокойно. — Не по уставу это. Но дело у нас общее. Я вчера погорячился. За то прощенья прошу.

Наступила тишина. Такого они не ожидали.

— Но и вы меня поймите. — Я обвел их тяжелым взглядом. — Я вам командир, пока мы в походе. А в походе у меня один закон — порядок. И я не потерплю того, что было! — Мой голос лязгнул металлом. — Грабят только подлецы и трусы, что за бабьими юбками прячутся, пока другие кровь льют! Поняли⁈

Мои слова повисли в воздухе. Никто не ответил.

— Мы пришли сюда не за шелковыми тряпками! — продолжал я, повышая голос. — Мы пришли за головой зверя, который на нашей земле наших же людей резал! Да, враг хитер, в норе его не оказалось. И что, теперь хвост поджать и по домам с наворованными побрякушками? А те, кто в земле остался, они за что головы сложили? За то, чтобы вы тут лавки потрошили?

Я помолчал, давая словам дойти до каждого.

— Вы добычи хотите? Правильно хотите! За кровь надо платить! Так я вам говорю — вся добыча еще впереди! Но не тащите по углам, как крысы! — выкрикнул я, резко выбрасывая руку вперед. — А соберите все в общую казну! Ранят тебя — вот тебе из этой казны серебро на лечение. Убьют — твоей семье доля пойдет, чтобы вдовы и сироты с голоду не помирали! У казаков же от века так было! Верно я говорю, казаки⁈

— Верно… верно… — сначала тихо, а потом все громче прокатилось по кругу. В их глазах зажегся огонек понимания. Я чувствовал, что переломил настроение.

Тем временем Софрон вернулся с тяжелым кожаным мешком. Взяв его, я прошел в самый центр круга, высоко поднял его над головой.

— Вы хотели добычи, казаки? — спросил я громко. — Вы ее получите.

С этими словами я развязал мешок и высыпал на подстеленную рогожу груду золотого песка — часть той добычи, что мы взяли в ямэне.

— Это половина вашей платы. Здесь хватит, чтобы ваши семьи сытно перезимовали. Берите, и уходите. Только знайте — вы уйдете не как казаки, а как наемники, не сделавшие и половины работы. Вы мне помогли, и я был вам благодарен, как землякам, и готов прийти на выручку. В поход я пошел не за золотом и побрякушками, а чтобы в мой дом больше никто и никогда не пришел без спросу, мы же соседи, и вас это касалось!

В кругу повисла тишина. Я ударил в самое больное место — в их казачью гордость. Одно дело — уйти из-за обиды. И совсем другое — взять деньги и сбежать, не доделав дело.

— А вторая половина, — я сделал паузу, — ждет нас на приисках Тулишэня. Но ее получат те, кто дойдет до конца. А не те, кто повернул назад. Выбирайте.

Они молчали, переглядываясь. Я видел, как на лицах упрямство борется с жадностью и стыдом.

И в этот момент из-за спин моих бойцов, наблюдавших за кругом, вышел старый забайкалец Парамон. Он был не амурский, а из наших, нанятых Мышляевым. Он подошел и встал рядом со мной.

— Стыдно мне за вас, служивые, — сказал он тихо, но его старческий, дребезжащий голос прозвучал в наступившей тишине как набат. — Смотрите, станишники, вот я, старик. Меня командир ваш силой не неволил, я сам пошел. И фунта золота он мне не сулил. Пошел, потому что земля наша горит от этой нечисти. Пошел за веру и за товарищей. — Он обвел казаков выцветшими, строгими глазами. — А вы… Вы честь казачью на шелковую тряпку и бабу меняете? Из-за этого ли прадеды ваши с Ерофеем Хабаровым на Амур приходили?

Слова старика ударили посильнее иного кулака. Казаки опустили головы. Кто-то крякнул, кто-то тяжело вздохнул. Стыд был лучшим лекарством. Хорунжий Афанасьев, почувствовав, что момент настал, вышел в центр.

— Старик прав, — сказал он твердо. — И командир наш прав. Хватит дурить. Мы дали слово. Идем до конца. Кто со мной?

После долгого, шумного спора круг решил: они остаются.

Конфликт, казалось, был исчерпан, но я понимал, насколько хрупок этот мир. Нужно было немедленно занять их делом.

— Привести пленных! — приказал я.

Когда Ичень Линя и двух проводников-рабов притащили на площадь, я велел расстелить на земле большой лист шелка, захваченный в ямэне.

— Рисуй! — Я ткнул в шелк обгорелой веткой. — Рисуй карту, слизняк. Каждый ручей, каждую тропу, каждый прииск. Если соврешь хоть в чем-то — скормлю тебя свиньям. Живьем.

Под взглядами всех командиров, дрожа от ужаса, Ичень Линь начал рисовать. И на белом шелке линия за линией проступала карта крови — схема долины реки Мохэ. Пять клякс обозначали главные прииски: «Золотой Дракон», «Нефритовый Ручей», «Тигровый Зуб»… Я смотрел на эту карту и понимал, что наш поход еще даже не начался.

— Надо послать разведчиков, — сказал я, поднимаясь. — Мы должны знать, что нас там ждет.

Едва напряжение на площади спало, и казаки, ворча, разошлись по своим местам, в мой импровизированный штаб-ямэнь явилась делегация. Впереди, выступая в роли переводчика и защитника, шел Лян Фу. За ним, опасливо оглядываясь и низко кланяясь, семенили трое пожилых китайцев — судя по потертым, но добротным халатам, местные лавочники.

Они пали на колени, но я жестом велел подняться.

— Говори, Лян Фу, с чем пришли?

— Они благодарят Великого Тай-пена за избавление от яо, — начал Лян Фу официальным тоном. — Но пришли с жалобой. Ночью, когда начался тот шум, несколько твоих бородатых воинов… — он сделал многозначительную паузу, — выломали двери в их лавки и забрали товар. Шелк, табак, серебряные украшения из мастерской…

Мои брови сошлись на переносице. Значит, не только баб пытались тискать. Кое-что из ночной казачьей добычи осталось в их переметных сумах.

— Пусть опишут, что пропало, — приказал я.

Пока Лян Фу составлял скорбный список, я подозвал Мышляева.

— Александр Васильевич, деликатное дело: возьми двоих самых верных и пройдись по расположению наших… союзников. Без шума, но внимательно. Ищи узлы, мешки, все, что плохо лежит.

Через час Мышляев вернулся. Он молча положил на стол три туго набитых холщовых узелка. Внутри оказались именно те вещи, что описали лавочники: несколько рулонов дорогого шелка, пачки табака и пара изящных серебряных браслетов. Я вызвал хорунжего Афанасьева. Его лицо стало каменным, когда он увидел добычу.

— Вернуть хозяевам. Немедленно! — холодным тоном приказал я.

Когда униженно кланяющиеся лавочники ушли со своим добром, ко мне приблизился хмурый Софрон.

— Ты, конечно, все правильно сделал, командир, — глухо произнес он, глядя в сторону от меня. — Справедливо, ничего не скажешь. Только и казаки ведь по-своему правды искали. Мы ямэнь взяли, там сокровищ — на полсотни таких лавок. А это ведь и их кровная добыча тоже. По справедливости, им тоже доля положена. Вот они ее и взяли, как умеют, по-простому.

Поразмыслив, я понял: мой старый товарищ прав. Казаки — простые люди, им трудно воевать за будущие деньги, сидя при этом на голодном пайке. Надо дать им что-то прямо сейчас.

— Хорошо, — наконец сказал я. — Неси сюда все серебро.

— А золото?

— Золото — оно ведь с приисков, так? А их наняли, чтобы отбить эти прииски. Значит, золото это наше и разделу не подлежит. А вот серебро — да, это часть добычи.

По моему приказу на площади, перед строем всего войска, выложили все ценности, захваченные в ямэне. Я оставил только самородное золото — это была казна отряда. А все остальное: слитки серебра, шелка, фарфор, нефритовые безделушки, женские украшения, — все, что наживал Тулишэнь годами, теперь лежало одной большой, сверкающей кучей. Увы, пришлось забрать и украшения тулишеновских наложниц и жен. Опечаленные таким поворотом дела, красавицы тоже явились на площадь, посмотреть, как будет происходить дележ дорогих им финтифлюшек. Даже китаянка с бинтованными ногами, с трудом ковыляя в крохотных туфельках, явилась и села на заботливо принесенную ее подругами скамеечку.

Тем временем на площади собрались все мои люди: и казаки, и нанайцы, и каторжане, и тайпины.

— Это ваша добыча! — прокричал я, чтобы слышали все. — Всех, кто вчера дрался за этот город! Делите поровну!

Напряженная тишина взорвалась одобрительным гулом. Недовольство и обиды были забыты. Казаки, мышляевцы, каторжане, тайпины и даже молчаливые нанайцы — все подходили и брали свою долю.

Сафар, до этого молча стоявший в стороне, тоже приблизился к груде сокровищ. Но рука его потянулась не к серебру. Среди россыпи украшений он заметил изящную заколку для волос в виде стрекозы с тонкими, ажурными крыльями. Он взял ее, повертел в пальцах и молча, ни на кого не глядя, пошел в сторону лазарета.

Я незаметно проследил за ним глазами. Он зашел под навес, где сидела спасенная нами китаянка с изуродованными ногами. Та испуганно вскинула на него глаза. Сафар, не говоря ни слова, протянул ей на открытой ладони заколку. Девушка с недоверием и удивлением смотрела то на его суровое, покрытое шрамами лицо, то на хрупкое серебряное сокровище. Затем медленно, очень медленно, протянула руку и взяла дар. И на ее измученном последними треволнениями лице впервые за все это время мелькнула слабая, неуверенная улыбка.

Увидев это, я тотчас отвернулся, стараясь, чтобы меня не заметили.

После того как хрупкий мир с казаками был восстановлен, я вызвал к себе двух проводников-китайцев, тех самых бывших рабов, что когда-то бывали на местных приисках Тулишена. Один был постарше, угрюмый и молчаливый, другой — совсем юнец, верткий и с быстрыми, умными глазами. Звали его Сяо Ма — Маленькая Лошадь. Я долго пытался вспомнить, где слышал это имя, но так и не сумел этого сделать.

Мы встали у карты, нарисованной бывшим приказчиком на шелке.

— Мне нужны глаза и уши там. — Я обвел пальцем россыпь клякс, обозначавших прииски. — Вы двое знаете эти места, окрестные тропы. Знаете, как прятаться, как обойти и, самое главное, как не попадаться на глаза. Пришло ваше время!

Лян Фу переводил мои слова.

— Ваша задача — под видом бродячих батраков просочиться в долину. Никто не должен вас заподозрить. Осмотрите каждый прииск. Мне нужно знать все: сколько там охраны, укрепились ли они, есть ли патрули. Живы ли рабы. Выясните все, что сможете, и немедленно возвращайтесь.

Я посмотрел на Сяо Ма. Он, в отличие от своего старшего товарища, смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была не рабская покорность, а злая, острая решимость.

— Это очень опасно, — сказал я. — Если вас поймают, живьем сдерут кожу.

— Мы не боимся, Тай-пэн, — перевел ответ юнца Лян Фу. — Эти яо убили наших братьев. Мы хотим видеть, как ты сожжешь их фанзы!

Кивнув, я выдал им с собой пару лепешек, фляги с водой и ножи. Больше им давать было нельзя — это выбивалось бы из легенды о бедных поденщиках-кули. Той же ночью, когда над Хинганом взошла ярко-желтая ущербная луна, они, как два призрака, выскользнули из ворот и растворились в тенях. Нам оставалось только ждать

Прошло два дня тяжелого, мрачного ожидания. Мы латали стены, чистили оружие, тренировались в стрельбе — особенно нуждались в этом тайпины, — но все это было лишь способом занять руки, пока разум напряженно анализировал тишину, что шла с юга, со стороны Хинганского хребта. Отправленные в разведку Сяо Ма и его товарищ, казалось, растворились на этой враждебной земле.

Они появились на исходе вторых суток. Вернее, появился один из них. Когда дозорный на стене поднял крик, мы сначала подумали, что это нападение. Но это пришел Сяо Ма, и вид его был страшен. Он бежал, шатаясь, как пьяный, одежда превратилась в лохмотья, на лице запеклась кровь. Ворвавшись в ворота, он рухнул на землю, задыхаясь.

Когда его отпоили водой и перевязали неглубокую рану на плече, он смог говорить. Его старшего товарища убили — нарвались на разъезд хунхузов, когда уже возвращались. Уходя от погони, разделились. Выжил только он.

— Новости… — выдохнул он, глядя на меня воспаленными, лихорадочными глазами. Лян Фу тут же опустился рядом, чтобы переводить. — Ваша победа… она как ветер… как степной пожар… Слухи уже дошли до приисков.

По его сбивчивому, торопливому рассказу перед нами начала вырисовываться удивительная картина. Наша дерзкая атака на Силинцзы, самое сердце разбойничьей империи, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Система, державшаяся на страхе и силе, дала трещину. На двух дальних приисках, самых маленьких и слабо охраняемых, хунхузы, услышав, что гнездо разорено, а хозяин сбежал, просто ударились в панику. Бросив все, они разбежались по горам, пытаясь спасти свои шкуры. Рабы же, воспользовавшись моментом, перебили оставшихся надсмотрщиков и тоже ушли — кто в горы, кто в степь, кто куда. Там теперь царили хаос и запустение.

Но на двух центральных, самых больших и богатых приисках — «Золотом Драконе» и «Тигровом Зубе» — все было иначе. Туда, как мухи на мед, слетелись все уцелевшие после штурма Силинцзы. Самые верные, самые жестокие и отчаянные головорезы Тулишэня сбились в одну стаю. Они укрепили штольни, выставили засады, превратив прииски в настоящие волчьи логова.

— Они не бегут, — закончил свой рассказ Сяо Ма. — Они ждут. И они очень злы.

До пятого, самого главного прииска, где, по слухам, находился личный склад Тулишэня, разведчики так и не добрались. Все тропы, ведущие туда, были намертво перекрыты усиленными патрулями.

Я слушал его, и во мне боролись два чувства. Радость от того, что империя Тулишэня начала гнить и рассыпаться сама по себе. И понимание того, что ядро этой гнили — самые отборные, самые безжалостные убийцы — теперь собралось в одном месте, готовое к последнему, смертельному бою. Враг был ослаблен, но одновременно стал и гораздо опаснее.

Больше ждать было нечего. Разведка дала нам ясную картину: враг расколот, часть его рассеяна, но ядро, самое злое и крепкое, ждет нас. Медлить — значит дать им время опомниться, перегруппироваться, возможно, даже получить подкрепление. Я отдал приказ выступать немедленно.

Оставив в Силинцзы крепкий смешанный гарнизон под началом Левицкого и Софрона — людей, которым я с легким сердцем мог доверить наш тыл, — я повел свой сводный ударный кулак в горы.

Путь оказался куда тяжелее, чем представлялось. Широкая дорога, накатанная арбами, осталась позади, сменившись узкой, едва заметной тропой. Она змеилась вдоль русла реки Мохэ, то ныряя в сырые, поросшие мхом ущелья, то карабкаясь по крутым каменистым склонам. Повозки вскоре пришлось оставить — их колеса то и дело застревали между валунами. Провиант перегрузили на спины верблюдов и лошадей. Но даже животным пришлось тяжело — они скользили и падали на крутых подъемах. Особенно сильно досталось верблюдам — ведь их копыта не были подкованы. Приходилось то и дело развьючивать их и буквально на руках общими усилиями протаскивать через самые гиблые места.

Река, наш единственный ориентир, несла свои мутные, желтоватые воды с яростным ревом. То и дело ее русло преграждали каменистые пороги, и тогда Мохэ вскипала, превращаясь в бурлящий, пенистый поток. Казаки и мои каторжане, глядя на этот дикий, необузданный нрав и цвет воды, тут же окрестили ее по-своему — Желтугой.

На одном из привалов Тит, разглядывая мутную воду, с сомнением покачал головой.

— И вот в этой желтой мути они золото ищут? — проворчал он. — Странные люди эти китайцы.

Но чем дальше мы углублялись в горы, тем меньше оставалось времени на подобные рассуждения. Тропа становилась все хуже. Несколько раз нам приходилось перебираться через осыпи, где живые камни то и дело срывались из-под ног, грозя увлечь за собой в кипящую воду Желтуги. Шли медленно, растянувшись длинной, усталой цепью, и чувствовали, как эти дикие, безлюдные горы смотрят на нас с холодным, вечным безразличием

Первый прииск, до которого мы добрались, встретил нас гробовой тишиной. Разведчик не соврал. Когда мы вошли в лагерь, тот встретил нас гробовой тишиной. Это было мрачное, унылое место, прилепившееся к склону горы, словно осиное гнездо. В центре стояло несколько длинных, приземистых бараков-фанз, сколоченных из грубых, почерневших от времени досок, с крышами, крытыми дранкой и дерном. Двери были распахнуты настежь, внутри — перевернутые нары, разбросанное тряпье и пустые чашки. Возле бараков виднелся большой, крепко сбитый амбар с сорванным замком. Заглянув внутрь, я увидел лишь рассыпанный по полу рис да пару пустых мешков — все ценное хунхузы, видимо, успели забрать с собой.

Но самое жуткое строение стояло особняком, чуть в стороне. Оно было сложено не из досок, а из дикого камня, и больше походило на звериную клетку, чем на человеческое жилище. Толстая, обитая железом дверь и крохотные, зарешеченные оконца под самой крышей не оставляли сомнений — это была тюрьма, карцер для провинившихся рабов. Дверь была открыта. Внутри, в полумраке, стоял тяжелый, кислый смрад. На земляном полу валялись ржавые цепи и сломанные колодки. Рядом с тюрьмой нашлась и полузасыпанная яма, полная человеческих костей. Сюда сбрасывали умерших от побоев рабов.

На краю лагеря мы наткнулись на следы недавней резни. Пять или шесть трупов надсмотрщиков лежали там, где их настигла месть. Их черепа были проломлены ударами кайл и лопат — рабы, почуяв свободу, расправились со своими мучителями их же собственным инструментом. Их тела уже начали раздуваться на солнце, привлекая тучи жирных, изумрудных мух. И ни одного живого хунхуза — уцелевшие в резне сбежали, как крысы с тонущего корабля.

Сам прииск находился прямо на берегу реки. Тут тоже все дышало запустением: брошенные промывочные лотки, перевернутые тачки, какие-то корзины и прочий немудреный инструмент. Беглый осмотр прииска показал, что Тулишен не заморачивался современной техникой: золото мыли обычными лотками. Несомненно, добрая половина его шла «в отвал» — такие примитивные технологии добычи не давали нормального качества извлечения драгоценного металла из породы.

Я отдал приказ не задерживаться. В этом месте смерти и запустения не было ничего, что могло бы нам пригодиться, кроме мрачного напоминания о том, какая ненависть кипела в сердцах тех, кого Тулишэнь превратил в своих рабов.

Ко второму прииску, расположенному в пяти верстах дальше, мы подошли уже к вечеру. Та же самая картина: брошенное хозяйство, следы короткой, яростной резни и ни одной живой души.

Эта пустота давила на нервы куда сильнее, чем открытый бой. Мы шли через вымершую империю Тулишэня, и напряжение нарастало с каждым шагом. Все понимали — где-то впереди нас ждет настоящее сопротивление. Враг стянул все силы в одну точку, и он будет драться до последнего.

К началу следующего дня тропа привела нас к устью узкого, мрачного ущелья. Скалы здесь подступали так близко, что, казалось, готовы были сомкнуться, навеки похоронив под собой и речку, и нас. Склоны были покрыты редким, чахлым лесом и осыпями, а в самом воздухе висела какая-то зловещая, застывшая тишина. Даже птицы не пели. Словно пасть гигантского каменного зверя, ущелье выдыхало холод и мрак. По словам Сяо Ма, именно там, за поворотом, и скрывался «Тигровый Зуб». Я дал знак остановиться.

— Аодян, — подозвал я вождя нанайцев. — Твои люди — вперед. С ними — десяток лучших казачьих пластунов. Тихо, как тени. Прощупайте вход. Нам нужно знать, что там.

Лучшие следопыты, спешившись, начали медленно, шаг за шагом, втягиваться в каменную кишку ущелья. Они двигались, почти не касаясь земли, сливаясь с валунами и корявыми стволами деревьев. Мы, затаив дыхание, ждали, вглядываясь в черную пасть впереди. Кругом стояла плотная тишина — лишь далекий гул Мохэ где-то за горой неясным шумом глухо доносился до нас.

И в этой тишине вдруг сухо и зло щелкнул выстрел фитильного ружья. Один, другой…

А вслед за ним с обеих сторон ущелья, из замаскированных на склонах каменных гнезд, по головному дозору ударил огненный шквал. Десятки ружей рявкнули почти одновременно. Их грохот, усиленный скальным эхом, прокатился по горам, как раскат грома. По обоим краям ущелья расцвели дымные следы ружейных выстрелов: невидимый для нас враг бил из-под прикрытия лесистой чащи. Из темноты донеслись короткие крики и стоны наших.

Враг заманил нас в ловушку. Наш отряд оказался заперт в преддверии ущелья. А там, впереди, мои разведчики погибали под перекрестным огнем.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тай-Пен

Content

Тай-Пен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene