Зои Хана Микута

Головы с плеч

Zoe Hana Mikuta

OFF WITH THEIR HEADS

All rights reserved. This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

Иллюстрация на обложке hell alka

Дизайн обложки Ольги Жуковой

Copyright © 2024 by Zoe Hana Mikuta

© Ефимова Н., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

Посвящается девушкам, которые становятся все более и более странными…

Надо вырасти нам. Сначала больно[1].

Сильвия Плат, «Сожжение ведьмы», октябрь 1961 г.

Насколько сильно ты можешь измениться без последствий для себя, прежде чем ты превратишься в кого-то другого, прежде чем ты в некотором роде совершишь убийство?

Ричард Сайкен[2], «Портрет Фридерика в неверном свете», сборник «Война лис»

Что ж, поскольку ты уже здесь, дорогой читатель, миновал середину этого предложения и даже добрался до его сумбурного конца…

Не откажи в любезности анонимному рассказчику, задержись еще на минутку. Представь себе начало страшной сказки, и… Ничего себе! Какие же у меня смелые читатели! Ты все еще здесь, тебя не отпугивает неизвестность… Подобная преданность заслуживает поощрения, утешения, знакомого зачина, неких традиционных фраз, и поэтому…

Когда-то давным-давно, в мире, который терроризировали Святые, жили-были две озлобленные, жестокие девушки, неравнодушные друг к другу…

Часть I

Глава первая

В стране Исанхан[3] существует древняя легенда о творении: девочка спит посреди цветочного поля и видит во сне мир. Кэресел и Иккадоре всегда нравился такой взгляд на происхождение вселенной. Сказка о какой-то мерзкой маленькой ведьмочке, в голове у которой они находятся и которой снятся всякие нехорошие вещи.

Которой снятся они.

Которой снится Страна Чудес.

Глава вторая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1006 Святых

«Святого Дорму Уза[4], вероятнее всего, привлеченного запахом скорби, заметили в южной части Охраняемого Округа Юхва поздно вечером в восьмой день Зимнего Сезона. В грязи на берегу реки у южной Стены были обнаружены отпечатки босых ног и ладоней. Судя по следам, Святой вернулся в Страну Чудес.

Сообщается, что, взобравшись по каменной стене кузницы, Святой сорвал ставни с окна комнаты (в которой после очередной волны соляной лихорадки были заняты только две кровати из четырех), прокатился по полу и нырнул под кровать. Там он дождался появления кузнеца Дака Мерриуэзера и его жены Раны Мерриуэзер, привлеченных криками младшей дочери. Затем Святой на четвереньках выполз из-под кровати, убил и съел кузнеца, его жену, их младшего ребенка и, держа в зубах скелеты всех троих, скрылся через окно. Свидетельские показания получены от одиннадцатилетнего Рена Мерриуэзера, единственного выжившего члена семьи.

Считается, что Святой вернулся в свое гнездо и, возможно, некоторое время будет занят перевариванием добычи или некромантией. Тем не менее жителям рекомендуется избегать реки до тех пор, пока не будет точно установлено, что…»

Каро постучала костяшками пальцев по стойке бара, и чтение прекратилось. Она поднялась со стула, застыла на несколько секунд, потом провела тыльной стороной руки по губе, на которой осталось несколько капель спиртного.

– Мне продолжать, нуна[5]? – спросил мальчишка-чтец, подняв взгляд от газетной страницы.

Каро уставилась на мальчика, потом схватила его и уже собралась тряхнуть как следует, но передумала и вместо этого поцеловала в лоб. Тот испуганно вздрогнул. Каро забрала у него газету и поднесла к одному из светильников, освещающих общий зал таверны.

Даже в обычном состоянии она могла прочесть лишь два-три слова, но сейчас она была настолько пьяна, что забыла об этом, глядя на крошечные чернильные штрихи. Рыжие язычки пламени едва заметно подрагивали. Через несколько секунд она опомнилась и смяла газету в руках.

– Да, я заберу ее, – произнесла она. Вполне членораздельно, она была в этом почти уверена. Потом решила, что взгляд широко раскрытых глаз мальчишки выражает недоверие, и все-таки тряхнула его, совсем немного. – Эй, не волнуйся[6], хорошо? Нуна заберет ее. Не волнуйся.

– Заберет что?

Но Каро уже отпустила его и, ногой открыв дверь, вышла из кабака.

Дверные ручки были украшены красными лентами по случаю приближавшегося праздника – Бегов Святых. На улице лило как из ведра. Каро подняла капюшон и зашагала по тротуару, приплясывая, напевая и яростно размахивая кулаками, чтобы отпугнуть прохожих. В конце концов она опустилась на колени в лужу, на дне которой притаились острые камни, чтобы пробормотать несколько ничего не значащих любезностей своим богам; после этого она поднялась, и ее вырвало у подножия ивы, склонившейся над дорогой. Ворона, упрямо не обращающая внимания на дождь, наклонила голову и взглянула на Каро со своего насеста.

– Что она заберет? – снова спросил мальчишка, наблюдавший за ее передвижениями из окна таверны.

– Голову, – ответил хозяин.

– Голову?

– Ты знаешь, кто это, мальчик?

– Нет, аджосси[7].

– Повезло тебе. Это была Кэресел Рэббит[8].

Они смотрели вслед Каро, которая отрывисто отсалютовала иве и с величественным видом удалилась, высоко подняв голову. Намокшие от дождя светлые волосы прилипли к вискам.

Мальчишка-чтец прищурился.

– Кто?

Хозяин таверны перегнулся через стойку. Мальчишка подался навстречу ему, ощутив, что сейчас услышит нечто крайне важное и интригующее.

– Кэресел Рэббит, – сообщил кабатчик, – охотится за Святыми и отрезает им головы.

И он хлопнул своей огромной ладонью по стойке рядом с плечом слуги. Мальчишка взвизгнул от неожиданности, а хозяин хрипло рассмеялся, и никто из них не заметил, как ворона, заинтересованная Кэресел Рэббит – как все вороны, – сорвалась с ветки и закружилась над дорогой.

«Эта из тех, кто меня недооценивает», – равнодушно подумала Каро. Птица закончила изучать ее и опустилась ей на плечо. Когда ворона вцепилась когтями в плащ, молодая женщина оскалила зубы, откинула голову назад и рассмеялась.

Смех был хриплым, недобрым; возможно, поэтому птица попыталась улететь. А скорее всего, когда Каро приоткрыла рот, птица заметила магию, сочившуюся из десен вокруг коренных зубов.

Так или иначе, Каро успела плюнуть на ворону, прежде чем та расправила крылья; когда магия попала на птицу, она начала распадаться на части.

Перья вывалились. Мышцы и сухожилия обмякли и отделились от костей. Каро движением плеча сбросила на землю кучку плоти. Ей стало скучно. Она уже забыла о вороне и думала о Стране Чудес.

Глава третья

Год 0089, Зимний Сезон

В живых остается 1104 Святых

Кэресел Рэббит сунула руку под платье подруги и прищурилась, глядя во двор, окутанный туманом. Они прятались в беседке. Первый колокол еще не звонил. Всю ночь шел дождь, трава поникла, грязная мутная жижа плескалась у серого каменного бордюра, окружавшего газон. Крытая галерея, которая соединяла два здания Эмпатии, была пуста; ромбовидные стекла были покрыты изморозью. Икка прерывисто вздохнула, и облачко пара, вырвавшееся у нее изо рта, коснулось уха Каро.

Каро ощутила ликование, прикусила губу, чтобы скрыть улыбку, и тряхнула головой. Капюшон съехал на лоб. «Я так реальна, просто ужасно реальна», – мысленно сказала себе Каро в обычной для нее драматической манере; она наслаждалась драмой, постоянно искала ее. Кэресел Рэббит и Иккадора Алиса Сикл были цветущими существами из плоти, крови и магии в этом крошечном уголке мира, но этот гребаный уголок мира был таким скучным. Он как бумага, ворчала про себя Каро; этот мир был куском бумаги, и когда вспыхнет огромный пожар и пламя начнет пожирать его, Каро сгорит вместе с ним – медленно, но верно.

Икка оттолкнула Каро, провела по своим тонким злым губам тыльной стороной ладони, и в этот момент над двором разнесся резкий звон колокола. Они стояли у стены в том углу беседки, где было меньше всего пауков. Но пауков все равно было предостаточно, и Икка большим пальцем придавила мерзкую тварь, заползшую ей на висок. Вытерла ноги юбкой Каро, и Каро позволила ей это, потом поймала запястье Икки. Та попыталась вырваться.

– Эй, эй, Заика. Давай останемся, пропади пропадом эти уроки, – сказала Кэресел.

Икка не ответила, высвободилась, потом нырнула под руку, преградившую ей путь, и ее черные шелковистые волосы коснулись рукава Каро.

– Текка, – грубо рявкнула черноволосая ведьма.

Каро пошла за ней. Они прошлепали по грязи, вошли в галерею и свернули налево, в южное крыло. Слова Икки всегда были такими злобными, такими колючими. Каро хотела бы проглотить их все до последнего, чтобы шипы разорвали ей глотку.

– В это время она обычно уже здесь, – вслух размышляла Каро. И снова попыталась обнять Икку за талию, но Икка ударила ее по руке.

Они шагали по черному кирпичному полу Приходской Академии для Молодых Девиц Благословенной Царицы Небесной, Божественной Эмпатии. Опоздавшие девушки бесшумно спешили мимо. Каро поискала взглядом каштановые кудри Текки.

– Может быть, она уже в классе, наша примерная ученица…

Шутка. Текка без колебаний согласилась бы прогулять урок, если бы Каро предложила. Это Икка Сикл была у них любительницей книжек. Икка-Заика и ее книги… она так забавно хмурила свои черные брови, когда читала… она заслуживала лучшего. Она заслуживала того, чтобы учиться в какой-нибудь престижной школе, в каком-нибудь далеком, богатом и процветающем Округе, а Каро заслуживала того, чтобы последовать за ней туда, следовать за ней повсюду… Неужели это все, чего Каро хотела от жизни? Она оглядела полутемный коридор, всмотрелась в сердитое лицо Икки. Возможно. Точнее, это все, на что она могла надеяться. Она знала: из-за Святых, которые хозяйничали в Лесу, называвшемся Страной Чудес, ей придется просидеть в этом Округе всю свою жизнь. И все же иногда Каро разрешала себе помечтать. Возможно, возможно, несмотря на все это, однажды…

Каро также подумала еще две вещи. Во-первых, основатели их школы были весьма самонадеянны, давая ей такое претенциозное название, ведь преподавание никуда не годится. А во-вторых, она, Каро, скорее войдет в Страну Чудес в поисках лучшей, интересной жизни, чтобы ее сразу же сожрал какой-нибудь Святой, чем согласится в течение следующего часа выслушивать, как мадам Киллингтон бубнит что-то там насчет геометрии рун.

Эмпатия была единственной школой для девочек в Астаре и окружавших ее деревнях Охраняемого Округа Мугунхва, поэтому учились здесь дочери фермеров с плантаций глицинии и сироты из приюта, находившегося в конце проселочной дороги. Скажем сразу, чтобы не запутывать читателя, что именно в этом приюте и обитали Икка с Каро. Таким образом, Икка и Каро за шестнадцать лет своей жизни не бывали нигде дальше этой единственной улицы – кроме тех дней, когда они посещали дом Текки Мур и сад ее родителей.

Там, среди ароматных цветов глицинии, они практиковались в своей слабой и мелкой, но весьма болезненной магии. Иногда они пытались найти себе новых богов; иногда обсуждали, как убьют Белую Королеву, Делкорту Октобер Ккуль[9], и Червонную Принцессу, Хэтти[10] Новембер Ккуль, и захватят трон. Потому что они уже могущественны – разумеется, а как же иначе! Они были величайшими ведьмами своего времени.

Каро, мурлыча вполголоса, схватила Икку за руку, прежде чем та успела открыть дверь классной комнаты. Прижала губы к уху Икки и прошептала:

– Пойдем покурим на колокольне, Заика. Нам многое нужно обсудить – в конце концов, королева и принцесса в городе. Самое время осуществить покушение, тебе не кажется?

– Прекрати[11]. Как же ты меня раздражаешь, – прошипела Икка.

Обычно с утра она угрюмо молчала; значит, сегодня хороший день, подумала Каро. Икка очень редко открывала рот до полудня. «По крайней мере, для того, чтобы что-то сказать», – добавила про себя Каро и улыбнулась. Икка решила, что над ней смеются. Она резко дернулась и бросила:

– И потом, ты даже не спросила Текку.

Каро поцокала языком и надула губы.

– Чего это ты такая кислая, Заика? Сегодня же праздник!

– Какой еще праздник? – угрюмо отозвалась Икка. – Нет никакого праздника.

Обе прекрасно знали, о чем речь. Об этом всю неделю писали в газетах. Каждый год в середине зимы королева проводила Бега Святых. Это было единственное событие, ради которого члены королевской семьи покидали столицу, – если не считать похорон родственников и деловых поездок по провинции.

В этот день должны были состояться пышные празднества и игры, которые организовывала Белая Королева по своему усмотрению и, хуже того, пользуясь своим воображением. Торжества проводились в большой деревне, располагавшейся в дальней части Округа Мугунхва; в Астаре никогда ничего не происходило. Некоторые местные ездили туда специально, чтобы посмотреть, как Святые, которых привозила с собой Делкорта, подвергались изобретенным ею пыткам. Заглянув в классную комнату, Каро увидела несколько пустых парт. Везучие девчонки, отправились любоваться мясорубкой.

Кэт Пиллар[12] – так, если верить газетам, звали Святую, выбранную для участия в сегодняшних развлечениях. Караван Белой Королевы, вероятно, прибыл в Округ ранним утром и должен был уехать до рассвета, оставив на арене кровавые лужи. Говорили, что иногда королева выбирает из толпы людей для участия в Бегах. Может быть, это не просто слухи? По закону на арену для боя со Святыми полагалось выпускать только осужденных преступников, но все слышали рассказы. О том, как Делкорта оставляет участникам боев жизнь или обрекает их на смерть – в зависимости от настроения. О том, как Хэтти, принцесса с каменным лицом, сидит, сложив руки на коленях поверх юбок ханбока[13], и даже не морщится, когда кровь брызжет во все стороны. И каждый год, когда начинались Бега Святых и люди украшали дверные ручки белыми лентами, чтобы выразить поддержку и одобрение – в конце концов, королева всегда убивала Святого после игр, что снижало общее число монстров, – Каро, Икка и Текка говорили о том, что пора с этим покончить. Покончить с монархией. Покончить с жестокими развлечениями. Люди не должны бояться королевы. Они должны бояться только их троих.

Были ли это только разговоры? Возможно, да, а возможно, и нет. Главное, это позволяло им убить время…

Надувшаяся Каро вошла в класс следом за Иккой и шлепнулась за парту позади нее, у окна со старыми, грязными стеклами; когда она смотрела в окно, далекие холмы казались желтыми, как моча. Удивляло то, что свету вообще удавалось пробиться через эти стекла; они стирали цвета, и на парты падали тусклые серые лучи. Каро оглядела полупустое помещение, скучающих учениц. Дождавшись, когда Киллингтон отвернется к доске, она наклонилась вперед и прошипела в затылок Икке:

– Тек даже не соизволила прийти.

Скорее всего, она уже сидела на колокольне, закинув ноги на подоконник, запихивая кирпичи обратно в тайник, где Каро недавно спрятала тайком приобретенные сигареты и коробку спичек.

Икка подперла подбородок рукой, и ее мягкий широкий нос уперся в костяшки пальцев. Она оглянулась на пустое место в конце ряда. Обычно разговоры на уроках сводились к следующему: «Заткнись и дай мне сосредоточиться» (Икка), «Давайте прямо сейчас встанем, уйдем и никогда больше сюда не вернемся» (Каро), «Сначала сожжем школу» (Текка).

Таким был тон разговоров этой троицы, их восхитительные, жестокие рассуждения. Они заставляли Каро почувствовать себя злобной и коварной, а следовательно, великой и могущественной; после самых интересных разговоров она ощущала легкую тошноту. Она знала, что Икка испытывает то же самое, и после уроков, когда они брели обратно в приют, их собственные слова и мечты переполняли их и кололи изнутри, словно булавки. Они не в силах были сидеть в помещении. Вскоре они уже распахивали окна спальни – как обычно, напомнив остальным воспитанницам о том, что произойдет, если кто-нибудь пикнет, – спускались на землю и бежали прочь, к дому Текки.

Однажды ночью, когда Каро с Иккой прибежали и обнаружили Текку у ворот родительской фермы, она приветствовала их с дерзкой улыбкой и серьезно произнесла: «Сегодня полнолуние, луна огромная, круглая и белая, как свадебный торт, и поэтому я считаю, что нам троим следует стать одной семьей. Что вы на это скажете, дорогие мои?»

«Я скажу… – ответила Каро, схватила руку Текки и, в свою очередь, широко ухмыльнулась, несмотря на то что никакой луны не было видно из-за плоптных облаков. – Да, дорогая».

Но Икка обняла себя худыми руками и сердито уставилась на подруг.

«У нас нет колец».

«Какая же ты избалованная», – проворковала Текка, и они с Каро окружили Икку. Одна рука очутилась в черных волосах подруги, вторая тыкала ее пальцем в ребра. Это было так странно. Иногда Каро не могла отличить себя от Текки, но, возможно, это происходило потому, что она и не хотела. Икка отмахнулась, вынырнула из кольца их рук и прислонилась спиной к столбу ворот, у которого только что стояла Текка.

Каро заметила, как тени на несколько мгновений исказились, потянулись к ногам Икки, но потом они с Теккой опомнились и отпрянули.

«Что это с тобой, а?» – хмыкнула Каро и уперлась ногой в ограду, чтобы встать. Посмотрела на Текку, которая, намотав на палец прядь каштановых волос, коснулась носком туфли ноги Икки.

«Да, Алиса, – произнесла Текка, сверля Икку своими темными глазами. – Струсила? Ты разбиваешь наши сердца».

«Черные, черные сердца», – прощебетала Каро.

Икка выплюнула:

«Я не хочу, чтобы это было только у меня в голове».

За оградой бесшумно покачивались ветви глицинии, скрывавшие небо, облака и робкие лучи белой, как свадебный торт, луны; приторно-сладкий аромат цветов уже въелся в одежду Каро. От волос Текки всегда пахло глицинией.

«А что в этом плохого?» – искренне удивилась Каро и потерла висок согнутым пальцем. Разве они уже не существовали друг у друга в головах?

«Неужели нас так легко забыть, Алиса? – рассмеялась Текка и положила подбородок на макушку Икки – пока что она была самой высокой из троих. – Боишься, что проснешься и окажется, что все это был сон? Ничего страшного. Не волнуйся. Я так и подумала, что ты скажешь что-то в таком духе. Дай руку. Я взяла с собой нож».

По мере того, как они взрослели в этом убогом, ничтожном Округе, росла их уверенность в том, что они не найдут ничего интересного для себя в прочих людях – только друг в друге. И из-за этого диагноза они были обречены гнить заживо в случае разлуки. Увядать, засыхать. Друг без друга – в качестве зеркал – они забудут, кто они такие на самом деле, превратятся в нелепые, жалкие, невежественные существа; они знали это. Они не будут больше злыми и испорченными, а ведь именно злоба делала их живыми. Магия, текущая в их жилах, иссякнет и станет бесполезной.

Сблизиться с кем-то другим? С другими людьми? Нет, нет, из этого ничего не выйдет, никогда. Каро знала, что она просто рано или поздно прикончит этого «другого».

У нее внутри жило нечто темное и беспокойное, она чувствовала, что оно сидит у нее в груди, словно острые осколки, словно шрапнель, готовая взорваться, вырваться, осыпать весь мир – если бы только она смогла выбраться из этой дыры! Икка и Текка видели это в ней; они не пугались, не отшатывались, наоборот, их завораживало это зрелище, и Каро тоже видела в них нечто подобное, маленькие бомбочки, начиненные шипами, подвешенные в грудной клетке, как венки из омелы. Часто ей приходило в голову: если одна из них взорвется, то за ней последуют еще два взрыва – цепная реакция. Так что, может быть, однажды…

Пристрастный рассказчик допустил бы несправедливость, не упомянув о том, что в хорошеньких головках этих девиц прочно угнездилась склонность к садизму, которую они без особого старания прятали под маской мазохизма. Свойственная им любовь к боли, которая сопутствовала их природному магическому дару, действительно отдаляла их от остальных людей, тем более от ровесников.

В прежние времена их даже называли бы Святыми. Святые были людьми, которые ежедневно практиковали и оттачивали свою магию, несмотря на то что она разъедала их тела и причиняла невыносимую боль. Это могущество позволило им успешно отразить атаки армии фанатиков во время чумных войн. Но Каро, Икка и Текка выросли в эпоху, когда Святые перестали быть праведниками; теперь это были безобразные, потерявшие человеческий облик чудовища, которые бродили по Стране Чудес – так назывался Лес, расположенный за Стеной. Едва ли кто-то из Святых сегодня пользовался своими магическими способностями; их существование и без того представляло собой сплошное страдание.

Но наши три героини не боялись своего могущества, и поэтому они были чужими среди сверстниц. Каро часто говорила себе: как им повезло! Пусть все прочие держатся от них подальше и даже не думают о том, чтобы им надоедать.

– Мисс Рэббит, – раздался у классной доски резкий голос. Он хлестнул, как удар кнута, и девушки выпрямились. Киллингтон сверлила Каро горящим взглядом. – Снимите капюшон.

– Прошу прощения, сонсэнним[14], – равнодушно пробубнила Каро и передернула плечами. Плащ упал на спинку стула.

Кэресел поскребла макушку, поправила светлые кудряшки и посмотрела на доску.

Чтоб тебя. Она в первый раз видела эти каракули.

Но на самом деле это было неважно. Единственный нормальный университет находился в Округе Петра, за много миль от Округа Мугунхва, за Стеной. Каро знала, что может даже не мечтать о путешествии через Страну Чудес для сдачи вступительных экзаменов: пеший переход означал встречу со Святыми или Бармаглотами, так что это исключалось, а денег на бронированный поезд у нее не было. Университетский диплом – даже если бы ей удалось его получить – не значил ровным счетом ничего; ей все равно предстояло стать жалкой работницей на одной из ферм, медленно умиравших внутри той самой Стены, которую она видела на горизонте по вечерам. Она с каждым днем совершенствовалась в своей «птичьей магии», но это тоже ничего не значило.

Ничего не значило, и поэтому Каро было наплевать на учебу.

Икка и Текка тоже застряли в этой глухомани.

С ней.

Каро часто размышляла о том, как сложилась бы ее жизнь, если бы она была богата. Или если бы она была могущественной ведьмой, а не девчонкой, которая валяет дурака в подвале приюта, глядя на то, как нити магии, похожие по цвету на полярное сияние, обвивают кончики ее пальцев, и пытаясь сотворить ерундовое заклинание над вороной, сбитой камнем с забора. Итак, получив богатство или могущество, она стала бы очень жестокой девицей.

Каро сцепила руки, потерла подушечкой большого пальца безымянный палец на другой руке, нащупала тонкий шрам, похожий на кольцо. У Икки и Текки были такие же. Они не просто женаты. Они связаны узами крови и боли.

Раздался резкий скрежет металлической ножки стула о кирпичный пол, и Каро подняла голову.

Икка стояла, опираясь руками о парту. Она хорошо видела, но сейчас прищурилась, пытаясь разглядеть что-то за стеклом.

– Иккадора Алиса Сикл, – взвизгнула Киллингтон. – Что вы де…

В другое время это взбесило бы Каро – Текка была единственной, кому позволялось вслух называть Икку Алисой, – но она не услышала остального. Она увидела то, на что смотрела Икка, и тоже вскочила на ноги. Икка сжала ее пальцы; это удивило Каро, и она не успела подумать, как ей повезло. Потому что она едва успела втянуть воздух сквозь зубы, а потом Икка шагнула вперед, в тени, лежавшие под узким подоконником, и девушки превратились в ничто и перенеслись в никуда.

А в следующее мгновение они были уже снаружи. Они вышли из неверной тени кривой ивы, склонявшейся над галереей Эмпатии, и побежали по дороге, к столбу дыма, поднимавшемуся над фермой Муров.

С неба сыпался пепел и шелковистые лепестки глицинии; их края еще тлели, когда их уносил ветер. Икка остановилась в нескольких шагах от пылающей рощи, и Каро могла думать только об одном: «Не Текка, только не Текка». Она смотрела на живые, веселые, пляшущие языки пламени, потом подняла голову и взглянула на черный силуэт вороны, кружившей высоко в небе.

Магия выступила у нее на глазах, концентрированная, горячая, жгучая, склеила ее ресницы, но потом она моргнула, смахнула синюю жидкость и подула вперед и вверх, поймала тело вороны и вселилась в него.

Разумеется, Каро не умела летать, поэтому она тут же начала падать навстречу ревущему пламени. Но прежде чем упасть на землю и сгореть заживо, она успела кое-что разглядеть.

Кэресел внезапно вернулась в свое тело – оно валялось в грязи, и Икка безжалостно трясла его. Она стояла на коленях рядом с Каро, стиснув зубы, запятнанные ее собственной серебристой магией. Каро оттолкнула подругу, и ее вытошнило на дорогу, засыпанную пеплом. Сцепила зубы и вытерла с ресниц липкую магическую субстанцию. Ярко-синяя жидкость разъедала костяшки пальцев.

– Я видела кого-то в доме, – прохрипела Каро, давясь желчью. Нечаянно вдохнула дым, закашлялась. – Какое-то движение…

Икка дернула Каро за руку, подняла ее.

– Текка?

– Не знаю…

Икка снова прищурилась, глядя в сад. Сколько дней провели они здесь, среди глициний, под вечно серым светом, льющимся с вечно серого дождливого неба на гроздья лиловых цветов? Текка Мур лежала среди корней, с помощью колдовства заставляя мышей поедать друг друга, а Икка и Каро наблюдали за этим со смесью отвращения и любопытства.

– Не знаю, смогу ли я, – простонала Каро, отравленная собственной магией; магия выступила слишком быстро, и от ее избытка ей стало плохо.

В висках пульсировала боль, Каро бросало то в жар, то в холод, голова кружилась, двоилось в глазах. Это было в сто раз хуже самого ужасного похмелья, которое ей когда-либо приходилось испытывать.

«Просто убейте меня, – вяло молилась она, чувствуя, как в пустом желудке плещется кислота. – Проклятые боги… О, боги мои, простоубейтеменя».

– Икка, мне кажется, я не смогу…

– Кэресел Рэббит, – прошипела Икка, вцепившись в плащ Каро одетыми в перчатки руками. Ее взгляд опалял Каро, в ее глазах отражалось пламя. В этом взгляде было многое. Все те дни, медленно превращавшиеся в холодные сумерки, когда они трое болтали о самых худших вещах, об ужасных и восхитительных вещах, таких как Святость, таких как смерть.

Никто из них никогда не произносил этого вслух, но это было в их сцепленных пальцах, в тишине, в благоговейном ужасе и в колкостях, которыми они обменивались.

«Я не могу представить себе мир, в котором не будет вас».

«Поэтому, когда мы умрем – давайте сделаем это вместе».

«Я вас убью собственными руками, если мы не умрем вместе».

Каро сделала очередной судорожный вдох и затолкала эти воспоминания подальше.

– Кухня, – скрежеща зубами, выговорила она. – Там пока не горит.

Хватка Икки стала сильнее.

А потом она упала назад, на спину, прямо на дорогу, и Каро полетела на Икку, навстречу их бледным теням, метавшимся по земле.

Глава четвертая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1006 Святых

Скрючившись в грязи Страны Чудес, Кэресел положила руку на тонкую шею вороны, прищурилась и принялась разглядывать противоположный берег реки, скрытый в тумане. Капюшон маскировал свечение магии, которая пузырилась у нее на глазах; вязкая синяя жидкость, падая с подбородка в воду, образовывала тонкие нити. Каро напряженно всматривалась в завесу воды, падавшей с каменного уступа, словно пытаясь разглядеть в белой пене какие-то скрытые мистические истины.

Но нет, читатель, Каро не искала никаких истин. Каро охотилась.

Она ущипнула ворону за шею, потом наклонила голову и плюнула на птицу; вороне это не понравилось. Птицам это никогда не нравилось. Встопорщив черные перья, ворона повернула голову и попыталась откусить Каро палец, и это была ошибка: Кэресел встретила взгляд черных глаз, а в следующий миг они стали ее глазами, она расправила крылья и полетела в направлении водопада. Точнее, к пещере, вход в которую находился под водопадом.

На лету Каро молилась. Она не просила своих богов позаботиться о ней, защитить ее. Она просила дать ей могущество.

Она всегда просила о могуществе.

Боги в ее голове, разумеется, полностью отличались от богов, которым поклонялись другие люди. Сейчас, во времена Религии, существовали истории; они заменили священные книги, насаждавшие мораль в Бледные Века. И главный вопрос современной Религии заключался в следующем: где человек, как индивидуальное мыслящее существо, может найти богов?

Все они – остальные люди, Каро, история – всегда пытались понять, что же такое Божественное. В данный момент большинство из них – по крайней мере, в Исанхане – приравнивали Божественное к общей картине вселенной, к реальности в целом; обычно люди выбирали отдельные элементы реальности в качестве своих личных богов. Выбирали себе любимчиков – так сказать, выдергивали отдельные нити из ткани вселенной. Боги были природой, ночным небом и зимним сезоном, и лесными пожарами, и гниением. Боги были стихийными силами, любовью, и жестокостью, и мечтами. Однако Каро знала, что люди – тоже стихийная сила. Возможно, это еретические мысли, но она видела Божественное в глазах и душах тех, к кому была привязана. Эти боги были прекраснее и страшнее других просто потому, что они были так близко.

У тех частиц Божественного, которые Каро нашла за двадцать один год, прожитый ею на свете, не было имен. Кроме разве что Холода, или Тумана, или Птиц, или Рассвета… Рассвета с его рассеянным розовым взглядом, который всегда был с ней, всегда приходил, даже когда Каро была уверена, что не доживет до утра. Этим божествам она молилась, когда чувствовала необходимость молиться.

Возможно, в какой-то момент ее жизни – но это было так давно, о, слишком давно, так что это уже ничего не значило – в числе ее богов, как расплывчатое пятно где-то между Холодом и Птицами, была еще Икка.

И только после Икки – возможно, в самый первый момент после Икки – Каро вспомнила. Она не понимала, как она могла забыть эту истину о мире, в котором была рождена.

Божественное было не только опасным. Оно было голодным.

Взять хотя бы Святых. Каро всегда находила эту историю забавной.

В свое время старый король Мин Титус Ккуль, двоюродный дед Червонной Королевы, усилил магию Святых собственной магией, чтобы остановить чумных ведьм, насылавших болезни. Он утверждал, что сотворил это отвратительное колдовство с целью защитить Исанхан. Подробности создания заклинания остались загадкой; тайна была известна только королевской семье. Возможно, эти сведения утаивали с целью избежать скандала или каких-то неприятных ассоциаций, но Каро прекрасно понимала, что король все провалил.

Заклинание, конечно, сработало – Святые, наделенные неслыханным могуществом, разгромили и истребили чумных фанатиков. Некоторые сказали бы, что оно продолжает работать до сих пор. Магия Святых, изначально усилившая их способности, всего через несколько недель превратила их в вечно голодных монстров. Они по-прежнему стремились выполнить волю короля, но захватчики давно исчезли, и разум Святых исчез вслед за ними. И вместо сознания и разума у них осталась единственная цель: истребить все отрицательные человеческие эмоции и пороки, такие как скорбь, жажда крови, гнев, вина, страх. Все это они чуяли издалека так же легко, как пирог, остывающий на подоконнике.

Но легче всего им было учуять ауру смерти; эта аура представляла собой не эмоцию, а нечто вроде отравы, пропитывающей организм человека, который совершил убийство. И, возможно, это тоже к лучшему. Преступников отправляли в Страну Чудес для того, чтобы убивать Святых или послужить им пищей, что давало Охраняемым Округам некую видимость защиты – и от монстров, и от убийц. А убийцы этого заслуживали, даже если они были маленькими напуганными девочками, которые вовсе не хотели никого убивать, поклялись выжить в Лесу и однажды заставить всех пожалеть о вынесенном приговоре!

О чем же Каро в последнее время размышляла без конца? Если бы у нее были руки, она сейчас прижала бы пальцы к вискам. Ах да. Она думала о том, как ее уничтожит ее магия, ее собственное «я», то, что помогало ей быть собой.

Посмотрите, например, на то, как ее магия – всего лишь капля Божественного – снова и снова пытается разъесть свой сосуд. Посмотрите на Икку – то есть нет, не надо смотреть на Икку, грубо оборвала себя Кэресел. Смотри сюда. Что это мечется в темной пасти пещеры, скрытой за серебристым водопадом? Может быть, это Святой бегает там на четвереньках среди острых, как зубы, сталактитов? Наверное, он все еще таскает за собой Мерриуэзеров, и пятки скелетов стучат по каменному полу. Да, размышляла Кэресел. Именно это она и видит.

Она снизилась, сложила крылья и села на скользкий камень у края водопада. Осторожно приблизилась ко входу в пещеру, заглянула внутрь и увидела Святого – которого некоторые называли Киллианом Таттлом, но которого Каро назвала сейчас про себя мерзким уродом. Святой был занят: он искусно расчленял скелеты, рядами раскладывал по полу ребра, изображал какие-то извилистые дорожки из фаланг. С кутикул Святого капала его черная магия, пачкая белые кости, которые он с таким тщанием раскладывал.

Он творил какой-то ритуал. А может быть, просто украшал свое жилище – Кэресел не любила делать предположения без достаточных оснований. Однажды она видела, как Святая высаживает сад; Кэресел решила бы, что перед ней просто какая-то девочка, если бы дело не происходило в центре Страны Чудес. Приглядевшись, она поняла, что «девочка» бросает в землю не семена, а зубы. И, конечно, все стало ясно, когда Святая почуяла ее запах и нырнула в землю, как в пруд.

Каро могла уверенно предположить насчет Святых только одну вещь, не боясь показаться идиоткой: рано или поздно Святой попытается кого-нибудь сожрать. И, разумеется, еще одно. Она уже давно раздобыла положенные четыре головы Святых и получила право вернуться из изгнания; и теперь она была уверена в том, что за очередного убитого Святого ей заплатит Хэтти Новембер Ккуль, Червонная Королева, молодая правительница Исанхана, ее дражайшая онни[15].

Каро вернулась в собственное тело. Справившись с судорогой, она ощутила, что у нее во рту снова появились зубы, ухмыльнулась и поднялась на ноги. Да, черт побери; Кэресел любила эту работу, потому что Кэресел любила деньги. Она любила вещи, особенно блестящие вещи и тяжелые вещи – металлические кольца, обувь с хорошими, толстыми подошвами и латунными пряжками, свитера из кожи целого ягненка, теплые плащи с капюшонами, которые буквально придавливали ее к земле. И еще она любила свою квартиру в Округе Петра, любила балкон с железными перилами, с которого открывался вид на изящные шпили Университета Петры. Все это так отличалось от сиротского приюта в Астаре! Она пришла в приют, не имея никакого имущества, кроме надетой на ней одежды. В детстве и юности у нее не было ничего. Только представьте себе, какой гордой она была бы, если бы выросла среди тонн блестящих вещей! Даже жалкие маленькие ножички, которые выдали им с Иккой перед тем, как выгнать в Страну Чудес, согрели сердце Каро.

– Итак, – прошептала она, слегка шепелявя из-за магии, которая заполнила рот.

Потом она откинула голову назад, капюшон упал, и грива светлых волос задела прибрежные кусты. Каро нанесла на веки черные тени, нарисовала стрелки, а ресницы накрасила красной тушью – да, она любила украшать себя перед охотой, – и из-под этих черных век и алых ресниц она оглядела берег реки и почувствовала, как магия поет в ее молодом, таком молодом теле. Ей всего двадцать один год, и сила еще причиняет ей боль. Но боль ничем не отличается от всего остального. Боль она могла обмануть.

– Какая же сегодня прекрасная ночь.

Глава пятая

Год 0089, Зимний Сезон

В живых остается 1104 Святых

Всегда Кэресел и Иккадора. Икке нравилось, как это звучит. Всегда Иккадора и Кэресел…

Девчонки с тонкими руками и ногами, острыми зубами, всегда державшиеся в стороне; другие девочки-сироты, с которыми они делили кров, нагоняли на них скуку, и поэтому они игнорировали остальных. Остальные были вполне милыми, но этих двоих никогда не интересовали милые и приятные люди, и сами они не стремились стать милыми и приятными – эти черты казались им жалкими. Родители обеих умерли во время эпидемии соляной лихорадки, когда девочкам было по шесть лет; обе переступили порог приюта вечером того дня, когда тела сожгли на погребальном костре. Они намеренно отстранились от всех и по своей воле превратились в изгоев.

Только после того, как они поступили в школу и встретили Текку Мур, их стало трое; и эти трое захотели получить больше от жизни и от себя. Вскоре они уже проводили целые дни вместе, а по вечерам, вернувшись в приют, дрожали всем телом в кроватях после болезненных попыток практиковать магию. Но они улыбались и не смогли бы спрятать эти улыбки, даже если бы захотели. Их одноклассницы, все жители их Округа и всех прочих Округов были полными идиотами: они боялись неизбежной боли, которую причиняла магия. Боль была ценой могущества. Но эта цена была такой ничтожной!

Зимнее солнце скрывалось за облаками, дневной свет был тусклым, а это означало, что тени были слабыми, призрачными; и вот юные ведьмы снова очутились в небытии, но на сей раз в небытии было нечем дышать, и Икка с трудом тащила Каро сквозь это безвоздушное пространство.

Они вынырнули в реальный мир около железной печи, стоявшей в углу кухни Муров, рядом с прямоугольником утреннего света, падавшего через окно.

Они привалились друг к другу. Икка оттолкнула Каро. Она всегда отталкивала Каро и всегда притягивала ее ближе. Но только в те мгновения, когда Икка отталкивала подругу, она владела собой, ее руки подчинялись ей, двигались по ее воле. В остальное время они не слушались Икку, ими руководило желание.

В кухне было пусто и очень жарко. За окнами виднелись ветви деревьев, прежде усыпанные лиловыми цветами, но сейчас голые, тающие в красно-золотом пламени. Дым щипал Икке глаза, и она натянула ворот платья на нос; кроме того, после перемещения через тьму ее мутило. Каро под своим черным капюшоном была совсем зеленой, и взмокшие от пота бледно-желтые пряди с черными корнями прилипли ко лбу.

В кухне никого и ничего не было, кроме них двоих и кроме треснутой деревянной кружки, лежавшей на полу в лужице кофе.

И крови.

Крови, растекавшейся по кухонному столу. Крови, забрызгавшей обои с незабудками. По голубым цветам, едва различимым в дыму, стекали багровые струйки. Кровь просочилась в их туфли, пропитала их плащи.

Внезапно на бледной щеке Кэресел появилось кровавое пятно.

Каро подняла руку, коснулась пятна длинным тонким пальцем, и в этот момент что-то теплое упало Икке на лоб.

Икка ошиблась. На лице Каро, а теперь и у нее на лице, была не кровь. Каро отняла руку от лица, но капля приклеилась к пальцу; комочек размягченной плоти растягивался, растягивался, превратился в нить, потом эта нить лопнула, и руки Каро уже лежали на плечах Икки, ее лицо было совсем рядом, рот скривился, черные глаза были огромными, и послание было ясным: «О боги не смотри не смотри не смотри только не смотри наверх».

Они посмотрели наверх.

Икку вырвало.

В то утро она не стала есть приютские булочки, и поэтому на платье Каро попала только прозрачная едкая жидкость.

Каро этого даже не заметила. Она подняла голову, Икка увидела ее белую шею – «Как она может смотреть?» – и повторила ее движение. И посмотрела снова.

Кожа была укреплена высоко на стропилах кухни Муров. Свет падал откуда-то сверху, из окна в потолке, и проходил сквозь нее, подсвечивая пурпурные и синие кровеносные сосуды. Кожа провисла под тяжестью костей, которые еще держались на плоти за счет сухожилий несмотря на то, что тело было развернуто. Над обеденным столом, стоявшим в центре кухни, висела грудная клетка, выступавшая из тонкой бледной вуали. Ребра походили на растопыренные пальцы. Позвонки были вытянуты в прямую линию, но расстояния между ними были больше, чем в нормальном скелете. Там, где плоть касалась стропил, от перегрева она превратилась в нечто вроде клея, который и удерживал тело; этот «клей» постепенно стекал вниз. Икка не могла поверить в то, что она не почувствовала этот запах сразу. Наверное, из-за дыма. Но теперь она его чувствовала. Теперь она не могла перестать чувствовать его.

– Икка, – прошептала Каро тихо и очень спокойно. Каро ничего никогда не делала тихо и спокойно, поэтому Икка испугалась, а она уже и без того была так испугана, что ее едва не вырвало от звука собственного имени. – Это гнездо.

Святые не могли перебираться через Стены.

Кроме тех случаев, когда их приглашали внутрь.

Кроме праздничных дней.

Это могла быть только она.

Икка едва дышала.

– Это Кэт Пиллар.

Кэт Пиллар.

Святая, которая сейчас должна была находиться на другом конце Округа, развлекать народ. Под контролем Белой Королевы.

И тогда Икка увидела это. Она увидела, как Каро говорит, что они должны бежать, и увидела, как сама говорит «да» и как потом они доживают свои жалкие бесцветные жизни, ненавидя себя за это. Настанет благословенный день, когда она умрет, и в последнее мгновение перед смертью Икка вспомнит этот момент, плоть, упавшую ей на лицо, свою трусость, и Текку, и то, как они покинули Текку. Потому что развернутое тело у них над головами было не Теккой, а ее матерью, потому что это ее обветренное, покрытое морщинами лицо ухмылялось где-то там, за грудной клеткой.

И все равно Икка безмолвно умоляла Каро: «Скажи, что мы должны бежать». Иккадоре Алисе Сикл было очень, очень страшно. Если бы сейчас ей позволили уйти из этого дома, она бы согласилась прожить жизнь с чувством вины и ненавистью к себе. Она была готова на все, только бы бежать, забраться под свое тонкое одеяло, скрючиться на жестком матрасе и притвориться, что ничего этого не было.

Она была готова на все, кроме одного. Она не желала произносить это вслух. Она не могла произнести это вслух.

Она не могла поступить так с Теккой.

И Каро тоже не могла. Поэтому Каро сказала:

– Смотри под ноги.

Следовало передвигаться тихо, очень тихо. Они прошли среди луж крови, под развернутым телом Ханны Мур, вышли в столовую, которая была пуста, потом в коридор, в котором находились близнецы, братья Текки. До того, как их развернули, они были такими маленькими, что могли вдвоем спрятаться под плащом Икки. Дыма здесь было меньше, и поэтому именно здесь Икка и Каро перестали дышать. Они просто наполняли свои легкие, стоя под близнецами, тела которых, оказавшиеся удивительно длинными, были намотаны на люстры.

В конце концов они двинулись к лестнице. Оттуда, со второго этажа, доносились шаги и какой-то мерный глухой стук.

Икка была на шаг впереди Каро, и поэтому они увидели пол второго этажа примерно в одно и то же время, и как раз в этот момент Святая появилась в дверях спальни, расположенной в дальнем конце коридора.

Они застыли.

Святая Катарина Пиллар стояла на пяти из шести пар рук и на пятках, и все семьдесят ее пальцев были алыми и блестящими. Она была обнаженной, неестественно высокой, и у нее совсем не было жира, если не считать выступавшего брюха – сегодня она себя в пище не ограничивала. Кости выпирали под серой кожей, и там, где острые ребра прорывали ее, из тела Святой вместо крови сочилась магия. Магия была черной и вязкой – Святой было больше ста лет, и хотя Пиллар не была мертва, ее магия давно должна была умереть, засохнуть, как лесной цветок под палящим солнцем.

В передней паре рук висела Текка.

Ее голова была безвольно откинута назад, ноги едва касались ковра, на котором медленно расплывалась лужа крови. Рана находилась на голове, где-то среди вьющихся каштановых волос.

Икка испытала такое ощущение, как будто кто-то обстругивал ножом ее ребра, и открыла рот, чтобы закричать.

Каро бросилась к ней и закрыла ей рот ладонью; прижавшись лицом к ее спине, подавила собственный беззвучный всхлип.

Губы Икки под рукой Каро шевелились. Ее собственная магия заполняла щели между зубами, серебристая капля выступила в уголке рта, и когда Святая взглянула прямо на девушек, она их не увидела. Икка успела схватить Каро за руку и натянуть на них обеих тень от лестницы.

Но это было все. Перемещение через тьму, этот жалкий фокус, – это было все, что она умела. Она не могла даже пошевелиться, иначе заклинание «сползало» с нее. Замерев, они смотрели, как Святая забредает в ближайшую к ним спальню, спальню Текки; в следующую минуту они услышали глухой удар – наверное, она уронила Текку на пол, потому что затем она вернулась в коридор с пустыми руками.

У Пиллар было пустое, бессмысленное, не запоминающееся лицо. Без всякого выражения она оглядела свои ребра, и множество рук провели пальцами вдоль ребер, по выступавшей магии. Милостивые боги, на свете осталось столько Святых, слишком много, чтобы запомнить их всех, если не считать самых жутких. Вроде той, которая стояла сейчас в коридоре. Икка невольно вспомнила ее историю. Магия Катарины была связана со стихиями; эта ведьма, повелевавшая пламенем, спасла множество людей во время чумных набегов. А теперь она разворачивала этих же людей, как нити с катушки, и ткала из них гнезда, яркие и горячие. Подергиваясь, как насекомое, Пиллар боком подобралась к стене и принялась изображать руны, которые немедленно начинали дымиться; она прикладывала лицо к каждой руне, делала глубокий вдох, и веки над запавшими карими глазами подрагивали при каждом отравленном вдохе, хотя Икке показалось, что это простая реакция ее тела, привычка, а не выражение удовольствия.

Время тянулось бесконечно, но в конце концов Святая скрылась за углом, и к этому моменту обои вокруг первых рун уже загорелись.

Тогда Икке стало плохо от ее магии. Ее бросило в жар, потом в холод, в глазах потемнело. Она вышла из тьмы, захлебываясь жидкостью, которая забила ей глотку; она не могла говорить, потому что рука Каро, стоявшей на ступень ниже ее, по-прежнему закрывала ей рот. Ее подруга плакала, ее плечи содрогались от мучительных рыданий, и первой сознательной мыслью Икки была изумленная и благоговейная мысль о том, что Каро при этом не издает ни звука. Ошеломленная, она подняла руку, коснулась высокой скулы Каро.

Каро наклонила голову, прижалась к ладони Икки, и тогда Икка увидела там, наверху, над ухом Каро, на потолке над лестницей, Святую.

Тело чудовища подергивалось, голова была откинута назад, глаза были распахнуты, а рот разинут неестественно широко. Пальцы двенадцати рук, державшиеся за стропила, разжались, а потом она начала падать; вся эта масса серых рук и ног падала прямо на них, и Икка завопила, снова, снова, и толкнула Каро в тень.

После перехода они выкатились из-под кровати Текки, которая вызывала в памяти Икки столько радостных, головокружительных воспоминаний.

Икка наткнулась на что-то мягкое, а потом Каро с силой врезалась в нее. По ее венам текла жгучая магия; она не погасла, не ослабела, вовсе нет – нет, сейчас она набрала силу, и серебряная пена выступила у Икки на губах. Икка сплюнула, вдохнула дым. Комната кружилась, кровать с четырьмя столбиками ползла вверх по обоям с узорами в виде барвинков. Книги были рассыпаны по полу под окном, выходившим в сад.

Каро закричала.

Она скрючилась на животе у Икки, хватаясь за что-то руками. Мягкий предмет отодвинулся от левого плеча Икки.

Икка повернула голову, коснулась щекой дурацкого старого ковра и встретила пустой взгляд черных глаз Текки.

– Нет, – простонала Икка, чувствуя, как содрогается в конвульсиях тело Каро, – нетнетнет…

Текка умерла. На голове зияла страшная рана, она была залита собственной кровью, и Икка чувствовала на лице эту теплую, влажную кровь, пропитавшую ковер. Теперь Каро пыталась переползти через нее, пыталась добраться до Текки, и Икка села, чтобы оттащить подругу прочь, чтобы заставить ее сидеть неподвижно и тихо, но, несмотря ни на что, рыдания рвались у нее из груди. Где же шок? Где отупение, бесчувственность, благословенное природное лекарство, которое сейчас должно было успокоить ее? Она все чувствовала, остро, как никогда, и всего было слишком много: и горя, и вины, и тошноты, и гнева, гнева, который питал ее магию; она тонула в нем, серебристая пена снова пузырилась у нее на губах, капала на волосы Каро, как лучи лунного света.

– Надо уходить, – всхлипнула Икка. Следующий переход через тьму мог ее убить – ну и что, ей было все равно. – Пожалуйста… Каро… нам надо уходить.

Но Каро застыла, и взгляд ее огромных, расширенных от ужаса глаз метнулся к двери. Только в этот миг Икка кожей почувствовала, что ей в затылок смотрит Святая.

И только потому, что Икка окаменела, не могла обернуться и продолжала смотреть прямо перед собой, она увидела, как первая ворона врезалась в стекло.

Черное тело вырвалось из дыма, понеслось прямо в окно головой вперед, потом с жалким карканьем расплющилось и безжизненно сползло вниз, в огонь. На стекле осталась паутина трещин, и в мозгу у Икки со странной ясностью возникла мысль о том, какая же она четкая и изящная, эта паутина… а потом появилась вторая ворона и уничтожила ее.

Утыканная осколками птица рухнула на ногу Икки и через несколько секунд умерла. Но это было неважно; только что ворона была одна, и внезапно появилась целая стая, сотни птиц, масса черных перьев и когтей врывалась в комнату через разбитое окно, и лишь после этого Икка вышла из ступора, оглянулась и увидела, как Пиллар замахивается, чтобы нанести удар, и первая птица врезается в ее перепачканную магией грудь.

Потом Каро снова упала на Икку, прикрыла ее своим телом, и синий сок ее магии обжег кожу Икки, и повсюду, повсюду были вороны и их хищные когти и клювы. Икка никогда в жизни не слышала такого шума. Словно их всех троих разрывали на куски. Она отчаянно цеплялась за воспоминание о беседке, в которой они сидели каких-то полчаса назад, об оглушительной тишине двора, скрытого в тумане, о журчании дождя в водосточных желобах.

Это не помогло. Икка была здесь, ее рвали на части, ее убивали.

Икка протянула руку. Птичьи когти царапали ей кожу, пока она пыталась нащупать маленькую, холодную кисть Текки под перьями. Нашла пальцы, скользкие от крови, которая выступила в свежих порезах, крепко сжала. По крайней мере, они были вместе. По крайней мере, им троим предстояло умереть вместе.

Почти.

Гнев усиливался, усиливался, он просто продолжал и продолжал прибывать.

Икка ощутила присутствие тьмы. Нет – она ощутила присутствие непроглядного мрака, какие-то странные неподвижные пятна, которые она могла нащупать, но не видела. Они были здесь, они были везде. Где же они? Откуда они взялись, ведь давно наступило утро? Эти темные «полости» почему-то казались скользкими…

Икка сосредоточилась. Потянулась к этим темным пятнам… Они были внутри Каро, в каждой из ее ворон, в самой Икке. Внутри Пиллар. Именно в тот день молодая ведьма узнала о существовании этих странных, горячих теней, которые прячутся среди внутренних органов.

Икка простонала, обращаясь к Каро:

– Убери этих гребаных птиц.

Когда Каро широко развела руки, забрызгав их обеих своей магией, Икка заставила себя поднять голову и увидела длинный серый торс Святой. И Икка поняла. Под этой серой, как у мертвеца, кожей полость тела Пиллар была заполнена тьмой. И было божество без имени, новое божество, оно склонялось к Икке, охваченное нездоровым любопытством, и ждало, гадая, поймет ли она, что делать с этой тьмой.

Она поняла. А может быть, и не поняла. Но Иккадора была разгневана, и она просто сделала движение, прицепила заклинание к этой тьме, крепко ухватилась за него и потянула.

Что-то произошло. Что именно, Икка поняла лишь через несколько лет, но когда поняла – о! Но это было неважно, потому что Икка увидела, что она сделала, хотя и не знала, как именно она это сделала. Она увидела, как тьма выходит из Святой, как тени выступают из пор Пиллар. Соприкасаясь с воздухом, тьма прижигала кожу, и теперь все тело Святой представляло собой сплошной ожог, и Святая корчилась. Брызги черной магии летели во все стороны из ее рта и груди, поджигая все, чего они касались: стены, пол, ворон; Икка закашлялась, содрогаясь в этой магии, текущей из ее тела. Она почувствовала резкую неожиданную боль во рту, чуть не подавилась чем-то и выплюнула это нечто на ковер.

Лежавший в серебристой лужице магии крошечный комочек оказался зубом, нет, двумя зубами – это были два ее нижних коренных зуба.

Кэресел навалилась на нее всем телом, но Икка, опираясь на один локоть, еще немного приподнялась и посмотрела на Пиллар. В дверном проеме металось пламя, летали перья, Икка с трудом дышала из-за дыма, дым разъедал ей глаза, но она все равно смотрела, встретила остекленевший взгляд скорчившейся на полу Святой. Тьма, жившая внутри чудовища, разъедала его тело, и оно растекалось по половицам. Магия обожгла кровоточившие ранки у Икки во рту; она нащупала языком дыры на месте зубов, почувствовала вкус крови и улыбнулась.

– Ты больная на всю голову, – прохрипела Каро. Магия струилась у нее по щекам, текла из ноздрей. Ее светлые волосы в полумраке казались серебристыми. Она потянулась, взяла руку Текки и подтащила ее к себе, к ним.

Икка убрала темные волосы с виска Текки. Каро лежала, уткнувшись лицом в живот Текки, лоб Икки касался щеки умершей. И вот они двое, оставшиеся в живых, одновременно сделали вдох. Дым наполнил их легкие, но ни та, ни другая не почувствовали этого.

Икка взяла подруг за руки и забрала их из этого жуткого места, залитого кровью. Они очутились на пожухлой прошлогодней траве в тени ограды соседней фермы; там, на старом заборе, они трое когда-то вырезали непристойности, руны, свои имена. Икка лежала на спине среди сухого чертополоха, глядя на свинцовые тучи и на столб ограды, который как будто поддерживал небосвод. На столбе было написано:

Кэресел Рэббит + Ретекка Роуз Мур + Иккадора Алиса Сикл говорят Святые пошли на хрен.

Глава шестая

Год 0022, то, что некоторые называли Последним Сезоном, хотя мы, увидев, как наши маленькие жестокие воительницы погружены в горе однажды зимой, много лет спустя знаем, что этому сезону не повезло и он не стал последним

В живых остается 1390 Святых

Когда-то, давным-давно – ведь что такое история, дорогой читатель, если не очередная сказка? – в летописи остались четыре последних фрагмента, которые рассказчик поместил здесь в надежде на то, что там можно будет найти каплю утешения, прочитать о том, что мир не всегда был таким. Или хотя бы утешиться тем, что мир всегда был таким, – это для тех, кто ищет комфорт в обыденности… Можно и так сказать, мир действительно всегда был таким ужасным, потому что в нем всегда существовали люди. А люди ужасны, они ужасно упрямы, они прикладывают чудовищные усилия для того, чтобы ненавидеть, спасать, побеждать друг друга:

«Сегодня, в четвертый день Их Весеннего сезона, Их покорная служанка Церковь Петры сообщает, что число живущих Святых, людей, наделенных Божественными добродетелями, хотя и остающихся существами полностью из плоти и крови, становится равным Девятистам Шестидесяти Четырем. Совершен обряд помазания, превративший в Святую некую Хильду Вудфаст за Ее подвиги Божественного масштаба по отражению чумных набегов в Квартале Роджымари».

Книга Святых Петры, записано кардиналом О в Их Благословенный Год Ноль Ноль Четвертый.

«Сегодня, в двадцать первый день Их Осеннего сезона, Их покорная служанка Церковь Петры сообщает, что непрекращающиеся чумные набеги превратились в настоящее бедствие, наносящее огромный ущерб благоденствию и морали, которые Они желают этому бренному миру.

Конец времен близок».

Книга Святых Петры, записано кардиналом О в Их Благословенный Год Ноль Ноль Двадцать Второй.

«Сегодня, в первый день Их Зимнего сезона, Их покорная служанка Церковь Петры сообщает, что после продолжительных раздумий Совет Петры и Их верный слуга король Мин Титус Ккуль с намерением защитить этот мир постановили: немногочисленные существа, известные как Святые, будут наделены Их древним могуществом, невиданными прежде возможностями, для того чтобы оттачивать его и владеть им, как светом и мечом в эти самые темные времена.

С Их позволения, по Их неизреченной Божественной милости, мы спасены Их рукой с помощью Армии Святых».

Книга Святых Петры, записано кардиналом О в Их Благословенный Год Ноль Ноль Двадцать Второй.

«Нам крышка!» 우리는 좆됐다!

Книга Святых Петры, записано Седаром Кимом, трубочистом собора Петры, в Их Благословенный Год, в Который Они, Боги, Определенно Решили Покончить со Всеми Нами

Глава седьмая

Год 0089, Зимний Сезон

В живых остается 1103 Святых

Но вернемся к нашему повествованию, дорогой читатель. Так и нашли наших трех молодых ведьм после убийства Святой Пиллар: они лежали в грязи, перепачканные магией, неподвижные – о, они не пошевелились после того, как Икка свернулась рядом с Каро, уткнувшись ей в бок, а Каро протянула руку и прижала к ним Текку.

Люди, которые нашли их, забрали Текку. Но после всего, что двум ведьмам пришлось пережить, они настолько ослабели, что могли лишь тихонько стонать и хныкать, когда их разлучали с подругой, а потом они уже больше ничего не могли сделать. Их посадили в деревянную телегу, и телега, подскакивая на колдобинах, поехала по грязной дороге к центру Астары.

– Икка, – прошептала Каро через некоторое время, собрав остатки сил. – Что происходит?

Икка не ответила. Ее лицо под серебристыми потоками магии было серым от горя, магия вместе со слезами капала на дно телеги. Каро чувствовала пустоту в грудной клетке и одновременно ужасную, непереносимую тяжесть.

Облака, затянувшие небо, из серых стали почти белыми, как руно, что означало наступление полудня. Вскоре это руно разрезали острые крыши каменных зданий, обступивших квадратную рыночную площадь Астары. Их было пять: четыре приземистых строения и церковь, стоявшая в западной части площади; там, за ее колокольнями, протянулись унылые зимние поля и Стена Охраняемого Округа Мугунхва.

Стена, которая должна была защищать их от Страны Чудес. Стена, которая должна была защищать их от Святых. Но, разумеется, ворота с готовностью распахивались перед Белой Королевой каждый год, в день ее праздника. Она могла приводить с собой сколько угодно чудовищ.

Каким образом Пиллар удалось бежать? В мозгу Каро одна за другой возникали картины. Вопящая толпа, развевающиеся шелковые ленты, зажатые в поднятых руках. Изящная шея смеющейся Делкорты Октобер Ккуль, голова, откинутая назад. Вот она ликует под взглядами подданных; небольшая оплошность, заминка, она отвлекается на секунду, и этого достаточно для того, чтобы утратить контроль над чудовищем. Вот оно убегает прочь. Безмятежная, как обычно, Червонная Принцесса провожает его пустым взглядом. Может быть, они уже пытаются выследить Пиллар, едут сюда? Каро представила себе королевскую процессию на грязных улицах Астары, и ее тело дернулось. Болезненная, беззвучная судорога, которая почти стала смехом.

Каро больше не чувствовала себя пустой. Ее ярость походила на колючки, и они, эти колючки, наполняли все ее тело, как будто ее ребра были краями ежевичного куста. И Каро начала дышать, вдохнула их, чтобы почувствовать, как они извиваются, чтобы почувствовать, как она кормит эти колючки ярости.

Телега остановилась под двумя лепившимися друг к другу башнями, которые отмечали вход в церковь Астары; на камне было высечено слово «Мугунхва», название их Охраняемого Округа: 무궁화[16].

Каро ощутила, что у нее достаточно сил для того, чтобы сесть, и она села, потом посмотрела на Икку. Та выглядела такой маленькой на дне телеги и совершенно нереальной; все ее тело было в серебре. «Алиса», – хотелось сказать Каро, но… но что, во имя богов, могла она сказать, кроме имени?

И поэтому она слезла на землю и не сказала ничего.

Икка медленно встала, вылезла из телеги и пошла за ней, когда Каро была уже у дверей. Возчик, сосед Муров, владелец лавандовой фермы по имени Рен Хантерс, который и нашел девушек, смотрел им вслед. Каро знала, что он наблюдает за ними на случай, если они вздумают бежать, и что он погонится за ними, если они побегут; и она знала, что это абсолютная бессмыслица. Они не сделали ничего дурного.

Икка это тоже заметила, и у нее на лице начал подергиваться мускул, но она не смотрела на фермера так открыто, как Каро. Вместо этого она грубо толкнула Каро в бок, чтобы та побыстрее зашла внутрь.

В церкви было прохладно и довольно темно. Они остановились, когда увидели – почти сразу же, не пройдя и пяти шагов. Они увидели темные скамьи, разделенные центральным проходом, похожие на треснувшую грудную клетку, и Текку, которую положили на деревянное возвышение в конце этой тропы. Это зрелище причинило Каро боль, похожую на прикосновение к открытой ране в ее душе. Она смотрела на прекрасную руку Текки, полупрозрачную и светлую на фоне рун, на ту же самую руку, которую Каро держала в своей только вчера, когда провожала ее домой. Икка шла впереди, она всегда шла впереди, словно хотела распугать всех встречных, чтобы освободить им дорогу.

Лицо Икки ничего не выражало, даже когда она подняла руку и провела ею по губам, по подбородку.

Каро захотелось тряхнуть ее. Захотелось поцеловать ее, а потом возненавидеть и себя, и ее за этот поцелуй. Почему она такая злая?

Почему она не всегда была такой злой?

Рядом с телом стоял отец Хван, священник, и главный шериф Округа Ён Мирипта. Это сборище казалось таким жалким и маленьким в пустой церкви, которая была невелика, но сейчас выглядела огромной; ее стены вздымались вверх, вверх, вверх, навстречу каменным сводам и витражам. Разноцветные лучи плясали на руках и волосах Каро и Икки, когда они, повинуясь неизбежному, двинулись вперед. Каро чувствовала присутствие птиц, сидевших на крыше, хотя отсюда их, разумеется, не было видно.

Начиналось все странно. Птицы – обычно вороны, поскольку ворон в Астаре было больше всего – летели вслед за ней от приюта до Эмпатии и обратно, стучали клювами в окно спальни среди ночи, выводя какие-то мелодии. На самом деле первыми их заметили Икка и Текка. Каро была слишком поглощена своими подругами, их странными чарами, их странными личностями; она практически ничего вокруг не видела, кроме них. Это Текка уговорила ворон, сидевших на изгороди, не шпионить за ними, а Икка вкладывала в руку Каро камни, чтобы сбивать тех, кто вздумал все-таки подглядывать. Это они показали Каро, как заставить магию выступить на ресницах, печаль, и отчаяние, и бешенство, которыми она могла воспользоваться, чтобы вызвать эту магию.

В первый раз она убила птицу; Каро еще не знала толком, чего она пытается добиться, и поэтому ворона погибла. У ведьмы не было намерения, и ее заклинание заставило выпасть перья, содрало кожу, и на столбе остался скользкий окровавленный трупик. Текка и Икка захихикали. Потом велели ей заняться следующей вороной.

– Девочки, – заговорил отец Хван, когда они подошли к возвышению, и знаком велел им остановиться в шаге от алтаря.

Текка была укрыта серой простыней, видны были только кончики пальцев одной белой руки, протянутой к Каро и Икке. Но нет, конечно, она не тянулась к ним. Это только так казалось.

Мирипта откашлялся.

– Возможно, нам следует дождаться мадам Ким…

– Это ее не касается, – резко оборвал его Хван и обжег Икку и Каро пристальным черным взглядом.

Каро не питала особой любви к старухе, руководившей сиротским приютом, дерганой, с пронзительным голосом – но сейчас она была уверена, что вид Ким, ковыляющей мимо церковных скамей к алтарю, утешил бы ее. Она бы сообразила, что делать. Каро не знала, что делать. Она чувствовала себя ребенком.

– Что привлекло Святую? – внезапно произнесла Икка грубым голосом; выражения ее лица не было видно из-за капюшона, запятнанного серебром. Это были первые слова, произнесенные ею после того, как они ушли из горящего дома.

Последовало короткое молчание. Никто, даже Каро, не ожидал, что таков будет ее первый вопрос.

– Ее… – Мирипта неловко махнул рукой со старческими пятнами в сторону тела, лежавшего у его ног. – Отец Текки, Куинн Мур. В доме обнаружено его тело – мы считаем, что он скончался вчера поздно вечером. От естественных причин.

«Аджосси» – так Каро и Икка всегда называли Куинна, хотя он настаивал, что обращения «абоним», «отец», будет достаточно. Как они обе смеялись над этим, над сентиментальным человеком и его тихой женой, которые не знали, какой жестокой и порочной была их старшая дочь и подруги, которых она приводила в свой сад. Но в доме Муров была любовь. Была – Каро знала это. Она наблюдала за ними и видела эту любовь. Она лежала на животе в роще, вселялась в тело птицы и садилась на подоконник, чтобы заглянуть в небольшой, но уютный дом. Она не могла с собой справиться. Поцелуи в щеку между родителями Текки. То, как они следили взглядами за близнецами, которые с топотом взлетали по лестнице, и как ласково звучали их голоса, когда они звали домой Текку, гулявшую в роще. Может быть, где-то в глубине души Каро желала оказаться на месте Текки… но нет, тогда ей пришлось бы пожелать, чтобы Текка очутилась где-то в другом месте, а это было невозможно. Каро нравилась любовь, за которой она наблюдала сквозь занавески. Любовь, которая была привычкой, а не пламенем, порывистым, обжигающим. Которая приносила утешение.

Обжигающим…

Наверняка Муры были безутешны. С таким же успехом они могли просто взять и выйти в Страну Чудес.

Человек мог вскрыть себе вены, но это было пустяком по сравнению с раной, которую горе наносило душе; скорбь привлекала Святых почти так же сильно, как аура смерти.

– А королева? – спросила Каро. Она едва удержалась от смеха, произнося эти слова. Она шутила – разумеется, это была шутка. И теперь к ней присоединилась Икка.

– Да, где же ее величество? – просипела она. – Разве она не желает приехать к нам и забрать свою Святую? Разве она не желает встретиться с теми, кто одолел монстра?

– Мы одолели ее, – подхватила Каро.

– Мы выиграли ее Бега.

– Да, да, мы победили, где наши призы? Где деньги, драгоценности?

– О нет, нет, – перебила ее Икка. Каро никогда не слышала, чтобы она говорила таким голосом. Голосом, который темнел с каждой секундой, словно свежий синяк. – Это лишнее. Мне хватит и ее головы.

Мирипта и Хван переглянулись.

Тот же самый смех еще плескался у нее в глотке, а может быть, это было рыдание. Каро действительно было трудно дышать. Губы Хвана шевелились, но Каро не слышала его слов, а Икка что-то кричала и кричала, и Каро инстинктивно поймала ее за руку, когда она рванулась к возвышению. «Что это, что?» Каро попыталась заговорить, но у нее звенело в ушах, и горячая магия бежала у нее по жилам; это была естественная реакция на страх, а сегодня ее тело уже было так сильно опалено магией. У нее все болело, а Икка уже визжала. Хван взял угол простыни, прикрывавшей Текку, и отодвинул ее.

Звон в ушах прекратился, и наступила гробовая тишина. Темные глаза Текки смотрели в потолок, рот был приоткрыт. Ее магия, похожая на золотой шелк, точно такая же, как ее слова, выступила в уголках губ, виднелась в ноздре.

Магии было совсем немного. Каро обнаруживала больше на подушке после особенно ярких снов. Но ее не было там, когда они вместе покидали дом.

– Нет. – Это она услышала. Это слово вырвалось у нее, Кэресел. Она говорила тоненьким голосом. Она чувствовала себя ребенком, маленькой девочкой. Разумеется, она была молода, о, так молода, дорогой читатель, и она еще могла так глубоко чувствовать этот мир. – Нет.

Текка была жива. Когда лежала в сухой траве у забора, жива, жива, жива, когда Каро закрыла глаза, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Каро захотелось снова оглохнуть. Звуки, которые издавала Икка, были неестественными, нечеловеческими: нечто среднее между воем и плачем. Каро схватила ее; Икка с силой вцепилась в ее руку. Каро стало больно от этой свирепой любви, детской, звериной любви, которая была между ними.

– Икка. Икка. – Слова получались с трудом. – Мы же не знали. Мы не знали.

Это была правда. Они обе считали, что Текка была мертва, когда они нашли ее в доме: невидящий взгляд, жуткая рана на голове, алая кровь… они даже не подумали проверить.

Все тело Текки было покрыто порезами и ссадинами, одежду изорвали в клочья птицы Каро. Ее гребаные птицы. Неужели Текка попыталась вызвать собственную магию, чтобы отогнать их? Неужели из-за Каро последние мгновения ее жизни были невыносимым страданием? А Икка потом увлекла их во тьму, в опасное путешествие, которое высасывало последние силы…

На них легла чья-то тень; Каро и Икка одновременно подняли головы, резким, агрессивным движением, словно раненые животные, – но это был всего лишь отец Хван со своим жестоким ртом и жестоким благочестием, и Каро стало холодно. Она снова чувствовала себя маленькой, бессильной и совершенно беспомощной.

– Она могла выжить, – произнес Хван. – Ее убила Святая и вы двое. Следы вашей магии видны на ее коже и ее одежде. Это…

– Магия перестала течь в телеге? – прошептала Каро.

И Икка зарычала, когда Каро снова спросила: «Она умерла одна в этой проклятой телеге?» Икка вырвала у нее руку и толкнула ее. От толчка Каро полетела на пол; она кое-как перевернулась на бок и лежала неподвижно, ощущая головокружение и холод, который просачивался в ее тело от каменного пола.

– Не отвечайте ей! – завопила Икка, и Каро, обернувшись, увидела, как серебристая жидкость капает на пол. Икка тяжело дышала, под тонким плащом выступали позвонки. Тени потянулись к ней, тени сгущались.

«Она не хочет этого знать, я не хочу этого знать», – пронеслась в голове Каро смутная мысль, а следом за ней возникла другая мысль, в сто раз хуже.

В горле у нее пересохло от ужаса. Она подползла к Икке и, цепляясь за нее, сдавленно всхлипнула:

– Икка. Мы замешаны в ее смерти…

– Все кончено, – резко произнес Мирипта. – Аура смерти уже лежит на вас обеих. Вы должны покинуть Округ до рассвета.

– Покинуть? – прохрипела Икка. Ее глаза были жуткими, огромными, блестящими от страха. Когда она заговорила снова, ее голос был таким жалким, что Каро почувствовала, как он, этот голос, застрял у нее в глотке, словно семечко. – Вы выгоняете нас в Лес? В Страну Чудес?

Каро, которая лежала, прижавшись к деревянному возвышению, чувствовала себя ужасно маленькой, не больше оброненной монеты.

Их называли Бармаглотами – людей, которые носили на себе печать смерти.

– Прошу вас, – взмолилась Каро, опустившись на колени, спрятав лицо в ладонях. Это было бесполезно. Никто не мог отменить приговор, ничего нельзя было сделать, но она все равно рыдала. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мы же горюем о ней… они… они сбегутся, как только мы выйдем…

– Это не наша вина, – кричала Икка. – Это королева. Королева во всем виновата. Я хочу увидеть гребаную королеву!

Некоторые изгнанники выживали в Лесу, некоторые даже преуспевали, искупали свое преступление, возвращались в Охраняемые Округа и добивались отмены изгнания. Для этого требовалось принести четыре головы Святых. Три для того, чтобы разобраться с юридическими препонами, а одну Белая Королева Делкорта Октобер Ккуль превращала в порошок, и Бармаглот должен был выпить этот раствор, после чего с его шеи исчезало клеймо, а с его души – аура смерти, если она у него была.

Убить четырех Святых казалось невероятным подвигом – но, разумеется, некоторые Бармаглоты были невероятно могущественными ведьмами и колдунами. И, разумеется, чаще всего после освобождения они оставались с Белой Королевой и служили ей, в ее белом каменном дворце в Округе Петра; там всегда было безопасно, потому что столицу защищала не обычная Стена, а колоссальный запутанный Лабиринт.

Лабиринт, конечно, тоже представлял собой ад на земле, потому что служил обиталищем Святым, захваченным королевой. Все знали, что государство Исанхан никогда не падет, потому что Стена Петры будет стоять вечно. Считалось, что Лабиринт является для армии завоевателей непреодолимым препятствием, поскольку запах множества людей должен был привлечь хищников. Даже если бы в Лабиринт проникла небольшая группа колдунов в качестве шпионов или диверсантов, они все равно были бы обречены на провал. Святые знали эту местность лучше всех.

Это была следующая ступень. Если Бармаглот выживал в Стране Чудес, то в случае совершения нового преступления изгнание в Страну Чудес было бесполезным и не могло служить наказанием. В отличие от Лабиринта. В Лабиринте не выживал никто.

– Можете сами подойти к южным воротам до захода солнца, если не будете создавать проблем, – произнес главный шериф тихо, опустив взгляд. – Даем вам возможность… э… собрать вещи и… попрощаться.

Это была любезность, милость; Икка и Каро могли вернуться в приют, может быть, в последний раз принять ванну. Могли полежать на своих кроватях в полутемной спальне, чувствуя себя онемевшими, застывшими и реальными в вечерней тишине. Дождаться заката, упаковать свои пожитки.

Они могли бы даже скрыться. Каро потом несколько лет размышляла о том, что могло бы произойти с ними, если бы они смогли взять себя в руки.

Но они не сделали этого. Они не согласились уйти тихо – хотя Каро потом подумала, что они не намеревались совершенно терять голову.

И может быть, если бы они не были настолько обессилены, опалены своей магией, их сопротивление привело бы к чему-то… Кроме появления толпы шерифов в церкви при первых признаках неповиновения. Кроме единственной вороны, тщетно бьющейся в стекло… Кроме чужого заклинания, придавившего их, как холодная каменная плита, за которым последовало беспамятство… Пришла тьма, и Каро на мгновение почувствовала уверенность в том, что Икка здесь, рядом с ней, в этой тьме.

– Кролик, пожалуйста.

Чья-то рука лежала у нее на плече – у нее было плечо, потому что она пришла в сознание. Плечо грубо теребила Икка; второе было вдавлено в землю. Милостивые боги, как же болит голова. Даже последние багровые лучи заходящего солнца, которые с трудом пробивались сквозь тучи, резали глаза.

И прямо перед ней, за силуэтом Икки, поднималась исчерченная рунами Стена Охраняемого Округа Мугунхва.

И они находились по другую сторону от нее. Снаружи.

– Вставай, – прошипела Икка; точнее, для других людей это прозвучало бы как шипение. Голос Икки был высечен из камня; когда она говорила, она шипела, и она визжала, визжала тогда, когда всего лишь хотела рассмеяться. Но сейчас в ее шипении была мольба.

У нее на шее было что-то странное.

Ошеломленная Кэресел подняла руку и коснулась затылка.

Два штриха, почти параллельных, нанесенных под небольшим углом друг к другу; их концы были соединены вертикальной линией. Там, у нее на шее. Руна смерти, заключавшая в себе чары, подобные петле, затянутой у нее на горле: на всех Стенах всех Охраняемых Округов была нанесена соответствующая руна, которая должна была отталкивать ее, помешать ей войти. До тех пор, пока она не искупит свое «преступление», конечно.

И поэтому Каро поднялась. На ней был другой плащ, более толстый, темный, на руки ей надели новые перчатки. На ногах были хорошие сапоги, в одном сапоге был спрятан нож. Она вытащила его, тупо уставилась на жалкое лезвие – не больше ее ладони; потом подняла голову, и взгляд ее пополз по Стене вверх, вверх, вверх, пока не добрался до парапета, где стоял главный шериф Мирипта с арбалетом в руках и смотрел на них.

– Пошевеливайтесь, – приказал Мирипта, прицеливаясь. – Вы притягиваете сюда Святых. Убирайтесь.

Кэресел не слушала его. В последний раз она держала в руке нож в тот день, когда они трое вырезали кольца на пальцах друг у друга.

Каро отупела от шока – Икка, напротив, была в ярости. Каро равнодушно смотрела на ее жестокий рот, на стиснутые кулаки. Она вспомнила, как улыбнулась Икка после того, как Кэт Пиллар рухнула на пол; эта улыбка была удивленной, но одновременно самодовольной, кровожадной. Сейчас Икка не улыбалась. Но в ней по-прежнему было что-то такое… она выглядела голодной.

Мирипта выстрелил. Стрела просвистела у шеи Икки и воткнулась в землю рядом с новыми сапогами Каро. Икка пошатнулась и едва не упала на спину, и Каро поймала ее, развернула к себе, прижала ладони к щекам Икки, чувствуя, как вздымается грудь под рубахой. Они обменялись взглядами. Безумными и многозначительными. Но так всегда было между ними троими – и теперь, когда их осталось двое, Каро обнаружила, что ничто не изменилось. Она не знала, чего ей хочется: заорать от облегчения или просто… сдаться, поддаться панике…

Икка, Каро, Текка.

«Вы обе такие смешные».

«Я знаю, я знаю! Но разве это не грандиозно?»

«Смешные и грандиозные. Нам остается только надеяться на то, что когда-нибудь мы станем грандиозными и смешными. Например, Белая Королева такая, и больше ничего в ней нет, а тем не менее люди ее боятся».

Икка, Каро…

Знание было таково: Каро и Икка теперь были Бармаглотами, и смерть шла за ними по пятам. А безумие было таково: Кэресел дышала, Кэресел улыбалась Икке во все тридцать два зуба, но без капли радости, и говорила:

– О, Алиса, как же мы опаздываем! Мы наверняка опоздаем на очень важную встречу – мы же должны были встретиться с Теккой, помнишь?

Ее глаза блестели от слез – но Каро не моргала, чтобы они не текли по лицу. Все это было спектаклем, ее легкомысленные слова, их волнение по пустякам. Это помогало им двоим почувствовать себя живыми; это помогало им не чувствовать себя жалкими существами, крошечными и беззащитными за Стеной. Они не скорбели. Они не боялись. Они были грандиозными и смешными.

– Да, – злобно прошептала Икка. – Да, Кролик, я помню.

– Тогда идем, – выплюнула Каро.

Она подала Икке руку, их пальцы сплелись, и они одновременно откинули головы назад и посмотрели на Мирипту.

– Советую вам молиться о том, чтобы мы погибли поскорее, – крикнула Кэресел, а затем они отвернулись и пошли прочь, в удлинявшиеся тени, которые отбрасывал Лес.

Лес, который называли Страной Чудес.

Навстречу бесконечным соснам, теням и Святым. Когда-то здесь были дороги, деревни – Каро предполагала, что кое-где до сих пор были дороги и деревни, заросшие кустами и молодыми деревьями. Когда-то они, ведьмы, чародейки, тоже могли бы поселиться здесь. Уже в юном возрасте они обладали бы гораздо большим могуществом, если бы человечество не вытеснили на пустоши, на расчищенные земли, которые теперь назывались Охраняемыми Округами, если бы Святые не предпочитали темные лесные чащи и смутное бормотание какой-то беспокойной силы, которую, как говорили, излучала эта земля и здешние древесные корни. В Стране Чудес обитало столько богов – здесь было столько растений и живых существ, в том числе Страх и Смерть, которые были очень могущественными божествами.

Икка рассмеялась. Это был короткий, колючий смех.

– Да, шериф. Молитесь о том, чтобы Святые добрались до вас прежде, чем мы.

Он не был в безопасности на этой высокой-высокой Стене. Возможно, там было безопаснее, чем в Лесу, у него было жилище, удобства, он мог дышать воздухом, в котором не пахло смертью. Но Каро и Икка были намерены выдержать то, что им предстояло, так, как они выдерживали все остальное. Вместе.

Глава восьмая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1006 Святых

Все началось с войны, во время которой применялось биологическое оружие. На Исанхан напали ведьмы и колдуны, чьи магические способности были связаны с заболеваниями. В отличие от остальных, которые пользовались своими способностями, чтобы исцелять людей, эти чародеи поклонялись Болезни. Они считали, что бог с изжелта-бледным лицом очищает этот мир, что Он оставляет в живых только тех, кто действительно заслуживает жизни и должен существовать на земле.

Кэресел родилась через несколько десятилетий после этих событий и искренне считала, что это самая извращенная идея, когда-либо возникавшая в человеческом мозгу после появления у человека этого самого мозга. Никто на самом деле не должен был существовать на земле, но секс с мужчинами, видимо, был занятным, и поэтому люди продолжали появляться на свет. После многочисленных сезонных простуд она прекрасно знала, что Болезнь ни в коем случае не является очищающей, напротив: Болезнь означает бесконечные сопли, мокроту, носовые платки, влажные и липкие от пота простыни и тупое валяние в постели.

Однако, несмотря на извращенную мотивацию, чумные ведьмы и их набеги были причиной, по которой Каро сегодня вступила в схватку со Святым. В Святых не было бы нужды, если бы не возникло нужды в спасении.

При жизни, то есть до превращения в Святого, Дорма Уз проявил исключительное благочестие и самоотверженность в борьбе с чумными ведьмами в Квартале Дельфиниума. Он воспользовался своей магией для того, чтобы изменить направление распространения гнилостных болезней, которые предпочитали осаждавшие город ведьмы, и направить их на себя самого. Это был хитроумный ход; когда болезнь проникла в его тело, он превратил ее в голод и тем самым спас свою жизнь. И до того, как король усилил его Божественные способности, эта жизнь была роскошной, несмотря на постоянные муки голода и невозможность нормально спать по ночам: его будили каждые два-три часа, чтобы накормить, иначе он умер бы от голода. Он лежал на пуховой перине в особняке в торговом квартале Петры, а слуги подносили ему пищу.

Однако Дорма Уз в конце концов все-таки умер, в каком-то смысле.

Но вечный голод никуда не делся.

Сейчас Уз думал, что Каро, возможно, насытит его. В этом отношении он ничем не отличался от главного шерифа Мирипты и отца Хвана, которые вышвырнули ее в лес пять лет назад, и от тех, кто создал систему уголовного правосудия Исанхана за несколько десятилетий до этого. Бармаглоты и другие несчастные, приговоренные к изгнанию в Страну Чудес, либо убивали Святых, либо насыщали их; и то, и другое помогало обитателям Охраняемых Округов хотя бы ненадолго избавиться от монстров. Но Святые никогда не чувствовали себя сытыми. Они готовы были есть до тех пор, пока не лопнут. Иногда Каро представляла себе, как это будет выглядеть. Возможно, раздастся хлопок, а потом кишки полетят во все стороны, как сейчас летела Каро по направлению к ближайшей стене…

Каро врезалась в каменную стенку у входа в пещеру и сползла на усыпанный костями пол. У нее на несколько мгновений перехватило дыхание; Святой висел под потолком, цепляясь за сталактиты пальцами, лишенными плоти, черная магия капала из его ноздрей, похожих на щели. Черный смешивался с ее синим. Он пытался вобрать ее магию. Уз зашипел; магию, выступившую на глазах и на губах Каро, утягивало наверх, блестящие синие капли отрывались от ее кожи.

– Это не твое, – едва слышно прохрипела Каро.

Кожа на коленях лопалась. У нее всегда что-то случалось именно с коленями. Когда-нибудь она станет сварливой бабушкой[17], которая вечно жалуется на лестницы. Она была в полном восторге от такой перспективы. Поэтому она вытащила ножи из ножен, укрепленных на груди, за долю секунды до того, как Святой упал на нее.

Перед сражением Каро спрятала одну из своих ворон в грудной клетке скелета, валявшегося на безопасном расстоянии от пещеры. Птица дымилась и медленно распадалась, потому что Каро периодически заимствовала у нее разные черты. Легкость костей, благодаря которой она отпрыгнула дальше от нападавшего Святого, чем могла бы прыгнуть обычная женщина. Форму когтей, которую повторяли костяные выросты, возникшие из костяшек ее пальцев. Учащенное, паническое биение сердца, которое с бешеной скоростью гнало кровь по жилам, – Каро считала это особенно выигрышным трюком, потому что так она ускоряла не только кровообращение, но и выделение магии, жившей в ее крови.

Святые никогда не замечали Птиц. Тем более, если поблизости был человек. Жажда крови делала их слепыми и глухими ко всему, что не имело отношения к предполагаемой жертве. Каро вообще-то даже нравилось такое внимание, но только до того момента, когда Святой набрасывался на нее, чтобы проглотить. (Ей не нравились подобные противоречия в себе, но она находила утешение в древности своего мира, своих богов. В любом случае внимание богов ей всегда было дороже внимания Святых.)

И она действительно стала весьма искусной в своем деле.

Еще до того, как Святой сполз с ее кинжалов, мутный серый свет в его глазах потух. Каро перевела дыхание и наклонилась, чтобы перерезать ему горло. Хэтти Новембер Ккуль любила головы, болтали при Дворе, хотя покойная Белая Королева, Делкорта Октобер Ккуль, тоже их любила. Дело просто в том, что Хэтти молода. И еще ходили слухи, что она убила Делкорту, чтобы захватить власть, хотя никто до сих пор не осмелился открыто говорить о своих подозрениях после того трагического эпизода. Пройденное испытание доказало ее невиновность.

Возможно. А возможно, и нет.

Но так или иначе, никому из придворных не было дела до моральной стороны вопроса; они обожали сплетни, обожали перешептываться и хихикать насчет того, как ужасна и страшна королева. Совсем как дети, которые науськивают друг друга, шаг за шагом приближаясь к огромному зубастому пауку, висящему на паутине; им и страшно, и интересно. Пауку ничто не угрожало: дети не осмеливались его раздавить, а если и находился смельчак, который поднимал пухлый кулачок, паук бросался в атаку, и проливалась кровь. Так что придворные, конечно, любили рискованные разговоры, но они прекрасно знали, как бывает, когда проливается кровь.

А некоторые придворные, подобно большинству жителей Охраняемых Округов, считали Хэтти религиозной фигурой. До нее в Исанхане, пожалуй, не было таких благочестивых монархов. После смерти матери с молодой принцессой произошла очень странная перемена. Хэтти всегда молчала на публике, потому что ее избранным божеством была Тишина.

Как же Каро ненавидела Хэтти в юности после разговоров о ее безразличии к Бегам Святых и кровопролитию, которое устраивала ее мать! Каро тогда совсем не знала ее. Кроме того, новая королева изменила правила Бегов Святых: теперь на арене сражались только монстры, люди в этом не участвовали. Даже преступники. Ну разве это не гуманно? Приятное зрелище! Каро так считала – в прошлом году она сопровождала Хэтти в ее поездке по стране в качестве телохранителя. Хотя онни Хэтти не нуждалась в телохранителях, совершенно не нуждалась.

Итак, не было ничего приятнее, чем смотреть на то, как Святые дерутся в ямах, – слово «Бега» сохранилось только как напоминание о кровавых временах царствования Делкорты. Теперь монстр Хэтти убивал других монстров, к концу турне число Святых снижалось на несколько дюжин, и поэтому люди обожали Хэтти, буквально боготворили ее. Обожали ее безмолвное милосердие, ее неподвижность, спокойствие, с которым она наблюдала за боем со своего места на краю арены, ее красную вуаль, безмятежное выражение лица, которое, скорее всего, скрывалось под этой вуалью. В отличие от матери, она не была жестокой, не любила внимание, не любила хохотать во все горло.

Но прежде всего народ Исанхана боялся ее – да-да, ведь всем было очевидно, что Червонная Королева безумна.

В конце концов, ведь это ее творение ползало по арене. Хэтти специально для Бегов «сшивала» двух Святых и превращала их в нового жуткого монстра.

Она создавала такого монстра каждый год во время Зимнего Чаепития, которое открывало праздники. Это происходило в королевском дворце, на глазах у придворных. Чудовище ездило по стране вместе с ней, убивало обычных Святых в каждом из одиннадцати Округов, потом в качестве победителя и «могущественного воина» королевы отправлялось на заслуженный отдых в Лабиринт.

И Каро обожала онни Хэтти именно за то, что молодая Червонная Королева наводила на всех такой страх. При этом королева держалась скромно, с природной грацией, ей был присущ задумчивый, серьезный вид и спокойствие, абсолютное спокойствие. Естественно, она знала, что говорят о ней при Дворе; просто она едва замечала остальных людей, следовательно, остальные люди не могли ничем задеть ее, не могли досадить ей. По мнению Каро, на свете не было человека, который сумел бы по-настоящему рассердить Хэтти. Поэтому Каро большую часть времени испытывала к королеве благоговейный ужас, а Каро нравилось испытывать благоговейный ужас. Это помогало рассеять скуку.

Ворона выползла из грудной клетки, взлетела и уселась ей на плечо. Опаленные перья вываливались. Магия Каро чуть не поджарила ее заживо.

– Глупая птица, – хрипло произнесла Каро, спрятала голову Святого в мешок и, прихрамывая, направилась к водопаду. – Маленькая трусишка, вот кто ты такая.

Глава девятая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1004 Святых

Иккадора выползла из тени шалфейного куста и застыла на границе Тьмы и полуденного Света. Коснулась рукой головы Святого, висевшей у пояса. Несмотря на перчатки, кончики пальцев были ледяными: магия всегда заставляла ее чувствовать холод. Ей всегда было так холодно.

Она шла по немощеным улицам Юля, центральной деревни Охраняемого Округа Паджиль. Ее целью была местная церковь; там священник должен был идентифицировать добытую ею голову Святого и выдать ей вознаграждение. Предполагалось, что после этого трофей будет помещен в бронированный поезд и отправлен через Страну Чудес в Петру, где о нем будет сделана соответствующая запись. Были времена, когда Икка, стоя на платформе в грязном унылом городишке, где она сдавала добычу, смотрела на стальные вагоны и размышляла о том, что стоило бы заплатить за проезд в столичный Округ. Теперь же, получив деньги, она сразу направлялась в ближайшую таверну.

Эта деревня была особенно грязной и унылой. Красные ленты были повсюду: они болтались на дверных ручках, на облупленных ставнях. Вскоре должно было состояться Зимнее Чаепитие королевы Хэтти Новембер Ккуль, за которым, естественно, следовали Бега Святых.

Икке не терпелось убраться с улиц, подальше от напоминаний обо всем этом.

В прошлом году она совершила ошибку, появившись в деревне, где остановилась королевская процессия. Она услышала, какие изменения внесла в праздник Червонная Королева, и ей захотелось собственными глазами взглянуть, что же там происходит. Может быть, размышляла она, если у нее будет соответствующее настроение, она оторвет Хэтти голову. И вот там, в каком-то городишке в Округе Малли, злющая Икка пробралась к арене, расталкивая людей. Она была никем, просто тенью. Она шла по следу, ее привлекал запах, резкий металлический запах крови, плывший в морозном воздухе. Остановившись у ограждения временной арены, среди орущих зрителей, Икка подняла голову. Она не видела чудищ, метавшихся внизу, не слышала хлюпанья рвущейся плоти. Она смотрела на Хэтти. Червонная Королева была одета во все красное – какой полет фантазии! Ее маленькие смуглые ручки вцепились в перила королевской ложи.

Икка долго пыталась убедить себя в этом – в том, что сначала она заметила именно Хэтти. Не отвратительную желтоволосую голову, маячившую справа от королевы, не эту хищную улыбочку на скуластом лице, не зубы, окрашенные в синее магией, которая выступила во рту от возбуждения, от энтузиазма, от преданности…

Икка резко остановилась посередине улицы. А потом сделала то, что всегда делала, когда лицо Кэресел Рэббит возникало в ее воображении рядом с лицом Хэтти Новембер Ккуль: она представила, как отпиливает Каро голову.

Представила, как голова падает на землю с глухим стуком… И от этого стука ее мысли прояснились, она успокоилась, снова стала самой собой и продолжала идти, размышляя о комфорте гостиницы, в которой сегодня остановится на ночь. Она займет комнату, задернет занавески, чтобы приглушить Свет, и будет слушать шум повседневной жизни. Крики, доносящиеся из кухни, с нижнего этажа, разговоры, приглушенные стенами, шаги в коридоре. Будет смотреть на то, как день там, за шторами, гаснет и уходит, и думать о том, как же она устала. Думать о том, как утром выпьет чаю. Следить за соседями и ради развлечения нажимать на точки Тьмы, которые двигались за стенами ее комнаты. Нажимать до тех пор, пока они не лопнут. И еще будет читать; именно потому, что Икка много читала, она могла взглянуть на себя со стороны, была способна анализировать собственные побуждения, поступки, тревожность. Кроме того, из-за любви к чтению она воображала себя ученой женщиной. А еще она много спала.

«Я сплю нормальное количество времени».

«Ага, нормальное – для мертвеца».

«Хватит дразнить ее, Каро. У Алисы появятся всякие нехорошие идеи, нам придется последовать за ней, и тогда девки из младших классов займут колокольню».

Икка толкнула дверь церкви Юля, и у нее на ладони отпечатались буквы 바질 – Паджиль, – вырезанные на дереве для того, чтобы показать, что церковь является частью Округа.

– Мне нужна ваша настоятельница, – вполголоса обратилась она к монахине, встретившей ее на пороге.

Взгляд женщины скользнул по шарообразному предмету в мешке Икки.

– Здесь у меня Святой Дорма Уз.

– О, – произнесла монахиня легкомысленным тоном.

Икка подумала, что он не мог быть естественным – иначе родители отказались бы от нее в детстве. Потом монахиня сложила руки и сомкнула пальцы под длинными серыми рукавами.

– О.

Она все глазела на предмет в мешке, и Икка нахмурилась; у нее возникло внезапное, но вполне предсказуемое желание швырнуть мешок в голову этой тетке.

– Ну, и как оно было… в Лесу?..

Ах, ну конечно, одна из любопытных. «Пойди уже, наконец, и посмотри сама», – захотелось ей рявкнуть, но, боги, это ни к чему не привело бы, и, боги, как же Икка ненавидела разговаривать с людьми.

Она хотела только одного: покончить с этим и снова остаться в одиночестве; она хотела в гостиницу, именно в гостиницу, она никогда не стремилась обзавестись собственным домом или квартирой. Не то чтобы она не могла себе это позволить – охота на Святых была прибыльным делом, – просто не видела в этом смысла. Куда бы она ни пришла, она нигде не задерживалась, она все равно рано или поздно отправлялась дальше. Она не знала точно, почему так происходит – возможно, потому что она повзрослела в Стране Чудес. Может быть, Лес рано или поздно призвал бы ее, даже если бы ее не изгнали. Возможно, ей было бы мало магии, с которой она баловалась внутри стен своего родного Округа, и она выбралась бы за его границы. Она пробиралась бы сквозь заросли чертополоха, отделявшие цивилизованные земли от Страны Чудес, дюйм за дюймом, пока в один прекрасный день, подняв голову, не увидела бы кроны деревьев, скрывающие небо…

Монахиня еще некоторое время сердито пялилась на нее, но, наткнувшись на упрямое, злое молчание, ускользнула прочь, а Икка выбрала себе место, опустилась на скамью из темного дерева и, подняв голову, уставилась на застекленный потолок. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как тени касаются ее кожи, словно обрезки бархата, и шепотом поблагодарила Тьму, потом Свет: без первой она никогда не увидела бы второго. Ей это нравилось в ее богах, то, как они нуждались друг в друге. Как они заполняли ее мир. Она вытащила свою книгу из котомки, висевшей рядом с мешком для голов, раскрыла, положила на колено. Книга была о феях; Икке нравились эти вымышленные существа, отвратительные, жестокие и умные. Ее единственная татуировка представляла собой цепочку крошечных черных грибов вокруг левого запястья – «круг фей», взятый из ее любимой сказки.

В этой сказке говорилось о королеве далекой страны, которая считала себя самым могущественным на свете существом и отправилась к феям, чтобы отнять у них власть над лесом. Дурочка наткнулась на волшебный круг и плясала до тех пор, пока не стерла ноги до костей. Причем она была такой тщеславной, что приняла хохот за аплодисменты.

Икка почти дошла до конца главы, когда кто-то постучал ее по плечу. Над ней стояла настоятельница храма Юля, мать Чан, старуха со сморщенным ртом, который уже что-то болтал, и усталыми глазами, которые разглядывали голову Святого в мешке. Недавно эта голова принадлежала Дорме Узу, напавшему на семью кузнеца в Округе Юхва. Икка выследила его в покинутой деревне неподалеку от границы Страны Чудес, к югу отсюда, и убила, когда Святой попытался скрыться в чаще.

Нет, не совсем так: если бы Святой хоть чего-то боялся, если бы у него хватило ума обратиться в бегство при виде охотника, вот тогда он попытался бы скрыться. Но этим тварям было безразлично все, кроме жратвы, даже собственная жизнь. Это невыносимо раздражало Икку. Ее любимые герои и злодеи из книжек всегда наводили страх на врагов. Иногда у нее даже возникала мысль о том, чтобы отправиться к Червонной Королеве и присоединиться к ее Двору Отбросов, состоявшему из прощеных Бармаглотов. Только ради того, чтобы внушать кому-то страх.

Но эта мысль никогда надолго не задерживалась у нее в голове.

Икка знала, что ее необыкновенные способности вызовут у людей не страх, а скорее изумление и любопытство – как это всегда бывает в зоопарках.

Двор Отбросов. Наверное, Кэресел Рэббит служила там, при дворе, потом втерлась в доверие к Хэтти, так что ее даже приглашали в королевскую ложу во время Бегов Святых. Да, Каро всегда любила воображать себя богатой и могущественной, обожала фантазировать и рассказывать Икке и Текке, какую блестящую жизнь она будет вести в Петре. Икка, со своей стороны, обожала фантазировать насчет того, как увидит Каро мертвой. Все что угодно, кроме ее процветания в столице, под крылышком у Червонной Королевы. Мысль о том, чтобы встретиться с Каро в Петре, для Икки была просто невыносима – и поэтому, читатель, она никогда даже не задумывалась о придворной карьере.

А кроме того, наша дорогая Иккадора Алиса Сикл предпочитала собственное общество, свои книги и книжных героев, все мысли которых были четко и ясно изложены на страницах. Возможно, это и делает ее таким восхитительным созданием – нежелание иметь хоть что-то общее с такими, как мы.

Настоятельница продолжала что-то бубнить, какую-то ерунду насчет того, что это перст судьбы, получить голову Святого накануне Бегов. Икка провела рукой по штанине, по повязкам, которые пропитались кровью. После недавнего визита в Лес у нее открылась рана на бедре, полученная около месяца назад в схватке с чудовищем на границе Страны Чудес. Но на самом деле рана не заживала не от драк со Святыми, а прежде всего оттого, что Икка не давала ей зажить; и сейчас она не слушала настоятельницу, ее внимание было поглощено ее собственной рукой, она наблюдала за тем, как пальцы рассеянно нащупывают бинты. «Я все вижу», – часто думала она, когда щипала себя или ковыряла многочисленные прыщи на лице. И вот сейчас она тоже подумала: «Я прекрасно осознаю, что творю с собой». Но она не могла, не желала остановиться. Время от времени она освящала руки над горящим розмарином, чтобы отпугнуть дурную привычку; это действовало на несколько дней, но навязчивое желание всегда возвращалось, рано или поздно. Икка не придавала этому большого значения. Она не заботилась о своем здоровье так, как следовало бы, ну и что? Исцеление не было одним из ее любимых божеств.

– Давайте я просто заберу деньги, – перебила Икка старуху Чан, думая о том, как она закроется в номере гостиницы и останется одна. Какое блаженство! Захлопнула книгу и протянула настоятельнице мешок с головой для идентификации.

Настоятельница натянуто улыбнулась и приняла мешок с таким видом, словно это была корзина для пикника, нагруженная едой.

– Тогда перейдем к оплате, да, разумеется, – негромко хихикнула мать Чан, едва взглянув на мешок. Взвесила его в одной руке. Другой взялась за кошель с монетами, висевший на поясе, тоже взвесила его на ладони.

Икка почувствовала, что нервничает, когда морщинистые пальцы настоятельницы не смогли развязать тесемки мешка с добычей – один раз, второй. Старуха, по-видимому, никуда не торопилась. Ее неспешные движения вполне гармонировали с серым Светом, сочившимся сквозь окна. В этом Свете каменные стены церкви походили на глину; Икке казалось, что, прижав руку к стене, она может оставить на ней отпечаток ладони. За время экспедиции в Страну Чудес Икка успела отвыкнуть от подобного спокойствия и медлительности. Нужно было сказать что-нибудь, поторопить настоятельницу, но ей очень не хотелось заводить разговор, и она пришла к компромиссу: негромко откашлялась.

Мать Чан не обратила на это внимания. Она наконец распутала узел, заглянула в мешок, потом отвязала кошель и протянула его Икке. При этом отрезанная голова задела серый плащ.

Двери церкви распахнулись. Икка резко подняла голову; Чан медленно обернулась и, бессмысленно моргая, уставилась на фигуру в черном капюшоне. Икка попыталась разглядеть глаза неизвестного и заметила, что его ресницы накрашены багровой тушью. Взгляд метнулся вправо, влево.

Икка протянула руку, чтобы забрать деньги и уйти. Она надеялась, что ей не придется вступать в разговор с незнакомым человеком. Однако настоятельница направилась к дверям, чтобы приветствовать посетителя. Кошель она по-прежнему сжимала в пальцах.

– Еще один Святой? – негромко произнесла Чан. – Сегодня счастливый день.

Фигура в капюшоне вытянула руку с мешком – в нем лежала голова.

– Святой Дорма Уз, мадам настоятельница, – раздался голос. – Только что из Страны Чудес, только что с шеи.

Икка застыла.

Она знала этот голос, этот громкий, мелодичный, вечно беспокойный; этот голос походил на цветок розы: улыбка всегда, всегда была в нем, но под лепестками прятались шипы. Она поняла, что перед ней Кэресел Рэббит, еще до того, как Кэресел Рэббит, откинув с лица капюшон, открыла лучам серого Света черные корни и спутанные светлые кудри, еще до того, как Каро встретила ее взгляд… Она поняла, так почему же она не убежала?

Рука Кэресел, державшая капюшон, упала. Челюсть отвисла.

Мать Чан – гребаная Чан – мягко произнесла:

– Как странно, похоже, у нас здесь два Уза…

Какое-то недоразумение. Икка понимала это и все равно сказала себе, что во всем виновата Кэресел. Внезапно она вернулась в юность, ей снова было шестнадцать лет; она выхватила у настоятельницы кошелек и нырнула в тень церковной скамьи.

Потом она бросилась наутек. Она бежала по какому-то грязному переулку, ведущему на улицу в соседнем квартале, – она проходила мимо него, направляясь в церковь, и запомнила его на случай, если понадобится скрыться, как она всегда делала. Бежала, прижимая к груди кошелек, чувствуя холод монет и биение сердца.

«Ха… что… что это я делаю?»

И действительно, дорогой читатель, какого хрена она делала?

Икка на полной скорости выскочила на вымощенную булыжником рыночную площадь, оглядела немногочисленных деревенских жителей, повозки и тележки и замедлила шаг. На языке появился металлический привкус магии, выступившей из десен. Она уже не помнила, когда магия в последний раз появлялась сама, без ее приказа; но сейчас Икка не стала задумываться об этом; она просто выпила ее, закуталась в нее, как в плащ, и спрятала свое физическое тело в тени прохожего. Это позволило ей незаметно пересечь площадь и пройти некоторое расстояние по улице, после чего она отделилась от тени и толкнула дверь ближайшего здания. Это оказалась гостиница.

– Мне нужна комната, – бросила Икка хозяину.

Через несколько минут она очутилась за закрытой дверью в номере с задернутыми занавесками. Она мечтала об этом весь день, но приглушенные шаги слуг и голоса постояльцев не успокаивали ее.

Ей следовало убить Каро год назад, как только она увидела ее рядом с Хэтти. Почему она не сделала этого? Почему она убежала сегодня? Просто, увидев Каро, которая внезапно снова стала реальной, она почувствовала, что все это… о боги, пропади все пропадом, как же Икка ненавидела чувствовать. Она поспешно вызвала в воображении образ пилы. Она ждала стука упавшей головы, но стука не было. Шея Каро снова и снова срасталась; зубастая ухмылка Каро сверкала во Тьме, и в мыслях у Икки не прояснялось, она не успокаивалась. Она оставила свою книгу там, на церковной скамье. Это ее бесило. Икка вытряхнула монеты из кошеля себе на живот и пересчитала их. Она снова богата. Она накупит себе других книг; она закажет отличный завтрак. Она не думала о фигуре на пороге церкви, об этой чужой, незнакомой фигуре, о силуэте, вырезанном из далекого прошлого и вклеенном в сегодняшний день. Вместо этого она думала о Тьме, которая, словно гигантская лужа, расплывалась по деревне. Она нашла две одинаковые темные точки в противоположной части комнаты – легкие ее соседа – надавила на них немного, услышала из-за стены кашель. Поковыряла прыщи на лице, и когда почувствовала себя совсем усталой и разбитой, села на кровати, сбросила с плеч плащ и принялась разматывать бинты.

Таково было существование человека, который перестал бояться боли. Икка была прекрасно знакома с непреложной истиной насчет того, что человек имеет полное право причинять себе боль. Ее тело и душа принадлежали ей, и она могла делать с ними все что угодно. И поэтому она поборола страх боли и страх перед всем остальным, и она была уверена – о да, Икка была твердо уверена в том, что справилась со своими страхами сама, без посторонней помощи.

«Нельзя на самом деле, взаправду бояться темноты, Алиса, – шипела Текка за дверью чулана; Икка едва слышала ее слова из-за собственных воплей. – Ты боишься только воображаемых существ, шныряющих в темноте!»

«Выпустите меня! ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! – Она яростно молотила кулаками по двери, но Текка навалилась всем телом на дверь с другой стороны, а может быть, подтащила к ней стул, и Икка была совершенно одна в темноте, заперта, заперта, заперта… – Во имя богов… Кэресел…»

Каро была где-то там, снаружи, на свету, вместе с Теккой, она говорила быстро, умоляюще – лицемерка. Это Каро выболтала, что Икка боится темноты, и Текка, недолго думая, запихнула ее в школьный чулан.

Девочкам было около тринадцати, и Текка уже сообразила, как натравливать друг на друга мышей. И что с того? Зачем было втягивать в это Икку? Икка собиралась и дальше игнорировать тени, тянувшиеся к ней; она не хотела знакомиться с ними ближе. Кэресел – которой предстояло начать неуверенные опыты с воронами лишь несколько месяцев спустя – самодовольно гоготала и дразнила Икку, не отставая от подруги. Говорила, что она отказывается от могущества из страха, о том, что этот страх нелеп, смехотворен; и якобы он является признаком мазохизма…

Икка в чулане перестала вопить, крики перешли в частые, хриплые рыдания.

Но будем справедливы к юной ведьме, дорогой читатель; темнота, которая наступала на нее из углов, не была обычной темнотой. Ночь сгущалась и клубилась вокруг Икки; она потянулась к девочке, окутала ее, как одеяло, и там, в черных глубинах школьного чулана, в голове Икки молнией проносились мысли: «Я попала в никуда, здесь нет стен, и это ничто бесконечно, а я такая маленькая, и я не уверена, не уверена, не уверена в том, что я вообще еще здесь».

Эта сучка Текка все не так поняла. Икка не боялась тварей, копошившихся в темноте; напротив, она боялась отсутствия вещей и существ, страшилась огромной бесконечной пустоты. Откуда-то она знала природу этой пустоты; это отсутствие всего походило на живое существо, оно поджидало Икку, оно было готово в любой момент обрушиться на свою жертву и поглотить ее. Почему – ну почему? – такая жуткая магия избрала именно ее?

Это был древний, как мир, вопрос, дорогой читатель, и люди Исанхана задавали его себе на протяжении многих веков. Почему ведьмы и колдуны появляются на свет, наделенные теми или иными способностями? В этом не было никакой логики, никакой закономерности, что было очень прискорбно, потому что такая хаотичность часто причиняет людям неудобства. Но тут же возникает другой вопрос: можем ли мы представить Кэресел Рэббит без ее ворон или Иккадору Алису Сикл без ее Тьмы? И вот теперь, когда мы задумываемся об этом, такое «распределение» даров судьбы уже не кажется нам случайным.

Но склонный к абстрактным рассуждениям рассказчик отвлекся – следует признаться, что он часто отвлекается, – так что вернемся к нашим героиням. Икка была заперта в чулане, совсем юная и испуганная, слишком испуганная, чтобы злиться на Текку и Каро. Позднее, разумеется, она набросится на них с кулаками, и выкинет их сигареты в ведро с грязной водой, и будет убивать всех мышей, каких увидит, просто чтобы отнять у Текки ее игрушки.

Но сейчас она боялась; она была уверена в том, что тьма пожирает людей и они перестают существовать. Когда она умрет, ведь смерть так будет выглядеть? Бездна без конца и края, и она в этом небытии, превращенная в ничто. Сейчас тьма проглотила руки Икки, и поэтому она поднесла их ближе к лицу, пока не почувствовала тепло собственных ладоней, не нащупала текущие по лицу слезы. Подумала: «Я все еще здесь, я клянусь, я клянусь, я все еще здесь». И как раз в этот момент раздался издевательский голос Текки:

«Просто дыши, Алиса».

И Алиса дышала и дышала.

Тьма вокруг была совершенно неподвижной; только грудная клетка Икки слегка приподнималась при дыхании. Она убрала руки от лица, потом снова подняла их, коснулась губ.

И там было оно – серебро.

Магия была ядовитой; она щипалась, как кислота, попадая в трещинки на губах, разъедала тонкие линии на подушечках пальцев. Она не давала света, в отличие от некоторых других видов магии, но она мерцала; Икка могла различить ее во мраке.

И тогда она почувствовала тьму, которая жила у нее внутри, которая заразила ее, как болезнь… но она все равно дышала, дышала, она была жива, жива, жива, несмотря на то, что боялась исчезнуть, потеряться в этой черноте, или – еще хуже – боялась, что ее не смогут найти. Икка никогда вот так просто не общалась с этим… не общалась с чем? С темнотой? Нет, нет, тьма всегда была с ней, она присутствовала в теле каждого человека, в легких, в тонкой прослойке под черепом. Икка никогда не сталкивалась со своим страхом лицом к лицу. Не наблюдала за ним как за чем-то, существующим отдельно от нее. «Потому что, – подумала Икка, чувствуя, как страх цепляется за нее, давит на нее, – потому что… это же не я на самом деле, правда? Эта трусиха, дрожащая, как желе. Этого не может быть. Этого не будет. Я отказываюсь».

Тянулись секунды, минуты; страх нашептывал ей, что она сейчас исчезнет, но Икка держалась, минуту за минутой. Дышала в темноте.

До тех пор, пока темнота не окутала ее полностью. И тогда Икка шагнула в нее и очутилась в ином мире. Провалилась в тени, сгущавшиеся в чулане, в небытие. И это небытие оказалось именно таким, каким она его себе представляла. Со всех сторон была бескрайняя черная пустота. Икка огляделась и не увидела ничего, и почувствовала себя по-настоящему одинокой, и по-настоящему испуганной, и все равно… все равно она была здесь, здесь, здесь.

И Икка сделала шаг вперед. Она инстинктивно знала, куда идти, – да, да, она знала, где находилось все то, что не было пустотой. Темнота была небытием, и вот Икка была здесь, в небытии, и поэтому Икка тоже наверняка перестала существовать, и поэтому бояться было больше нечего. Она уже исчезла…

«Это я – существо, шныряющее в Темноте, – сказала себе Икка. Поклялась себе в этом. – Я – единственное существо, которого надо бояться».

Она вышла из теней в углу классной комнаты, далеко от чулана, уклоняясь от лучей вечернего солнца, пробивавшихся сквозь грязные стекла. Текка стояла спиной к стулу, которым она действительно подперла дверь; ворот ее рубашки был зажат в кулаке Каро. Текка откинула голову назад и улыбнулась, а Каро разжала пальцы и разинула рот:

– Ты… что…

– Ого-го! – радостно воскликнула Текка, хлопая в ладоши и глядя на приближавшуюся Икку; она знала, что даже почтительный, восторженный взгляд Каро не спасет их от гнева ведьмы, только что совершившей свое первое перемещение через тьму. – Мы с тобой покойницы, правда, Кэресел?

Именно в этот момент, примостившись на краю кровати, просунув палец под льняную полосу, которой была перебинтована рана, Икка увидела сидевшую на подоконнике ворону.

Всего лишь один глаз, всего лишь невозможно тонкий клюв, его острый, как игла, кончик, стукнувший в стекло. Птица заглядывала в комнату сквозь щель между занавесками.

Икка скрылась. Возникла из Тьмы внизу, на улице, и потянула за тень от крыши гостиницы, которая падала на ее окно и на ворону, сидевшую на подоконнике. Выдернула тень из-под когтей вороны, словно коврик у человека из-под ног. Птица упала вниз. Если бы это была настоящая ворона, она, наверное, смогла бы предотвратить падение, расправить крылья и улететь. Но вместо этого ворона рухнула в грязь, и Икка прыгнула на нее, на Каро, наступила ей на горло. Птица затихла и больше не шевелилась. Тяжело дыша, Икка подняла голову, медленно развернулась вокруг своей оси, осмотрела небо. Зимний ветер обжигал ее голые руки. Она не стала перемещаться обратно в гостиничный номер за сапогами или плащом – она побежала по улице в штанах, рубахе и чулках. Кэресел наверняка где-то поблизости, думала темная ведьма; она ослаблена, ей нехорошо после смерти в теле вороны. Значит, Икка сможет… и она обязательно…

Если только Каро не привыкла умирать в облике птицы. Возможно, теперь ей это нипочем. Икка, например, определенно стала сильнее за четыре года, прошедшие после их расставания. Она могла совершать непостижимые, невероятные вещи; Икка была чудовищной и ужасной чародейкой, и ее саму пугала живущая в ней магия. Особенно после того, как она совершала нечто чудовищное и ужасное.

Допустим, Каро тоже развила свои способности, достигла большего, но это неважно. И то, что она стала выдающейся ведьмой, тоже неважно – Икка всегда знала, что Кэресел станет могущественной, если выживет. Но кроме того, Икка знала, что сама она с возрастом стала не только более могущественной, но и более жестокой. Ее боги были с ней рядом, в ней, в ее крови.

Икка свернула в узкий переулок, внимательно осмотрелась и заметила на земле светящиеся капли синей магии. Резко выпрямилась. Чья-то фигура как раз скрывалась за углом.

Икка сделала два шага. Шаг в тень и шаг прочь из другой тени, лежавшей на соседней улице. Бесшумно протянула руку и схватила Кэресел за шиворот. Ведьма-ворона взвизгнула, когда ее швырнули обратно в темный переулок.

Каро неподвижно лежала на спине, и тень Икки падала на ее плотный плащ, юбку и высокие сапоги, забрызганные кровью. Серебряные кольца тускло поблескивали на руках, подрагивающих в грязи. Из карманов вывалился веер и пара перчаток – предметы роскоши, которыми она так небрежно разбрасывалась… Это привело Икку в ярость.

Икка схватила веер и перчатки, сама не зная зачем, и вдруг почувствовала это: эти дыры в теле Каро, лишенные света, Тьму, которая таилась в каждом живом существе. Пятна Тьмы, которые Икка могла намотать на палец и разорвать, заплатив за это лишь собственной болью. Ей не нужно было даже задумываться об этом.

Губы Каро раздвинулись. Такие же, как всегда, – обкусанные, окровавленные. Но она ничего не сказала. И Икка не думала.

Кэресел и Иккадора смотрели друг на друга. Глазели друг на друга, и Икка почувствовала себя пьяной – нет, это ее выпили, Каро выпила и проглотила ее; а Икка, в свою очередь, пожирала Кэресел. Заострившийся подбородок, четко очерченное лицо, прежде детское, округлое. Яркие татуировки на левой руке – птицы с расправленными крыльями. Рассматривала синюю с радужным отливом магию, которая текла из раскосых глаз на виски, на эти странные желтые волосы с черными корнями; как будто черные волосы сбросили свою черную оболочку, увидев, в каком мире они очутились. А может быть, увидев, на голове у какого человека они выросли.

Обе они повзрослели в Стране Чудес. Девушки росли и превращались в мерзких, беспринципных, безжалостных женщин. Они продолжали взрослеть. Икка знала, что со временем она лишь будет становиться все более и более безжалостной.

И она не хотела быть другой.

Доброта не поможет ей выжить. Она ее даже не развлечет.

А потом рот Каро снова приоткрылся. В сердце Икки родилось какое-то непонятное, неописуемое чувство, когда она подумала: что же скажет Каро, каковы будут ее первые слова после всех этих лет… Икка когда-то хотела, чтобы от слов подруги у нее мурашки побежали по коже. Икка когда-то хотела, чтобы душа Кэресел Рэббит обвила и пронизала ее душу, как гниль, которая пожирает труп, как Свет, который преследует Тьму.

Каро произнесла:

– Я хочу получить свои деньги.

– Ах ты, гребаная…

Глава десятая

Год 0089, Зимний Сезон

В живых остается 1103 Святых

Прошло всего несколько часов после того, как они нашли Текку, и вот солнце уже садилось, и они стояли на опушке черного леса, и до Икки наконец полностью дошло, что она ступает в Страну Чудес как еретичка.

Ей хотелось вытряхнуть богов из тех уголков мира, в которых они трусливо прятались, – однако боги и были миром; Икка могла спалить его дотла, но и Жар, и Пламя, и Дым тоже были божествами.

И все же, стоя среди сгущавшихся теней, Икка пыталась из последних сил разжечь в себе ненависть. Ненависть была намного лучше страха, намного лучше горя… Не смей…

– Нам нельзя думать об этом, – произнесла Каро, положив руку на плечо Икки.

«Нельзя думать о Текке».

Икка вздрогнула. Она всегда вздрагивала, если Каро выражала вслух мысли, которые, как она думала, принадлежали ей одной. Каро попыталась обнять Икку за талию, неловко, как будто ей не приходилось делать этого сотни раз. Ее руки были холодными; они дрожали.

– Мы должны подавить это, – произнесла она. Икка издала странный звук, как будто ей причинили боль, и Каро поцеловала ее, быстро и крепко; они резко отстранились друг от друга, но продолжали держаться за руки, и Каро снова произнесла умоляюще, опустив веки: – Постарайся забыть об этом, Алиса.

И на этот раз Икка притянула ее к себе, и воздух кончился, нечем было больше дышать, и она вдыхала, вдыхала, пила тепло Каро, ее ужас, страх и отчаяние, которые извивались между ними.

«Я не буду думать об этом, – и Икка знала, что та же самая мысль возникла и в голове Каро, подобно эху, – я не хочу больше думать об этом, никогда».

Они запретили себе скорбеть, но не только из-за Святых. Им повезло: они пережили первую ночь, лежа без сна на краю Леса, и ни один изголодавшийся Святой не выбежал из темноты, привлеченный их горем. Однако они совершили кощунство, отступились от богов. Боги были естественными вещами, а Икка и Кэресел, не думающие о Текке, совсем не думающие, – это было неестественно. И поэтому теперь они были еретичками.

Но в таком состоянии они продолжали существовать. Они не скорбели. Икка знала, что Каро не скорбит, что Каро запихнула Текку в черный ящик в дальнем углу своего сознания, потому что Икка именно так и сделала, потому что, если бы они не сделали этого, они погибли бы уже на следующий день. Они бродили вдоль неровного периметра Страны Чудес, глядя, как Стены других Охраняемых Округов растут перед ними, потом уменьшаются, скрываясь у них за спиной. Руны, вырезанные на Стенах, взаимодействовали с руной, выжженной на шее Икки, – с той самой руной, которая заставляла Бармаглотов держаться подальше от цивилизации.

– Чешется, – пожаловалась однажды Каро, почесывая клеймо.

– Знаю, – раздраженно ответила Икка.

Они не смотрели друг на друга. Они сидели на узкой полосе пустоши, отделявшей Округ от стены деревьев, и ветер шуршал кустами чертополоха. Когда ветер дул со стороны Страны Чудес, воздух почти казался сладким.

– Ну так чешется, – заныла Каро после нескольких минут молчания. Потом ее взгляд скользнул по лицу Икки. – А ты… есть хочешь?

– Да, – ответила Икка, хотя это не совсем соответствовало действительности; все это время они питались диким луком и птицами, которые оказывались в пределах досягаемости Каро. По спине у нее побежал холодок. – А ты… не замерзла?

В Лесу можно было найти больше пищи. Больше дров. Меньше неприятных ощущений. Там не было этих чертовых Стен, которые давили на них. Все это было логично.

Но, разумеется, была еще одна маленькая деталь – вечно голодные Святые.

– Да, – сказала Каро, хотя ничто не мешало ей спрятать руки в карманы. – Я просто окоченела.

Еще несколько секунд молчания. Теперь они обе смотрели в сторону Страны Чудес.

– Давай, – наконец произнесла Каро шепотом, что было для нее редкостью. Потом поднялась.

Икка позволила ей взять себя за руку.

– Зачем? – хрипло спросила Икка, когда ноги против воли понесли ее вперед.

«Зачем нам идти туда?»

– Я не знаю. – Теперь в голосе Каро послышалось нечто вроде ликования. – А ты знаешь?

Передышка. Укрытие. Пища. Дрова. Вполне разумные причины. Но, подумав о Святых, Икка поняла – все это ложь.

– Нет. Я просто… – Она сглотнула. – Я хочу узнать, как там. На что это похоже.

Лес был совсем рядом. Неподвижный, но грозный. Безмолвный, да… да… Но Икка была уверена, что слышит какое-то бормотание.

Итак, они не поддавались скорби. Оставались только страх и злоба, которыми Святые интересовались меньше, чем горем.

Но, разумеется, были и такие, которых привлекали эти эмоции.

Две молодые ведьмы спали на дереве, на толстых черных сучьях трехсотфутовой сосны. Никогда в жизни Икка не спала так крепко, как в Стране Чудес. Никогда ее сны не были такими красочными – они были бессмысленными, и она тут же забывала их содержание, но краски были настолько яркими, что в первые несколько секунд после пробуждения она буквально чувствовала, как сны тают у нее на языке.

Была середина зимы. Позднее Икка поняла, что это была важная деталь. Святой обнаружил их потому, что они обе медленно замерзали, что им грозила смерть, и их магия проснулась, чтобы согреть им кровь. А их магия была прекрасна – Икка не была тщеславной девицей, но она знала, что это правда. Ее магия прорезала кожу, как острый серебряный клинок. Магия Каро была синей и переливалась, словно северное сияние. Магия, текущая по их жилам, светилась. Их силуэты были хорошо различимы в темноте.

Икка очнулась внезапно, чуть не захлебнувшись магией, которая собралась у нее во рту. Жидкость залила бессмысленное узкое лицо Святого, склонившегося над ней.

Икка заорала.

Ее рука машинально обхватила талию Каро, она почувствовала, что ведьма-ворона тоже проснулась, и потом они ушли – Икка увлекла Каро в темноту, которая окутывала их, и они выкатились из небытия внизу, под деревом.

– Вставай! – визжала Икка, пытаясь разбудить сонную Каро.

Святой спускался с сосны, перепрыгивая с ветки на ветку. Капли серебристой магии, попавшие ему на лицо, светились. Он вытягивал руки, хватался за сучья, ловко, методично и ужасно быстро.

– Кролик, о боги, пожалуйста…

Глаза Каро были обведены синим. Икка сообразила, что Каро покинула свое тело, что она держит за руку пустую оболочку.

Святой находился в тридцати футах над ними, когда ворона неуклюже продралась сквозь ветки и ударилась о его выступающие ребра. Монстр свалился с сука, и сквозь дикий вой Икка расслышала, как что-то хрустнуло.

Рука Кэресел дрогнула, а потом ведьма-ворона вернулась в свое тело и рухнула на колени. Икка приросла к месту.

– Икка… – пробормотала Каро, отплевываясь, – ты что делаешь… нам нужно бежать…

Но… этот звук. Эти звуки… Икка так и стояла неподвижно, часто дыша, слыша, как колотится сердце, прислушиваясь к сухому треску ломающихся костей, который уже утихал. Нечто… она ощущала нечто новое. Ей в голову пришла безумная мысль. Жуткая, лихорадочная мысль.

Может быть, дело было в Стране Чудес? Может быть, это она заставляла подобные фантазии всплывать на поверхность? В мозгу Икки зашевелились подозрения, но она нашла только себя, только свою собственную злобу, только свой собственный рот, который начинал наполняться слюной…

И она направилась к Святому, с воплями корчившемуся в кустах. Каро умоляла ее остановиться, но ее голос казался таким далеким. А нож был рядом, у нее в руке.

– Алиса, – шипела Каро.

Ее голос звучал напряженно, страдальчески – Икка заметила под телом Святого блестящее сломанное крыло. Он перекатился на брюхо, придавил ворону и пополз к девушкам на разбитых коленях. Протянул к ним руку, и Каро отпрянула.

Но Икка не дрогнула.

– Нам нужно…

Каро замолчала, когда Икка схватила ее за запястье. Когда глаза Икки стали огромными, и когда ее взгляд стал безумным, и когда она выдохнула:

– Нам нужно выбраться отсюда, Кролик. Это все, что нам нужно.

Святой был побежден, но, поскольку он не чувствовал боли, он об этом не знал. Раздался хруст опавших веток и птичьих костей. Этот звук заставил Каро очнуться, и она быстро заговорила:

– Здесь что-то есть, Икка. Я… чувствую себя иначе. А ты не чувствуешь себя другой?

Да. Да. Икка чувствовала… она как будто лишилась кожи здесь, в Лесу; все ее чувства были обострены. Она думала, что ужас затуманит ей разум, но вместо этого в голове прояснилось. Каждое ощущение, каждая мысль была четкой, определенной. Магия теперь не просто обжигала; она… прижигала. Прижигала что? Икка не знала. Но что-то в ее душе заживало, смыкались края раны, затвердевал панцирь. Она становилась сильнее.

Святой прополз еще фут, цепляясь за землю зубами и ногтями, и Икка ощутила… ликование.

Совсем недавно они жили в жалком Округе, где их ждало жалкое будущее. Но внезапно мир стал огромным, бесконечным, как комната, погруженная в темноту. Когда-то Икка боялась оставаться одна в темной комнате.

Кем она станет, если сможет одолеть и Страну Чудес?

Икка подняла нож. В клинке отразился Свет серебряной магии, стекавшей по ее щекам.

– Да. Я чувствую себя другой.

Она оглянулась и увидела, что Каро тоже вытащила свое оружие. Сразу же.

Она не знала, почему подумала, что Каро поступит как-то иначе. Их душам не нужно было переплетаться друг с другом, как об этом когда-то грезила Икка, не нужно было сплетаться, срастаться. Они заглядывали друг другу в голову так часто, что большинство рождавшихся у них мыслей теперь были кусочками головоломки, идеально подходившими друг к другу. Такова была их любовь, эта странная, жестокая, болезненная любовь. Она жгла, она колола, но ни одна из них не желала избавиться от этой боли – они уже были колючими, снаружи и внутри. Их души походили на кусты ежевики.

Глава одиннадцатая

Год 0089, Зимний Сезон

В живых остается 1102 Святых

Пиллар они просто убили. Этого Святого они уничтожили.

Они были животными. Они понимали, что творят, понимали, что в этом нет никакой необходимости, но дюжины раз их клинки поднимались и опускались снова, даже после того, как Святой обмяк на траве. Звук был незнакомым, чужим: треск и хлюпанье посреди холодной, безмолвной, давящей тишины ночи. Кровь и мертвая магия пропитали их плащи, мешали двигаться. Но это была не ересь. Эта ночь была богослужением; удары ножа были обрядом. Когда взошло солнце, они уже избавились от холода, в то утро они поклонялись новому богу. Это будет их единственный общий бог.

Кровопролитие.

Глава двенадцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1003 Святых

Со стороны могло показаться, что это из-за Кэресел Икка ни разу не купила билет на бронированный поезд до Петры. Но это было не так. Да, рассуждая логически, можно было прийти к выводу о том, что Каро, если она действительно выживет в Стране Чудес, направится в Петру, и да, Икка по-прежнему хотела, чтобы от Каро осталась только кучка пепла в сточной канаве, – но не поэтому она отказалась от путешествия в столицу. Икка была уверена в том, что от Петры с ее блеском и роскошью ее просто стошнит. Стошнит от всей этой надежности и безопасности. Икке нравилась безопасность, в этом не могло быть сомнений; ей просто не нравилась Червонная Королева. И ее Лабиринт, расположенный вдоль границ Округа Петра. И Святые, которых Хэтти создавала каждый год, а потом выпускала в темные ходы и переходы. И еще не нравилось, как после смерти матери, Белой Королевы, она превратила это жуткое место в лабораторию для изучения своих чудовищ и экспериментов над ними. По крайней мере, так утверждали слухи. Что именно для этого Хэтти Новембер Ккуль примерно раз в месяц посещала Лабиринт. Королева была единственной, кому удавалось выйти оттуда живой. Она проводила среди Святых по несколько дней, но никому не рассказывала о том, что творилось внутри.

Некоторые называли ее ученой. Некоторые – безумной ученой. Некоторые – Жрицей. Что касается Икки, ей было плевать, чем там занимается королева – играет в ученую, жрет землю или танцует голой, развлекая Святых. Ее визиты в логово монстров являлись демонстрацией силы, предназначенной для Двора. Никто из придворных не осмелился бросить ей вызов. Этот спектакль, эта фальшь приводили Икку в ярость; королева никогда не бывала в Стране Чудес.

Икка была в Петре только один раз, когда принесла свои четыре головы Святых. Собственно, она не попала в город – Червонная Королева встречала всех Бармаглотов в Церкви у Лабиринта, на единственном свободном от Святых участке, по которому проходили рельсы железной дороги, соединявшей Округ Петра со Страной Чудес.

Икка, естественно, не получала никаких известий о событиях во внешнем мире, пока жила в Стране Чудес, и поэтому была шокирована, когда в Церковь у Лабиринта вошла Хэтти Новембер Ккуль. Оказалось, что Делкорта Октобер Ккуль уже год как умерла. Икка – возможно, поддавшись тем же чарам, с помощью которых Хэтти воздействовала на своих придворных, – стояла неподвижно и во все глаза наблюдала за приближавшейся женщиной. Юная Червонная Королева обладала странной красотой. Почему странной? Потому что Икка знала, что она прекрасна, хотя ее лицо было скрыто за бордовой вуалью. Икка могла различить только выступавшие лоб, нос и губы, видела темно-каштановые волосы, спускавшиеся на узкие плечи, тонкие, изящные руки. И еще ее величество была так молода, она была всего на пару лет старше Икки, которой в то время было восемнадцать.

И полное молчание. Икка не могла четко сформулировать, в чем здесь дело, потому что она сама предпочитала помалкивать, просто… было в нем какое-то восхитительное напряжение, в этом молчании.

Но сильнее всего Икку поразило колдовство. Тяжелая голова Святого лежала в тонких руках Хэтти, гниль, которую она вытягивала из его пор в виде нитей, свивалась вокруг ее пальцев. Ее называли Червонной Королевой за цвет ее магии, тревожный кроваво-красный цвет. Магия сочилась из-под ее ногтей, из ее ноздрей, оставляла пятна на ее вуали, пока она извлекала смерть и распад из давно разложившейся головы Святого, пока она наматывала эти нити на горло Икки. Единственный раз Икка ощутила что-то, кроме равнодушия или, может быть, холодного, отстраненного интереса со стороны королевы, в тот момент, когда та начала тянуть.

Икка отключилась. Она пришла в себя на возвышении в пустой церкви; клеймо исчезло с ее затылка, аура смерти исчезла из ее вен, из ее крови. Она знала это. Она была свободна. Она лежала там долго, глядя, как лучи Света движутся по темно-серому камню. Слушая абсолютную тишину Лабиринта, окружавшего церковь. Икка не видела Лабиринта, но чувствовала его грозное присутствие. Чувствовала, как плотные тени, которые он отбрасывал, перемещались, уходили с дороги, сгущались.

Она чувствовала себя настолько…

Икка стала настолько… другой. Внешне она была почти той же девчонкой, которая впервые вошла в Страну Чудес несколько лет назад, но совершенно отличалась от еретички и приговоренной преступницы, которая недавно покинула заколдованный лес.

Это было частью их мечты – Икки, Каро и Текки. Достигнув совершеннолетия, они собирались стать такими же могущественными, какой сейчас была Икка, распластавшаяся на холодном камне. Могущество давало возможность уехать, уйти куда угодно, делать все что вздумается.

Икка помнила, что они собирались делать все это вместе.

И сейчас, когда Икка орала на Каро, лежавшую навзничь в грязи, – называла бывшую подругу воровкой, шлюхой, прислужницей богачей, продавшей душу за деньги, – она думала о том дне. О том, как она, будучи не в силах подняться с алтаря, размышляла, освободилась ли Кэресел, чувствовала ли она холод камня сквозь одежду, как сама Икка в тот день. И еще она думала: если Каро до сих пор не принесла королеве четыре головы Святых, она обязательно это сделает. И потом, в церкви, тоже будет вспоминать об Икке. Икке не нужно было гадать насчет этого. Она знала.

Она вспоминала свои тогдашние мысли: она размышляла о том, что в конце пути ее ждет Тьма и что она по-прежнему одинока.

Вспоминала, как она поднялась, вышла из церкви и вернулась в Страну Чудес.

В Лесу Икка никогда не была одинокой. Это было невозможно. Он разговаривал с ней, по-своему, без слов. Икке тоже нравилось обходиться без слов – иногда. Она откуда-то знала, что Страна Чудес наблюдает за ней так же, как она сама наблюдает за Лесом. Что она, Икка, приводила Лес в восторг, когда пользовалась своей магией; что Лесу нравилась ее боль, что в обмен на боль он давал ей силу, ясность мысли. Раньше у нее для этого были люди. Для того, чтобы видеть ее, чтобы быть увиденными ею.

Но теперь, когда у нее была Страна Чудес, зачем ей нужны были другие люди?

У Икки закончились слова. Во рту у нее пересохло, и она с раздражением поняла, что сейчас расплачется.

– Алиса, – мягко произнесла Кэресел.

Икку опалило огнем.

А потом она испытала жестокую боль. На глазах у нее выступили серебряные слезы, пока она искала Тьму в теле Каро, улавливала, придавливала ее. Каро попыталась пошевелиться, и ее лицо исказилось от боли; она заскрежетала зубами, пока участки в ее теле, лишенные света, цеплялись друг за друга, собирались в комок. Икка заметила какой-то блеск у шеи Каро; наклонившись, она сдернула плащ и увидела на вороте булавку. Булавку с головкой в виде белой розы размером не больше ногтя. Символ Белой Королевы, который ее дочь сделала своим четыре года назад, после смерти матери.

– Теперь ты принадлежишь к Двору Отбросов, ты придворная дама Червонной Королевы? – рассмеялась Икка, глядя на Каро сверху вниз, довольная тем, что ее голос был восхитительно ледяным. – Уверена, высшее общество от тебя в восторге. Такой занятный маленький хищный зверек.

– О да, – едва слышно ответила Каро – благодарение богам, мягкость исчезла бесследно. – Ты что, не слышала обо мне? Меня называют мясником Червонной Королевы. Я любимое существо онни Хэтти.

– Да, мерзкие твари действительно обращают на себя внимание окружающих.

Икка помахала перчатками и веером. Онни – почтительное обращение девушки к старшей сестре. Это было отвратительно, гадко. Неужели Каро успела позабыть о том, как они мечтали стереть род Ккулей с лица земли?

– Она тебе даже тряпки подбирает, твоя онни. Как мило.

– Да, я милая. Я не всегда выгляжу как сейчас, знаешь ли.

Взгляд черных глаз Каро скользнул по сапогам. Ее одежда была выпачкана в грязи – или в крови. При Свете трудно было сказать. Потом их взгляды снова встретились, и на губах у нее появилась кривая улыбка, от которой по телу Икки пробежал электрический ток.

– Ты никогда не видела меня в платье. Можешь меня презирать сколько угодно, но твоя одежда все равно моментально окажется на полу.

Икка закатила глаза с таким видом, как будто услышала ужасную чушь.

– А твоя одежда в это время где будет, интересно?

Каро порозовела, но говорила по-прежнему резким, враждебным тоном:

– Не нужно, Алиса, дорогая. Ты будешь моей через мгновение, если я захочу, и предоставим божествам гадать, куда, черт подери, подевалась наша взаимная ненависть.

– Никуда она не подевалась, – выплюнула Икка.

– Я знаю, – хищным голосом ответила Каро. Она больше не улыбалась. – Это-то и будет самое смешное. Ирония.

И тогда Икка увидела это. Янтарное свечение. Это отвращение тлело в душе Каро, тлело, но не угасало. И в этом тоже заключалась ирония. После всех лет, после всего, что было между ними, всей этой жути – они по-прежнему были похожи и видели друг друга насквозь. И еще смешнее было то, что они моментально это поняли.

Текка посмеялась бы сейчас.

Мысль о Текке Мур застигла Икку врасплох.

Не только о ее голосе, который иногда звенел в голове Икки, но быстро затихал, уходил, как дождевая вода, в дыру, высверленную Иккой в ее мыслях специально для него, этого голоса. Каро и Икка заставили себя забыть об этой девушке, о своем горе, чтобы выжить в Стране Чудес. Но сейчас Икке казалось, что Текка стоит прямо перед ней, между ними, она видела эти волнистые волосы, слышала ее злобный смех, ее слова, всегда полные яда. Икка сделала шаг назад, пытаясь освободиться от воспоминаний, и первой ее мыслью была мысль о боли, а вторая – о том, что ей нужна ее книга, любая книга, где их троих никогда не существовало, даже ее самой. Она представила, как читает эту книгу, глядя на страницы с огромной высоты. Она так далеко, далеко от самых худших моментов. Но все равно, дойдя до самого страшного, она наклоняется к книге… она никогда не приглядывалась к воспоминаниям о Текке, ни разу не задерживалась на мысли о ней за последние пять лет. Умершая подруга была какой-то смутной далекой фигурой, никем, ничем.

По-видимому, с Каро произошло то же самое, ведь теперь она служила королевской семье, виновной в гибели Текки, виновной в появлении Святых. Хэтти Новембер Ккуль сидела на троне, развлекалась со своими монстрами и неизвестно чем занималась в Лабиринте, поэтому народ Исанхана был одержим ею. Она превращала Святых в своих слуг, в игрушки, и это создавало у людей иллюзию безопасности. Но они не были в безопасности. Они называли кошмарное существо, сидевшее на троне, своей защитницей, Жрицей.

– Ползи обратно к своей королеве. – Икка говорила с презрением и ненавистью. Текка сейчас гордилась бы ею. – Прячься в своей Петре, подальше от опасностей.

Икка отпустила Каро, повернулась к ней спиной и ушла. Спотыкаясь, выбралась из тени около гостиницы, спотыкаясь, поднялась на свой этаж. Распахнула дверь и застыла на пороге, глядя на разгромленную комнату. Повсюду валялись черные перья и простыни, разодранные птичьими когтями; ветер, врывавшийся в открытое окно, шевелил длинные белые полосы. Кошель с монетами, спрятанный под матрасом, исчез. Итак, Каро хотела, чтобы ее увидели. Она хитростью вынудила Икку покинуть номер, чтобы птицы могли спокойно его обыскать.

Икка некоторое время сидела на полу у кровати, вертя в руках трофейные перчатки и веер, и размышляла о том, не стоит ли спалить гостиницу, и еще о Святом Дорме Узе. Каро обязательно получила бы награду после того, как настоятельница установила бы личность убитого ею чудовища. Наверное, эта идиотка просто не пожелала ждать и ушла. А может, это Икка ошиблась со Святым. Это была не такая уж дурацкая ошибка: Святые носили имена и несколько отличались друг от друга внешне, но, поскольку они были хищными животными, у них были общие привычки. Они катались по земле, передвигались на четвереньках, в качестве хобби занимались тем, что убивали целые семьи и коллекционировали скелеты жертв.

В Петре не было свободных Бармаглотов – вообще-то нигде их не было, но особенно в столице. Хэтти Новембер Ккуль унаследовала от матери ее магию ощущений, а сама владела другой, похуже, способностью сшивать плоть. Белая Королева заполняла Лабиринт монстрами, пойманными в мире, которым она правила. Хэтти же создавала новых монстров.

Кроме того, Хэтти обладала еще одной исключительной способностью, присущей только ведьмам из семьи Ккуль. Она могла избавить человека от ауры смерти. Именно из-за этой редкостной способности прощенные Бармаглоты собирались вокруг королевы даже после освобождения, когда они уже ничего не были ей должны.

Конечно, Икка понимала, что не все они были гнусными подхалимами, эти Бармаглоты, служившие при Дворе. Икка могла уважать ведьм и колдунов, которые уважали власть, – кроме Кэресел, потому что… пропади она пропадом.

«Нет, вообще-то, – решила Икка, сжимая затылок пальцами и внезапно заметив, что открыла рот, чтобы закричать, – да, пропади пропадом они все».

Они были подхалимами, они были невеждами, и поэтому они были никем.

Хэтти была жестокой и безумной, и она насмехалась над этим миром со своими экспериментами, со своим фальшивым благочестием. А Кэресел. Неужели она не видит, как все это гадко? Какая же она бесчувственная! Неужели она забыла о том, что Текка умерла из-за матери Хэтти?

А Икка – Икка тоже была бесчувственной.

Потому что ее рана зажила, время прижгло эту рану, залечило ее, превратило молодую ведьму в чудовище, и это произошло так быстро, так чертовски быстро. Только что она была влюбленной девушкой, а в следующее мгновение в ее груди осталось разбитое сердце. У нее не было даже шанса перевести дух перед тем, как ее затопила ненависть. Так всегда было между ней и Каро. Никогда чувства между ними не возникали постепенно. Никогда не было искры – только погребальный костер. От крепкого здоровья к полной немощи – Икке когда-то нравилось это моментальное превращение. Нравилось, как влечение к Кэресел Рэббит сжигает ее заживо.

И Кэресел тоже это нравилось.

Но теперь Икка ненавидела Каро настолько же сильно, насколько раньше любила. И поэтому Икке нужно, действительно нужно было ее убить.

Она смеялась над собой, оглядывая пустую комнату и разбросанные по полу перья. Да, да. Как она могла об этом забыть? Почему она повела себя как ребенок: отпрянула, попятилась, убежала?

Этого больше не будет.

Туман, застилавший зрение Икки, рассеялся, и она начала хохотать. Это был истерический смех; она корчилась на кровати, комкала рваные простыни. Воздух обжигал легкие, как холодная вода. Мысль об убийстве помогла ей прийти в себя. Разумеется, все верно. Разумеется, Кэресел должна умереть.

Она и ее королева.

Воспоминание о белой розе, приколотой к плащу Каро, подсказало Икке, что делать. Каро была предана Червонной Королеве, но эта преданность и являлась ее уязвимым местом. Да, Хэтти могла защитить себя и свою служанку от Святых.

Но она не могла защитить их от Тьмы.

Глава тринадцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1003 Святых

Ограбив Иккадору, Каро села на бронированный поезд, покидавший Округ Паджиль. Облокотившись о перила пассажирского вагона, прижимаясь скованными Холодом локтями к скованной Холодом стали – Холод всегда преследовал ее, – она смотрела на солнце, выползавшее из-за деревьев Страны Чудес.

Усталость облепила ее, как вторая кожа; но нет, о нет, она не будет отдыхать, пока они не достигнут Лабиринта, сказала себе Кэресел. Ей уже случалось совершать эту ошибку; она задремала на сиденье, и разбудил ее Святой, который врезался башкой в стенку вагона, после чего поезд сошел с рельсов. Пришлось идти пешком. Каро с подбитым глазом и сломанной рукой появилась в Петре двумя днями позже назначенного времени. Она постоянно опаздывала, да, был у нее такой недостаток. Хэтти посмеялась над ней – точнее, улыбнулась слегка, что в ее случае было равносильно хохоту, – когда Каро, хромая, вошла во дворец с двумя головами на спине. Одна была добычей, которую ей пришлось долго искать в перевернутом вагоне, а вторая принадлежала Святому, который перевернул вагон, не зная, что в поезде едет Сама Кэресел Рэббит.

Шутка. Святой напал бы на поезд, даже если бы знал, что в вагоне сидит Сама Кэресел Рэббит, собственной персоной, – Каро знала, что ни один Святой не боится ее и никогда не будет бояться. Святые никого не боятся.

Кроме тех, кого создала Хэтти, конечно. Хэтти могла заставить их понервничать.

Но Каро нравилось подшучивать над ней. «Это же не Святые, дорогая королева, это марионетки». После чего Хэтти окидывала ее взглядом светло-карих глаз и тихо отвечала: «Они остаются Святыми, Кэресел. Просто я продела в них нитки».

Но Каро не думала о Хэтти в тот момент, стоя на Холоде, сунув одну руку под плащ, чтобы проверить, на месте ли мешочек с монетами. Она думала об Алисе.

Когда она увидела в церкви это отвратительное лицо, она никак не ожидала, что Икка обратится в бегство.

Каро много думала о том, как они встретятся снова, встретятся ли они когда-нибудь, – хотя и не хотела признаваться себе в этой слабости.

И вот встреча состоялась, и Каро мысленно перебирала свои фантазии, одновременно перебирая в кармане украденные – но заслуженные – монеты. Вот на Икку напал Святой, уже собрался перегрызть ей горло, но внезапно тело твари обмякает и валится на землю, и Икка видит над собой Кэресел. Иногда она, Каро, с самодовольным видом пожимает плечами, иногда убивает Икку на месте. Или, например, – если Каро была склонна мыслить более реалистично, – она стоит неподвижно, потрясенная видом бывшей подруги. Грудь тяжело вздымается после битвы с чудовищем, безумный взгляд встречается с безумным взглядом Икки. Они снова вместе, два жутко напуганных и, безусловно, реальных существа.

Но это произошло в какой-то убогой провинциальной церкви. Каро не успела почувствовать ничего, кроме изумления, от которого она временно перестала соображать. А Икка сбежала.

И Каро последовала за ней.

О нет, у нее вообще-то не было необходимости грабить Икку. Ей просто так захотелось. Однако, дорогой читатель, не думай, что это был только предлог, что она мечтала увидеть Икку снова. Каро нужны были деньги. И еще ей нужно было, чтобы Икка вспоминала о ней чаще. Ограбление помогло ей достичь этой цели.

Инстинкт говорил Каро, что они все время думают друг о друге. Но в течение последних четырех лет она не была в этом на сто процентов уверена – хотя, надо сказать, Каро стала очень уверенной в себе, разгуливая по Петре и держась как надменная сучка. Однако, повторим, в случае с темной ведьмой все было не так однозначно. Каро понимала, что Икка размышляет о ней не слишком часто; однако сегодня она обнаружила, что с момента их расставания подруга всегда была в ее мыслях. И поэтому ей захотелось, чтобы Иккадора думала о ней, пусть только для того, чтобы возненавидеть. Особенно для того, чтобы возненавидеть. Потому что сама Каро ненавидела Икку, так что это было бы вполне справедливо.

И если бы Икка каким-то образом выдала свою привязанность в церкви или в переулке, это вызвало бы у Каро только отвращение. Каро, возможно, прикончила бы ее вместо того, чтобы послать Птиц за деньгами. Возможно, она просто рассмеялась бы, валяясь на земле, и смеялась бы до тех пор, пока у нее не треснули бы ребра.

– Ар-р-р, твою мать[18], – вполголоса пробормотала Каро и прижала ладони к щекам. – Проклятье, ну вот что… Ну хватит уже об этом, Каро, дорогая. Все будет хорошо. Ты же… э-э, то есть, я же забыла ее, более или менее, правда? Забуду снова.

Кроме того, у нее хватало других забот.

В конце концов, скоро должно было состояться Зимнее Чаепитие Хэтти.

А сразу после этого – Бега Святых! Восхитительный кровавый праздник! Каро бросало в жар при одной мысли о нем. Наверное, она одна во всем Исанхане еще была в состоянии оценить старое доброе веселье. Остальные придавали Бегам сакральное значение, выискивали в этой мясорубке благочестие, считали, что Хэтти, убивая Святых, совершает богоугодное деяние. Что Бега – это некое священнодействие. Хэтти, защитница народа, Хэтти, Верховная Жрица. Нет, она никогда не называла себя так и не приказывала другим так себя называть. Хэтти не нужно было открывать рта, чтобы стать религиозным идолом.

На Каро упала гигантская тень.

Лабиринт. Его каменные Стены словно размазывали Холод по стенам вагонов. Пустоши остались позади, поезд прибыл в столицу.

Сам Лабиринт был лесом, наподобие Страны Чудес; точнее, он и был Страной Чудес, его частью, загнанной в клетку и перегороженной Стенами.

И все же между Лабиринтом и Лесом имелось отличие. Здесь обитали Святые Белой Королевы, потом Святые Хэтти, которых она «сшивала» из двух исходных монстров, и все они носили на теле клеймо 꿀, «Ккуль». Святые Лабиринта принадлежали царствующему дому, а не Стране Чудес.

Когда серая каменная громада скрыла небо, Каро запрокинула голову. И увидела 페, и десять секунд спустя 트, а потом 라, и снова 페, и эти три символа повторялись: 페트라, 페트라. Каждый слог, высеченный в камне, был высотой в двести футов. Петра. Буквы были защищены множеством крошечных рун. Когда вагон проезжал мимо, Каро чувствовала, как их магия щекочет ей кожу.

Интересно, может быть, Хэтти сейчас внутри, занимается тем, чем она там любит заниматься в Лабиринте. В полной тишине, если не считать шлепанья босых ног по голой земле. Может быть, слухи говорят правду и она проводит зловещие эксперименты. Каро считала, что королева удаляется в Лабиринт, когда ей не хочется никого видеть, и возвращается, когда ей становится скучно; и что она все это время ходит там кругами, а может, стоит неподвижно и просто наблюдает…

При этой мысли Каро ощутила, как спадает напряжение.

Безопасность.

Что бы там ни происходило между ней и Иккой, Каро, по крайней мере, точно знала одно: ее никто не сожрет, если она не надумает снова покинуть Петру.

Но Кэресел всегда рано или поздно покидала Петру.

Иногда потому, что у нее заканчивались деньги. Иногда Хэтти хотелось заполучить какого-то конкретного Святого, и она отправляла за ним Каро; таким образом, Каро уходила с целью угодить своей онни. И опять же заработать денег. Иногда Каро просто нужно было кого-нибудь убить. Причины всегда находились, разумеется. Каро не могла скучать по Стране Чудес; это было невозможно. Потому что, если она скучала по Стране Чудес – скучала по дыханию Леса, по сверхъестественной связи между ними, по цветным снам, которые снились ей там, по ужасу, который он наводил на нее и который помогал ей чувствовать себя живой, – тогда с ней явно было что-то не так. А Каро считала, что с ней определенно, определенно, никогда и ни за что не может быть «что-то не так», потому что она – идеальное, восхитительное создание.

Однако сегодня она устала; она знала, что избавиться от этой усталости ей удастся лишь через несколько дней. Она проведет это время в Петре и побудет живой еще немного. Она будет спать. Она будет думать об Икке и бранить себя за это, за то, что еще пять лет назад она была довольна своей дурацкой жизнью в дурацкой деревне, потому что темная ведьма была рядом.

Проще всего было бы объяснить это низкой самооценкой Каро, но нет, у Каро всегда была высокая самооценка. Просто тогда, в юности, она была уверена в том, что жизнь рядом с Иккадорой Алисой Сикл не может быть прожита напрасно. Что эта жизнь обязательно будет полной и счастливой, не великой, конечно, но все-таки счастливой… На этом месте Каро снисходительно улыбалась самой себе. Какой же молодой и глупой она была! Как она могла добровольно отказаться от славы?

Страна Чудес – смерти, виденные там, отчаянные мысли, которые одолевали ее там, – избавила Каро от подобных глупостей. Потому что… какая же это была тоска тогда, в школе! Кэресел сейчас жила, жила по-настоящему. Она была живой, когда проливала кровь Святых, разряженная в пух и прах, блестящая охотница и воительница с блестками на веках.

Так что она отдохнет немного, выбранит себя за сентиментальность, наденет роскошное платье, купленное специально для Чаепития, и снова станет самовлюбленной, эгоцентричной сукой. И все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – прошептала Каро, повернувшись к мальчишке, стоявшему рядом с ней.

Оказывается, все это время, пока она бормотала себе под нос, рядом с ней стоял какой-то парень; и сейчас он очень удивился, потому что она обратилась к нему, и удивился еще сильнее, когда она вцепилась ему в предплечья.

– Отпустите меня, пожалуйста, – пролепетал он.

Да, Каро действительно любила Округ Петра. Поезд миновал суровые серые Стены и въехал прямо в нарядный город. По обеим сторонам железной дороги высились шестиэтажные здания из светлого камня с изящными пожарными лестницами и огромными окнами, с крутыми скатами крыш, напоминавшими модные шляпы, со ставнями пастельных цветов, которые поднимали настроение, несмотря на вечно хмурое дождливое небо. Безукоризненно чистая булыжная мостовая протянулась перед Каро, когда она спустилась с платформы и направилась в сторону своего дома. Она шла мимо кафе, из которых пахло молочным хлебом, мимо ресторанов, где коптили свиную грудинку на решетках. Каро купила у уличного торговца пакетик чинпан манду[19] и заплатила деньгами Икки.

Подмигнула продавцу:

– Сдачи не надо.

Дом Каро находился в центральном районе столицы, на краю Рощи, в глубине которой располагался дворец. Эта темная полоса деревьев посреди оживленного города была еще одной причиной, по которой Каро нравилась Петра. Страна Чудес придавала Каро сил, она знала это, и корни Рощи Петры, протянувшиеся под улицами города, тоже были в каком-то смысле частью Страны Чудес. Она испытывала жестокое удовольствие, устраиваясь спать в своем пентхаусе и чувствуя присутствие птичьих гнезд в кронах деревьев под балконом.

Потом, был еще кампус Университета Петры; среди Рощи было разбросано множество зданий с длинными водосточными желобами, которые особенно любили вороны. Хэтти уговаривала Каро записаться на курс лекций, и Каро согласилась; ведь когда-то она мечтала об университете.

Но забыла о том, что разучилась читать. Она могла прочесть только слово из трех слогов или самое простое предложение. Что было абсолютной бессмыслицей – она была грамотной, когда покидала Астару, несмотря на то что училась из рук вон плохо. Она множество раз пыталась снова научиться читать, но наутро все приобретенные знания улетучивались у нее из головы. Каро знала, что такое проклятие, и это было именно проклятие. Хэтти считала, что она подцепила его в Стране Чудес от какого-то Святого.

Раньше Каро размышляла о том, коснулось ли это проклятие Икки; и вот вчера она увидела на церковной скамье книгу.

Каро, естественно, забрала ее. Поднимаясь по лестнице в свою квартиру, она достала книгу из мешка и взглянула на непонятные штрихи, вытисненные на пурпурной обложке. Каро за свою жизнь прикончила двадцать Святых – то есть теперь уже двадцать одного. Примерно пятую часть всех Святых, убитых за последние пять лет. Любой из них мог проклясть ее, но, поскольку Икка умела читать, это, скорее всего, произошло уже после их расставания. Они были могущественны вместе, две ужасные ведьмы, которые хозяйничали в Стране Чудес. Может быть, Каро сейчас умела бы читать, если бы они не…

Как раз в этот момент Каро вошла в квартиру. Не сняв ни сапог, ни плаща – кощунство! – она подбежала к холодному камину и швырнула туда книгу, потом принялась искать спички. Язычок пламени ожил у нее в руке, она уронила спичку в камин и отвернулась, когда обложка задымилась.

– Здравствуй, квартира, – нараспев произнесла Каро, снимая сапоги. – Я жутко скучала по тебе.

Это была правда. Всякий раз, когда она уходила, даже за продуктами в лавку на углу, она скучала по своему дому. По небольшому фойе и крючкам на стенах, завешанным ее куртками и шарфами, по полу, заваленному ее обувью. По уютной кухне с раковиной, тумбой и мебелью из темного дерева, по стойке для завтрака и шатким табуретам. По ванной комнате с маленькими окнами, расположенной дальше по коридору, и по черной ванне на ножках в виде львиных лап. Потом была еще просторная светлая комната с черными стенами и окнами от пола до потолка и письменный стол Каро; стол стоял так, чтобы свет падал прямо на него, а ее спину грел жар от камина, когда она по вечерам сидела за столом и рисовала. Ее кровать с четырьмя столбами стояла справа от стола; это был самый массивный и роскошный предмет мебели в комнате. У кровати лежал толстый ковер, рядом стоял платяной шкаф с ее чудесной одеждой. Ей нравилось думать о том, как ее вещи давят на пол, на фундамент здания, прижимают его к земле; благодаря им дом лучше сопротивлялся ветру и времени. Покупка одежды и прочих вещей укрепляла уверенность Кэресел в том, что дом всегда будет ее ждать.

Была зима, но Каро распахнула балконные двери; ей нравилось проветривать комнату, когда она возвращалась после долгого путешествия по Стране Чудес.

На железных перилах сидела ворона; Каро, придя в хорошее настроение, улыбнулась ей.

– Птичка, птичка, иди ко мне, деточка, – промурлыкала она, протягивая унизанную кольцами руку. В черных глазах вороны она увидела отблеск своей пробуждающейся магии. – Я одолжу тебя ненадолго.

Кэресел пролетела между шпилями кампуса, над Рощей Петры, приблизилась к дворцу и села на одну из тщательно выделанных белых металлических завитушек, которые в изобилии украшали все стены и углы здания. Пурпурные язычки глицинии дрожали на Холоде; магия королевы заставляла ее цвести даже в середине морозной зимы.

Каро оторвала веточку глицинии и полетела дальше; обогнув дворец, она приблизилась к самой высокой башне, села на подоконник и постучала клювом в стекло. Молодая женщина, сидевшая за письменным столом, закончила предложение и подняла голову.

Ее вуаль была откинута. Червонная Королева взглянула на Каро светло-карими глазами.

Они почти всегда выражали безразличие. Со временем Каро поняла, что это безразличие является наигранным лишь частично. Хэтти не тратила энергию на вежливость; на уме у нее было множество других вещей, и она не собиралась смотреть на собеседника с таким лицом, словно все ее внимание было занято только им и его болтовней. Но Каро знала, что несколько лет назад, до того, как Хэтти начала носить на публике вуаль, люди ошибочно принимали этот тусклый взгляд за признак равнодушия. Хэтти Новембер Ккуль не была равнодушной. Человек, на которого она смотрела, никогда не был единственным объектом ее внимания, но она всегда, всегда пристально изучала его. Она видела, когда человек говорил искренне, а когда – нет. Она видела, когда люди боялись ее. По манере разговаривать она могла оценить, насколько сильна магия собеседника.

«А какая у меня манера разговаривать?» – однажды со смехом спросила Каро.

Хэтти подумала несколько мгновений, потом спокойно ответила: «Иногда ты говоришь дерзко. Иногда – с яростью».

Червонная Королева приподнялась на цыпочки, чтобы достать до оконной задвижки. Открыла окно и позволила Каро сесть на маленькую руку, обтянутую перчаткой. Она не открывала рта на людях со дня смерти своей матери; некоторые придворные никогда не слышали ее голоса.

– Кэресел, – произнесла Хэтти, и Каро вздрогнула.

Хэтти закрыла окно, чтобы Холод не проник в комнату. Взяла из когтей Каро веточку глицинии.

– Это для меня?

Каро каркнула. Она обожала каркать, обожала этот звук, громкий, экстравагантный, режущий слух, как пила. Это было одной из причин, по которым она предпочитала ворон и презирала голубей. Да, она презирала гребаных голубей.

– Меня уведомили о получении головы Святого, – сказала Хэтти, сажая Каро на свой стол. Каро изобразила почтительный поклон, встопорщила перья.

Эта комната в башне служила королеве кабинетом; из-за гобеленов и полок, перегруженных книгами, небольшое помещение казалось совсем тесным. Раньше кабинет принадлежал Белой Королеве. Каро в те времена не бывала во дворце, но у нее было такое чувство, что Хэтти почти ничего не поменяла здесь после смерти матери.

Хэтти снова села в кресло и откинулась на спинку. Она была одета в простое черное платье, которое хорошо сочеталось с гривой темно-каштановых волос, небрежно перевязанных бордовой лентой. Она выглядела крошечной – нет, она была крошечной под плащом своих волос, под пышными юбками, с этим маленьким личиком в форме сердечка, – но вот она поднимала голову, человек смотрел ей в глаза и сразу понимал, что перед ним Червонная Королева. Ее взгляд был обращен внутрь, но это не мешало Хэтти приковывать человека к месту, как бабочку булавкой. Потому что из нее постоянно сочилась магия.

Магия матери Хэтти была молочно-белой. Говорили, что она могла «отбеливать» ткань, кожу человека, камень. Магия ее дочери была темно-красной, и она оставляла пятна вместо того, чтобы отбеливать, но в остальном их могущество было равным – могущество, которое они не могли удержать внутри.

Хэтти взяла красный носовой платок и рассеянно вытерла жидкость, капавшую из носа. Она не всегда успевала убирать багровые капли – вот почему она носила только черные или темно-красные платья. Каро впивала это зрелище, наслаждалась этим небрежным жестом, который говорил о безграничной власти королевы.

– Прекрати[20]. Ты заставляешь меня краснеть, – пробормотала Хэтти, глядя на Каро-птицу.

Каро была уверена в том, что за свои двадцать три года Хэтти Новембер Ккуль ни разу не краснела.

Червонная Королева выдернула из-под когтей Каро незаконченное письмо, нашла свою ручку и продолжила прерванную работу. В такие моменты она забывала о Каро; она поднимала голову, если Каро слегка клевала ее большой палец, но продолжала работать, если Каро не пыталась привлечь ее внимание, а сегодня Каро не пыталась. Ей хотелось бы остаться и наблюдать за движениями руки Хэтти, за красивыми буквами, похожими на узоры, которые ее ручка выводила на странице… но нет, онни была занята важными делами.

Каро не огорчилась. Каро могла восхищаться королевой издалека; она часто так и делала, например в Стране Чудес, когда ей нужно было отогнать царивший в Лесу холод. Тогда она размышляла о грации Хэтти, о ее спокойной манере держаться, о маске скромности и равнодушия, скрывавшей бездонный колодец ее мыслей. Это приносило Каро большое утешение – она держала Хэтти в маленькой комнатке у себя в голове, и в этой комнатке она могла заставить королеву повернуть голову туда, куда ей нужно было, заставить ее взглянуть себе в глаза. Однажды она рассказала об этом Хэтти, и королева действительно подняла голову и встретила ее взгляд, и назвала Каро странной своим мягким, как крылышко мотылька, голосом. Это было всего лишь замечание, она не осуждала Каро, и Каро положила это воспоминание на полку в своей маленькой комнатке, заботилась о нем, вытирала с него пыль.

Каро покинула тело вороны. Втиснувшись обратно в собственное тело, она жадно вдохнула сырой вечерний воздух. Она лежала на боку на балконе, на камнях, скованных Холодом, скользких от зимнего дождя, который смывал магию, струившуюся у нее по щекам. Ощутив знакомую тошноту, она снова сделала глубокий вдох. Там, внизу, за железными перилами, блестела листва Рощи, она казалась синей из-за магии, застилавшей Каро глаза. Она поморгала, смахнула с ресниц голубую жидкость. Чаще всего ее магия выступала на глазах, хотя иногда текла из носа – как у Хэтти. Или выделялась из коренных зубов. Как у Икки.

– Прекрати это немедленно, – простонала Каро, скрежеща зубами. От магии покалывало язык.

Она приказала себе встать и, пошатываясь, сделала несколько шагов к балконной двери. Пошла в ванную, включила воду и, присев на край ванны, запихнула в себя остатки купленных булочек. Потом забралась в нестерпимо горячую воду, чтобы неприятное ощущение помогло ей забыть… Чтоб тебя.

Нет, ей действительно надо было убить Икку в том переулке.

Может быть. Каро не знала, что почувствовала бы после этого; возможно, после убийства мысли об Икке преследовали бы ее чаще. Существовала также вероятность того, что Икка могла убить саму Каро, но она представлялась Каро ничтожной, хотя могущество Икки было отнюдь не ничтожным. Магия Икки всегда пугала Каро; и знай, дорогой читатель, что Каро без проблем признавалась себе в этом. Ведь собственная магия тоже пугала ее.

– Я очень устала, – неожиданно объявила Каро, обращаясь к пустой, полутемной ванной комнате. – Мне кажется, что я прямо сейчас усну и утону.

Это была угроза, обращенная к ней самой, к ее мыслям об Икке. Но она не испугалась, даже не дрогнула. Тогда она нагло ухмыльнулась, и в рот попала вода.

– Ну ладно. Тогда вместо того, чтобы тонуть, иди в постель. О, в таком случае завтра ты будешь еще жива и не пропустишь Чаепитие! Тебе же нравятся Чаепития, Каро, дорогая, не правда ли? – Она наморщила лоб и надула губы. – Но другие Бармаглоты, они такие скучные; только едят кексы да сплетничают. Но ничего. Я развлеку тебя, дорогая, тебе не нужно будет разговаривать ни с кем из них, или еще лучше – можешь открыто издеваться над ними, смеяться им прямо в лицо! Если захочешь. Это будет забавно. Тебе не кажется, что это будет забавно? – Кэресел пошевелила рукой в воде, размышляя о своем нарядном ханбоке. – Хм-м. Ну ладно. Наверное. Если ты настаиваешь, дорогая.

Большинство людей считали, что в Стране Чудес она сошла с ума; да, многие до нее лишались рассудка в Лесу.

Кэресел была твердо уверена в том, что она не сумасшедшая.

Она была уверена в том, что она – очень приятная молодая женщина, просто идеальная, и она очень-очень любила себя. Конечно, безумие не исключает ни того, ни другого, но она предпочитала фокусироваться именно на этих элементах. Она одержала верх над Страной Чудес не потому, что одержала верх над ее Святыми; она одержала верх над Лесом потому, что за время изгнания не разучилась флиртовать с самой собой.

– И вот еще что, – ласково добавила она, – ты же знаешь, Кэресел, Алиса для тебя все равно что мертва – ты больше никогда ее не увидишь.

Глава четырнадцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1002 Святых

И практически в тот же самый момент – как это обычно бывает, дорогой читатель, – Икка двигалась через Тьму и мысленно говорила себе: «Эта сучка думает, что больше никогда меня не увидит».

В следующую минуту ведьма выскользнула из тени и довольно сильно стукнулась головой о стену лестницы, расположенной в задней части аптеки «Герцогиня», которая вела на второй этаж, в квартиру Мордекая Чешира. Икка застонала и потерла ушибленный висок, опираясь о перила, чтобы не упасть; когда запас непристойных выражений иссяк, она услышала голос Кая, который распевал у себя в ванной.

– Эй, Чешир, – крикнула Икка, подняв голову и завязывая волосы в пучок.

Волосы у нее сейчас были длиннее, чем у Кэресел, несмотря на то что Икка представила бы Каро с довольно длинными волосами, как в юности. Конечно, если бы она позволила себе поддаться подобным мыслям. Но ведьма-ворона обрезала свои кошмарные желтые патлы и носила волосы до плеч. Волосы Икки спадали до талии, когда она их распускала, и ей нравилось их мягкое прикосновение к плечам и рукам. Она надеялась на то, что из-за волос Каро сочла ее несколько тщеславной. Она хотела, чтобы у Каро создалось превратное впечатление о ней.

Пение на втором этаже прекратилось. Икка отдернула занавеску; под лестницей приютилась крохотная кухонька, и, пока она шарила по шкафам в поисках ячменного чая, Кай закрыл кран и проорал:

– Чего тебе надо, Сикл?

Икка, наливая воду в чайник, пробормотала, обращаясь больше к себе самой:

– Скажи, куда мне еще идти.

– А куда ты хочешь попасть?

– Мне все равно…

– Тогда все равно, куда и идти[21].

– Я хотела сказать: мне все равно, что ты там плетешь. Плевала я на твои идиотские шуточки. Сегодня мне не до них. И не только сегодня, но вообще всегда.

– Чай не трогай, – рявкнул Кай в ответ.

Икка не обратила на него внимания. Она заварила себе чашечку и, пробравшись под свисавшими с потолка корзинами со стеклянными сосудами и пучками трав, приблизилась к входу в аптеку. Выглянула в витрину, осмотрела вымощенную булыжниками улицу. Она покинула Юль ранним утром, чтобы добраться сюда, в деревушку Полт в Охраняемом Округе Поткот, который отделяла от Петры узкая, неровная полоса Страны Чудес. Она не могла переместиться через тьму на такое расстояние, и ей пришлось некоторое время пробираться по Лесу, чтобы сократить путь. Святых по дороге не попалось, и она обнаружила, что рада этому. Сегодня утром она чувствовала себя слишком уставшей для всяких ужасов. Она была слишком зла для того, чтобы сражаться как следует, и магии выделялось слишком много, она жгла, и эти ожоги вряд ли были полезны для ее внутренних органов, всяких нежных частей тела и тому подобного.

В Поткоте жили знахари и люди, занимавшиеся изготовлением всевозможных зелий и снадобий; здесь можно было подзаработать не только головами Святых, но и сбором целебных трав в Лесу. Так она и познакомилась с Каем Чеширом пару лет назад. С тех пор она по меньшей мере два раза в месяц находила для него в Стране Чудес какое-нибудь мерзкое растение и приносила, чтобы Чешир изготовил из него какой-нибудь мерзкий эликсир. Иногда они занимались сексом, а иногда просто болтали и ели или гонялись за магазинными воришками по улице и избивали их, а потом она снова уходила на несколько недель и возвращалась, чтобы взять заказ, или снова переспать с ним, или не спать – и так оно продолжалось по кругу. Икка часто говорила себе (совершенно нейтральным тоном), что Чешир – ее единственный друг.

И вот он спустился по лестнице, нарядный и свежевымытый, и она оглядела длинные руки и ноги, темно-оливковую кожу, кривую ухмылку и темные раскосые глаза, идеально подведенные тушью.

– Убирайся немедленно.

Икка продолжала стоять у окна, не обращая внимания на приказ; по ступеням сбежал какой-то взъерошенный светловолосый парень.

Кай подмигнул ему, и мальчишка улыбнулся в ответ; улыбка была милой, несмотря на несколько засосов на нижней челюсти и на шее. Но Икка все равно закатила глаза.

– До свидания[22], – произнесла Икка и ухмыльнулась, глядя на незнакомца; она именно это и хотела сказать, в буквальном смысле: «Иди с миром». Икка знала, что общение с Каем чаще всего приносит только головную боль.

Кай, видимо, догадался, о чем она думает, потому что, когда дверь за юношей закрылась, он повторил:

– Убирайся немедленно, Сикл.

Но он говорил не всерьез. Икка тоже его единственный друг. Не очень-то хорошими друзьями они были, это верно, но в языке не существовало слова для более точного описания их отношений.

– Он восхитителен. Ты просто одержим им, если судить по прискорбному состоянию его лица.

Шутка. Кай Чешир одержим только самим собой, и так было всегда.

Он считал себя выше других, обычных жителей Округа, потому что пользовался своими магическими способностями. Все прочие в деревне чувствовали себя в безопасности, влачили банальное существование, а он был особенным, и что? Ему все равно суждено было провести жизнь в страхе перед Лесом и умереть в этой деревне.

На какую жизнь когда-то рассчитывала Икка? Закончить Эмпатию первой в классе, а потом – что? Она так и не задумалась об этом всерьез, зная в глубине души, что без Страны Чудес ее ждет безопасное будущее и самая обычная смерть. Могила в той же глухой деревне, где появились на свет ее родители и где они погибли от соляной лихорадки после долгой монотонной жизни, которой она так страшилась, жизни на ферме, выращивания глицинии, того же самого беспросветного существования, которое вели предыдущие поколения и будут вести следующие.

Не будь Страны Чудес, Икка, возможно, занялась бы магией, но лишь для развлечения, как этот тщеславный мальчишка; она не горела бы, а тлела. И ей было бы не так больно. Каро и Текка были бы рядом. Они трое сходили бы с ума от скуки и из-за этого с каждым днем становились бы все более злобными… Так что, возможно, этому суждено было случиться рано или поздно. Может быть, они в конце концов совершили бы преступление, просто ради разнообразия. Может быть, это их судьба – очутиться в Стране Чудес.

Может быть, вместе с Теккой.

«Страна Чудес не примет нас».

«Вот как! И почему же это, Заика?»

«Тебе не нужно спрашивать, Каро, я-то знаю, в чем дело. Алиса понимает, что при виде нас троих Святые разбегутся в страхе; мы пошлем их на Пустоши, и они полетят вверх тормашками. Это будет очень просто, и Лес покраснеет от смущения».

Икка сделала большой глоток чая. Взгляд ее карих глаз был прикован к серому Свету, оживавшему за шторами.

– Вчера я встретила Кэресел Рэббит.

Кай, зажигавший спичку, поднял голову, и маленький огонек осветил лицо, сначала непонимающее, потом потрясенное; а потом у него на лице снова возникла ухмылка, и теперь каждый зуб был обведен тонкой полоской магии цвета лаванды. Спичка погасла, но мгновение спустя пальцы, державшие ее, исчезли – Кай растворился в воздухе так же неторопливо и лениво, как дым от погасшей спички. Спичка упала на пол. Со стороны казалось, что в лавке, кроме Икки, никого нет.

Она отпила еще чая. Итак, Кай был чужаком, аномалией, точно так же, как и она, одним из немногих людей в этой стране, кто пользовался магией, несмотря на то что колдовство причиняло боль. Икка считала, что именно поэтому она возвращалась сюда раз за разом. Возможно, это была привычка, общаться с теми, кто скучал в безопасности. Все остальные… что ж, они были остальными. Они не покидали насиженных мест; они всю жизнь готовы были провести в той же деревне, среди своей рутины, своих жалких развлечений, не боясь Святых, в ожидании очередных Бегов. Некоторые, накопив достаточно денег, переезжали в Петру – если были уверены в том, что смогут пересечь Страну Чудес. А потом продолжали жить на одном месте до самой смерти.

Икка думала, что из-за этой инертности населения род Ккуль должен считать себя везунчиками. Если бы жители Петры решили в один прекрасный день развеяться за пределами столицы, они вернулись бы, неся на себе груз душевных травм, полученных в Стране Чудес. Таких ужасов они не могли бы насмотреться даже в городе, где правила безумная королева, окруженная Двором Бармаглотов – то есть, фактически, преступников, которые расхаживали с видом знаменитостей. И тогда жизнь в городе остановилась бы; люди не смогли бы ни ходить на занятия, ни печь хлеб, ни строить чудесные дома, потому что у них просто тряслись бы руки.

Кай возник несколько секунд спустя под пучками шалфея, которые сушились в углу. Он появился беззвучно и не сразу, прозрачный воздух сначала помутнел, а потом из этого тумана выступила его фигура; одна рука с длинными пальцами была поднята и ощупывала листья.

– Кэресел Рэббит, ты говоришь? – пробормотал он равнодушно, потом снова растворился. – И как, вы повеселились с мисс Рэббит?

Последний вопрос прозвучал прямо в ухе Икки; она подняла голову и немного наклонила ее вправо; боковым зрением она видела блеск зубов Кая, но зубы исчезли, когда она попыталась найти глаза и встретить его взгляд.

– Она заявила, что выследила и убила того Святого, чья голова лежала у меня в мешке.

– Это судьба.

– Нет.

– Нет?

Икке показалось, что она видит уголок рта; но когда она присмотрелась, оказалось, что там ничего нет.

– Нет, ты в это не веришь. – Икка не могла точно знать, Судьба послала ей эту случайную встречу с Кэресел или нет, но, так или иначе, Судьбы не было в числе ее богов. – Ты говоришь это, чтобы меня взбесить.

– Тогда, возможно, это удача.

Икка вспомнила об украденных деньгах и в досаде подняла глаза к потолку. Потом высокомерно бросила:

– Я почти заставила ее внутренние органы схлопнуться и исчезнуть в ее собственной Тьме.

– Почти, – усмехнулся Кай ей в другое ухо.

Сначала ее немного нервировала эта особенность Кая. Она обнаружила, что, когда он делает это – избавляется от физического тела, – исчезают и его «темные точки», у него не остается ничего, кроме негромкого, назойливого голоса. Сейчас этот цирк просто развлекал ее.

– Почти…

– И она пригласила меня в Петру на Зимнее Чаепитие.

Икка поставила чашку на подоконник, пошарила в мешке и извлекла веер, который выпал из кармана Каро в переулке. Она раскрыла веер, продемонстрировала надпись, тянувшуюся вдоль края. 진심으로 초대합니다, «Будем рады Вас видеть». Заметила ботинки Кая рядом со своими сапогами, а потом и голову, склоненную над ее плечом.

– И еще здесь говорится, что я могу привести спутника. Чтобы полюбоваться тем, как Червонная Королева создает Святого для своих драгоценных Бегов. Высокая честь, знаешь ли.

Она догадалась, что Кай улыбается.

– А мне казалось, ты терпеть не можешь Петру.

– Да, я терпеть не могу Петру.

– И Кэресел Рэббит.

– Да, я терпеть не могу Кэресел Рэббит. Так что включи логическое мышление, будь добр.

– Ты собираешься ее убить.

Конечно, он сразу это понял. Просто вел себя как козел.

– Да. Собираюсь.

Улыбка Кая стала еще шире.

– О, Сикл. Зачем? Вы уже достаточно зла причинили друг другу, если то, что ты мне рассказывала, – правда.

Да, это была правда. Кай был единственным человеком, которому она рассказала все, от начала до конца. Не потому что он был для нее особенным мужчиной, не потому, что он этого заслуживал. Просто потому, что он спросил. Она никогда не делала тайны из своей ненависти и не собиралась. А Кай, в свою очередь, выслушал ее историю с таким же безразличием, с каким она относилась к нему. Ему нравились жестокие развлечения, как и ей. Ему нравилась смелость, а Икка была очень смелой в своей жестокости.

Может быть, если бы они жили в ином, лучшем мире, в котором не существовало бы ни магии, ни Святых, собственная порочность тяготила бы ее.

Но этот мир, эта жизнь были жестокими и порочными. Ее боги требовали, чтобы их чувствовали; Тьма была ее укрытием, Кровопролитие было мыслью, к которой она обращалась за утешением.

Икка была жестоким существом, созданным для насилия, и не очень часто, но иногда она становилась неразумной в своей ярости. Просто ей было плевать. Плевать на то, что у нее на самом деле не было причины причинять боль Кэресел, если не считать того факта, что она хотела причинить боль Кэресел. Ей было плевать на то, что у нее практически нет плана, что она действует, повинуясь импульсу. Ей просто нужно действовать, мать вашу.

– Итак, – произнес Кай. – Почему мы должны ехать в Петру?

– Потому что, – прошептала Икка, чувствуя, что это говорит не она, а некая более великая и могущественная версия Икки, – потому что я собираюсь заодно убить и Червонную Королеву.

После этого она наконец взглянула на Кая, блестя глазами, очень довольная собой, ожидая увидеть панический ужас. Он решит, что она сумасшедшая, редкостное, по-настоящему безрассудное существо.

Кай со скучающим видом закатил глаза.

– Милостивые боги, Икка, ты опять за свое?

Глава пятнадцатая

Год 0090, Летний Сезон

В живых остается 1094 Святых

Тело Кэресел обмякло. Икка смотрела на ворону, сидевшую на ветке соседнего дерева. Птица на мгновение как будто одеревенела, потом взглянула Икке прямо в глаза. Икка улыбнулась. Каро открыла клюв, пытаясь улыбнуться в ответ, потом расправила черные крылья и полетела на север.

Икка смотрела вслед подруге, чувствуя гордость за нее. Каро сейчас летала намного увереннее и намного лучше владела своей магией, чем в тот день, когда они пересекли границу Страны Чудес. Икка заметила такой же прогресс и у себя. Они, две молодые ведьмы, черпали силы в странной атмосфере Леса, и иногда это кружило им голову. Но они считали, что имеют право на высокую самооценку. Они провели год в Стране Чудес и сумели выжить. Они семь раз вступали в схватку со Святыми и семь раз одерживали победу.

Сегодня им предстояло убить последнего. После этого они собирались поделить головы на двоих и покинуть Страну Чудес. Вместе, конечно; это даже не обсуждалось. Они придут в Лабиринт Петры рука об руку, нагруженные головами, и Белая Королева снимет ауру смерти с их душ. Возможно, они купят квартиру в столице. Светлую, с большими окнами и лакированными деревянными полами. Вообще-то Икке не по душе были подобные излишества, но Каро нравилась роскошь, и поэтому Икка не возражала. Они найдут себе какую-нибудь скучную работу, будут возвращаться по вечерам домой, будут пьяными от счастья до конца своих дней. И никогда не вернутся в Страну Чудес. Да, они уже все спланировали. Они были еще так молоды. У них впереди была целая жизнь, и они намерены были прожить ее вместе.

Тело Каро содрогнулось, потом вытянулось. Она вернулась. Икка склонилась над ней, чтобы проверить, все ли в порядке, хотела расстегнуть плащ, но Каро расхохоталась, схватила ее и привлекла к себе. Икка вырвалась и рявкнула:

– Где Святая, Кролик?

И Кролик промурлыкала:

– Дрыхнет на дереве в паре сотен шагов к северу, дорогая Алиса; в Стране Чудес все отлично.

Может быть, так оно и было – для них, во всяком случае… Икка была уверена в том, что каких-то других злополучных Бармаглотов поедали где-то в Лесу, пока они с Каро отдыхали под кустом… Но, поскольку они отдыхали под кустом, дорогой читатель, значит, у них действительно все было отлично. Они едва не замерзли насмерть прошлой зимой и несколько раз едва не попались Святым; они лежали по ночам, охваченные страхом – о, таким невыносимым страхом, что казались себе лишь одеждой, которую носит этот страх. Но жизнь не была совсем уж беспросветной. В конце концов, все это время они были вместе.

Наступила ночь; теперь они знали, что, прежде чем атаковать Святого, следует дождаться захода солнца. Потому что Каро, вселявшаяся в птиц, была осколком Тьмы, а Икка… хм. Икка была Тьмой.

Она прекрасно видела Святую, примостившуюся на ветке.

Взошла луна; чудовищное тело отбрасывало длинную тень на ствол дерева. Для того чтобы чары Икки подействовали, ей нужно было подойти ближе, поэтому Святая даже во сне почуяла запах людей и очнулась, рыча и хлюпая слюной. Но это не имело значения: на ресницах ведьмы уже выступила магия, она уже ощущала боль и улыбалась.

Икка взмахнула руками и принялась опутывать Святую ее собственной тенью. А потом фигура Каро, стоявшая рядом, вспыхнула голубым светом, и в кроне дерева захлопали крыльями птицы. Пока вороны рвали Святую на части, Икка думала об их будущей квартире, о горячем чае по утрам и горячих ваннах по вечерам, о чтении книг в кровати и дыхании Каро, которая будет лежать рядом, сплетя ноги с ее ногами.

Но они не знали одной вещи об этой Святой, точнее, о сестре этой Святой.

Тосан Траляля спала на деревьях. Тэсан Труляля спала в земле.

И вот теперь зубы Тэсан сомкнулись на щиколотке Икки.

Каро мгновенно протянула руку, чтобы удержать подругу, но Икка уже рухнула ничком на землю, и ее волокли прочь от Каро. Тэсан выкопалась из земли и бежала в чащу.

Икка тянула руки к Каро, визжала, давилась прошлогодними листьями, царапала ногтями тени; корни и камни Леса терзали ее тело. Она не знала, где находится. Они двигались так быстро, что Каро тоже не могла понять, где они находятся.

Она чувствовала прикосновение черной магии Святой. Ядовитая жидкость выступала из коренных зубов монстра и попадала в раны на щиколотке жертвы; слышался треск и вонь горящей плоти. Икка не могла думать ни о чем, кроме этой боли, она даже не поняла, что молится, до тех пор, пока молитва не подействовала. До тех пор, пока они не очутились в особенно густой тени дерева. Икка упала в эту тень, как камень в колодец, увлекая за собой Святую.

Но, поскольку она обезумела от боли и страха, у нее не было конкретной цели, места назначения. А магия без цели была жгучим, взрывоопасным веществом, и Икка застряла в этой пустоте, где не существовало ничего. В пустоте Тьмы. Она оказалась в ловушке вместе со Святой.

Во время падения чудовище разжало зубы. Но Икка ослепла. Спотыкаясь, она брела сквозь непроницаемую тьму и пыталась на ощупь найти какой-нибудь шов, щель, сквозь которую можно было бы просочиться и ускользнуть в реальный мир.

Обычно во Тьме царила мертвая тишина, как бы сильно Икка ни топала, как бы шумно ни дышала, как бы громко ни кричала.

Но не сейчас. Икка слышала, как клацают по земле когти Святой, которая искала ее; слышала, как капает из ее пасти черная магия; звуки порождали эхо, словно ведьма и чудовище находились в пустой часовне. Тварь найдет ее по запаху, поняла Икка. Ее страх слишком силен, Святая прекрасно чуяла ее.

Икка не знала, сколько времени прошло, прежде чем Святая выследила ее и сцапала. Она чувствовала хватку врага, но по-прежнему не видела его.

– Тебе ни за что не выбраться отсюда без меня, – прохрипела Икка, зная, что тварь не поймет ее, а если и поймет, то не обратит внимания на ее слова. Святой было все равно, что произойдет дальше, потому что перед ней была еда.

Молодая ведьма ничего не соображала от боли, которую причиняла ей собственная магия, особенно мощная здесь, во Тьме; она даже не почувствовала, как Святая разжала ей зубы и заставила открыть рот. Эта гадина хотела сначала сожрать ее язык, а может быть, миндалины. Святые были наделены определенной индивидуальностью. У них имелись специфические привычки. Специфические предпочтения. Они с Каро уже усвоили это.

И в тот самый миг, когда Икка подумала о Каро, ей удалось нащупать границу Тьмы. Она протянула дрожащую руку, и внезапно они со Святой выкатились из пустоты в Лес и распластались на траве.

А потом появилась Кэресел.

Птицы обрушились на них с неба: вероятно, пока Икка бродила во Тьме, они успели прочесать весь Лес. Икка не знала, где находится, и когда Святая заверещала и защелкала зубами, пытаясь достать птиц, которые клевали ее плоть, Икку охватил священный ужас перед Каро. Магия Каро была подобна эпидемии. Ведьма-ворона могла заставить птиц заразить целую стаю своим влиянием; и поэтому, находясь в теле вороны, она способна была лететь сколь угодно далеко. До сих пор они с Иккой не нашли предела расстоянию, которое она могла преодолеть.

Это было неслыханное могущество. Оно причиняло неслыханную боль. Каро обнаружила Икку рядом с разорванной в клочья Святой, а Икка обнаружила, что Каро, стоя над ней, трясется под действием магии, струившейся по щекам. Каро с трудом произнесла несколько слов.

– Алиса? Ты жива?

Действительно, Икка лежала совершенно неподвижно. Какое-то время она не могла говорить; она еще не избавилась от страха. Каро легла на землю рядом с ней, между нею и Святой.

Наконец Икка заговорила. Она чувствовала себя беспомощной маленькой девочкой.

– Я не хочу больше жить в Стране Чудес, Кролик.

Она нащупала плащ Каро, вцепилась в него, прижалась к Каро. Потом она возненавидит себя за это отчаяние, несмотря на то что Каро не стала смеяться, издеваться, обняла подругу, прижалась щекой к ее щеке. Всхлипывая, Икка кожей чувствовала жар магии Каро.

– Я не хочу больше здесь оставаться.

И Каро ответила:

– Мы свободны, Алиса. Все хорошо. Завтра мы уйдем отсюда.

Икка тоже в это верила. Ведь у них теперь было нужное количество голов Святых, и даже больше – девять на двоих. Они выжили в Стране Чудес. Их ждало счастливое будущее.

Вернувшись в лагерь, они обнаружили, что их ограбили. Они закопали свои семь голов. Остались только две – возможно, потому, что они были спрятаны рядом с костром, и для того, чтобы их откопать, нужно было рыться в золе. Таким образом, у них имелось всего четыре головы Святых, включая головы Траляля и Труляля, которые они несли на поясе, у правого бедра. Икка рухнула на колени перед ямами. На фоне розовеющего утреннего неба метались птицы и вопль Кэресел. Они разорвут на куски любого Бармаглота, который решил, что нашел легкий способ вырваться на свободу, думала Икка. Но почему-то она была уверена в том, что вороны никого не найдут. Это вполне могли быть одичавшие собаки.

Икка попыталась отогнать эту мысль.

Следующую ночь они провели в молчании. Они слушали собственное дыхание, отупев от шока, будучи не в состоянии говорить, не в состоянии прикасаться друг к другу, потому что это было бы признанием: «О боги, дорогая, дорогая моя, мне кажется, я больше не могу».

Но наутро они проснулись точно так же, как и всегда: в объятиях друг друга. Каро прижималась к спине Икки, и Икка чувствовала биение сердца подруги – как будто бы учащенное? Или это сердце самой Икки так бешено колотилось? Дурная мысль вцепилась в нее, заползла под кожу. Мысль поднялась у нее из горла и застряла в зубах. Икка сказала себе, что не выпустит ее на свободу.

Хотя, на самом деле, эту мысль она уже озвучивала в разговоре с Каро. И Каро согласилась с ней, не на словах, но движением руки, сжимавшей нож. Блеск окровавленного клинка говорил то же самое.

«Нам нужно выбраться отсюда, Кролик».

«Это все, что нам нужно».

Глава шестнадцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1002 Святых

Каю Чеширу не хотелось участвовать в покушении на Червонную Королеву, поскольку Каю не особенно хотелось умирать.

Об этом он и сообщил Икке и молчал, пока она смеялась ему в лицо. Это был поистине необычный звук. Как будто она пыталась разбить стекло своим смехом. Но Кай слушал ее, не перебивая, потому что Икка редко смеялась искренне. Сообразив, что он получает удовольствие от этой ситуации, она смолкла.

– Ты все время повторяешь, что прикончишь королеву, – произнес Кай, слабо помахав потенциальному покупателю, заглянувшему в аптеку.

«Дайте мне минуточку, пожалуйста. Эта ведьма пытается меня убить». Его слегка встревожил тот факт, что Икка говорила о своем намерении, глядя ему в глаза, а не в потолок. Кроме того, ее голос был жестким и уверенным, а не задумчивым и горьким, как обычно. Они часто болтали о покушении на Хэтти Новембер Ккуль после секса. Кай не принимал это всерьез.

– Я не повторяю это все время.

– Мы это уже сто раз обсуждали, Сикл.

Икка фыркнула.

– Отлично. Тогда я затыкаюсь, и мы больше не будем это обсуждать.

Она сказала так только потому, что знала: на самом деле Кай не хочет, чтобы она заткнулась, и хочет это обсудить.

– «Если я когда-нибудь увижу, как она сделает хоть шаг за Стену, – процитировал Кай, откинув голову назад и глядя на люстру, чтобы передразнить Икку более правдоподобно, – если я увижу, как Хэтти Новембер Ккуль сделает хоть один шаг за пределы Петры, я оторву ей голову, я напомню ей о мире, от которого она прячется за Стенами, одновременно питаясь его злом, как вишнями с ветки…»

– Я, – процедила Икка, и Кай, выпрямившись, увидел, что взгляд ее прекрасных темных глаз устремлен прямо на него, – никогда не выражаюсь так поэтично.

Кай расплылся в улыбке. Да, она была права.

– Кроме того, эта трусиха все равно никогда не покинет Петру.

– Это доказывает только одно: она разумнее тебя, Сикл.

– На свете не существует человека, который был бы разумнее меня.

– Ха!

Но глаза Икки вспыхнули, и она заговорила тише; а когда Икка говорила тихо, она была спокойна, и это спокойствие было смертоносным.

– Ты ведь знаешь, что она убила Делкорту Октобер Ккуль?

Руки Кая покрылись гусиной кожей. Он наслаждался этим ощущением.

– Вот как? Я не в курсе.

– Хватит придуриваться.

Кай небрежно махнул рукой. Не потому, что ему был неинтересен этот разговор; о нет, его всегда интересовала Иккадора Алиса Сикл. Но потому, что этот жест заставил ее побагроветь, а ему нравилось ее дразнить.

– Да, да, это был самый настоящий скандал. Они обнаружили Червонную Принцессу на верхней ступеньке какой-то лестницы…

– Она смотрела на тело матери, лежащее на полу несколькими этажами ниже…

– Я уже жалею о том, что рассказал тебе эту историю, – солгал Кай.

Икка находилась в Стране Чудес, когда это произошло. Новость достигла Округа, в котором жил Кай, лишь через несколько месяцев после гибели Делкорты. Хэтти Новембер признали невиновной в матереубийстве, и она была коронована под именем Червонной Королевы.

– Кстати, когда я рассказывал, ты вообще слушала или нет? Доказано, что у нее нет ауры смерти, она добровольно вошла в Лабиринт, чтобы подтвердить это. Она – единственный человек, который вышел оттуда живым. – Он протянул руку и слегка постучал Икку пальцем по лбу. – Глупышка. Видишь? Наша королева – всего лишь милая безобидная девушка.

Ни одно утверждение не могло быть дальше от истины. Лицо Икки стало еще на несколько оттенков темнее.

– Святые Лабиринта сожрали бы ее заживо, если бы она убила Делкорту, – продолжал Кай. – Их же привлекает аура смерти. Она даже не успела бы оторвать кому-нибудь из них голову, чтобы избавиться от ауры.

Когда Чешир собрался снова постучать Икку по лбу, она с силой ударила его по руке.

– А теперь она превратила этот поганый Лабиринт в свой личный зоопарк. Я слышала, что она постоянно шляется туда-сюда.

Кай зевнул.

– И что?

– И то! – в негодовании воскликнула Икка. – Теперь люди думают, что она Верховная Жрица, величайшая чародейка нашего времени, а в действительности…

– А тебе-то какое дело, Икка, убила она свою мамашу или нет? Ой… ты что, была фанаткой Белой Королевы?

– Ха! Мне есть до этого дело, и я не понимаю, почему никто, кроме меня, не видит проблемы! Мне есть дело потому, что она ушла от наказания, одурачила всех, у нее наверняка есть какой-то иммунитет к ауре смерти. Так не должно быть. Убийца не должна сидеть на троне. Она должна…

– Отправиться в изгнание в Страну Чудес?

– Да.

– Потому что она-то действительно этого заслуживает?

– Она…

Икка прикусила язык; Кай улыбался, как объевшийся кот.

Но, взглянув ей в глаза, он сообразил, что сегодня перестарался. Икка развернулась на каблуках и пошла к выходу.

Кай облокотился на прилавок и небрежно произнес, нарочно не глядя ей вслед:

– О, Сикл. Мы каждый раз говорим о Хэтти Новембер, но сегодня ты разошлась не на шутку. Что произошло?

Его речь возымела желаемый эффект. Икка остановилась, взявшись за ручку двери.

– Ты на что-то намекаешь. Давай, говори.

Кай продолжал ухмыляться, но выражение его лица смягчилось. Он не испытывал к ней никакого сочувствия, просто надеялся вытянуть из нее еще кое-что.

– Все дело в Кэресел Рэббит.

– Ничего подобного.

– Так почему сейчас? Что изменилось, кроме того, что вы встретились?

Лицо Икки не выражало ничего, хотя Каю показалось, что она на мгновение ушла, спряталась под черной массой волос, чтобы поразмыслить о каких-то темных вещах. Это было мимолетное изменение, но он его заметил.

– Дело не в ней. – Она отвернулась, рассеянно поднесла руку к лицу, к несчастным болячкам, которые она все время ковыряла, потом уронила руку. Стиснула ее в кулак. – Просто… она напомнила мне кое о чем.

Поскольку она не смотрела ему в лицо, Кай снова позволил себе улыбнуться.

– И о чем же? – Он подошел, наклонился к Икке, уперся ладонью в деревянную стену рядом с ее головой, заглянул ей в лицо, чтобы разгадать его выражение, приготовился услышать новую главу жуткой истории под названием «Иккадора Алиса Сикл». – Ну же, Сикл, дорогая. Ты можешь рассказать мне все, абсолютно все.

У них не было будущего. По правде говоря, проблема сводилась к следующему: у Кая не было никакого желания посещать Страну Чудес, а Икка не в состоянии была обойтись без нее. Он слышал, что всех изгнанников настигает подобное безумие; ведьмы и колдуны пьянели от могущества, которое находили в Лесу, пока ползали по кустам, спасаясь от смерти. Наблюдение за этим безумием вблизи приносило ему такие острые ощущения, каких он не мог найти больше нигде, ни в своей маленькой деревне, ни в этом скучном Округе, ни в других девушках и юношах, с которыми проводил ночи. Так что, возможно, Кай действительно думал об Икке, когда ее не было рядом. Он не гадал, где она находится, не размышлял о том, вспоминает ли она о нем, грозит ли ей опасность, убил ли ее, наконец, какой-нибудь Святой, обглодал ли ее кости, – но все-таки думал о ней.

А потом Икка произнесла своим негромким, но колючим, словно шиповник, голосом:

– Когда я увидела ее… Она напомнила мне о том, что виновата именно Червонная Королева.

– Виновата в чем?

– В смерти Текки, – злобно буркнула она.

Каю очень понравился этот ответ. Но он продолжал допытываться:

– Как это? Разве ту Святую упустила не Белая Королева?

– Делкорта мертва. – Если бы взглядом можно было убить, Кай тоже сейчас был бы мертв. – Хэтти жива.

– Ах да. Что ж, в этом есть доля истины.

Боги, неужели она не слышит себя? Она явно не соображает, что делает. Поступками Иккадоры управляла ярость. Но Кай не возражал. Напротив, если бы она была более осторожна и разумна, она бы все испортила. Она нравилась ему именно такой. Безумной.

– Хэтти заслуживает не одну ауру смерти. Если бы на ее месте был другой человек, по дворцу уже носились бы толпы Святых.

– Не знал, что ты настолько гуманна.

– Мне плевать на остальных, – прорычала Икка.

Она развернулась и оттолкнула его прочь. А когда ей показалось, что этого недостаточно, она хотела толкнуть его снова, но Кай призвал на помощь свою магию и расплылся в воздухе. Превратившись в облако тумана, наделенное сознанием, он поднялся к потолку и принялся наблюдать за Иккой, которая осталась одна в лавке. Она провела белой рукой по лицу – он заметил, что она недавно ковыряла свои болячки, но это не могло испортить ее красоту, – и произнесла, тише, но с горечью:

– Тебе никогда не понять, что мы трое значили друг для друга.

Он снова материализовался за прилавком, и пальцы – когда у него появились пальцы – принялись пересчитывать мелочь.

– Хм, ну… да, – медленно ответил он. У него плохо получалось изображать сочувствие. – Так что? Зачем я тебе понадобился? Ты не можешь убить ее без посторонней помощи?

Оба знали ответ – «нет», потому что никто не мог убить такую могущественную ведьму, как Хэтти Новембер Ккуль, без посторонней помощи, и даже с посторонней помощью, но Икка все равно сердито нахмурилась.

А потом она подняла взгляд и посмотрела Каю в лицо, и по спине у него пробежал холодок.

– Мне понадобится розовый эликсир, – произнесла Икка, разглядывая его. В следующую секунду он наскучил ей, и она задумалась о другом.

– Зачем, дорогуша? Ты собираешься превратить королеву в розовый сад?

Кай снова зевнул, размышляя об этой просьбе. Намерения Икки были очевидны: с помощью цветочного эликсира можно было вырастить цветы везде. Где угодно. На земле, на камне… во внутренних органах. Если подлить эликсир в питье Хэтти, ей придет конец, но почему не воспользоваться своими природными способностями?

– Что – думаешь, ты недостаточно сильна? Что тебе с ней не справиться?

– Я тебя умоляю, – фыркнула она.

Кай ухмыльнулся. Разумеется, не справиться.

– И почему именно розовый эликсир? Мне кажется, мои сиреневые эликсиры намного лучше, а может быть, взять лилии… О! – Он почти содрогнулся, правда. – Белая роза, символ Белой Королевы. О, Иккадора, это просто…

– Я знаю, что она устраивает целое шоу со Святыми каждый раз во время Зимнего Чаепития. И я, в свою очередь, собираюсь устроить так, что одно из ее чудовищ проглотит ее прямо на глазах у придворных. Бега Святых в этом году не состоятся, потому что у нее лопнет брюхо, а потом ее главный боевой монстр сожрет ее живьем.

– Погоди-ка, ты что, собираешься испортить нам праздник?

Икка закатила глаза.

– Ну тогда ответь мне на такой вопрос. Ты планируешь после убийства захватить власть? Хочешь получить корону?

– Нет.

– Нет?

– Мне насрать на корону.

– Тебе насрать на корону, – повторил Кай. – Ну-ну…

– Говори уже, ты, невыносимый…

– Я просто подумал, что ты не против могущества, которое дает корона.

– Ха! Какое могущество? Мне придется управлять государством. Мне придется разговаривать с людьми. Даже если я ничего не буду делать, буду просто сидеть и ждать, пока в стране все развалится, мне придется потратить на это свое драгоценное время.

Икка махнула рукой, словно желая прихлопнуть эту идею, как муху.

– Какое могущество? – повторила она, обращаясь к себе самой, глядя на собственные пальцы. – Я уже обладаю могуществом… Все, что мне нужно, уже здесь…

Кай наблюдал за ней, завороженный ее действиями, всеми ее странными поступками. Неужели она действительно делает это не из-за Кэресел Рэббит, а ради погибшей молодой ведьмы, ради мести? Возможно, возможно… а возможно, и нет, подумал он, следя за рукой Икки, прочертившей дугу в воздухе.

И пришел к выводу: она делала это ради одного человека, и этим человеком был не кто иной, как Иккадора Алиса Сикл.

В конце концов, она была бессердечной молодой женщиной. Он был уверен в том, что она не способна на любовь, не способна думать о ком-то, кроме себя.

И еще Кай подумал – он обдумал это очень тщательно, чтобы не пропустить ни одной детали будущего, которое, как он считал, расстилалось перед Сикл, – что, если ей действительно удастся убить королеву, это будет всего лишь первым шагом. Начав, Икка не сможет остановиться; она одержима собственной магией, одержима идеей стать сильнее. Очередное безумие, вызванное пребыванием в Стране Чудес. А может быть, наоборот, просветление. Сейчас боль уже ничего не значила для нее; единственным пределом могуществу была смерть. Насколько близко к этой черте подойдет Икка, когда поверит в то, что сможет стать величайшей ведьмой в истории?

Возможно, она все-таки захватит престол.

Возможно, она будет той, кто покончит со Святыми.

А возможно, Хэтти Новембер Ккуль просто убьет ее, не моргнув глазом.

Это тоже будет любопытное зрелище, хотя, безусловно, не такое захватывающее, как убийство королевы Иккадорой.

Кай не против был посмотреть на это.

Он лениво произнес:

– Конечно, Сикл. Я продам тебе розовый эликсир, как продал бы любому другому платежеспособному покупателю. Но какого дьявола я должен ехать с тобой в Петру?

– Ты никогда не забирался так далеко от дома. Боишься?

Он был бы идиотом, если бы не боялся. Он выходил за Стены своего Округа только для того, чтобы собрать нужные травы; он, конечно, мог мгновенно дематериализоваться в случае опасности, но очень не любил рисковать. Однако сейчас Икка просто дразнила его. У нее было что-то на уме. Кай ждал, молча ухмыляясь.

Икка взглянула на свои сапоги и равнодушно произнесла:

– Поездка со мной на Чаепитие в качестве моего кавалера – это плата за эликсир.

– Ха-ха!

Икка тоже рассмеялась. На сей раз смех был фальшивым, но Кай не возражал.

– Прошу тебя, Чешир, – фыркнула ведьма. – Я же знаю, что ты не сможешь такое пропустить.

Кай улыбнулся и сказал:

– Как приятно, когда кто-то читает в твоей душе.

И подумал при этом: «Сучке нужен козел отпущения».

– А что случилось с твоими деньгами? Разве ты не с охоты? Когда ты успела истратить вознаграждение?

Она проигнорировала вопрос.

– И еще одно.

– Да, дорогая?

– С тебя парадное платье.

* * *

Хэтти пришла в себя. Обе ее руки дремали на письменном столе; она оторвала от них нос и вдохнула запах чернил и старинных книг.

«Я бодрствую, – подумала она, наслаждаясь ясным, отрывистым звучанием этих слов в мозгу, несмотря на усталость, от которой опускались веки. – Иногда так странно бодрствовать».

Как в тумане, еще не очнувшись окончательно, она принялась шарить в юбках, нашла карманные часы, взглянула на них, но, защелкнув серебряную крышку, тут же забыла, который час. В любом случае Ночь давно наступила. Хэтти чувствовала это, чувствовала, как божество давит на окна кабинета, хотя она, Хэтти, поклонялась другому богу, не Ей.

Она неуклюже поднялась с кресла, по пути к двери споткнулась о стопку книг и, спускаясь по винтовой лестнице, вынуждена была опереться рукой о белую каменную стену, во мраке казавшуюся темно-синей. Беззвучно ступая босыми ногами по коврам, она прошла вдоль восточного крыла к лестнице, ведущей в темницу. Она знала, что вход стерегут солдаты. Прежде чем сделать последний поворот, Хэтти остановилась и зевнула, и магия, которая текла у нее из носа, попала на верхнюю губу и в рот. Она провела языком по губам и сглотнула.

Светящееся алое заклинание образовало тонкие нити между кончиками ее растопыренных пальцев. Магия осветила огромную картину высотой от пола до потолка – пейзаж, изображавший пустошь под полуденным солнцем. Хэтти не нравилась эта картина, точнее, она была равнодушна к пейзажам. Хэтти предпочитала все эксцентричное, хотя не считала себя эксцентричной личностью, в отличие от Кэресел Рэббит.

Хэтти Новембер Ккуль прежде всего считала себя могущественной.

Она закрыла глаза.

Она нащупала дыхание стражников, стоявших за углом, и использовала его для того, чтобы определить, где они находятся. Мысленно обрисовала их силуэты, потом нашла глаза.

В следующий миг Хэтти увидела пустой коридор. Картина была очень странной, потому что она смотрела на нее четырьмя глазами. Ее руки зашевелились, и она зациклила изображение, которое видели стражники.

Хэтти моргнула, вернулась в свое тело и обнаружила, что глаза залиты красной жидкостью. Поворачивая за угол, она вытащила носовой платок. Стражники не видели, как она вытирает магию с ресниц и носа. Нос она вытирала небрежно, она давно поняла, что в этом нет смысла: магия тут же выступала снова. Воины ничего не видели, кроме пустого коридора, на который пялились всю ночь напролет. Хэтти в свое время обнаружила, что пришивать ощущение к какому-то моменту времени легче, если картина или звук являются привычными для человека; но она признавалась себе в том, что заставить эмоцию застыть на месте несколько труднее. Все дело было в этих химических веществах в мозгу, они все время перемещались; люди такие непостоянные, они меняются каждую секунду. Во всяком случае, у Ккулей всегда лучше получалось работать с плотью, нежели с чувствами.

Это было одной из причин, по которым ей нравилась Кэресел. Ведьма-ворона совершала эксцентричные поступки, но мысли ее были не слишком эксцентричны; Хэтти чувствовала, что в мозгу у Каро имелись определенные участки, которые прочно «застряли на месте» – нет, они были как будто приплавлены. Любовь к себе самой, забота о себе и своем счастье. Хэтти считала, что это невероятно. Нелегко было сохранять такие качества после Страны Чудес.

А что касается ненависти Кэресел к Иккадоре Алисе Сикл – Хэтти знала, что здесь все не так просто.

Хэтти спускалась в темницу, вниз, вниз, навстречу темноте.

Она просто не могла ждать – ей необходимо было увидеть их. Она всегда так радовалась предстоящему Зимнему Чаепитию, хотя по ее лицу нельзя было догадаться об этом. Она много думала об этом событии. В мыслях она была совсем не такой бесстрастной, какой казалась со стороны.

Зимнее Чаепитие означало, что она могла предаваться своему излюбленному занятию. К сожалению, ей приходилось превращать его в спектакль, она обязана была демонстрировать свое могущество перед Дворами. Она предпочла бы заниматься любимым делом в одиночестве. Она с радостью закрылась бы в камере и сшивала Святых прямо там, подальше от любопытных взглядов всех этих людей. И ей не приходилось бы каждый год портить новый ханбок. В темницу она могла бы надеть простое платье.

Но народ любит нарядных королев, народу не нужны королевы в простых платьях.

Хэтти шла по коридору тюрьмы, касаясь босыми ногами холодного камня, временно лишая зрения тюремщиков и заключенных. Они услышат ее шаги, может быть, ее дыхание или шорох, который издавали капли магии, капавшие с ее подбородка, но они ее не увидят, она была в этом уверена.

Белую Королеву это всегда забавляло: многие считали, что дворец населен призраками, хотя это была всего лишь ее дочь, которая не желала, чтобы люди беспокоили ее, пока она занимается своими делами. Jageun yuryeong, так мать называла юную Хэтти, «маленький призрак». Хэтти устремляла на Делкорту равнодушный, пристальный взгляд, а королева делала изящный жест рукой и добавляла: «Ну же, иди, серьезное дитя. Продолжай изображать привидение».

Она помнила это так четко, как будто это было вчера.

Хэтти очень сильно скучала по Делкорте. В это время года, с приближением Чаепития, она чаще думала о матери. В середине зимы Белая Королева приказывала поймать Святого и заставляла его есть со своей руки на глазах у придворных, прежде чем выпустить его в Лабиринт, чтобы укрепить уверенность народа в своем монархе.

Вообще-то Хэтти знала, что эта уверенность весьма напоминала страх, но таков уж был мир, в котором они жили, – мир, в котором Святые захватили Страну Чудес. Вероятно, знание того, что на троне сидит существо пострашнее Святых, приносило людям утешение.

Хэтти прошла по извилистым коридорам и добралась до самой последней камеры. Опустилась на колени у толстой железной двери. Потом наклонилась вперед, прижалась щекой к ледяной каменной плите и, не обращая внимания на капавшую из носа магию, заглянула в щель между дверью и полом. Святые уже приближались, почуяв ее запах.

Краешек черного глаза. Кончики пальцев, пытающиеся пробраться под дверь. Из-под ногтей уже сочится магия. Губы, потом зубы, а потом язык – один из Святых разинул пасть. Гнилостное дыхание обдало лицо Хэтти, пошевелило волосы на виске.

– Здравствуй, – прошептала Хэтти.

Она сидела на полу, согнувшись пополам, вцепившись ногтями в трещины на каменном полу. Она склонилась перед ними, и в этом было что-то от священного таинства. Что ж, вполне справедливо. Святые, сидевшие в клетке в нескольких дюймах от Хэтти, жаждавшие растерзать ее и проглотить, являлись почти богами. Они были настолько близки к Божественному, насколько это вообще возможно для человека.

– Все будет хорошо, – тихо пообещала Хэтти. – Вам понравится быть одним существом. Больше, чем быть двумя.

Глава семнадцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1001 Святой

Шагая через Рощу Петры под розово-золотым вечерним небом, Каро без конца повторяла про себя: «Клянусь богами, клянусь богами, мисс Рэббит. Вы такая эффектная ведьма, особенно сегодня вечером».

Она вошла в ворота дворца вместе с другими придворными и двинулась по дорожке, вымощенной белым камнем; дорожка вилась среди деревьев, но стволы поднимались не из земли, а из воды. Плавающие фонарики беззвучно качались на поверхности, масляные лампы[23] были расписаны рунами, приносившими удачу и защищавшими от зла. Жирные черные штрихи на красной бумаге напоминали швы.

Каро поднялась в вестибюль дворца, но не пошла за толпой придворных, направлявшихся к стеклянной чайной комнате, окна которой выходили на пруд. Вместо этого она вошла в другой коридор, свернула налево, направо и наконец остановилась перед стражниками, охранявшими покои Червонной Королевы.

– Что? – обратилась Каро к солдатам, Чхон-Хо и Аарнику, которых она знала и которые знали ее. – Я? Угроза безопасности ее величества? Прошу, о, пропустите же меня! Как вы можете подозревать меня в дурных намерениях, когда я так восхитительно выгляжу!

Аарник слабо улыбнулся; Чхон-Хо закатил глаза под шлемом и произнес:

– Мисс Рэббит. Вижу, вы сегодня в хорошем настроении.

– Верно[24], оппа[25].

Он всегда был таким корректным. Каро пригладила шелковую юбку ханбока и усмехнулась собственным мыслям.

Каро, конечно, обожала демонстрировать татуировки с птицами, но все равно не могла не восхищаться своей синей блузкой и чхимой – юбкой потрясающего бледно-розового цвета, которая была завязана поясом выше талии и спадала до самого пола, прикрывая вышитые туфли на толстых каблуках. Края рукавов были обшиты зеленой, как листья салата, тканью, и плотная шелковая лента, завязанная в виде галстука, была того же цвета. Она была такой чертовски разноцветной, словно колонна, увитая лентами пастельных оттенков. Каро считала, что эти цвета смягчают ее облик. Ей нравилось казаться людям мягкой – на первый взгляд. Но когда человек давал себе труд присмотреться немного, он видел неестественно желтые волосы с черными корнями, жестокие черные глаза, которые впивались в лицо собеседника, татуировки в виде птиц, прикрытые серебряными кольцами. А под птицами – струпья, незаживающие ранки на костяшках пальцев, из которых в случае необходимости появлялись птичьи когти.

– Надеюсь, вы не очень сильно будете скучать по мне после того, как мы с Хэтти уедем на Бега Святых, – сказала Кэресел, взбивая юбки. – Я знаю, что вы рыдаете всякий раз, когда я отправляюсь в Страну Чудес, но я скоро вернусь.

Чхон-Хо кашлянул. Аарник вежливо осведомился:

– Значит, вы уезжаете с ее величеством завтра утром?

– Да, завтра утром.

– В каком Округе будет первая остановка? Где вы выросли, напомните?

Каро вдруг наскучил этот разговор.

– Вам что, весь маршрут повторить наизусть? Онни Хэтти еще не готова? – Она уставилась за плечо Аарника.

– Вы можете спросить у нее сами, – произнес Аарник.

Кэресел Рэббит имела право свободно передвигаться по дворцу; в конце концов, она была любимым Бармаглотом Червонной Королевы.

– О, но неужели вы так легко меня пропустите? А что, если я причиню ей вред? – воскликнула Каро и разразилась визгливым смехом.

Стражники не улыбнулись. Они обменялись многозначительными взглядами, к которым Каро уже привыкла: «Что смешного?» И Каро, проходя мимо них, мысленно ответила: «Например, то, что вы оба торчите здесь для мебели».

Каро даже при желании не смогла бы причинить вреда Хэтти.

Она сбросила туфли и направилась к спальне, расположенной в конце крыла.

Червонная Королева в полной тишине сидела перед туалетным столиком.

Она была облачена в ханбок с темно-красными рукавами и черной юбкой, ее маленькие ручки были аккуратно сложены на коленях. Очевидно, она была погружена в свои мысли, и молчание, окружавшее ее, не было обычной тишиной – только не с Хэтти. Это была та тишина, от которой воздух кажется вязким, которая проникает в человека, пронизывает его, тишина пустой церкви.

Но длинные, пышные каштановые волосы королевы были убраны в традиционном стиле – заплетены в косы и завязаны в узел, и Кэресел не смогла удержаться, чтобы не нарушить эту тишину:

– О, ваши щеки! Я всегда забываю, какие милые и круглые у вас щеки, онни. Jinjja yeppeuda – вы настоящая куколка!

Хэтти промолчала. Каро не обиделась.

Она жила в Петре два с половиной года, с тех пор, как Хэтти сняла ауру смерти с ее души. Всем прощенным Бармаглотам в Петре предлагали присоединиться к Двору Отбросов, но только Кэресел Рэббит разрешалось расхаживать по спальне королевы, разглядывать ее красивые платья и украшения. Этой чести не удостаивались даже придворные из Двора Тиа. И поэтому аристократы ненавидели Каро с особенной силой.

«Говорят, мы ведем себя скандально, – тихо говорила Каро Хэтти во время парадного обеда. – Нам придется немедленно пожениться».

«Я уже замужем, Кэресел», – рассеянно отвечала Хэтти; иногда она при этом похлопывала лежавшую рядом на столе руку молодого короля, Иль-Хёна Хё.

«Ничего, я не возражаю», – всегда напоминала ей Каро.

И Хэтти смотрела на Каро с задумчивым выражением, и Каро давилась от смеха, а Иль-Хён прикрывал свой красивый рот салфеткой, чтобы скрыть улыбку.

– Кстати, а где король? – спросила Каро вслух, словно продолжая мысленную беседу с Хэтти.

Она опустилась на колени перед книжной полкой, на которой стояли старые дневники Хэтти, которые она вела еще в те годы, когда была просто Червонной Принцессой. Каро провела кончиком пальца по словам, которые не в состоянии была прочесть – как могут все эти черные закорючки быть одновременно такими красивыми и такими серьезными?

– О. Вы размышляете. Я не хочу вам мешать, правда, я просто… Ой. Дьявол, Иль-Хён. Вы меня напугали.

Король – который на самом деле был еще мальчишкой, он был едва на год старше жены – все это время сидел в кресле. Каро заметила его, случайно подняв взгляд от дневника; он сидел, склонив темноволосую голову над книгой, лежавшей на коленях. После этих слов он выпрямился и посмотрел на нее поверх очков.

– Добрый вечер, Кэресел Рэббит. Вы потрясающе выглядите.

Каро порозовела.

– Благодарю, оппа. А вы красавец, – пробормотала она.

Ей не пришлось кривить душой. Если бы они не были помолвлены с Хэтти, когда ему было шестнадцать, а ей пятнадцать, все благородные девицы страдали бы по этому прекрасному лицу с тонкими чертами. Может быть, размышляла Каро, придворные дамы и после свадьбы страдали бы, если бы до них не дошло, что он ученый, что он бесконечно добрый и мягкий, что к моменту помолвки они уже давно были лучшими друзьями с Хэтти, потому что выросли вместе. Они были вместе всю жизнь.

Иль-Хён взглянул на карманные часы, закрыл книгу, встал и, выпрямившись во весь свой немалый рост, подошел к зеркалу Хэтти. Каро смотрела на него, смотрела, как шевелятся его губы и как отстраненное выражение исчезает с лица Хэтти, а потом Каро подумала об Икке, вспомнила свои слова: «Я любимое существо онни Хэтти».

Они не были подругами, она и королева. Ну и что с того? Никогда прежде это не волновало Каро. В этом было нечто новое и оригинальное: они с Хэтти нравились друг другу, но у них не возникало необходимости поверять друг другу свои тайны, они не были друг для друга важнее всех на свете. Каро знала: Хэтти ни о ком не думает, кроме себя самой. Каро, напротив, думала о многих людях. Например, она много думала о Хэтти. Она много думала об Икке, а потом вовсе не думала… пыталась вовсе не думать, потому что Икки больше не было, до той встречи в церкви.

И что теперь?

А теперь… Когда Кэресел несколькими часами ранее стояла у себя дома перед зеркалом, одетая в ханбок, она думала о том, как взгляд Икки будет скользить по ее фигуре. Думала о том, как сильно она ненавидит ее. Кто это – она? Кого – ее? Их можно было менять местами, Каро знала, и поэтому она перемешивала их имена у себя в голове, как колоду карт. Она ненавидит ее. Она ненавидит ее.

Каро смотрела на то, как при виде Иль-Хёна Хэтти выходит из транса, возвращается к реальности из бездны своих мыслей. Червонная Королева встала; она не доставала королю даже до плеча, и он легко поцеловал ее макушку. Каро захотелось рыдать и кататься по пушистому ковру. Она и Икка стали лучшими подругами так давно, что уже ничто не могло разлучить их.

«Прекрати немедленно», – сказала себе Каро и смягчилась. По правде говоря, она терпеть не могла ругать себя, особенно у себя в голове. Это же была ее голова, в конце концов! Глупые мысли… да, определенно, у Кэресел Рэббит есть все, что ей нужно, прямо здесь. Она обожала Хэтти как сестру, и королева заслуживала это обожание! Хэтти могла разрубить человека надвое намного быстрее, чем Икка. Хэтти могла уничтожить мир. Хэтти носила элегантную одежду. У Хэтти была красивая переносица. Эти черты в человеке вызывали у Каро искреннее восхищение.

Все было бесполезно.

– Каро? – произнес Иль-Хён, пристально глядя на нее и обнимая Хэтти за плечи.

Хэтти не смотрела на нее; Каро знала, что она может думать только о своих Святых.

– С вами все в порядке?

Каро механически растянула губы в улыбке. С ее языка сами собой срывались фальшивые любезные фразы, которые она ненавидела.

– Полагаю, вы с нетерпением ждете начала Бегов Святых, оппа?

– Я… да. Разумеется. А вы?

Каро не слышала его.

– Оставь нас с Кэресел на минуточку, будь добр, – мягко попросила Хэтти.

Каро одновременно удивилась и обрадовалась, и еще испытала укол вины. Она никогда не разговаривала с Хэтти об Икке, но Хэтти наверняка знала – во-первых, она могла прочесть это в уголовном деле, которое всегда просматривала, если вышедший на свободу Бармаглот желал присоединиться к Двору Отбросов, а во-вторых, Хэтти каким-то образом узнавала подобные вещи о людях.

Когда Иль-Хён отошел от королевы, Каро поднялась с пола. Направляясь к двери, он слегка кивнул ей.

Червонная Королева, проводив короля взглядом, снова повернулась к зеркалу. Красные капельки в ее ноздрях поблескивали в свете свечей.

– В этом году все будет иначе, Кэресел.

Каро не знала, что испытывает – облегчение или разочарование. Значит, речь пойдет не об Икке. Кстати, а почему все вокруг должны говорить об Икке?

– Потому что будут подавать не десять, а одиннадцать сортов чая?

Хэтти едва заметно улыбнулась.

– Потому что после сегодняшнего вечера число Святых будет выражаться не четырехзначной, а трехзначной цифрой.

– Девятьсот девяносто девять! Или, может быть, это будет любое число, начиная от ста? – взвизгнула Каро.

Ей не пришло в голову спросить Хэтти, откуда она знает об этом и почему это случится именно сегодня. В данный момент на свете существовал тысяча один Святой, если она правильно прочла в газете – ну разумеется, правильно, успокаивала себя Каро, цифры она читала нормально. Она помолчала, покусывая заусенец на большом пальце.

– И что?

– Три – могущественное число. – Хэтти продолжала сверлить ее взглядом. – Ты согласна со мной?

Каро принялась за другой большой палец.

– Если мы говорим о деньгах, тогда трехзначное число означает бедность, если не нищету. Но четырехзначное в этом смысле не лучше. – У нее не осталось больших пальцев, чтобы грызть; она сложила руки на коленях и постаралась не смотреть на них. Она не хотела видеть бледный шрам вокруг безымянного пальца. – Онни, к чему вы это говорите?

– Ты так и не рассказала мне о своем последнем путешествии в Страну Чудес, Кэресел, – произнесла Хэтти, и Каро немного растерялась. Неужели королева пытается уйти от ответа? А может быть, это было как-то связано с ее важными размышлениями? Впрочем, это не особенно встревожило Каро.

– О, ничего нового. Много грязи и деревьев, и всяких тварей – и в грязи, и на деревьях, – неопределенно пробормотала Каро, водя по ковру босой ногой. – Рада вернуться в общество, как обычно. Нельзя сказать, чтобы Святые были превосходными собеседниками. На мой вкус, маловато драматизма.

– А как насчет Леса?

– Хм?

– Беседа с ним тебя устраивает? – Хэтти по-прежнему смотрела Каро в глаза, а может быть, просто на ее щеку; но так или иначе, взгляд королевы снова стал отсутствующим, как всегда. – Возможно, именно по этой причине ты возвращаешься туда снова и снова.

О боги, да, Червонная Королева все-таки здорово умеет нервировать людей! Каро захихикала от волнения, потом взяла себя в руки и, подмигнув, ответила:

– Я просто люблю охотиться. Помогает держать себя в форме. Так что все отлично.

– Что ж, рада за тебя.

Каро просияла.

– А вы посещаете Лабиринт ради интересных бесед? Или просто для того, чтобы вас считали ненормальной?

Вообще-то, Каро не ждала ответа – она спросила вовсе не для того, чтобы получить ответ. Нет, конечно, ей нельзя знать слишком много о Хэтти, иначе…

– Я хожу туда для того, чтобы молиться.

– Правда?

– Правда.

Неужели это действительно так и Хэтти – некая Верховная Жрица современности? Большинство придворных аристократического Двора Тиа, а также население, считали Хэтти служительницей богов. Напротив, все Бармаглоты Двора Отбросов – некоторые с надеждой, некоторые с безразличием – говорили, что она ходит в Лабиринт только для того, чтобы совершать какие-то кошмарные деяния, не поддающиеся описанию. Разумеется, существовала возможность того, что Хэтти лжет. Каро подумала, что она сама лгала бы намного чаще, если бы была королевой; хотя и сейчас она лгала так часто, как хотела, так что… вряд ли. Каро оглядела роскошно обставленную комнату.

– Вы могли бы молиться в таком месте, где есть камин и где бродит меньше кровожадных тварей.

Хэтти обвела помещение пустым взглядом, потом равнодушно ответила:

– Мои боги здесь не бывают. Им нравится в Лабиринте. – Она прикоснулась к груди, потом к красной капле под носом. – И в Стране Чудес, я полагаю.

– О, мы можем отправиться туда в любой момент, когда вы захотите, онни, – предложила Каро: ей показалось, что Хэтти внезапно загрустила. – Нам даже не нужно заходить в Лес, если вы считаете, что это будет слишком; мы просто постоим на границе. И поднимем головы, чтобы как следует разглядеть его.

Каро добавила это потому, что, по ее мнению, люди недостаточно часто смотрели на кроны деревьев – ей самой не очень понравилось бы, если бы окружающие смотрели только на ее ноги. Но потом она спохватилась и воскликнула:

– Разумеется, я не говорю, что вы побоитесь войти в Лес. Я просто вас хорошо знаю – ведь вы будете разговаривать с Лесом, верно?

– Да, – ответила Хэтти с едва заметной улыбкой, которая доставила Каро неописуемую радость. – Разве я когда-нибудь говорила тебе об этом?

– Нет. Я просто очень умна, вызывающе умна. И… ну… вы упоминали как-то, что, если вы когда-нибудь все-таки войдете в Страну Чудес, то, скорее всего, не захотите покидать ее. – Каро сдула челку со лба и изобразила пальцами ножки, идущие по туалетному столику. – Вы войдете, но не выйдете обратно. Я просто до сих пор не понимала почему. Значит, болтать с деревьями настолько интересно? А в Лабиринте они молчат? Но он же был частью Страны Чудес до того, как построили Стены.

– Нет, никаких разговоров. Все дело в Стенах, это они мешают, – пробормотала Хэтти. – Из Лабиринта легко выйти.

«Узрите, – подумала Каро в полном восторге, – единственную ведьму на свете, которая может уверенно произнести эти слова».

– Он не следует за мной сюда.

– А Страна Чудес последует?

«Прекрати это сейчас же». Каро мысленно пнула себя; ей не очень-то нравилось задавать вопросы – нет, вообще-то проблема заключалась в том, что она обожала задавать вопросы, но не хотела получать слишком много ответов; слишком много ответов заставляли ее чувствовать себя незащищенной. Лучше было представлять себе Хэтти в виде устрашающей фантастической фигуры: Каро завораживал этот мифический образ, и поэтому она была в безопасности. Ее не задевало, когда Хэтти игнорировала ее или замыкалась в себе… И она не задерживалась на мысли о том, что Хэтти тоже бросила бы ее одну в Стране Чудес.

Хэтти осторожно положила ладонь на руку Каро, остановила ее «шагающие» пальцы.

– Кэресел, а ты когда-нибудь задавала себе вопрос, зачем вообще был создан Двор Отбросов?

«Да-да-да».

– Нет, – твердо произнесла Каро. «Хорошая, прекрасная, идеальная девочка». Она снова ослепительно улыбнулась, очень довольная собой. – Я просто считаю, что вы с приветом, онни.

Каро разговаривала со своими вещами и взрывала Птиц; Хэтти создала Двор из чокнутых, закаленных испытаниями в Стране Чудес, и проводила по несколько дней подряд в Лабиринте, всегда оставляя обувь у входа, – да, у каждого из нас есть странные привычки. Каро не желала разбираться в причинах; с нее довольно было знать, что в душе Хэтти существуют некие глубины, и она не хотела в них заглядывать. Нырять в эти глубины, как было с Иккой и Теккой. Теперь она знала, чем это заканчивается – когда слишком долго плаваешь в предательских водах. У тебя появляются перепонки между пальцами.

А Хэтти снова улыбнулась, на этот раз немного шире. Честно говоря, эта улыбка до смерти перепугала Каро. И поэтому она наклонилась к королеве, когда та ответила:

– Да. Наверное, я с приветом. – Она провела руками по юбкам, потом осмотрела ладони, перепачканные магией. – Так.

Этого было достаточно; Каро понимала намеки. Хэтти желала, чтобы ее оставили в покое. Она послала королеве воздушный поцелуй и, направляясь к двери, услышала:

– И еще, Кэресел.

– Мм-хм?

– Если твоя подруга Иккадора Алиса Сикл появится на празднике, прошу тебя, будь с ней любезнее. – Пауза. – Надеюсь, ты в состоянии это сделать.

Сегодня Каро впервые услышала от Хэтти имя Икки.

У нее мороз пробежал по коже.

– Почему вы считаете, что она придет?

Хэтти, не оборачиваясь, пожала плечами. Если бы ее волосы были распущены, а не убраны в прическу, Каро даже не заметила бы этого движения.

– У меня такое чувство.

– Хорошо-о. – Каро хотела уйти, но остановилась; ей нужно было это сказать. – Но мы не подруги.

Она не видела выражения лица Хэтти. Со спины видна была только грациозная фигура, отглаженный ханбок. Королева едва заметно пошевелилась, потом произнесла:

– Разумеется. Прошу прощения.

Каро хотелось, чтобы Хэтти сказала что-нибудь еще – или ей самой хотелось что-то сказать? Но что можно было сказать? Она вынуждена была уйти, так и не придумав ответ.

«Мы были подругами», – подумала Кэресел, а может быть, она произнесла это вслух уже в коридоре, швырнула эту мысль в стену, обшитую резными деревянными панелями. Часто Каро казалось, что это слово звучит лучше, чем «любовница». «Мы были подругами».

Допустим, она сказала бы это королеве, но какой был бы в этом смысл?

А если бы это было правдой – почему Икка это сделала?

Почему Каро это сделала?

Глава восемнадцатая

Год 0090, Летний Сезон

В живых остается 1090 Святых

Через три дня после того, как из их лагеря украли головы Святых, Каро и Икка нашли в лесу какого-то Бармаглота и избили его до полусмерти.

Этот Бармаглот вполне мог откопать их головы. Это был вполне разумный вывод; по крайней мере, Каро считала его вполне разумным.

Они остановились, тяжело дыша. Они знали, что не могут его убить, чтобы не обзавестись еще одной аурой смерти. Они не желали оставаться в Стране Чудес ни днем дольше, чем это было необходимо.

Он не отдал головы. Вероятно, потому что он их не брал; на самом деле, Каро это знала и решила, что Икка тоже это знает. Они возвращались в лагерь в полном молчании. Они не стали ужинать и долго лежали под своим навесом из веток и листьев, и Икка не обняла ее перед сном, как обычно делала. Каро знала это, потому что Икку тошнило, как и Каро, и вес ее рук, и всех пальцев, и крови, запекшейся под ногтями, усиливал тошноту.

Прошло две недели. Они попытались убить двух Святых и оба раза потерпели неудачу, оба раза чуть не погибли – так бывало очень часто, но сейчас неудачи действовали на них угнетающе. Каро больше не трещала насчет Петры и шикарной квартиры, которая ждала их в столице. Икка не рассказывала ей истории из книжек, даже не огрызалась на нее; бесстрастное выражение ее лица нервировало Каро. Они больше не болтали о магии, которую ощущали в своих душах, о магии, которая питалась Лесом.

Возможно, они все неправильно поняли. Возможно, это Лес питался ими.

Они совершили глупость, ступив под его своды. Страна Чудес заманила их внутрь, и теперь, и теперь…

«Она никогда нас не отпустит».

Каро лежала без сна однажды ночью, думая об этом. На сей раз она не могла запретить себе думать об этом.

«Я умру здесь».

Она боялась смерти. Особенно потому, что знала, как именно умрет, потому что знала: она могущественна, она, мать твою, выдающаяся ведьма.

Ее могло убить только одно существо, а она знала, как именно этим существам нравится убивать.

Она довольно давно не вспоминала о доме Муров, чтобы спасти себя и Икку от Святых, которых притягивала скорбь, но сейчас она не могла удержаться и подумала о том дне. Каро скомкала это воспоминание, спрессовала его в компактную черную точку и запихнула так глубоко в подсознание, что уже едва помнила свои чувства к Текке. Едва помнила, что Текка что-то для нее значила. И теперь она мысленно двигалась по дому, заполненному дымом, осматривая комнату за комнатой. Кухня, Ханна Мур, растянутая между стропилами, холл, утренний свет, красный от тел близнецов. Когда Кэресел поднялась на второй этаж и увидела Текку, эта картина не вызвала у нее никаких чувств; Каро видела только кровь, обмякшее, неподвижное тело.

Это не Текка истекала кровью на ковре в коридоре, у ног кошмарной твари. Это была Кэресел. На ее месте скоро будет Кэресел.

Каро была не такой. Лежа под навесом рядом с Иккой, очнувшись от кошмара, который был ничем не лучше реального мира. Она не была этим перепуганным до смерти ребенком, этой маленькой девочкой. Этот страх был ей несвойственен. Это была не она.

Потому что она никогда не поднялась бы, если бы была собой. Кэресел Рэббит не выбралась бы из-под одеяла в полной тишине и не оставила бы Иккадору Алису Сикл, которую любила всю жизнь – и думала, что будет любить до самой смерти, – без единого слова, без единого гребаного слова, не оставила бы ее одну, совершенно одну в Стране Чудес.

Она не опустилась бы на колени перед тайником, где они зарыли первую добычу, не уронила бы голову на землю и не взмолилась бы Ночи, прося прощения за то, что пользуется ею, умоляя о снисхождении Птиц. Она, ведьма, поклонявшаяся Ночи и Птицам, оказалась такой коварной, хитрой тварью. Хотя ее богам все равно, добрая она или злая.

Через минуту Каро вспомнила об этом.

Так что вместо этого она принялась молиться Икке. Ее шевелящиеся губы касались земли. А потом она поднялась с колен. И начала копать.

Головы не было.

Каро несколько мгновений смотрела в черную дыру, потом поползла ко второму тайнику. Вторая голова тоже исчезла.

– Нет. – Она засмеялась, шаря в земле в поисках третьей, потом четвертой, а потом снова засмеялась сквозь стиснутые зубы. – О нет, нет.

Ночь озарил синий свет.

Каро покинула свое тело. Она сильно рисковала, действуя наугад, но ей было все равно; она привела в действие магию, не зная, есть ли поблизости ворона, в которую можно вселиться. Но вот она очутилась в чужом теле, поднялась к небу, которое так редко видела из-под крон деревьев, навстречу лунному свету. Расправила крылья.

Какое-то время она парила; обычно полет ее успокаивал, но не сегодня. Она даже не поняла, что птица, в которой она находилась, разваливается, пока не села на ветку сосны и не очутилась среди целой стаи, но это было даже к лучшему. Она использовала первую птицу для «заражения».

Она каркнула. Звук завибрировал в ее крошечном горле и вырвался из клюва. Он разорвал ее тело на части, и клочья птицы обрызгали ее сородичей, как капельки слюны. Когда Каро пришла в себя – одна рука ее повисла над пустой ямой, – она почувствовала, как вороны вздрогнули и замерли, услышала шорох их перьев. Теперь они принадлежали ей.

И они распространили ее влияние дальше. Она «заражала» ворон Страны Чудес, она присутствовала в телах множества птиц, и ее сознание начало рассыпаться на крошечные точки. Когда Каро поднялась на ноги, ей казалось, что она варится заживо в собственной магии; синие капли падали на землю, и она ощущала жжение там, где они касались ее растрескавшихся губ. Но ей было все равно. Она уже нашла вора.

Каро могла бы приказать своим воронам, всем этим острым, подвижным кусочкам себя, обрушиться на него. Их было достаточно для того, чтобы растерзать подлую тварь; ей не нужно было даже делать ни одного движения. Но Каро хотела двигаться. Она хотела быть там, когда птицы будут выклевывать вору глаза.

Икка могла проснуться и увидеть, что ее нет. Она могла отправиться на поиски, увидеть пустые ямы и подумать что-нибудь не то – нет, почему же, как раз именно то.

Каро могла вернуться и обнаружить, что Икка проснулась и ненавидит ее, или могла вернуться и обнаружить, что Икка крепко спит. Каро могла носить эту тайну в душе, как носят семечко в кармане, и не обмолвиться о ней ни словом – только в разговоре с собой, только для того, чтобы возненавидеть себя.

И поэтому она зашагала в чащу Страны Чудес одна, не думая о том, что сделает, когда отнимет у вора головы. Вернется ли она в лагерь, к Икке. Или будет просто продолжать идти.

Каро догнала вора перед рассветом. Этот гад почти выбрался из Страны Чудес; до границы леса осталось всего полмили, за деревьями виднелся Лабиринт Петры. Город был так близко, что Каро почувствовала, как оживает руна у нее на шее.

И увидела впереди вора; начинало светать, и она различила спрятанные под плащом головы Святых.

Первая ворона врезалась в него. Промелькнула черная молния, вор охнул и повалился на землю. Плащ распахнулся, и Каро успела заметить полуразложившуюся голову, бледно-желтую на фоне черных кустов.

Когда Каро ее увидела, она зашипела сквозь зубы от боли в горле – эту боль вызывало заклинание, которое она сотворила, чтобы направить на жертву остальных Птиц.

И почувствовала, как она – то есть они – врезались в пустоту. Птицы хлопали крыльями, застревали в подлеске, цеплялись друг за друга когтями, пронзительно вопили, но Каро резко отделилась от них, чувствуя себя так, словно упала в ледяную воду. Обернулась и увидела плащ, мелькнувший далеко впереди – как он может двигаться так быстро? Бросилась бежать. И она оказалась быстрее; когда она осознала это, в мыслях наступила смертоносная ясность. «Я тебя достану».

Кэресел набросилась на вора. Оба покатились по земле. Придавив врага своим телом, Каро вцепилась в костлявое запястье и заставила вора повернуться к себе лицом.

И внезапно страх исчез. Она больше не боялась Страны Чудес. Она больше не боялась Святых.

Она села на корточки. У нее перехватило дыхание. Она обняла колени руками. Под ногтями чернела грязь; в поисках голов она рыла землю, как животное.

Каро прекрасно знала, как она выглядит. Знала, что из приоткрытого рта вырываются хрипы. Знала, что глаза ее стали огромными, что она побелела как мел. Она знала это потому, что так выглядела ведьма, лежавшая перед ней на земле. Они всегда были зеркалами друг друга.

– О, Алиса, – заговорила Кэресел, и ее голос прозвучал глухо и жалко в огромной черной пещере Леса. – Я думала, что ты спишь.

Глава девятнадцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1001 Святой

Икка ненавидела Петру, от души ненавидела. Комкая черную юбку ханбока, она остановилась на дорожке, которая извивалась среди затопленной территории дворца. «Вы что, не знаете, что именно вас защищает?» Ей хотелось вцепиться в плечи веселым, разряженным в дорогие одежды придворным, которые проходили мимо, и трясти их до тех пор, пока они не придут в себя и не осознают, что происходит. «Вы что, не понимаете, что они могут разорвать вас на куски?»

Конечно же, они знали. Они знали все. Ккули никогда не делали из этого тайны, не скрывали, что бродит во Тьме их Лабиринта, что может убить даже Бармаглотов, выживших в Стране Чудес. Королевы – сначала Белая, а теперь Червонная – превратили жуткую правду о том, что защищает Петру, в легенду, которую люди повторяли с благоговением. Ведьмы со своим щитом из Святых Лабиринта. Ведьмы, которые повелевают плотью, сознанием и Божественным. И все забыли о том, что именно из-за их родича, одного из королей, Святые стали тем, кто они есть, – хищниками, людоедами.

Кай стоял рядом с ней молча, не жалуясь на задержку, и разглядывал плавающие фонарики с рунами, которые покачивались рядом с дорожкой. В своем шелковом ханбоке он походил на темно-синюю колонну; костюм оживляла только белая полоска у смуглой шеи. Он выглядел идеально, как принц.

– По-дурацки выглядишь, – рявкнула Икка злобно, потому что ей очень не хотелось идти дальше. Стеклянный флакон с розовым эликсиром, укрепленный чуть выше запястья под светло-зеленым рукавом, был холодным. Они выехали из Округа Поткот на поезде сегодня утром, и всю дорогу она волновалась. Будут ли стражники обыскивать гостей? Она не могла думать ни о чем, кроме флакона с эликсиром, она настолько сосредоточилась на нем, что чувствовала кожей очертания неуклюжих букв, которые Кай в шутку выцарапал на флаконе: «ВЫПЕЙ МЕНЯ!» Она уже подготовила путь к отступлению, запомнила темный участок Рощи Петры, мимо которого они проходили на пути во дворец.

– А ты выглядишь потрясающе, – тут же ответил Кай.

Возможно, он говорил искренне – ханбок, который он купил для нее, был сшит из мерцающей, струящейся ткани, – но вообще-то это была шаблонная фраза, с которой он обратился бы к любому человеку, оказавшемуся в непосредственной близости от него. Такими же механическими были и его жесты: взмах черных ресниц, пристальный взгляд из-под полуопущенных век, легкое движение руки, на которую ей предлагалось опереться.

И Икка приняла предложенную руку, оперлась на нее. И впилась ногтями в его локоть.

– Когда надумаешь спасаться бегством, как трус – а ты и есть трус, Чешир, – не трудись сообщать об этом мне. Я буду слишком занята, чтобы прощаться с тобой.

– У тебя никогда нет для меня времени, – мягко произнес он, когда они направились к парадному крыльцу. – Я знаю настоящую причину, по которой ты взяла меня с собой, Икка.

Ну что ж, она этого ожидала. Ожидала, что он каким-то образом догадается, зачем она привезла его в столицу: в качестве потенциального козла отпущения. Кроме того, она могла придушить его на месте в случае, если эликсир окажется поддельным.

– Что, Кэресел Рэббит назвала тебя одиночкой? Ты почувствовала необходимость доказать, что у тебя есть друзья, продемонстрировать меня?

– Какого хрена? – Она не столкнула его с тропы в воду в этот момент только потому, что не хотела устраивать сцену. – Прошу прощения?

– Нет-нет, это я прошу прощения. Кто я такой, чтобы судить? Я обожаю заставлять людей ревновать, – сказал Кай и улыбнулся этой своей широкой, тонкой улыбкой.

И вот теперь, дорогой читатель, наша Иккадора начала обдумывать это предположение и оценивать, насколько оно близко к истине, потому что она обладала научным складом ума и всегда старалась дойти до сути вещей. Однако эти размышления продолжались не дольше секунды, поскольку она сразу же вспомнила, что Кай – просто хам и наглец, каких мало. Ей была отвратительна даже мысль о том, что он каким-либо образом поможет ей в плодотворном самопознании, особенно в случае такого «плода», такой ядовитой, гнилой, отвратительной идеи… Это надо же такое ляпнуть: Икка пригласила его на праздник, потому что не хотела идти одна! Икка любила быть одна, и никто не мог заставить ее отказаться от этой основополагающей потребности или хотя бы вынудить ее задуматься об этом. Поэтому вместо ответа она ущипнула Кая за руку с такой силой, что он взвизгнул.

Другие гости в парадных туалетах толклись у ворот, похожих на белую пасть, и взгляд Икки скользил по их лицам, по улыбкам и раскрасневшимся щекам. Большинство этих людей, скорее всего, всю жизнь прожили в Петре, им повезло, они вели благополучное и счастливое существование за массивными Стенами Лабиринта. При этой мысли Икке стало горько, а потом горечь, которую она ощущала на языке, превратилась в песок – она вспомнила запах дыма, холодеющую кожу, которой касалась пальцами.

Она была так уверена – она, шестнадцатилетняя девочка, съежившаяся на ковре, – в том, что Текка уже мертва.

А может быть, эту уверенность породил ее страх. Она была заранее убеждена в том, что встреча со Святым означает смерть.

Несмотря на свое нелепое высокомерие, на всю болтовню о том, как они возьмут штурмом королевский дворец, на все их рассуждения о том, что Страна Чудес склонится перед ними, Икка тогда лежала на полу в горящем доме Текки и думала, что ни одна из них не выйдет из него живой.

Потому что так они и жили, люди в бедных, удаленных от столицы Округах, с их жалкими Стенами и неуверенностью в завтрашнем дне. Они боялись. Страх витал в воздухе, несмотря на разговоры о том, что за Стенами они находятся в безопасности. А потом они умирали.

А здесь, в Петре, они просто жили и умирали. Без страха.

И это было несправедливо.

Это было несправедливо, этот праздник, все эти люди, которые ни одного дня в жизни не провели, оглядываясь через плечо, ожидая, что чудовище прыгнет на них из кустов. Освободившиеся Бармаглоты, которые стекались сюда, в этот Округ, к его королеве, были жалкими, никчемными существами; все они бродили под деревьями Страны Чудес, видели истинную природу этого мира и добровольно согласились прятаться от него. Притворяться, играть роль.

И Кай был прав. Икка была далеко не гуманна; она не обманывала себя подобными мыслями. Она хотела убить королеву потому, что считала Хэтти Новембер Ккуль виновной в смерти Текки, потому, что она происходила из рода Ккулей. Она хотела убить Хэтти потому, что люди считали ее неуязвимой.

И потому, что смерть Хэтти должна была повергнуть Кэресел в уныние.

И еще потому, черт побери, что это было интересно; Икка хотела убить Хэтти потому, что Икка хотела этого.

– А теперь ты выглядишь смертоносно, – пробормотал Кай ей в ухо, и Икке это понравилось больше, чем «потрясающе».

Увы, настало время разговаривать с людьми. Она нашла в сумочке, висевшей у пояса, веер-приглашение. Неловко протянула его женщине-воину и, запинаясь, пробормотала:

– З-здравствуйте[26].

Стражница улыбнулась, мельком взглянув на приглашение, и вернула его Икке. Когда они входили в вестибюль, Кай хмыкнул:

– Ты так невероятно любезна и сдержанна, Сикл. Могу ли я предположить, что ты немного нервничаешь?

– Ни в коем случае, – выплюнула Икка, хотя… Нервничала ли она? Она уже давно не нервничала по-настоящему, так, чтобы у нее затряслись руки; обычно, испытывая отрицательные эмоции, она просто начинала расковыривать прыщи или раны. Но здесь она не могла причинять себе боль, чтобы успокоиться. Она должна быть любезной и сдержанной. Она должна сосредоточиться.

Стеклянная чайная комната была истинным произведением искусства, и Кай мурлыкал вполголоса, пока они осматривались: ему здесь явно понравилось. Справа и слева находились огромные стеклянные окна, из которых открывался вид на бесконечный пруд с бумажными фонариками; двери, находившиеся напротив входа, были распахнуты, за ними виднелась небольшая рощица. Сквозь стеклянный потолок были видны верхушки деревьев. В хрустальных люстрах оплывали толстые светло-зеленые и белые свечи. В помещении стояли два длинных стола, покрытые серыми кружевными скатертями и уставленные серебряными блюдами с пирожными. Над чайниками с чаем поднимался пар. Сладко пахло жасмином и мятой, аромат бурого риса смешивался с запахом зеленого чая; перед каждым чайником стояла карточка, украшенная по краям бахромой, но Икка успела прочесть только названия на двух ближайших карточках – «ЯЧМЕННЫЙ» и «КУКУРУЗНЫЙ». А потом она испытала такой сильный приступ негодования, что больше не могла на это смотреть.

– Это все равно, что сидеть в аквариуме, – презрительно бросила она.

– Ты бредишь, – радостно отозвался Кай.

Задержавшись у входа, Икка изучала гостей; она сразу догадалась, кто принадлежал к Двору Отбросов, а кто – к аристократическому Двору Тиа. Догадалась по взглядам, которые благородные люди и бывшие преступники бросали друг на друга. Бармаглоты смело встречали взгляды соперников, ухмылялись и без всякого смущения жестикулировали, а аристократы жались по углам, нервно переговариваясь со своими. Аристократы стояли прямо, их движения были более плавными; Бармаглоты, казалось, не могли стоять спокойно. У них подергивались руки, они говорили резким тоном, торопливо запихивали в себя еду. Человек, побывавший в Стране Чудес, просто не мог придавать большого значения церемониям и мнению окружающих. Страна Чудес действительно творила чудеса – там теряли смысл все условности и правила хорошего тона.

И там, среди всех этих людей, была Кэресел Рэббит в розовом с синим ханбоке; придворные расхаживали по залу и разговаривали, а она уже сидела за столом.

Ведьма-ворона все это время наблюдала за дверью – ну конечно, она наблюдала за дверью. Ей всегда нравилось наблюдать за людьми. Это воспоминание пришло само, без согласия Икки. Интерес к людям, наряду со стремлением к роскоши, был в числе причин, по которым она хотела переехать в Петру.

И поэтому Каро увидела ее сразу.

Она сидела, подперев маленький подбородок рукой. Пальцы, украшенные серебряными кольцами, постучали по подбородку, потом взгляд стал равнодушным и скользнул прочь, чтобы оценить наряды других приглашенных, как оценивают угощение за столом. Да, это действительно был впечатляющий спектакль. Каро, казалось, сама в него поверила.

Теперь Икка ухмылялась.

Кай, стоявший рядом с ней, дернулся, увидев эту ухмылку.

– Милостивые боги. Ну что еще?

– Я стараюсь вести себя любезно, – сказала Икка.

Когда она сделала над собой усилие, чтобы говорить мягче, ее голос из колючего стал хриплым. «Дым вместо ежевики», – однажды лениво заметила Каро; голова Икки лежала у нее на животе, пальцы Каро перебирали ее волосы. Икка обожала речь Каро, ее образные выражения, когда она не болтала всякую чушь – а нужно признаться, что она почти всегда болтала чушь. Однако Икке это тоже нравилось. Не раз Икка говорила Каро, что ей следует писать.

«Не-а, – Кэресел махала рукой. – Ни один человек не заслуживает чести познакомиться с моей гениальной прозой».

«Я заслуживаю», – говорила Икка.

«Хм. Да, ты права. Что ж. Тогда может быть, когда-нибудь».

– Ага, как же, – недоверчиво буркнул Кай.

– Я стараюсь вести себя любезно, – повторила Икка и отвернулась от него, бормоча: – И эта сучка забрала мою книгу.

Икка опустилась на стул рядом с Каро. Каро не взглянула на нее, небрежно взяла свою чашку с чаем и откинулась на спинку стула. Ее ханбок мерцал в свете свечей. Она отпила глоток и произнесла:

– Ты считаешь, что имеешь право сидеть так близко к Червонной Королеве, Алиса?

Икка представила, как обхватывает эту нежную шею руками и сдавливает. Она уставилась на юбки Каро. Ведьма-ворона скрестила ноги, потом распрямила их.

– Я слышала, что королева придерживается прогрессивных взглядов. Никаких правил рассадки гостей, никаких требований к приглашенным – ни аристократического происхождения, ни чистоты помыслов. – Икка провела кончиком пальца по холодной плоской металлической палочке для еды, которая лежала рядом с ее тарелкой. – Она знает, что значение имеет только могущество, а оно зависит не от того, как близко к ней сидит человек.

– О, – промурлыкала Каро и внезапно взглянула на Икку.

Ее волосы были распущены – в отличие от длинных волос Икки, которые Кай уложил в традиционную прическу. Патлы Каро были вымыты и расчесаны, но, тем не менее, по-прежнему топорщились во все стороны, и этот ужасный желтый цвет выделялся на фоне голубой ткани ее кофты.

– Значит, ты просто хотела сидеть рядом со мной, так? Ты поэтому здесь, Заика?

И Икка разозлилась, глядя в черные глаза Каро, которые изучали ее, – как будто она имела право изучать ее. Но этот гнев был холодным, ей стало холодно, как будто в ее венах вместо крови было стекло; и Икка двигалась очень медленно, чтобы не разбить это стекло, чтобы не приказать темному пятну в легких Кэресел взорваться и растворить тело.

Икка взяла стоявший рядом фаянсовый чайник и налила себе чашку чая. Она подула на чай осторожно, очень осторожно, медленно отпила глоток. Каро по-прежнему наблюдала за ней, как будто эта сцена забавляла ее, а потом, когда Икка опустила чашку, ведьма-ворона издала отвратительный радостный смешок.

На поверхности чая осталась блестящая серебристая пленка. Магия имела вкус жасмина и крови.

Но Каро замолчала, когда Икка повернула голову, когда она ответила негромко и спокойно. Каро нравилось, когда она говорила таким голосом.

– О, Кролик. Ты забрала мою книгу?

Каро помолчала, потом попыталась изобразить легкомысленный тон:

– Не верю, что это единственная причина, по которой ты удостоила Двор своим мерзким присутствием, дорогая.

– О, моя дорогая, ты права, – заверила ее Икка, наклонившись ближе.

Каро застыла, когда рука Икки неожиданно легла ей на бедро, когда серебряные губы Икки очутились около ее уха.

– Я пришла, чтобы снова завоевать тебя, понятно? До меня вдруг дошло, что ты никогда не видела меня в парадном платье, как и я тебя. Ну как, подействовало? Ты уже сходишь по мне с ума?

Икка выпрямилась, ухмыляясь. Сердце колотилось так, что в ушах гудело. Каро тоже улыбалась. Их разделяло всего несколько дюймов – глядя со стороны, можно было подумать, что две подружки смеются над какими-то жестокими, вздорными придворными сплетнями, которыми они обменивались, как кусочками ёт-канджон[27]. Но Икка знала, в чем дело. Разумеется, Каро поняла шутку.

Разумеется, они сходили с ума друг по другу.

Только не в том смысле, как прежде. Не в том смысле, как в тот день, когда перешли границу Страны Чудес.

– Да, подействовало, – сказала Каро, медленно изображая кончиками пальцев круг на колене Икки. – Я совершенно околдована тобой, Алиса.

«Я хочу увидеть твои мозги, размазанные по этому столу, Алиса».

– Ну и ну, – промурлыкал голос откуда-то сверху.

Ведьмы подняли головы и увидели Мордекая, стоявшего за стулом Икки.

– Вот это картина.

Икка на мгновение испугалась, что Кай неправильно понял происходящее и сейчас поцелует ее, чтобы вызвать у Каро детскую ревность, – после чего Икке придется придушить его. Но вместо этого он уселся рядом и вытянул свои длинные ноги; из-под темно-синего ханбока выглядывали носки его парадных туфель. Потом он перегнулся через Икку и взял руку Кэресел, и теперь Икка решила, что действительно его придушит…

– Кай Чешир ibnida[28], – представился он, и Икка вместо того, чтобы прикончить его, лишь закатила глаза.

– Кэресел Рэббит, или Каро, или дорогая, – не растерявшись, ответила Каро и ослепительно улыбнулась. Потом сердечно пожала Каю руку. – Очень рада.

– Вы просто красотка, Кэресел Рэббит, – мурлыкал Кай. – Икка много рассказывала мне о вас, но почему-то не упомянула о том, что вы прекрасны.

– И еще я рассказывала тебе, что мужчины ее совершенно не интересуют, Чешир, забыл? – процедила Икка.

– О да, – сказала Каро, но ее тон изменился.

Икка отвела злобный взгляд от Кая и снова уставилась на Каро.

– Ты рассказывала ему обо мне?

– Ну, да, – запинаясь, пробормотала Икка.

– Вот как.

– Что?

– Ничего. Просто… Я никогда никому о тебе не рассказывала.

Икка продолжала смотреть на нее, и Каро снова улыбнулась и прошипела:

– Не потому, что я желала сберечь тебя исключительно для себя. И даже не потому, что я не хотела пачкать мозги еще одного человека информацией о тебе, дорогая Алиса, – пожалуйста, не думай так. Просто я не вспоминаю о тебе настолько часто, чтобы с кем-то о тебе разговаривать.

Кэресел злобно ухмылялась. Икка злобно ухмылялась. Каю, на которого не обращали внимания, стало скучно; он взял с расписной тарелки хотток[29] с коричневым сахаром и вежливо поинтересовался:

– Ну и где же здесь гребаные король и королева?

Ведьма-ворона изобразила очередную ослепительную улыбку и указала на кучку гостей, собравшихся во главе стола.

В детстве и юности Кай обожал этот праздник, Бега Святых. Лихорадочное возбуждение, которое охватывало деревню за несколько недель до торжества, бесконечные белые ленточки на витринах и дверных ручках, похожие на червяков, шевелящихся на ледяном ветру. Бега часто происходили в городе, располагавшемся в нескольких милях от родной деревушки Кая, и он вместе с соседями шагал туда пешком, трепеща от радостного предвкушения. Сначала с родителями, потом один, после того как они скончались. Одна смерть отметила начало осеннего сезона, а вторая завершила его.

Он с раннего детства помнил металлический привкус, который ощущался в пыльном воздухе уже на границе городка. Он помнил изящную руку Белой Королевы, помнил тусклый блеск ее колец; эта рука наугад выбирала из толпы несчастного, которого потом тащили на арену. Слова, которые она говорила, стерлись из памяти, но воркующий голос он помнил до сих пор. Белая Королева всегда стояла внизу, на ринге, с теми, кто выиграл в лотерею, со своими избранными. Эти бедняги были не одиноки. Монархиня и простолюдин – им вместе предстояло встретить чудовище. Пока несчастные мочили штаны и белели, как мел, от страха перед наступающим Святым, на ее лице появлялась улыбка, похожая на алую рану, и медовый голос произносил милые пустячки. Монстр останавливался, замирал. Королева протягивала простолюдину клинок. С довольным видом смеялась, если выбранный ею зритель приносил оружие с собой. Делкорта отступала в сторону, чтобы позволить избранному убить Святого. Это был критический момент. Убийца должен был проявить решимость. Если жертва не убивала Святого немедленно, если она колебалась, страшась почувствовать, как сталь входит в живую плоть, Делкорта теряла интерес. Святой просыпался, а королева умывала руки.

Если выдавался удачный год, из избранных сочилась магия, они совершали нечто по-настоящему экстраординарное. Будучи подростком, Кай хотел стать избранным. Хотел произвести впечатление на Делкорту своими магическими способностями, показать, какую сильную боль он может выдержать, не дрогнув. Но она никогда не проявляла подобной жестокости – не выбирала ребенка. А когда Делкорта умерла, он услышал, что милосердная Червонная Королева упразднила эту лотерею, и в Бегах Святых теперь участвовали только Святые. И какой смысл в посещении такого праздника?

Ему не хватало бессмысленной кровавой драмы времен Белой Королевы. Куда катится эта страна, размышлял он; почему вдруг произошел этот странный разворот в сторону благочестия? Религия всегда наводила на Кая скуку. После коронации Хэтти он не ездил на Бега Святых и каждый год жаловался на то, что больше никогда у него не побегут мурашки по коже в присутствии могущественной Белой Королевы.

И вот он увидел лицо Хэтти Новембер Ккуль.

Он был прав – ему больше не суждено было испытать прикосновение магии Белой Королевы, которая нащупывала его плоть, его чувства, его собственную магию, что бурлила и пенилась в его душе, эту крошечную каплю Божественного, таившуюся в некоем дальнем, неизвестном уголке его существа.

Но он мгновенно понял, что могущество Белой Королевы бледнело перед силой ее дочери.

Кай в упор смотрел на маленькое личико, но не видел ничего – если не считать двух мокрых пятнышек под носом, там, где из нее текла магия. Кукольное личико было повернуто в профиль, королева смотрела в другую сторону. Несмотря на это, Кай чувствовал, как ее магия окутывает его, изучает его черты, его тело.

Как будто его кости, органы, мышцы, кровеносные сосуды обвели изящными, тонкими штрихами. Как будто кто-то нашел его магию, его крошечную, смертную частицу Божественного, обнаружил те точки в его теле, где Божественное становилось физической, осязаемой субстанцией – в его коренных зубах, – а потом проследил за ней по его горлу, когда он нервно сглотнул. Кай был плодом, который уже созрел для того, чтобы его сорвали – нет, его фрагменты были готовы к тому, чтобы их сорвали, как плоды. Сорвала магия, капавшая из ноздрей королевы.

Он чувствовал, как она взвешивает эту каплю Божественного, словно семечко на ладони, а она ведь даже не обращала на него внимания.

Все это время его пальцы сжимали ручку чайной чашки. Кай покосился на девушек. Кэресел Рэббит, должно быть, уже успела к этому привыкнуть; Икка определенно тоже это чувствовала, судя по ее неподвижности, но не до такой степени, как он. Магия королевы проникла в его нутро, в его существо. Кай сливался со своей магией чаще других ведьм и колдунов; он неплохо умел рассеивать свое физическое тело и восстанавливать его. Он успел очень хорошо изучить свою материальность и нематериальность, и сейчас он понял, что это не просто нехорошее чувство, что перед ним не просто могущественная ведьма.

Милостивые боги. Икка влипла. Ее точно убьют.

Постепенно воцарялся порядок. Люди занимали свои места, а король и королева уселись на стулья с высокими спинками у окна, выходившего на пруд, совсем близко от Кая и девушек. Кэресел Рэббит немного подалась вперед, чтобы помахать королеве, пока король наливал своей супруге чая.

– Икка, – прошептал Кай. – Нам надо уходить.

Может, она намеревалась сделать из него козла отпущения, а может, и нет; так или иначе, он приехал ради зрелища. Убийство королевы, беспорядки в Петре. Он уедет, скроется в своей аптеке и подождет, пока Икка не найдет способ избавиться от новой ауры смерти. А может быть, она просто поселится в Стране Чудес и будет радоваться жизни. Он приехал потому, что не знал о Хэтти Новембер – откуда он мог знать?

Икка лишь фыркнула и заскрежетала зубами. Она не сводила взгляда с королевы.

– Вы же оба знаете, что она убила свою мать, так?

Кай откинулся на спинку стула. Ну сколько можно.

Каро бросила в чай очередной кусочек сахара и пренебрежительно взмахнула рукой. Пожалуй, в этом искусстве она не уступала Каю; он восхищался этой женщиной.

– Э-э… Возможно, и нет.

– Возможно, – с негодованием прошипела Икка.

– Да-да. – Каро, сверкая глазами, наклонилась вперед. – Ты что, не слышала, как она вошла в Лабиринт, чтобы доказать, что на ее душе нет ауры смерти?

– Это…

– Это не доказательство! – пропел Кай и выбрал пирожное-желе с украшенного кружевами блюда. – Вот как ты всегда отвечаешь мне на этом месте, Икка.

– Будь добр, заткни свое…

Каро взмахом руки остановила ее.

– Может, это и не доказательство, но людям на самом деле было плевать, поскольку она вышла из упомянутого Лабиринта.

– Плевать! – возмутилась Икка. – Еще бы они не притворились, что им плевать, ведь она запугала всех одним этим поступком!

Кэресел в этот момент сунула в рот паровую булочку с фасолью.

– Ну, допустим. Вообще это уже сто лет назад было, Заика. Тебе-то какая разница?

– Почему, мать вашу, люди меня постоянно об этом спрашивают?

– Потому что ты вопишь во все горло, – пробормотал Кай.

– А раньше ты такой не была, – заметила Каро.

– Это правда? – удивился он. – Потому что это…

– У твоей королевы какая-то нездоровая одержимость аурой смерти, – перебила его Икка. – Иначе зачем бы она создала свой Двор из Бармаглотов? Сама эта идея…

– Почему люди сегодня постоянно меня об этом спрашивают? – оборвала ее Каро и покачала головой. – Или вот еще… кстати, меня уже просто тошнит от этого вопроса! «Эй, ты – э-э – ну ты, с радужной магией, как там тебя. Как, черт возьми, тебе удалось выжить в Стране Чудес… и сохранить такое невероятное чувство стиля?» – Последние две фразы были произнесены вполголоса. – Эй, ты, Сена Лин!

Бывший Бармаглот, женщина, которую, очевидно, звали Сена Лин, обернулась и оглядела Каро, Икку и Кая. Икка была удивлена и раздражена – какого черта Каро обратилась к Сене? Между ней и Каем сидели два человека. Сена с недовольным видом наклонилась вперед, чтобы лучше видеть Каро.

– Что, Кэресел?

– Почему это Хэтти любит Бармаглотов?

– Что за херню ты несешь?

Так. Теперь Чеширу стало ясно, как остальной Двор Отбросов относится к Кэресел Рэббит. Может быть, их оскорбляла ее жизнерадостность, выдержавшая даже Страну Чудес, или они завидовали прозвищу «мясник Червонной Королевы»? Прозвище было заслуженным, определенно – Кай не раз видел его в газетах. Число Святых время от времени уменьшалось при содействии освобожденных Бармаглотов и преступников, болтавшихся по Лесу, но среди них не нашлось никого, кто удостоился бы подобного имечка (и кстати, он сомневался в том, что существовали ведьмы, похожие на его драгоценную Сикл, которые убивали Святых, но не искали славы). Разумеется, они ненавидели Кэресел за то, что она важничает, хвастается своими успехами. Кай подумал, что Икка могла бы сейчас сделать довольное лицо, но у темной ведьмы явно были проблемы с общением; она поспешно уткнулась в свою чашку и сделала вид, что пьет, чтобы избежать необходимости смотреть на людей и участвовать в разговоре. Кай ткнул ее пальцем в бок.

Каро, однако, пожала плечами, ничуть не смутившись.

– Да сама не знаю. Тут вот говорят насчет Хэтти, якобы она в восторге от ауры смерти…

Икка прошипела:

– Скорее она одержима этой аурой…

– Вот тут Икка что-то такое лепечет – кстати, это Иккадора Алиса Сикл, мы когда-то были подругами, а сейчас…

– Да мне плевать, отвали уже от меня, – рявкнула Сена.

– Слава всем богам, – буркнула Икка и наконец ударила Кая по руке. – Чего тебе?

– Я говорю, что нам надо…

Каро окликнула другого Бармаглота, сидевшего еще дальше от них.

– Эй, послушай, значит…

– О, я беру свои слова обратно! Мне нет дела до королевы и ее мамаши! – взмолилась Икка.

– Ты уверена? Потому что мне показалось…

– Прекрати, Каро, – и ты прекрати. – Эти раздраженные слова были обращены к Каю; она снова оттолкнула его руку. – Хочешь бежать, так беги. Я сказала, что мы обойдемся без прощаний.

– Ты не знаешь…

Икка отмахнулась от Кая, потом окинула его знакомым мрачным взглядом.

– Иди, наблюдай за происходящим из этого иного измерения, или как его там, которое тебе так нравится и где прячутся только трусы. А когда я закончу, можешь даже выбрать из толпы какого-нибудь перепуганного аристократа, чтобы его утешить.

Так.

Разумеется, он именно это и имел в виду: что Икке следует уходить. У Икки имеется тело, которое может умереть. А у Кая – нет. Кай хотел остаться в зале, спрятаться в люстре и смотреть, и чувствовать, как магия королевы последует за ним даже в «иное измерение»; он знал, что так оно и будет.

– До свидания, – произнес он, чувствуя покалывание магии в горле.

А потом он начал растворяться, тускнеть, и Кэресел в восторге глазела на него до тех пор, пока было на что глазеть, а Икка игнорировала его до тех пор, пока было что игнорировать. Наконец от него остался только голос у ее уха.

– Сегодня ты умрешь.

Каро наклонилась к Икке.

– Ты это тоже слышала, да?

Икка вместо ответа закатила глаза – и при этом увидела Кая, который спрятался среди жара свечей, горевших в люстре. Оттуда ему было лучше видно, что происходит в зале.

Он наблюдал за королевой, которая поднялась и, сложив перед собой руки, приветствовала собравшихся коротким поклоном. Он видел, как они с королем склонили друг к другу головы, пока придворные принялись наливать себе чай и выбирать угощение, безмолвно благодаря своих избранных богов.

Ему была хорошо видна чашка королевы, округлая тень, которую ее край отбрасывал в фарфоровые глубины.

Он видел, как Икка тряхнула рукавом – едва заметное, ничего не значащее движение. Видел первую каплю розового эликсира, которая беззвучно выкатилась из спрятанного флакона, потекла по белому мизинцу.

А потом капля того же цвета, что и розы, из которых он изготовил зелье – разумеется, Икка настояла на том, чтобы розы были белые, чтобы поиздеваться над Белой Королевой, над Двором Отбросов, над всем этим, – стекла по ногтю, стала крупнее, еще крупнее, отделилась от пальца и полетела на пол.

Полетела к тонкой тени от ножки стула Икки и исчезла.

А по поверхности чая в чашке королевы побежала рябь.

Во имя преисподней. Так или иначе, сейчас начнется кровавая баня, верно?

Чешир улыбнулся. Он был уверен в том, что его зубы поблескивают в свете свечей.

Глава двадцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1001 Святой

– Кто это рядом с Кэресел, Новембер?

– Это Иккадора Алиса Сикл, дорогой. – Хэтти даже не подняла взгляда. – Они испытывают взаимную симпатию, но считают, что друг друга недостойны.

Как обычно в присутствии посторонних, Иль-Хён сидел совсем рядом с ней, чтобы слышать ее слова, в то время как остальные считали, что она хранит молчание. От него пахло корицей. И сквозь этот аромат, конечно, пробивался запах его крови.

Хэтти разломила пополам хваджон[30], поданный Иль-Хёном, разорвав при этом пурпурный цветок, которым было украшено пирожное, и ее пальцы застыли. Может быть, это ей тоже не стоит есть.

Тем лучше. Вуаль, свисавшая с ее носа, слегка касалась губ. Под вуалью Хэтти чувствовала себя надежно укрытой от посторонних взглядов; так ей было уютнее.

– Правда? – спросил Иль-Хён. Милый мальчик.

– Да.

– Ты ее помнишь? – поинтересовался Иль-Хён; из них двоих он всегда был самым любопытным. Он имел в виду, помнит ли она, как убирала ауру смерти с души Икки. Было очевидно, что ведьма прежде была Бармаглотом, но получила прощение. У них действительно было нечто такое зловещее во внешности, в отличие от аристократов Двора Тиа.

– Хм, – пробормотала Хэтти, печально глядя на пирожок. Все-таки она была голодна. – Сомневаюсь, что запомнила бы ее, если бы до нее не встретилась с Кэресел.

Люди так непоследовательны, но кроме того, они на удивление сильно отличаются друг от друга. Это завораживало и мать Хэтти. Эта поразительная деталь, индивидуализм человека, была сама по себе проявлением Божественного.

Вот почему Хэтти была ошеломлена. А прежде Хэтти никогда не случалось испытывать это ощущение.

Она сочла Кэресел странной – кстати, Хэтти была уверена в том, что все остальные тоже находили ее странной – еще до того, как ведьма-ворона открыла рот. Когда Хэтти держала душу Кэресел в руках и искала отметину смерти, которая, словно плесень, заразила ее бездонные глубины, она нащупала это. Нечто похожее на канат. Нечто осязаемое, вещественное в этом тумане… И Хэтти не смогла удержаться. Она изучила «канат» внимательнее и подумала: «О боги, это же ненависть».

Ненависть к чему? К кому? Кэресел не говорила. Кэресел много чего говорила, но никогда даже намеком не обмолвилась об этом, а Хэтти хотела знать. Хотела знать все об отвращении, которое поддерживало Кэресел, как вешалка поддерживает одежду.

А потом «ответ» вошел в ее часовню в Лабиринте. Девушка пошатывалась от боли, которую причиняло ей клеймо на шее; но она вытерпела боль, чтобы войти в церковь и избавиться от ауры смерти.

Хэтти начала искать ауру, как сделала это с Кэресел и со всеми остальными до нее.

И ее магия споткнулась о тот же самый «канат». О ту же самую ненависть. И с того момента все стало иначе. Хэтти уже читала уголовное дело Кэресел, потому что ее охватило жадное любопытство, но видеть имя Иккадоры Алисы Сикл, перечисление ее примет на бумаге, ее биографию, несколько скупых строчек: родители скончались от соляной лихорадки, самая обычная история, помещена в приют в таком раннем возрасте, что, наверное, и не помнит дома… это было совсем не то. Совсем не то, что нащупать холодную, ровную линию, пересекавшую ее душу.

Это было совсем не то, потому что Хэтти знала: если она пройдет вдоль этой линии ненависти в сердце Икки, ее магия окажется в груди Кэресел.

Это было невероятно. Это было очень, очень странно.

Еще одно невероятное событие: сегодня Иккадора и Кэресел очутились на Чаепитии Хэтти, сидели рядом за столом и не пытались задушить друг друга. И другая странность: после того, как Хэтти провела много дней и ночей, размышляя об Икке, гадая, что за человеком она была на самом деле, Икка только что попыталась ее убить.

Хэтти все-таки была сильно голодна. Ей нужно было занять чем-то руки, иначе она могла по рассеянности что-нибудь съесть или выпить этот чай. Она подняла чашку, рассмотрела жидкость. Потрясающе, чай даже не изменил цвет после того, как туда попал яд. Хэтти прошептала на ухо Иль-Хёну:

– Ты не мог бы привести моих Святых, дорогой?

– Разумеется, любимая, – ответил он и вышел.

Хэтти провожала его взглядом, не поднимая красную вуаль. Да, определенно, она могла бы его полюбить. Даже если они поженились только потому, что ей необходимо было произвести на свет наследника. Он был необыкновенно добр и очень умен. Она была не в восторге от того, что они вынуждены были прикасаться друг к другу в постели – ее устроили бы только поцелуи в щеку и объятия; еще она могла положить ему голову на колени, когда читала на ночь, или держать на коленях его голову. Но Иль-Хён не выражал недовольства. «Если честно, – не раз говорила она ему, – секс вообще меня не слишком интересует, ни с тобой, ни с кем-либо еще; у меня нет никакого мнения по этому поводу». На это он смеялся – не над ней, а над ситуацией в целом.

Хэтти поднялась на ноги.

В зале сразу же стало тихо; теперь даже ее негромкий голос был бы слышен в самом дальнем углу. Но, разумеется, она не произнесла ни слова.

В этом не было необходимости. Хэтти прошла к открытым дверям в дальней стене чайной комнаты, перешагнула через порог, и под ногами зашуршала холодная трава. Послышался скрип отодвигаемых стульев, шорох шагов.

Круглый полуостров был окружен водой. На ветвях деревьев были развешаны стеклянные сосуды со светлячками. И все: ни тропинки, ни мебели, ни помоста. Хэтти пересекла рощицу и остановилась на берегу. Придворные по традиции остались под деревьями. За деревьями виднелся стеклянный павильон, одна из белых башен дворца поднималась к черным облакам.

Хэтти наклонилась, чтобы снять туфли, и обнаружила, что забыла поставить на стол чашку, так она была занята своими мыслями. Но ей нравился вес чашки в руке. Пусть она выглядела нелепо, держа чашку, туфли и носки. Ей нравилась мысль о том, что Икка сейчас стоит где-то в толпе и взволнованно наблюдает за ней, ждет, когда она сделает глоток.

Толпа раздалась в стороны.

К ней направлялся Иль-Хён, а за ним солдаты везли тачку, нагруженную плотью.

Жестом он велел стражникам оставаться на границе лужайки, под деревьями, и они, пыхтя, стащили груз с тачки и разложили его – осторожно, как им было приказано – у босых ног Хэтти.

Ее пленные Святые, погруженные в глубокий сон.

Она подняла голову. Иль-Хён вытер с ресниц свою магию, темную, как листья жасминового чая. Когда Хэтти была моложе, они развлекались тем, что воображали, как победят Страну Чудес, он – с помощью своей магии сна, она – с помощью своего искусства сшивать. Сейчас Хэтти знала, что в этом нет ничего веселого.

Иль-Хён поклонился ей, ласково улыбнулся, и она подумала, что эта улыбка поистине прекрасна. Она тоже улыбнулась ему в ответ, хотя он не мог этого видеть, и почувствовала, как десны покалывает от алой жидкости, выступавшей во рту.

Развернувшись лицом к воде, Хэтти подняла руку и убрала с лица вуаль. Ночной воздух коснулся ее щек. Именно в такие моменты, когда она наслаждалась простыми ощущениями, Хэтти понимала, как она счастлива. Как ей повезло. Она жива.

Она прикоснулась к носу, но струйки магии уже стекли по подбородку, и несколько капель попало в чай. Она взглянула на воду – багровые капли расплывались, как цветы; брызги попали на ее ханбок.

Ничего страшного. Платье все равно скоро будет испорчено.

Хэтти опустилась на колени перед Святыми.

Склонила голову, мысленно произнесла молитву, обращенную к ее любимому божеству, Тишине, которое всегда было рядом. Которое было кровью, текущей в ее жилах, мгновениями между ударами ее сердца. Которое поселялось в ее душе, когда она видела себя священным существом. Спящим существом.

Которое ожидало ее в Стране Чудес. Хэтти это знала.

Подобно Делкорте, Хэтти обладала способностью влиять на ощущения. А человек воспринимал мир именно посредством ощущений; магия появлялась в результате ощущений, они помогали понять аспекты мира, при помощи ощущений человек находил своих богов.

И поэтому, дорогой читатель…

В венах Хэтти было так много богов.

Магия обожгла ей горло. От магии щипало глаза и трещинки на губах. Она почти ничего не видела. Но это было ей не нужно. Она чувствовала магию, оплетавшую ее пальцы, чувствовала присутствие Святых, лежавших у ее ног на траве; а сознание Святого в корне отличалось от сознания человека.

Как же Хэтти надоели чувства и ощущения людей.

Но чувства Святых – о боги, боги!

Дрожа от возбуждения, она отвлеклась от собственных ощущений и проникла в сознание спящих Святых. Как будто она выпила полную до краев чашку статического электричества. Так происходило каждый год, когда Червонная Королева «разрубала» себя надвое.

По мнению Хэтти, ничто не могло сравниться с таким раздвоением.

Она знала, что является самой могущественной ведьмой на планете. Но иногда, иногда…

«Да, – подумала Хэтти. – Как странно. Иногда я становлюсь кем-то совершенно иным».

Кем-то вроде Святого? Возможно. Эти чудища не были колдунами и ведьмами – больше не были. Избыток Божественного превратил их из людей в хищных животных, но Божественное никуда не делось. Оно по-прежнему жило в них. Святые были Божественными существами. А разве существа, наделенные Божественным, не являются богами?

И если некто украдет ощущения Божественного существа, кем станет этот «некто»?

Кем станет в таком случае Хэтти?

Кем она стала – кем она сделала себя, – когда вслепую нашла левые запястья существ, лежавших перед ней без сознания, и начала объединять их?

Маленькие боги, конечно, пробудились, когда плоть начала сливаться.

И поэтому Хэтти сделала их слепыми. Она заставила их забыть о том, что они умеют ходить.

Они чувствовали ее запах, и сквозь красную пелену магии, лившейся у нее из глаз, она увидела, что они поднялись на колени. Хэтти чувствовала, как слюна скапливается у них во рту, чувствовала животный голод. Но она уже надела их, как одежду, присвоила их ощущения, их Божественность. Голод был вытеснен смятением. Святые обнаружили, что являются одеждой, которую носит Хэтти.

И эта «одежда» идеально подходила Хэтти.

Она всегда идеально подходила Хэтти.

И поэтому даже когда Святые почуяли запах ее кожи, даже когда Святая Наташа Юн остановила пустой взгляд на ключице Хэтти, чтобы вдохнуть этот запах, даже когда голова Петера фон Руттерлина дернулась и его зубы щелкнули в воздухе рядом с ее бедром, они остались лежать на земле. Они не принялись пожирать королеву на глазах у ее двух Дворов, не вынудили ее кричать и отбиваться. Как неловко получилось бы, если бы она, ведьма, поклоняющаяся Тишине, покинула этот мир вот так, с оглушительными воплями. Ну-ну. Хэтти улыбнулась под своей вуалью.

Тогда они все сочли бы ее шарлатанкой…

Они решили бы, что это справедливо. Королеву разорвали на куски ее собственные уродцы.

Ее, которая исчезала в Лабиринте на несколько дней, никому не рассказывая о том, что она делала в его Стенах. Которая играла в материнские Бега Святых, нарушая традиции. Играла в благочестие. А Дворы – они вечно балансировали между верой в нее и насмешкой над ней, между любовью и ненавистью к ней. И Хэтти надеялась, что рано или поздно, в некий критический момент, в некой критической точке между двумя такими сильными инстинктами, как любовь и ненависть, появится возможность того, что ее наконец поймут. Так она поняла Страну Чудес. Но она знала, что, имея дело с людьми, ни в чем нельзя быть уверенным. Люди – это люди, они нелепы, они живут вымышленной жизнью, они одержимы историями, которые сами же и выдумывают, они вешают друг на друга ярлыки негодяев, героев, служителей религии. Страна Чудес, у которой нет языка, не сочиняла историй, не судила Хэтти. Она никого не судила. В Стране Чудес царствует Тишина.

Хэтти провела ладонью по ребрам Святых, оставляя на их коже красные полосы. Магия сочилась у нее из-под ногтей. Хэтти сшила два тела, объединила их ребра, которые теперь походили на древесные корни, сплетенные под землей. Она соединила уголки их ртов, переставила местами зубы.

Она оставила на месте один глаз от Юн и один от фон Руттерлина, а остальные поместила ближе друг к другу – карий слева, зеленый справа – так, чтобы они стали несколько меньше и находились прямо над длинным ртом. Возможно, если бы у Святых имелись бьющиеся сердца, или нечто вроде души, если бы они не были просто пустыми оболочками, жизнь в которых поддерживала только магия, тогда плоть, кости и мышцы не сливались бы, образуя нужную ей форму.

Они не были бы глиной в ее руках.

Одна тысяча один Святой, и Хэтти собиралась объединить тела двоих из них, чтобы их число стало равным одной тысяче. Но… да. Сегодня их станет еще на одного меньше. Хэтти не могла бы сказать, откуда она знает об этом. Возможно, ей приснился сон…

Ее ощущения уже не были поделены между несколькими существами, они наложились друг на друга, подобно облакам, скрывающим луг. В следующее мгновение она уже видела двумя глазами, а не четырьмя, и могла шевелить двадцатью пальцами на руках и двадцатью на ногах – она была в одном теле, а не в двух. Хэтти опустилась на колени в траву, потом села на корточки, вытерла пот с висков. Все лицо ниже бровей было перепачкано магией, и она моргнула, чтобы смахнуть капли с ресниц, сглотнула то, что попало в рот, чтобы слова прозвучали членораздельно, когда настанет момент говорить.

Новый Святой лежал на земле. Хотя это существо не было совсем новым, оно определенно отличалось от двух «старых». Ноги и руки ощупывали землю, существо пыталось определить, выдержат ли они его вес. Хэтти отделила свои ощущения от ощущений существа, но даже после этого оно не собиралось на нее нападать. Ее магия была частью существа, и оно знало это, знало, что именно благодаря Хэтти оно не разваливается на части.

Она вытянула над своим Святым руку, дрожащую от слабости после «подвига».

Вскоре тварь поднимется с земли и попытается съесть ее придворных. Эти первые моменты всегда были у нее самыми любимыми. Она обожала наблюдать за тем, как Святой осваивается в этом мире в качестве новорожденного.

Потом, когда он набрасывался на придворных, он переставал нравиться ей. Точнее, он переставал интересовать Хэтти. Ей нравился сам процесс, искусство. Нравилось с помощью магии подгонять тела, словно предназначенные друг для друга.

Потому что Хэтти создавала монстров.

Она никогда об этом не забывала. И знала, что никогда об этом не забудет.

Но Хэтти понимала их и ничего не могла с этим поделать.

Подобно Святым, она улавливала, чуяла эмоции других людей. Их странную реакцию на собственное существование, на окружающую реальность.

Нет, ее рот не наполнялся слюной, когда она чувствовала чужое горе; заглянув в бездну чужого отчаяния, она не испытывала желания разинуть рот и проглотить беднягу целиком – хотя иногда, в утренней Тишине, выплывая из теплой дымки какого-нибудь сна, Хэтти думала: «Может быть, по кусочкам…»

Делкорта учредила Бега Святых для того, чтобы утешать и одновременно устрашать население могуществом Ккулей. Хэтти не скрывала того, что Зимнее Чаепитие предназначалось для Двора Тиа и Двора Отбросов – то есть аристократов и Бармаглотов, искупивших вину, а также для жителей Петры, которые воспринимали свою безопасность как должное. Зрелище призвано было напомнить им о том, что все должны бояться, даже те, кто стоит на высших ступенях социальной лестницы. Но что касается Бегов Святых, праздника, который следовал за Чаепитием, – Хэтти устраивала его не просто ради того, чтобы терроризировать подданных, как это делала Делкорта.

А ради того, чтобы пробудить в них страсть.

Это и была ужасная тайна, известная только Хэтти и Святым.

Люди Исанхана были бесчувственными.

Они нарочно притупляли свои чувства, чтобы выжить среди тварей, которые охотились на несчастных, предававшихся отчаянию. Хэтти желала напомнить им о существовании глубокого отчаяния, демонстрируя собственное.

Она не просто создавала жутких монстров, сшивая двоих вместе. Она делала свою боль видимой. Она шептала: «Это моя мука, она ползает на четвереньках. Это она убивает людей».

«Вот она я, живая, живая, живая».

«Будьте живыми вместе со мной».

Пальцы ее нового Святого зашевелились в грязи. Пятки разбрасывали в стороны комья земли.

Монстр повернул голову к зрителям. Хэтти нахмурилась, глядя на него, потом заглянула в чашку с отравленным чаем. И там, словно в волшебном зеркале, она увидела гнев Иккадоры Алисы Сикл, и ее ненависть, и ее скорбь.

Эта картина, такая живая и яркая, потрясла Хэтти.

Потрясла ее, как сон о Стране Чудес. А потом Хэтти увидела и Страну Чудес, услышала в голове шепот ее листвы. Лес говорил ей… Она напрягла слух.

«Да. Да».

Хэтти вытянула руку, подцепила неестественно длинный подбородок своего Святого, заставила его разжать челюсти.

А потом Червонная Королева наклонила чашку и вылила отравленный чай в рот чудовища.

Глава двадцать первая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1000 Святых

Кэресел бросила быстрый взгляд на Икку. На миг ее испугало и взволновало происходящее. Она могла бросить взгляд на Икку, Икка действительно стояла совсем рядом с ней, ее макушка находилась на уровне виска Каро – разница в росте сохранилась до сих пор, хотя обе они стали немного выше. Почему же Каро не убивает ее?

Она оглядела рощу, бледные лица и горящие глаза. Придворные смотрели, как Червонная Королева создает нового Святого. Так. Сейчас не тот момент, чтобы сворачивать людям шеи. Разумеется, Каро просто не хотела отвлекать внимание зрителей от Хэтти.

– Ты только посмотри, Икка, – возбужденно зашептала Каро. – Уже тысяча! Если так и дальше пойдет, к утру мы избавимся от Святых!

Но Икка не обращала на нее внимания. Каро снова уставилась на Хэтти. На Святого, который начал корчиться, пытаясь встать на многочисленные ноги, на его бугристый торс, на Червонную Королеву, которая заставила его раскрыть свой мерзкий тонкий рот и поила его чаем.

«Твою мать, онни очень странно себя ведет», – с любовью подумала Каро.

– Что это она делает? – прошипела Икка.

Каро пожала плечами. Хэтти подняла руку, чтобы остановить Иль-Хёна, который, как и положено хорошему мальчику, ждал нападения Святого в первых рядах.

Но Святой не напал.

Может быть, с ним что-то не так – в смысле анатомии; Каро знала, что со всеми Святыми что-то не так. Безобразные ублюдки. Но поведение Святого было не единственным, что заставило волосы на затылке Каро встать дыбом. Это была поза Хэтти. Она по-прежнему стояла на коленях на земле, но была совершенно неподвижна; ее голова была высоко поднята, пропитанная магией вуаль прилипла к шее. Каро заметила движение, когда Хэтти сглотнула. Она чего-то ждала.

Каро была настолько взволнована и заинтересована происходящим, что не обратила внимания на исчезновение Икки. Маленькая темная ведьма куда-то подевалась. Но Каро было все равно.

Святой сделал еще шаг – интересно, существа, передвигающиеся на четырех конечностях, делают шаги? Или они ползают? Каро определенно описала бы движение Святого скорее как ползание, чем как шаг, хотя, с другой стороны, олень же не ползает, или, например, кошка…

А потом монстр остановился.

И он…

Раздался звук, который издает натягивающаяся кожа – Каро не знала, что такой звук существует, – за ним последовал двухголосый вопль Святого, а потом он… взорвался.

Ошметки плоти осыпали Хэтти, придворных, полетели в воду, и Святой грохнулся на землю с такой силой, что листья над головой у Каро задрожали.

Она не могла в этот момент говорить, но ей хотелось крикнуть визжавшим, толкавшимся придворным:

«Да тише вы! Неужели вы не хотите посмотреть, что происходит?»

Святой лежал на земле в виде какой-то кучи, подмяв под себя все конечности, и шевелился, но определенно, определенно не сам по себе, а потому, что из его спины появлялись ростки. Ярко-зеленые листья разворачивались на покрытых шипами стеблях, а когда стебли достигли высоты в несколько футов, на них распустились розы идеального темно-красного цвета – Каро видела это, хотя цветки были забрызганы черной кровью Святого.

Каро знала, она знала: лепестки имели точно такой же цвет, как магия Хэтти.

Теперь придворные орали по-настоящему – точнее, орали благородные представители Двора Тиа; Бармаглоты Двора Отбросов вытягивали шеи, чтобы лучше видеть. И среди мечущихся людей Каро разглядела возбужденную Икку, которая протискивалась в первые ряды.

И Каро узнала этот взгляд, это выражение лица – на нем была написана жажда крови.

Нет уж, только не на этот раз, твою мать.

Каро пробралась через море шуршащих ханбоков к Икке, вцепилась сзади в ее блузку и юбку и швырнула ее на ствол ближайшего дерева. Икка задохнулась, у нее подогнулись колени, но Каро крепко держала ее. Вытатуированные на ее пальцах птицы выступали из-под зеленых шелковых манжет. Она наклонилась ближе.

– Так-так, – прошептала Каро. – Повтори-ка еще раз, зачем ты сюда приехала?

Она могла бы не спрашивать; это было очевидно. В чай королевы что-то подсыпали.

Какой-то яд, который должен был превратить Хэтти в розовый сад. Эта кровожадная, мерзкая…

– Она убила Текку, – прохрипела Икка. – Твоя королева сидит здесь в полной безопасности, а Текка погибла, но всем все равно.

Текка. Это имя, брошенное Каро в лицо, чуть не сбило ее с ног.

Она не была готова к этому. Ее рука, державшая платье Икки, дрогнула, но пальцы не разжались. Тем не менее Икка переступила с ноги на ногу и ускользнула в тень дерева, просочилась сквозь пальцы Каро, утонула в земле, как в пруду. Каро завертела головой и успела заметить, как Икка появляется из темноты на противоположной стороне поляны.

А ведь Каро знала, что Икка наверняка стала сильнее после их расставания.

Икка расставила в стороны руки и растопырила пальцы, и тени, лежавшие во дворе замка, ожили и устремились к ней. Они растягивались прямо под ногами у Кэресел. Тени собрались вокруг Икки, сгустились, превратились в облако плотной непроницаемой тьмы и поползли вверх по стволу дерева у нее за спиной.

Каро знала. Но она не знала, насколько это серьезно.

По щекам Икки текла магия, и она улыбалась. Икка создавала дверь.

Из тьмы, скопившейся вокруг дерева, появилась когтистая лапа и протянулась навстречу свету.

Глава двадцать вторая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1000 Святых

«О да, – подумала Иккадора, когда Святой выполз из теней через дверь, которую она создала и которая вела в ее черное царство между мирами. – О да».

Икка не была уверена в том, что Святой королевы нападет на свою создательницу, несмотря на розы, растущие из его груди, – по ее плану, после того, как Хэтти превратится в розовый сад, Святой должен был поужинать ею. Но у Икки имелся и запасной план, да, верно, верно, и она прихватила собственного монстра, она была властительницей вселенной, потому что Икка, мать вашу, была ведьмой Тьмы, да, сука, она была…

А потом рука с устрашающими когтями схватила ее за шиворот и оторвала от земли, и Икка, извиваясь, увидела, как вызванный ею Святой разевает огромную черную пасть, края которой заходили на шею, чтобы в буквальном смысле слова проглотить ее целиком.

Магия бешено понеслась по ее венам, усиливая ее гнев, ярость и страх.

«Ты – безмозглая, отвратительная тварь, – ты жрешь не ту…»

А в следующий миг безмозглые, отвратительные твари окружили Икку со всех сторон. С десяток ворон принялись рвать и клевать руку Святого, некоторые залетали в глотку, усаженную зубами, и Икка рухнула на траву. В ярости она сообразила, что спасена. Подняв голову, она заорала:

– Мне не нужна твоя помощь!

Кэресел, которая была уже на середине поляны, взглянула Икке в лицо и ухмыльнулась. Белки у нее стали синими от магии, которая текла из глаз, как слезы.

– Ха – думаешь, я помогаю тебе, Алиса? – Она вытерла глаза и тряхнула рукой, синие капли забрызгали землю. Улыбка превратилась в злобный оскал. – Просто не хочу отдавать тебя Святому! Я сама разорву тебя на куски!

При этих словах птицы бросили вопящего Святого и устремились к Икке. Коготь оставил длинную кровавую царапину на ее горле, когда она ныряла в тень ближайшего дерева, но спустя долю секунды она уже была там, внизу, во Тьме, в своем спокойном, безмолвном убежище.

Пока она сидела там, среди непроницаемой тьмы, магия жгла все сильнее и сильнее с каждой минутой, но она все равно сидела и дышала, глубоко-глубоко. А потом закричала.

Неужели королева видела, как эликсир попал в ее чай? Зачем, во имя Божественного, она напоила этим чаем свое чудовище?

А потом растерянность сменилась горечью, которая разъедала ее изнутри, – этот Святой принадлежал ей, пропади он пропадом, а не королеве, он находился здесь, в мире теней, целый год! И все равно, стоило ему вырваться на свободу, как он попытался проглотить Икку. Чудище должно было сейчас бояться ее. Она должно было пресмыкаться и хныкать у ее ног.

Раньше Икка считала, что во время перехода через тьму всегда должна держать Каро за руку, но в ту ночь, несколько лет назад, Тэсан Труляля последовала за ней в мир теней и бродила в нем самостоятельно. На самом деле Икка вовсе не собиралась ловить того Святого, который сейчас бесчинствовал во дворе королевского замка; она сражалась с ним год назад, и произошло то же самое, что когда-то с Тэсан. Святой вцепился в нее, когда она ушла, провалилась в свое темное царство, пытаясь спастись. Но на этот раз она не теряла концентрацию и, сделав шаг, очутилась на земле Страны Чудес – без Святого. Она не поняла, куда он подевался, и узнала это только в следующий раз, перемещаясь через тьму; монстр был там, в той вселенной, которая, как считала Икка, принадлежала ей одной. И он преследовал ее.

В течение целого года он преследовал ее всякий раз, когда она переступала порог царства теней. Она старалась перемещаться через тьму только на короткие расстояния; задержись она хоть на одну лишнюю секунду, он напал бы на нее. По правде говоря, Икке следовало бы понимать, что после освобождения он первым делом попытается ее съесть. В ее голове возникла смутная мысль: возможно, она стала жертвой своей фантазии, собственной выдуманной истории. В этой истории ее героиня была самой сильной, самой могучей, она не знала холодного прикосновения страха, потому что внушала страх всем остальным. Она была одновременно истребительницей монстров и самым худшим монстром.

Но монстрам из книжек и сказок, видимо, далеко до Святых.

Она уже довольно давно не бывала здесь в одиночестве. Как приятно, подумала она, сидеть в чреве ее божества, Тьмы, и кричать до хрипоты, пока там, на Свету, творится неизвестно что.

Она могла бы бежать. Она точно знала, где находятся тени Рощи Петры, путь отступления, который она наметила для себя по дороге во дворец. Однако Икка обезумела от ярости; ярость тлела в ее душе постоянно, но сегодня это было нечто особенное. Она чувствовала, что никогда больше не сможет радоваться, если не предпримет все возможное, если не бросит все силы на то, чтобы раздавить Хэтти Новембер Ккуль, положить конец ее существованию.

Икка проглотила последний вопль. А потом пошла обратно, вверх – а может быть, вниз, дорогой читатель, или в сторону, или сквозь… рассказчик, которого ограничивают средства языка, извиняется за неопределенность терминов, когда речь идет о магии. Напомним, магия – это нечто, не поддающееся определению.

Но вернемся к нашему повествованию. Икка, моргая с непривычки, выступила на свет как раз в тот момент, когда в пасти ее Святого исчезали подергивающиеся ноги короля. Воплей не было, только влажное хлюпанье и хруст: голова Иль-Хёна Хё уже встретилась с зубами, которыми была усажена глотка чудовища.

На ходу Икка подумала: «Пропади ты пропадом, тупая скотина, – ты проглотил не того проклятого монарха».

Повсюду мелькали вороны, птицы и сама Каро пытались справиться с монстром, а королева, маленькая и неподвижная, стояла у воды. Что это – шок, апатия?

Придворные в панике бежали. Икка шагала по направлению к королеве по траве, вытоптанной десятками ног. Милостивые боги, этот Двор Отбросов – просто курам на смех. Эти людишки с интересом смотрели представление… но только до того, как на сцене появился ее Святой – без поводка. И где, между прочим, телохранители королевы? Нетрудно догадаться, поджали хвосты и тоже сбежали, тем более что Хэтти стояла рядом с чудовищем совершенно невозмутимая, босиком на холодной земле. Икка знала, что королева не нуждается в телохранителях. Хэтти считала, что не нуждается в защите от нее, Икки. Между ними лежало тело созданного королевой монстра, из груди которого, как из вспаханной земли, росли красные, красные розы, перепачканные его черной кровью. Легкий ветерок, проносившийся над рощей, раскачивал цветы.

Вдруг Хэтти подняла руки. Икка приготовилась к удару, но королева всего лишь хотела убрать с лица вуаль.

У нее было сонное лицо потерявшегося ребенка. Разумеется, перепачканное красным.

– Розы… – пробормотала Хэтти, и Икка подумала, что у нее очень странный голос. Отстраненный и в то же время любопытный. Она как будто бы не замечала Икку.

«Ничего себе, – подумала Икка. – Какого хрена?»

Ее муж только что угодил в желудок Святого, сидевшего на земле в двадцати шагах от них, и этот Святой верещал так, что заглушал карканье ворон Каро, а королева все размышляла, размышляла о чем-то.

– Как интересно…

Шутка, наверное. Только вряд ли Хэтти умела шутить. Она должна была понимать: Икка выбрала этот цветок, чтобы оскорбить, уязвить ее род, бросить тень на память Белой Королевы, и Икка хотела увидеть соответствующую реакцию. Она хотела увидеть боль на лице королевы. Почему Хэтти выглядит такой… безмятежной?

Кай однажды рассказал Икке, что розы в своей чистейшей форме предназначаются для романтической магии. Однако – возможно, из-за этой особенности – они могли очень эффективно переключаться на ненависть.

«Они питаются ею, пожирают ее, и весьма жадно, представь себе, – объяснял Кай, хотя Икка его не спрашивала. – Конечно, это не одно и то же, любовь и ненависть, но они не сильно отличаются друг от друга, моя дорогая».

Кай все ухмылялся и ухмылялся, Икка, которой он уже наскучил, одевалась, но слушала краем уха и, может быть – подчеркнем, читатель, только может быть, – думала о Кэресел.

«И той, и другой, чтобы не угасать, требуется внимание, страсть. Обе находятся за той тонкой-тонкой линией, которая отделяет одиночество от согласия впустить в свою душу другого человека».

Икка уже была достаточно близко. Магия выступила во рту, на месте коренных зубов, и она прикусила губу, чтобы вытерпеть боль, и принялась искать в теле Червонной Королевы участки, где не было света.

В душе Икки жила не любовь, а ненависть. Когда капля соскользнула с ее пальца, розовый эликсир превратился в орудие ненависти; из него должны были вырасти хищные, прожорливые розы, отражение ее отвращения и презрения к королеве, отражение мыслей о Текке, которую она не могла забыть.

Очень жаль, что Хэтти это заметила. Очень жаль, что гребаный Святой Икки оказался таким тупым.

Червонная Королева рассеянно пригладила пропитанную кровью юбку.

– О, – тихо произнесла Хэтти Новембер Ккуль. – Я вижу, что ты делаешь.

И Икка очутилась на земле.

Она не чувствовала ног, а когда она непроизвольно ахнула, то перестала дышать: ее легкие не действовали, они были полны воздуха, но как будто разучились сжиматься. Но нет, дело было не в этом. Королева заставила их застыть.

А Святой Хэтти, который так и лежал у ее ног, очнулся и захлопал глазами. Разумеется, он был еще жив. Тварь не могла умереть без позволения своей хозяйки.

– Ты пожалеешь об этом. – Голос Хэтти был бесстрастным, как и ее лицо, абсолютно бесстрастным, и Икке стало страшно. – Ты обо всем пожалеешь.

У Икки болело в груди. Это происходило на самом деле. Сейчас ее либо сожрут прямо здесь, либо она задохнется. Она не могла сконцентрироваться, и темные пятна королевы ускользнули от нее, от ее магии, как шелковая лента, которую протягивают сквозь замочную скважину. Она видела свою руку, беспомощно шевелящуюся в грязи, шрам в виде кольца на безымянном пальце…

Нет.

В следующую секунду у нее за спиной раздался глухой стук упавшего тела и низкий, сдавленный женский стон. Забыв о Святом королевы, который поднимался на четвереньки, весь обросший розами, едва живой, и все равно предвкушавший обед, Икка подумала: «Это Кэресел».

Святой-гибрид разинул пасть, и его зубы задели ключицу Икки. Ее обдало вонью тухлого мяса.

А потом произошло нечто совершенно необъяснимое: на Икку навалилась не одна, а две зловонных туши, и она почувствовала, что снова контролирует свое тело.

Она испустила прерывистый, болезненный вздох и одновременно прицепилась к тени одного из чудовищ, нырнула в нее и вылезла из противоположного конца тени, в нескольких футах от того места, где только что находилась. Захлебываясь собственной магией, Икка оглянулась и увидела, что ее Святой сцепился со Святым королевы. Мелькали руки, ноги. Безмозглая тварь. Ему ни за что было не справиться с «двойным» Святым, хотя тот, конечно, был ослаблен. Но с чего ему вздумалось лезть в драку с искусственным существом, когда вокруг были люди, которыми можно было поживиться?

Где-то в теле монстра королевы, которого придавил к земле противник, раздался нехороший треск. Побежденный обмяк, а потом Святой Икки… Он начал…

Поедать розы?

Получив удар ногой в грудь, Икка упала навзничь. Над ней, тяжело дыша, склонилась Кэресел. У нее была разбита губа, но из глаз текла магия, а в руке был зажат кинжал; его острие касалось горла Икки.

– Если я почувствую, как твоя мерзкая жалкая магия хотя бы шевельнется, Алиса, – Каро рассмеялась злобным, хриплым смехом, – я отрежу тебе голову.

Страх, родившийся где-то в желудке Икки, был вполне естественной вещью. Икка ей поверила. Щеки Каро пылали под синими струйками, ее голос был безумным и радостным, как будто происходящее забавляло ее.

Да, происходящее действительно забавляло Кэресел. Всего несколько лет назад они готовы были сжечь весь мир ради друг друга. И вот теперь… Каро готова была отрезать Икке голову, она наслаждалась бы каждым мгновением, фонтаном крови, скрежетом ножа о позвонки.

Но где-то рядом Хэтти негромко ахнула.

Каро подняла голову, но слегка надавила на нож, давая понять Икке, что держит ее под контролем. В этот момент она и заметила, что происходит. «Ой. Это же Святой Икки, я как раз подумала, куда он делся; действительно, он совсем рядом». И еще она заметила, что Святой не поедает ее заживо.

И заметила, что Хэтти – а кто же еще? – сдерживает его, но руки Хэтти не творили заклинания, и она выглядела такой же ошеломленной, как и Каро. По лицу королевы Каро догадалась, что у нее в голове промелькнула какая-то мысль. Редкостное событие, по лицу королевы никогда нельзя было догадаться о ее мыслях. А потом Святой… отодвинулся от Кэресел.

Он лег на землю лицом вниз, приминая брюхом траву. И остался лежать.

Каро отвела от него взгляд. Она знала, что Икка сделала то же самое, потом Хэтти; внимание трех ведьм было приковано к розам, растущим из груди Святого королевы. Несколько стеблей были голыми, цветки, каждый размером с яблоко, были оборваны и съедены; на других виднелись явственные отпечатки зубов.

Черная кровь Святого блестела в свете, который испускали светлячки, кровь покрывала лепестки, имевшие цвет магии Хэтти.

Хэтти контролировала Святого.

– О, о, онни Хэтти, – прошептала Каро, и их взгляды встретились.

По лицу Хэтти было ясно, что она сейчас испытывает: вполне естественное ликование и чувство собственного превосходства. Хэтти прекрасно знала, что могущественна, но это… Каро никогда, ни разу в жизни не видела, чтобы Хэтти наслаждалась своими возможностями. А сейчас видела, несмотря на стальную выдержку королевы. Она была похожа на искусного стрелка, который натягивает тетиву лука и знает, что сейчас попадет в цель, что стрела, просвистев в воздухе, пронзит кожу, мышцы, сердце.

– Как вы это делаете, чудесное создание?

Хэтти, поглощенная своими мыслями, ничего не ответила, но Каро была возбуждена и восхищена и поэтому принялась болтать сама с собой о том, как Хэтти напоила созданного ею Святого розовым эликсиром и как появившиеся розы приобрели цвет ее магии. А теперь эти самые розы попали в желудок другого Святого, и Хэтти утихомирила его с помощью мысли. Определенно, это магия, только что открытая магия! Ее онни, должно быть, испытывает такое удовольствие, исследуя эту магию: она настоящий ученый. В этом она похожа на Икку, которой тоже нужно было все изучить, объяснить. Видимо, Каро нравилась эта черта в людях, хотя у Хэтти, надо признать, это получалось лучше.

Руки Хэтти повисли вдоль тела. Она упала на колени, и выражение мрачного удовлетворения исчезло с ее лица. Она смотрела на Икку, которая по-прежнему лежала на земле, придавленная коленом Каро, с ножом у горла.

– Она убила Иль-Хёна, – произнесла Хэтти ровным голосом.

Она просто констатировала факт. Но Каро догадалась, что смерть мужа все-таки немного расстроила ее – пальцы Червонной Королевы слегка подрагивали.

– О, вам будет не больно, если вы не станете думать об этом, – сказала Каро.

Это был лучший совет, который она могла предложить. Вообще-то, она не сильно огорчилась из-за Иль-Хёна. Возможно, теперь Хэтти будет больше внимания уделять ей, Кэресел, а ведь это неплохо, верно? Мысль была настолько неплохой, что Каро рассмеялась, забрызгав Икку синей жидкостью.

– Так что, отрубить ей голову, моя королева? – выдавила Каро между приступами хохота.

– Кэресел.

– Хорошо, хорошо[31], онни, я знаю. Я просто пошутила. Баю-бай. – Последнее слово предназначалось для Икки, которая сразу поняла это и напряглась за миг до того, как Кэресел, поднявшись, ударила ее ногой по уху.

Голова темной ведьмы дернулась в сторону, и она отключилась. Кэресел очень осторожно сделала шаг назад, потом еще один. Она не была уверена в том, что сможет ограничиться одним пинком, если останется рядом.

Глава двадцать третья

Год 0090, Осенний Сезон

В живых остается 1089 Святых

Итак, дорогой читатель, для них настал один из худших моментов в жизни; они были уверены в том, что хуже быть уже не может.

Кэресел, испытывая боль во всем теле, вызванную магией, отпустила Икку. В молчании они вернулись в лагерь; не раз Каро думала, что, может быть, стоит взять Икку за руку, но не сделала этого. Ей мешали головы Святых. Ей мешали мысли, роившиеся у нее в голове и в голове Икки.

Икка, конечно, поняла, что Каро тоже собралась бежать, прихватив добычу, – еще до того, как увидела разрытый тайник, который она, Икка, предусмотрительно замаскировала, прежде чем уйти.

Прошло две недели. Лето закончилось, наступила осень. Они не охотились на Святых. Они разложили головы в ряд у костра, хотя птицы пытались добраться до тех, на которых еще оставалось мясо, они клевали, объедали его. Каро, спавшая беспокойным сном, просыпалась по ночам, ощущая их присутствие около хижины, и терпела жжение магии, чтобы сворачивать им шеи, не вставая. Птицы на завтрак, птицы на ужин. Они так и не сказали друг другу ни слова, и это молчание, разделявшее их, представлялось Каро в виде черной ямы, которая разъедает землю, становится все глубже, глубже, глубже.

Каро ненавидела себя, искренне ненавидела.

Поскольку спала она плохо, у нее было полно времени для того, чтобы исследовать это новое чувство, пустившее корни в ее душе, наблюдать за ним. Она наблюдала за тем, как больше не хочет шевелиться, трогаться с места. Она наблюдала за тем, как собственная магия начинает вызывать у нее отвращение, как ей хочется кричать и плакать, когда она чувствует ее пробуждение. Она наблюдала за своим желанием умереть. Ей хотелось, чтобы какой-нибудь Святой вломился в их шалаш, хотелось испытать страх смерти. Чтобы мир сузился до размеров булавочной головки, и остался бы только страх, потому что этот страх мог бы очистить ее – за миг до смерти, конечно. Она проглотит эту булавку и будет ждать боль, раздирающую внутренности, и этот краткий миг станет ее искуплением.

И она нашла противоречие в этой фантазии насчет смерти в когтях чудовища – она знала, что не сдалась бы без боя. Знала, что не подчинилась бы страху, как марионетка, – она хотела жить, жить, жить. Возможно, она даже победила бы.

Она перевернулась на другой бок под их общим одеялом и возненавидела себя еще сильнее.

А голова Икки, лежавшей без сна рядом с ней, была наполнена похожими мыслями с похожими острыми краями, и отвращение к себе текло у нее по жилам, как чернила. Пачкало ее кровь, пачкало ее магию – что, возможно, было к лучшему, потому что она множество раз пыталась нащупать темные пятна в своих легких, чтобы заставить эти пятна лопнуть, чтобы они разъедали легкие, грызли ее тело, хотя бы немного… Но у нее ничего не получалось. Она находила в себе лишь это чувство, отвратительный ужас, который разбудил ее в ту ночь, помог ей найти тайник в полной темноте и раскопать его, но теперь она боялась не Святых – а боялась ли она их на самом деле когда-нибудь? Сейчас она постоянно представляла себе, как толпа Святых вламывается в шалаш, как она испытывает страх смерти… Однако не будем повторяться, дорогой читатель, ты уже знаешь, о чем она думала дальше…

Они были настолько сильно поглощены ненавистью к себе, что им было некогда ненавидеть друг друга. А может быть, думали они глухой ночью, лежа в полной тишине, себя ненавидеть намного проще, чем друг друга. Потому что – как они двое могли друг друга ненавидеть?

Они любили друг друга больше всего на свете.

Несмотря на это, они попытались бежать втайне друг от друга.

Несмотря на это, они собирались бросить друг друга.

Можно было обвинять во всем Страну Чудес; кстати, опечаленный рассказчик искренне считает, что нашим дорогим героиням следовало винить в происшедшем Лес. Можно было обвинять Святых, человека или животное, которое украло недостающие головы, а можно было даже обвинить Текку. Но это не помогало. Ничто не помогало, когда они ощущали присутствие этой ненависти, подобной живому, дышащему существу, лежавшему рядом с ними по ночам, когда они тщетно пытались уснуть.

Однажды ночью Кэресел перевернулась на бок. Ей мешала веточка или еще какая-то дрянь, и с той ночи она больше не поворачивалась лицом к Икке. А Икка не спала, ее кожа в темноте была белой, как лунный свет, маленькие черные глаза блеснули, когда она на миг встретила взгляд Каро, и они одновременно сделали вдох. Ветер шевелил кроны деревьев, шуршали сосновые иголки. В этом шуршании слышался упрек.

Кэресел положила руку на талию Икки.

– Не надо, – произнесла Икка, но она говорила сама с собой; несмотря на это, Каро хотела убрать руку, и следующее «не надо» заставило ее вздрогнуть, потому что эти слова предназначались для нее, и тогда Икка придвинулась к ней и обняла ее.

Объятия были неуклюжими, неумелыми, как будто они впервые встретились; и они отодвинулись друг от друга, чувствуя, как мысль обретает форму. Это неправильно. Но они задавили эту мысль прежде, чем она успела укрепиться в сознании, снова обнялись, прижались друг к другу. Пальцы Каро гладили спину Икки, пальцы Икки перебирали волосы Каро, потом спустились ниже, они знали, что делать, чтобы заставить Каро задыхаться, и – трепет куда-то исчез, и они одновременно оттолкнули друг друга.

Икка поднялась, и Каро последовала за ней к потухшему костру; осенний ветер уже остудил ее пылающее лицо и шею, унес с собой тепло другого тела.

– Ты… – ахнула Кэресел.

Это было первое слово, которое она произнесла за несколько недель, поэтому она говорила хрипло, с трудом. Глаза щипало от магии, лицо Икки было скрыто за голубой пеленой. Каро прокляла эту дрянь за то, что она выдавала ее состояние: да, черт возьми, она могла сдержать слезы, но не могла остановить появление магии, питавшейся ее болью.

– Ты это сделала… Или я все придумала, Алиса? Как ты теперь ко мне относишься?

Возможно, она не совсем это хотела сказать, но слова были произнесены, и теперь Каро поняла, что эта мысль терзала ее сильнее всего. Она не могла жить, если Икка ненавидела ее так же сильно, как она сама ненавидела себя.

– Ты знаешь, что это неправда, – так же хрипло, со злобой проговорила Икка, и в уголках ее губ выступили серебристые капли. Каро смотрела, как она облизывает губы, глотает. – Ты сделала то же самое. Ты собиралась сделать то же самое. Это не имеет никакого отношения к тому, как мы друг к другу относимся!

– Имеет, и ты это знаешь!

– О боги, я люблю тебя, ты, сучка, а ты любишь меня, ведь так?

– Вечно ты рассуждаешь, как на уроке, мать твою, Алиса.

Каро рассмеялась, запрокинув голову, и струйки магии потекли по ее вискам. Она видела ночь сквозь мерцающую синюю завесу. Это был абсурд, безумие. Теперь она просто болтала. Трещала, как одна из ее птиц, одновременно думая о том, что слухи говорили правду. В Стране Чудес люди действительно сходят с ума.

– Ну и ну, мы совсем безнадежны! Это не имеет значения. Это не имеет значения! – Она замахала руками, словно отгоняя боль. – Ну давай. Ну же. Просто прикоснись ко мне снова, Алиса, давай! Прикажи мне отдать остальные головы Святых. Прикажи мне встать на колени. Скажи, что предаешь меня.

– Перестань, – прохрипела Икка.

Тогда Каро действительно опустилась на колени. Она все смеялась и смеялась, схватила Икку за талию, притянула к себе.

– Скажи, что ради меня ты готова совершать ужасные вещи.

– Готова. Боги, ты же знаешь, что готова.

– Тогда прости меня.

– Прощаю. Прощаю. – Но теперь Икка плакала.

– Я тоже тебя прощаю, – сказала Каро, зная, что поступает жестоко.

– Отвали от меня.

Икка вырвалась, и Каро отпустила ее. Так она и стояла на коленях посреди леса, лишившись своего алтаря.

– Я тоже тебе не верю.

– Мне было страшно. Ведь ты тоже просто испугалась, да, Кролик? – прошептала Икка, и Страна Чудес учуяла дрожь в ее голосе и проглотила эту дрожь целиком.

Но от этого всего Каро было так горько.

Как же хорошо все было, как близки они были к тому, чтобы победить Страну Чудес, как близки к своей мечте о том, чтобы быть счастливыми до конца своих дней. И она все испортила.

Но Икка предала ее первой.

Каро знала, что она совершенно случайно, благодаря какому-то сбою в цикле «сон – бодрствование», поймала Икку в лесу, а не наоборот. И все равно, эта мысль засела у нее в голове: Икка на самом деле не любит ее. Не любит. Не любит. Не любит.

Но, возможно, важнее этой мысли был тот факт, что Каро на самом деле не любила Икку.

Это не могло быть любовью.

И сознание этого смущало ее, мешало ей дышать. Неужели Страна Чудес проникла настолько глубоко в их кровь, в их мозг, что они начали обманывать сами себя?

– Мне было страшно, – наконец, услышала Каро собственный голос. Она встретила взгляд Икки и поняла, что ее лицо тоже перемазано магией. – Мне было страшно, и мне следовало убить тебя. Мне, твою мать, следовало скормить тебя птицам.

Икка сделала шаг назад; на ее лице на миг отразилась боль, всего на миг, а потом гнев обжег ей горло, кончики пальцев.

– Ты тоже предала меня, – произнесла Икка тихо, не веря своим ушам, не веря в то, что она говорит это. – Не забывай об этом ни на секунду, Кролик. Ты тоже собиралась бросить меня здесь.

Собственный голос казался ей неестественно громким. Все, что она сказала, было правдой, до последнего слова. Икка все эти недели ненавидела себя, как будто она одна была во всем виновата, как будто только она заслуживала смерти. Ну и что? Икка не хотела причинять боль Каро, а Каро не хотела причинять боль Икке, но именно это они и сделали, намереваясь уйти, спасти собственную жизнь. Какого дьявола, что теперь изменилось?

Как, во имя преисподней, они теперь могли любить друг друга?

– Извинись, – не своим голосом произнесла Икка.

Каро издала короткий лающий смешок.

– За все? Как будто ты…

– Нет, дура. – Она с трудом выдавливала из себя слова; горло свело спазмом. – За эту гадость, которую ты только что сказала.

– Ах, насчет птиц. Я очень извиняюсь за птиц. Очень жаль, что я не догадалась приказать им приглядывать за тобой время от времени, Иккадора, дорогая моя. Чтобы узнать, как у тебя дела.

– Зачем ты это делаешь?

– Потому что мы свихнулись, Алиса, мы поддались Стране Чудес, не выдержали ее запрещенного приема – она наслала на нас безумие! Минуту назад мы любили друг друга, а сейчас… я вижу это по твоему лицу. И что дальше? Кто мы теперь друг другу? – Каро рассмеялась снова, и снова, и снова.

– Перестань, – прошипела Икка. – Просто заткнись…

– Мы так сильно хотели уйти отсюда, так что давай уйдем, Икка. – Каро наклонилась, стараясь не обращать внимания на тяжелый холодный ком в груди, схватила разлагающуюся голову Святого и швырнула ее в Икку. – Мы все равно собирались уйти, так? Теперь мы с тобой на равных. Посмотрим, кто из нас первой сумеет избавиться от Страны Чудес и попасть в Петру. Когда придешь туда, не ищи меня. А если умрешь, не преследуй меня в виде призрака; из тебя получится фригидное маленькое привидение.

– Ты злая, – ответила Икка, держа в руках голову, и почувствовала себя глупо после этих детских слов. Она казалась сама себе такой маленькой и жалкой.

Кэресел знала, что Икка права; она вела себя как злая девчонка. Только ей было все равно. Теперь она поняла, что ее сердце разбито, и в мыслях прояснилось.

– А почему бы мне не быть злой? Ведь я собиралась оставить тебя здесь умирать. Какая теперь разница, злые мы или нет? Мы уже совершили самое худшее.

«Какая теперь разница?» Икка кипела от гнева. Перед глазами все было красным, а за красной завесой – серебро, серебро, серебро, это приятное жжение в горле. «Какая теперь разница – но разница есть, должна быть».

Есть разница или нет?

Есть разница или нет? Икка знала, что, если бы она поймала Каро на месте преступления с украденными головами, а не наоборот, она убила бы подругу в приступе гнева и боли. Она сделала бы так, чтобы тьма сожгла легкие Каро изнутри.

Как же им жить теперь?

– Помоги мне решить одну задачку, Икка-Заика, Алиса-Отличница, – нараспев произнесла Кэресел и ногой подтолкнула к ней второй череп. Череп покатился по земле и остановился у сапога Икки. – Что получится, если взять двух влюбленных ведьм, склонных к насилию, и отнять любовь? Это такая простая-простая задачка. Дано: две ведьмы со склонностью к насилию…

Каро продолжала нести чушь. Икка взглянула в пустые глазницы Святого. Вид отрубленной головы, этого напоминания о смерти – вестником которой была она сама, Икка, – неожиданно успокоил ее, и все стало предельно ясно. В последнее время она жила как в тумане, она была не уверена в себе, но – да. Теперь Икка вспомнила: она не такая. Она не позволяет никому причинять себе боль. Почти все существа, которые пытались причинить ей боль, были мертвы.

– Я – еще нет, – сказала она, и Каро замолчала.

– Что «нет»?

Икка взглянула ей прямо в глаза.

– Я еще не совершила самого худшего.

И тьма сгустилась.

Кэресел попятилась. Споткнулась об одну из голов, которые валялись у нее под ногами, упала; приподнялась на локтях, чувствуя холод, исходивший от земли. Казалось, все тени Страны Чудес стекались к ногам Икки. Бесстрастное лицо ведьмы походило бы на лицо статуи, если бы не струи магии.

«Так она всех зубов лишится, – отстраненно подумала Каро, когда тени опутали пальцы Икки, и прямо на глазах у Каро она начала превращаться в некое новое, неизвестное существо. – Эта идиотка скоро станет семнадцатилетней бабушкой[32] с голыми деснами и не сможет даже улыбнуться…»

Но потом Икка улыбнулась; все зубы были на месте и сверкали, словно серебряные.

– Мы что, действительно это сделаем? – рассмеялась Каро, но смех получился фальшивым. Ногти впились в землю. – Ты действительно этого хочешь?

– Ну-ну, это же так забавно, Кролик. Мне кажется, я вижу все яснее, чем когда-либо, и это произошло так быстро, – ответила Икка и тоже рассмеялась – нет, нет, она визжала, она провизжала следующие слова, пока тьма лилась, как жидкость, из ее растопыренных пальцев. – Мне казалось, что ты становишься все страньше и страньше[33] с каждой минутой, с тех пор как мы познакомились, а теперь ты валяешься в грязи, и ты мне надоела!

Внезапно стало темно, очень, очень темно; Каро инстинктивно подняла руки, но не видела ничего, даже своих пальцев. Смех Икки доносился со всех сторон одновременно, а потом в бок Каро угодил камень, и она, задыхаясь, повалилась на землю, и Икка говорила:

– Скорми меня своим птичкам, Кролик, дорогуша, ты же этого хотела, ну же, давай, чего ты ждешь…

Икка находилась за спиной Каро; камень, который она нашарила на земле, оттягивал руку. Она замахнулась. Тьма, собравшаяся вокруг, натянулась и затрещала, словно кокон, обожгла ее, но боль не имела значения: камень был настоящим, твердым, как и голова Каро. Икка стала совершенно другим человеком. Она чувствовала себя намного лучше. Сейчас она размозжит Каро череп, и ей станет еще лучше…

Из Тьмы на нее обрушились живые существа.

Икка с воплем рухнула на землю; она отвлеклась, и тени разбегались. После первой слепящей вспышки боли она увидела ворону, вцепившуюся ей в бок; когти пронзили кожу, сомкнулись вокруг ребра. Захлопали черные крылья, и птица потянула. Икка орала так, как не орала никогда в жизни. Боль была настолько сильной, что на несколько мгновений она перестала быть личностью, она была никем, в мире не было ничего, кроме этой боли, а потом магия вернулась. Икка услышала отвратительный треск – это темные точки птицы поджарили ее заживо.

Следующую ворону, которая нацелилась на ее глаза, Икка просто схватила и расплющила о землю. Раздался хруст. Краем глаза она заметила Каро, извивавшуюся на земле в нескольких футах от нее, – значит, птица, зажатая в ее кулаке, была самой Каро. Икка вытащила нож и распорола вороне брюхо до самого горла…

Каро вернулась в свое тело, бьющееся в конвульсиях, чувствуя, как нож вонзается ей в грудь, но кричать было некогда. Икка все еще смотрела на мертвую птицу, и Каро, перевернувшись на живот, бросилась на нее. Нож уже был у нее в руке. Ведьмы покатились по земле, повалили навес, и брезент накрыл их. Икку проглотила его гигантская тень, и в руках у Каро остались только одеяла. Пытаясь выпутаться из всего этого, она поняла, что Икка стоит над ней, а потом в ее плечо вонзился кинжал.

Каро прикусила губу, чтобы не закричать, и пнула наугад; попала Икке в щиколотку, та отшатнулась, попятилась. Каро сбросила с себя тряпки и снова напала на противницу, но поймала лишь очередную треклятую тень. Но теперь она поняла, в чем дело, поняла, что Икке нравятся дешевые трюки, нравится ослеплять Каро перед тем, как нанести удар. Каро развернулась вокруг своей оси, выставив перед собой нож, и задела кожу, и Икка, в свою очередь, задела ее. Оба кинжала просвистели в воздухе одновременно.

Девушки попятились, прижимая руки к лицу.

Икка нащупала порез, который начинался под правым глазом, шел через скулу к нижней челюсти. Каро тем временем провела ладонью по глазу; на ладони осталась кровь, смешанная с магией, – странное зрелище. Она чувствовала жжение, как будто к лицу прикоснулись раскаленной кочергой. Царапина протянулась от левой брови к уголку глаза. Икка чуть не выколола ей глаз. Она хотела выколоть ей глаз.

Каро собиралась сделать то же самое.

– Убирайся, – прохрипела она. С подбородка капала кровь. – Забирай головы и убирайся, Алиса!

– Мы еще не закончили, – прошептала Икка. Она не могла так просто взять и уйти. Она еще не победила. Она вытерла кровь с лица, другой рукой сжимая скользкую рукоять кинжала. Ей необходимо было победить. – Это еще не конец…

– Я не собираюсь убивать тебя прямо сейчас. Я не могу… убить тебя прямо сейчас, – ответила Каро и пришла в ужас оттого, что эти слова сопровождались рыданием, а она неожиданно для самой себя повалилась на землю. Волосы упали ей на лицо, когда она опустила голову; она крепко зажмурилась и завопила: – И ты тоже меня не убьешь, так что просто уходи!

И когда она открыла глаза, Икка исчезла. И с ней две головы. Каро перекатилась на бок, истерически хохоча. Она вовсе не собиралась смеяться, но потеря контроля над собой – и Святые, которых могла привлечь эта потеря контроля, – в эту минуту волновали ее меньше всего.

«Они сейчас сбегутся к ней со всего леса», – думала Икка, выступая из тени в двухстах шагах от Каро. Птицы, сидевшие на ветвях у нее над головой, сильно нервничали, бросали испуганные взгляды в ту сторону, откуда доносился смех, высокий, надрывный. Что, возможно, было к лучшему. Икка раздавила бы любого, кто сейчас посмотрел бы на нее, пока она плакала, пока ноги несли ее в сердце Страны Чудес; она перебила бы и ворон, и Святых, не дала бы им даже шанса спастись бегством. Что, возможно, было к лучшему.

Она скорбела. Поэтому Святые должны прийти и за ней.

Глава двадцать четвертая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 999 Святых

Разумеется, сейчас, дорогой читатель, у нашей Кэресел Рэббит все было в полном порядке. Более того, Каро считала, что сегодняшний вечер удался – несмотря на то, что король погиб, а он был милым и приятным, и все такое прочее… И что Хэтти, возможно, открыла какой-то новый сверхмощный вид магии с этими розами, которому она будет теперь уделять все свое внимание в ущерб Каро, плюс похороны (и необходимость надевать отвратительную черную одежду вместо броских цветов, которые ей так нравились). Нет, разумеется, Каро вовсе не была бесчувственной.

Каро только что стащила Заику Сикл вниз, вниз, вниз, в дворцовую темницу. Швырнула ее, как тряпичную куклу, в одну из грязных камер, где царил Холод. Икка немедленно попыталась нырнуть в тень, лежавшую в углу, и скорчилась со стоном, врезавшись в каменную стену, а Каро пронзительно рассмеялась и радостно провела ножом по решетке. Раздался металлический лязг.

– Они покрыты рунами, тупица. Здесь, внизу, никакой магии.

Затем Икка, естественно, попыталась наброситься на Кэресел. Но Каро всегда была более искусной в ближнем бою – вот почему она отнюдь не торопилась покинуть камеру и запереть за собой дверь; она надеялась на то, что Икка предпримет нечто в таком духе.

И вот теперь Икка лежала на спине, и Каро знала, что противница ошеломлена быстротой происшедшего, и от этого зрелища самооценка Каро взлетела до небес. Как и от гнева, который вспыхнул в темно-карих глазах Икки, когда Каро наклонилась над ней.

– Когда-то я думала, что не смогу жить, если ты возненавидишь меня, Алиса, – выдохнула она, потом как следует взялась двумя руками за кофту Икки и ударила темную ведьму лбом в переносицу.

Икка завопила, но Каро не обратила на это внимания. Откинула назад голову. По ее лицу текла кровь Икки, смешанная с магией Икки; губы щипало, но Каро ухмыльнулась. Эта жгучая боль вызвала у нее эйфорию.

– Теперь я, знаешь ли, обожаю это.

– Ты изменилась после нашего расставания, – прохрипела Икка, переведя дух. Во рту у нее булькало. Она вонзила ногти в запястья Каро. – Ты вся какая-то дерганая. Нервная. Много болтаешь.

– Нервная? – переспросила Каро. – Если я дерганая, это еще не значит, что я нервничаю. Может, это означает, что мне скучно. Может быть, мне скучно с тобой, Алиса, – а это значит, что ты тоже изменилась. Ты всегда была тихой маленькой ведьмой, хотела быть эдакой загадочной безымянной наблюдательницей, которая только смотрит на все из темноты. Ты, должно быть, довольна собой – ты достигла своей цели, и эта роль тебе идеально подходит. Быть никем.

Ведьма уровня Икки могла бы достичь намного большего. Она могла бы стать легендой. Когда Каро поддавалась романтическому настроению, она фантазировала о том, что Икка мертва. Но разум и инстинкт говорили ей, что темная ведьма выжила в Стране Чудес. И все это время Икка просто охотилась ради награды, которую корона раздавала за головы Святых – любому, аристократу, простолюдину или освобожденному Бармаглоту, – и ни разу даже не показывалась в Петре. Она вела незаметную жизнь, и это раздражало Каро, то, что Икка проводила свои дни в одиночестве. Как будто она никогда не нуждалась ни в ком. Как будто она никогда не нуждалась в Каро.

– О-о, – проворковала Икка, лежа на каменном полу в луже крови. – Я сама еще не определилась, кто я в данный момент. Только что я была незначительным существом, а в следующую минуту я уже крепко засела у тебя в голове – правда, Кролик? Пора тебе уже привести в порядок свои больные мозги, чтоб они сгнили у тебя прямо в черепе…

– Знаешь, у меня здесь большие связи, королева ко мне прислушивается, – в свою очередь проворковала Каро, хотя это было ложью. Хэтти всегда делала только то, что хотелось самой Хэтти. – Не надо закатывать глазки, дорогая, это так грубо – более того, это очень глупо, принимая во внимание твое положение. Ведь ты убила ее мужа…

– Ты чувствуешь на мне ауру смерти? – перебила ее Икка и самодовольно ухмыльнулась.

Кэресел, разумеется, ничего не чувствовала. Икка даже пальцем не тронула красавчика Иль-Хёна. В отличие от полуживой Текки, которую она протащила через свою тьму, обожгла своей магией, которую Каро расцарапали своими клювами и когтями вороны. При этой мысли у нее пересохло в горле.

– Превосходно, ты всего лишь вызвала Святого, который съел короля заживо на глазах у его жены. Не совсем убийство, но ты же знаешь, что для бывших Бармаглотов существует только одно наказание. – Кэресел заметила сомнение во взгляде Икки, снова ухмыльнулась и с наслаждением продолжала: – О да, так что, Алиса, дорогая моя, с твоей стороны очень глупо не умолять меня, потому что я могу спасти тебя от этой участи.

Кэресел почувствовала, как каблуки Икки заскребли по полу – ее лицо было бесстрастным, но тело непроизвольно дернулось. Когда она заговорила, в ее голосе прозвучала нотка страха.

– От Лабиринта?

Эти слова о чем-то напомнили Каро, а это раздражало. Она не хотела, чтобы ей о чем-то напоминали. Но она видела белое лицо Икки и двух мужчин, чья жалость вызывала у Каро отвращение и злобу, и тело Текки, неподвижное тело… и Икку, и Икку, и ее голос, очень тихий, какого Каро никогда не слышала: «В Страну Чудес?»

– И что в этом такого? – прохрипела Икка, пытаясь снова говорить язвительным тоном. – Игровая комната Хэтти Новембер Ккуль. Она постоянно шныряет туда-сюда, так? Говорят, торчит там по несколько дней. И ничего – жива и здорова.

– Жива и здорова, о да! – рассмеялась Каро, пытаясь скрыть свою неуверенность. – А как же иначе? Ее собственные творения не в состоянии причинить ей вред, а других Святых, которые попадаются в Лабиринте, она не привлекает – она всегда спокойная и бесстрастная.

– Это неестественно.

– Допустим, но разве это не интересно…

Внезапно Икка широко распахнула глаза.

– Ты даже не знаешь, чем она там занимается!

– Хэтти ходит в Лабиринт, чтобы молиться.

– Чушь собачья.

– Ты, маленькая… – Каро снова вцепилась в ханбок Икки, хорошенько тряхнула ее несколько раз, потом опомнилась и отпустила. – О да, вообще-то ты права. Я не знаю точно. Но меня это не сильно беспокоит – потому что мне плевать. Бесцельное гадание и одержимость всякими глупостями я оставляю тебе, Алиса.

– Она убила собственную мать.

– Ты уже всех достала с этим убийством матери.

И Каро щелкнула Икку по носу.

Боги, как же она раздражала! Ей было на самом деле плевать на старую королеву, она просто искала себе оправдание. Неужели Икка не может просто удовольствоваться сознанием того, что она кровожадная убийца? Ей следует попытаться полюбить себя так, как любит себя Каро.

Икка продолжала нести какую-то чепуху, а Каро, не слушая ее, размышляла: «Однако же, я не такая противная, и, определенно, меня легче полюбить… То, что она не влюблена в меня прямо сейчас, просто говорит о том, что у нее плохой вкус. И она все болтает… хотя…» Все эти разговоры навели Каро на мысль. Или это была не мысль? Возможно, воспоминание… нечто забытое или потерянное, спрятанное под половицей, которую Икка только что выдрала из пола своими словами, и теперь Каро видела в тайнике, наполовину скрытый в тени, тот миг, когда Хэтти упомянула – что-то насчет ее матери, так? Каро почти вспомнила… Боги, кем Икка себя возомнила, какое право она имеет взламывать роскошные сверкающие полы в голове у Каро!

– Да тебе-то какое дело до ее матери? – резко перебила она Икку.

– Такое! Я ее ненавижу, ненавижу весь ее род – она не должна сидеть на троне. Ккулей следует истребить за то, что они создали Святых.

– Что? Ее надо убить за поступок ее деда? Двоюродного деда?

Каро снова расхохоталась.

– Он был просто мужчиной; а мужчины всегда начинают войны. Почему Хэтти нельзя пользоваться даром, который вселенная предоставила в ее распоряжение? А ты не поступаешь так же? – Она ткнула острым ногтем в ключицу Икки. – Какая же у тебя, наверное, тоскливая жизнь, если ты зациклилась на этой дурацкой идее! О, вот это ненависть, Иккадора Алиса Сикл, – ворковала Каро, наклоняя голову то влево, то вправо при каждом слоге этого имени, которое ранило язык, словно комок колючек. – Ты и твоя ненависть, ты и больше ничего, ты и больше никого – что, она спасает тебя от голода и холода по ночам? Кто знает, может, Лабиринт – это как раз то, что тебе нужно. Для того чтобы пересмотреть взгляд на вещи, нет ничего лучше, чем Святой, который глотает тебя целиком. Возможно, в свой последний миг ты забудешь о ненависти и найдешь любовь вокруг себя – в глотке Святого, по дороге в его желудок! И наконец обретешь мир и покой!

Глаза Икки вспыхнули.

А потом она улыбнулась.

– О, Кролик, – прошептала она медленно, чтобы эти слова проникли в сознание Каро, и продемонстрировала шрам на безымянном пальце. – Разве я когда-нибудь в жизни видела что-то хорошее от этой гребаной любви?

Шаги Каро разносились по коридору, юбки шуршали по лестнице, ведущей наверх, а Икка лежала на холодных камнях. Наконец-то одна.

Если бы это происходило в одной из книжек Икки, сейчас герой (или героиня) осознал бы, насколько он напуган, на него обрушилась бы вся ужасная неизбежность смерти; но герой знал, что должен сделать то, что должно быть сделано, несмотря на страх. Храбрость у сказочных героев считалась положительной чертой – ведь смелые люди обычно живут дольше, разве не так? Икка так не считала. В реальном мире дело обстояло совершенно иначе.

Была ли Икка храброй, когда лежала на полу в камере, во Тьме, и ухмылялась?

Королева собиралась отправить ее в Лабиринт. Только сегодня утром мысль об этом испугала бы ее, испугала бы гораздо сильнее, чем сейчас. Но день был длинным, и она обнаружила новую магию, таившуюся в розах, забрызганных черной кровью Святого. Она обожала открывать для себя новую магию, ей нравилось, как магия расцветает вокруг нее в самые жуткие моменты. В ее сборниках сказок магия одинаково помогала и героям, и негодяям.

Возможно, все Бармаглоты, которых Хэтти отправляла в Лабиринт, узнавали, чем именно она занималась внутри; видимо, королеву это не волновало. В конце концов, никто, кроме Хэтти, не выходил оттуда живым, и она прекрасно об этом знала.

Икка не знала, что с ней произойдет в Лабиринте. Но она догадывалась.

Они должны прийти за ней, и уже скоро.

Икка вытащила флакон с розовым эликсиром из-за ленты, которая удерживала его на руке, и поднесла к глазам. Ни одна ведьма, кроме нее, не сумела бы разглядеть во Тьме несколько капель, оставшихся на дне, и надпись, нацарапанную на стекле.

«ВЫПЕЙ МЕНЯ!»

Продолжая улыбаться, она открыла рот и затолкала флакон себе в глотку. Чуть не задохнулась. Перевернулась на бок, свернулась в позе эмбриона и сцепила зубы, пытаясь преодолеть рвотные позывы; она глотала снова и снова, несмотря на боль, до тех пор, пока не проглотила флакон и он не очутился в желудке.

Икка снова сглотнула – на этот раз магию, которая выступила на месте выпавших коренных зубов.

Она была прилежной ученицей до того дня, когда Страна Чудес положила конец ее образованию. Она знала, что руны, предназначенные для подавления магии, не проникают глубоко в тело человека, если на нем не выжжена соответствующая руна. И поэтому она прижала ладонь к животу. Закрыла глаза, призвала на помощь свою магию и своих богов. Нащупала флакон, спрятавшийся в темном, лишенном света участке в ее желудке.

Она сосредоточилась, и флакон исчез. Скорее всего, вместе с ним исчезла и часть содержимого ее желудка, проглоченная ее собственной Тьмой и перенесенная в странное, не совсем реальное место, где она все это время держала своего Святого.

«Выпей меня!»

Лабиринт кишел монстрами Хэтти. И весь мир уверен в том, что Ккули никогда не падут, потому что у Ккулей имеются священные чудовища, которых они сумели укротить.

«Нет, – подумала Икка со злобной радостью. – Съешь меня».

Глава двадцать пятая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 998 Святых

Когда Кэресел вернулась во двор королевского замка, Хэтти копалась во внутренностях Святого, вызванного темной ведьмой. Краем глаза она видела, как Кэресел поднимает мертвых птиц, вертит их и рассматривает, чтобы понять, нельзя ли сделать амулеты из их костей. Бывшая Бармаглот не нарушала Тишину, чтобы показать, что она не хочет беспокоить Хэтти, но Хэтти знала, что она прощупывает почву, гадает, не следует ли ей что-нибудь сказать.

Ей не следовало ничего говорить. Хэтти была занята.

Занята выяснением того, жив ли еще Иль-Хён.

Его проглотили почти целиком, но Хэтти обнаружила, что пищевод Святого был усажен зубами вплоть до самого желудка. Распоров брюхо твари, в неярком свете, который испускали светлячки, она увидела, что ее муж мертв.

В желудке были еще розовые лепестки, скользкие, но нетронутые. Это угощение Святой не смаковал, он проглотил его в спешке, в приступе эйфории.

Хэтти выпрямилась и испустила судорожный беззвучный вздох. Сейчас Святой, конечно, мертв, но когда она подошла к нему, чтобы вскрыть, он был еще в сознании; он наблюдал за ней, но не шевелился, потому что она мысленно приказала: «Лежи тихо, ты, жалкая, злобная, ничтожная тварь».

И он даже не дернулся, пока она вспарывала ему живот.

Хэтти повертела головой, чтобы размять шею. Она очень устала, и ей было очень грустно, настолько грустно, что она не видела и не ощущала ничего, кроме собственной грусти, – она была одна на плоской, однообразной серой равнине. Она всегда переживала радости и печали в Тишине. Из-за этого люди считали ее холодной и бесчувственной. Она лежала в постели по ночам и ощущала молчание в своем теле, в мышцах, в костях. Она могла несколько раз поплакать в ванне, или есть больше обычного, или намного меньше обычного. Возможно, ее эмоции действительно были не такими интенсивными, как у других людей, которые не пытались справиться со своими физическими реакциями, которым не нужно было думать об этом; они позволяли своей плоти вместить отпечаток горя. Хэтти надеялась, что эмоции не усилятся. Потому что ей и без того приходится вмещать многое.

Кэресел рассматривала ворону, держа ее за тонкую черную лапу, когда Хэтти пробормотала:

– Это очень личное.

Кэресел тут же бросила птицу и начала извиняться:

– Простите[34], онни, я просто…

– О нет, – произнесла Хэтти с легкой улыбкой, поднимаясь. Земля под ее босыми ногами казалась теплой, как будто ее нагревали лампы, освещавшие поляну. – Не волнуйся[35]. Останься, ты мне не мешаешь. Я обращалась не к тебе.

– О. Тогда к кому?..

Хэтти потянула за невидимую нить, которая связывала ее с чужим сознанием, парившим у них над головами. Прямо из воздуха возникла фигура молодого мужчины.

– Блин! – вскрикнула Кэресел и шарахнулась в сторону.

Незнакомец шлепнулся с высоты нескольких футов и кое-как принял сидячее положение. Его темно-синий ханбок был перепачкан землей, разрытой во время ночных событий.

Кэресел мгновенно пришла в себя, бросилась на юношу и приставила нож к его горлу. Хэтти приблизилась, без особого усердия вытирая грязные руки о юбку. Ей было жаль нового платья. И вот так каждый год.

– Ну, – прошипела Кэресел, – что у нас здесь? Жалкий безвредный извращенец или еще один кретин, который решил, что его магия может сравниться с ее могуществом?

«Пожалуй, это уже перебор с лестью». Хэтти рассматривала лицо мальчишки, кстати, очень миловидное; хотя на нем был написан страх, ей показалось, что обычно с его губ не сходит самодовольная ухмылка. Аккуратно нарисованные стрелки зрительно увеличивали глаза. И поскольку он уже слышал, как она разговаривает, а во дворе больше никого не было, Хэтти спросила вслух:

– Как тебя зовут?

Хэтти почувствовала, как колдун пытается снова дематериализоваться, ускользнуть от Кэресел, крепко державшей его. Она вытерла несколько капель магии, вытекавшей у нее из носа, и пришила его дух к физическому телу. Ее покойный отец владел подобной магией, поэтому она знала, как ее контролировать, – Делкорта Октобер Ккуль научила этому маленькую Хэтти.

– Отвечай, – приказала Кэресел, ухмыляясь; видимо, она сообразила, что Хэтти с ним сделала, и он тоже это понял, потому что побелел в цепких пальцах ведьмы-вороны.

Он молчал, и Хэтти, не говоря ни слова, принялась мысленно обследовать все его физические и метафизические швы; она делала это больше из любопытства, но знала, что он все чувствует. Ее отец всегда чувствовал, если Делкорта заглядывала в его мысли.

– Чешир, – наконец, едва слышно прошептал он. – Мордекай Чешир ibnida, ваше величество.

– Ты в этом замешан, Мордекай Чешир. – Рукой, перепачканной черной кровью, Хэтти указала на растерзанный труп. Это был не вопрос. – Тебе следует знать, что на рассвете, прежде, чем королевская процессия начнет первый этап Бегов Святых, я намерена отправить Иккадору в Лабиринт.

Хэтти ощутила охватившую его панику, почувствовала, как участился его пульс; присутствие ее магии было едва заметно, но она нащупала его бешеное биение, и ей казалось, что она покачивается, как плавучий фонарик на поверхности океана во время шторма.

Но молодой человек, не колеблясь, ответил:

– Отличное решение, ваше величество.

– Действительно, отличное! – отозвалась Кэресел.

– Что же, вы знаете, что сам я не Бармаглот, поэтому в моем случае Лабиринт не подходит. А Страна Чудес… – Чешир из последних сил пытался сохранять внешнее спокойствие, – ну, по правде говоря, это было бы напрасной тратой ценных ресурсов. Я превосходный алхимик. Уверен, что дворец… нуждается в таких, как я?

– Это ты изготовил розовый эликсир? – спросила Хэтти.

– Ну… да. Сикл сказала, что намерена преподнести его в дар вашему величеству. Я приехал, чтобы убедиться в том, что она сказала правду. Она постоянно говорила о том, что хочет убить вас.

– Ах. – Хэтти принялась счищать засохшую кровь с ногтей. – Ты приехал, чтобы защитить меня.

Улыбка Чешира стала менее уверенной, а Кэресел, наоборот, сверкнула зубами.

– Я покинул праздник, как только понял, что вы не нуждаетесь во мне, – пролепетал он.

Но Хэтти больше не слушала его лживые оправдания. Она уже знала, что всю оставшуюся жизнь он будет гнить в подземельях дворца. Среди его лжи было и одно правдивое утверждение. Отправить его в Страну Чудес было бы неразумно. Он мог пригодиться. Кроме того, теперь Хэтти хотела изучить магию розового эликсира, и Чешир должен был обеспечить ее продуктом, необходимым для проведения соответствующих экспериментов по всем правилам. После окончания Бегов Святых, естественно. Народ ждал праздника.

– Напротив, – произнесла Хэтти, – я нуждаюсь в тебе.

Она знала, в какой ужас привели его эти слова.

Его сердцебиение снова участилось, и Хэтти, убаюканная этим ритмом, опустилась на траву.

– Ты обладаешь талантом, – заговорила она, и Кэресел издала негромкий неопределенный звук; она начинала нервничать, когда Хэтти милостиво обращалась с другими людьми. – Ты не только алхимик, но и психолог. Ты можешь втираться в доверие к таким, как Иккадора Алиса Сикл. Это непросто, я знаю.

– Она еретичка, потому что осмелилась пойти против вас.

– Хм.

Он все еще пытался умилостивить ее лестью.

– Я действительно похожа на Верховную Жрицу? – Она наклонила голову. Понизила голос, отдавая дань Тишине. – Голос Страны Чудес?

Его следующая фраза по-прежнему прозвучала как лесть, но он внезапно отвел взгляд, как будто больше не мог смотреть на Хэтти. Она подумала, что этот трус, по крайней мере, говорит искренне.

– Вы похожи на нее, я это чувствую. Внутри.

Хэтти переместилась в его тело.

Его глазами она взглянула на себя саму, на магию, похожую на кровь, засыхавшую на ее маленьком личике и хрупкой фигурке. Чешир дышал часто, с трудом. Она чувствовала хрипы, рождавшиеся в его горле, они колыхались там, как милые, отчаявшиеся существа, которых она могла взять в руки и держать на ладони.

– Что ж, пожалуй, я тебе верю, – задумчиво ответила Хэтти. – В конце концов, я сейчас у тебя в голове.

Кэресел прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Чешир задрожал, закрыл глаза.

– Она такая дура, – пробормотал он. – И я был дураком, когда согласился прийти с ней сюда. Разумеется, вы почувствовали присутствие магического эликсира в чашке. А Сикл все равно решила выпустить своего Святого. Она никогда бы не победила.

Хэтти заставила его открыть глаза. Заставила его взглянуть на себя. В любом случае ведь это такая честь, правда?

– Откуда выпустить?

– Не знаю. Я не понимаю этого. Из темноты, наверное.

Хэтти прикусила костяшку пальца.

– Из темноты…

– Ох. – Кэресел убрала руку, помахала ножом. Зная, что Хэтти контролирует Чешира, она отошла от него, уселась на землю и вздохнула с таким видом, как будто все это нагоняло на нее тоску. – Из ниоткуда. То есть я почти уверена в том, что это действительно ничто. Какое-то пространство между мирами, иное измерение. Она так перемещается с места на место.

– Пустота?

Каро пожала плечами, и ее окровавленный ханбок зашелестел.

– Наверное. Какое это имеет значение, онни?

Что ж, это было просто…

Какая Тишина, должно быть, царит в этом «ничто». Которое находится внутри Иккадоры.

Хэтти знала, что на самом деле она, конечно, никакая не Верховная Жрица. Народ называл ее так только потому, что она повиновалась своему любимому богу, потому что вуаль и молчание делали королеву, так сказать, «чистым листом», холстом, на котором люди могли рисовать свои надежды и свои страхи. Им нужна была религиозная фигура, защитник, мученик, тиран, творец, разрушитель, и Хэтти играла для них все эти роли, когда требовалось.

А тем временем она продолжала заниматься тем, что ей нравилось. Бродила по Лабиринту, искала Тишину у его корней, уходивших в Страну Чудес, в пустых, бездушных фигурах Святых, которые толпились в темноте вокруг нее.

Она сказала Каро, что ходит в Лабиринт для молитвы; другие, те, кто не поклонялся ее богу, назвали бы это медитацией. Хэтти дышала и дышала, и на миг Тишина просачивалась в ее голову, и Хэтти превращалась в ничто, была никем; потом в сознании мелькала мысль, и она осознавала, что мгновение назад была ничем и никем. Именно там, в лоне избранного ею божества, Хэтти теряла и находила себя, снова и снова; как же она обожала эту игру, эти мысленные прятки. Ей казалось, что это немного похоже на смерть и второе рождение. Она терялась, а потом находилась.

Что она найдет в темном царстве Икки?

Они сейчас говорили о напрасной трате ценных ресурсов. Она собиралась послать Иккадору в Лабиринт, на верную смерть; если она сделает это, темная ведьма навсегда заберет с собой то, что может являться неким аспектом бога Хэтти…

Хэтти оглянулась, посмотрела на растерзанный труп Святого. На кости Иль-Хёна, торчавшие из ошметков плоти чудовища. И меланхолично вздохнула.

Иккадора Алиса Сикл заинтриговала ее – и в то же время Хэтти отчаянно хотела увидеть, как ее разорвут на куски и съедят! Дилемма, иначе не скажешь.

Если бы сейчас было, например, лето или весна, Хэтти последовала бы за Иккадорой в Лабиринт и полюбовалась бы ее смертью в зубах хищников. Но караван отправлялся в ближайший Округ на рассвете. Начинались Бега Святых.

О, как же ей было скучно на этих Бегах с тех пор, как она запретила участие в них людей. Она считала, что это будет хорошим началом царствования – положить конец смертям, отменить страшную «рулетку», которую обожала ее мать. Да, все действительно получилось неплохо. Теперь большинство ее подданных не верили в то, что она убила Делкорту ради короны; разумеется, Верховная Жрица была неспособна на такое отвратительное преступление. Она же избавила ни в чем не повинных граждан от участия в играх! Но, возможно, она слишком оберегает их. Ее мать, учредив Бега Святых, хотела поощрить занятия магией среди населения. Хэтти продолжила традицию с этой же целью: во время представления она демонстрировала свои странные, чудесные способности. Однако королева была далека от людей. Хэтти не спускалась на арену вместе с созданными ею Святыми. И даже если бы она это сделала, это не оказало бы нужного воздействия на массы. Они никогда не видели, как у нее идет кровь. Не видели, чтобы она дрогнула.

Потому что Хэтти не дрогнула бы, если бы ей пришлось сражаться.

Она не стала бы пятиться, кричать или плакать. Она не боялась смерти.

Физический мир для Хэтти уже сейчас был почти нереальным, не таким, как для остальных людей. Потому что она могла разорвать его, словно лист бумаги.

Она понимала, что этим отличается от других. Она не знала, каково это – бояться Святых. Она вообще едва помнила, что это такое – бояться.

Она предполагала, что именно это и нужно народу. Страх. Эмоции. Им нужны ведьмы, которые подвержены обычным человеческим чувствам, но которые все равно побеждали Святых. Хэтти так надоело это отсутствие всяких эмоций у людей, окружавших ее. Ее просто тошнило от этих пустых, бездушных кукол.

Но Иккадора не была бездушной куклой. Как и Кэресел. И теперь они снова встретились. Было бы жаль окончательно разрывать эту связь, такую редкостную связь, которая только укрепилась в Стране Чудес. Теперь, когда она нашла эту связь, можно будет многое сделать… Хэтти, имея в своем распоряжении взаимную ненависть двух девушек, сможет совершить нечто чудесное… Она согнала улыбку с губ. Да. Лабиринт подождет. Сначала… сначала… Иккадора и Кэресел должны вспомнить, что влюблены друг в друга.

– Иккадора желает убить меня потому, что моя мать однажды во время Бегов позволила Святой вырваться на свободу, так? – спросила Хэтти. Она читала отчеты, разумеется. Это не являлось чем-то из ряда вон выходящим; в царствование ее матери Святые время от времени сбегали из клеток. – Святая Катарина Пиллар. Она убила вашу подругу. Текку Мур. Но аура смерти все равно прицепилась к вам обеим. Печальная история.

Кэресел, сидевшая на траве, застыла.

Губы Чешира снова растянулись в ухмылке; на этот раз она была не такой вымученной.

– Да, это одна из причин, ваше величество. Кроме того, Сикл – просто кровожадное создание.

– А почему ты не хочешь убить меня за это, Кэресел? – мягко спросила Хэтти.

– Потому что я милое и приятное создание, – раздраженно бросила Кэресел, пощипывая траву и избегая встречаться взглядом с Хэтти. – И потом, я не идиотка. Вы не отвечаете за поступки своей матери.

– Хм.

– Но вообще-то Чешир прав, она абсолютно неприятное и неисправимое создание, правда, правда. Она ненавидела вашу мать, я точно знаю, но смакует слухи о том, что вы…

– Что я убила ее?

Кэресел прикусила язык.

– М-м.

Хэтти подождала, пока до молодой ведьмы дойдет очевидная вещь. Иккадора пришла оторвать голову Хэтти потому, что хотела привлечь внимание Кэресел. Пусть любовь ушла, но Иккадора хотела, чтобы хотя бы ненависть вспыхнула с новой силой. А Кэресел негодовала и пыхтела, сидя на земле, и ничего не понимала. Приказала себе ничего не понимать. Но Хэтти могла излечить ее от этого. А потом все будет отлично, мило и хорошо.

Хэтти склонилась над ведьмой-вороной.

Внимание королевы вызвало у Каро немедленную перемену настроения.

– Я не хочу вас убивать. Я люблю вас, – сказала Кэресел. Подняла руку и коснулась рукой волос Хэтти.

– Я знаю, – сказала Хэтти.

– Ради вас я готова совершать ужасные, ужасные вещи.

Пальцы ведьмы-вороны нащупали засохшую кровь в волосах Хэтти, прядь, слипшуюся в комок. Она хотела убрать руку, но Хэтти поймала ее запястье и прижала к своей голове. Почувствовала, как бьется жилка под тонкой белой кожей.

– Кэресел?

– Да, онни?

– А как насчет прекрасных, невероятных вещей?

Глава двадцать шестая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 997 Святых

Икку разбудил знакомый треск рвущейся плоти.

Сонно моргая, она уставилась на ухмыляющееся лицо за решеткой. Конечно, это была Каро. Икка поняла это еще до того, как смогла сфокусировать взгляд.

– Пришла забрать меня в Лабиринт? – буркнула Икка, стараясь скрыть радостное возбуждение.

Из дальнего конца коридора донесся пронзительный вопль Святого, который ни с чем нельзя было спутать. Икка прислушалась. Нет, погодите – вопль двух Святых. Без сомнения, это наша дорогая Червонная Королева создавала там нового монстра. Ведь Икка уничтожила ее ручную зверушку, приготовленную для Бегов. При воспоминании об этом у нее дрогнули уголки губ.

– Ты будешь по мне скучать, правда, Кролик?

– Нет-нет, – промурлыкала Каро. – Хэтти сначала хочет поиграть в одну игру.

Эти слова вырвали Икку из тумана, в котором она пребывала, и вернули к реальности. Жестокие фантазии, согревавшие ее, рассеялись; она лежала на каменном полу, дрожа от холода.

– Что?

– Ты станешь ее отважной воительницей, Алиса.

Икка поморгала. Снаружи снова раздался рев, потом оба Святых внезапно стихли. Поднимаясь с пола, она слышала только стук собственного сердца. В ушах шумело.

– Как бы не так, мать вашу.

У нее были свои планы насчет Лабиринта. А теперь ей придется играть роль жертвы на их «празднике». Она не могла этого допустить.

– Я думала, что Верховная Жрица больше не принуждает людей участвовать в Бегах. Разве не поэтому ее так обожают? Потому что она милосерднее своей матери?

– Возможно, после вчерашнего она поняла, что перед ней не человек, а чудовище, – задумчиво произнесла Каро. Икка заметила, что ее губы слегка скривились. Выражение ее лица было, как обычно, насмешливым, но к насмешке примешивалось неудовольствие. – Что я могу сказать? Ты владеешь такой оригинальной, зрелищной магией. Это ее заинтриговало.

Икка усмехнулась. Она не верила своим ушам.

– Ни хрена себе, да ты мне завидуешь.

Каро закатила глаза.

– Хватит бредить. Чему тут завидовать? Унижению? Верной смерти?

– О, я просто обожаю онни Хэтти, потому что она обожает меня.

На щеках Каро выступили розовые пятна.

– Что за больные фантазии, Заика? Откуда у тебя такие понятия о любви?

– Кто бы говорил…

Икка не закончила, потому что в этот момент стены содрогнулись от очередного крика. Он был похож на крик новорожденного, только этот «новорожденный» вопил на два голоса, и вопль был таким громким, что у Икки зазвенело в ушах и заболела голова. Несмотря на всю ее уверенность в себе, где-то внутри поселился холодный, отупляющий страх.

Каро немедленно прижалась к решетке, чтобы посмотреть на ее лицо, а Икка немедленно попыталась выдавить ей глаз. Каро грациозно выпрямилась и, пританцовывая, отошла назад.

– И что дальше? – рявкнула Икка, стараясь придать лицу недовольное, скучающее выражение. – Я буду сражаться с этой тварью? Праздник закончится после первого же представления. – Она усмехнулась, сверкнув зубами. – Или она ждет, что я сразу сдамся и позволю Святому себя проглотить?

– О нет, нет, Заика, – воскликнула Каро, исполняя танцевальные па посреди коридора. – Ты нужна Хэтти живой.

Вот это вызвало у Икки неподдельную тревогу.

– Ты подала ей идею. Как же она сказала… Нужно дать народу стимул. Она хочет, чтобы ее подданные использовали свои способности на полную катушку. Люди уже слишком долго боятся магии, боятся боли, плюс эти отвратные Святые и все такое. Делкорта, я так понимаю, в этом не преуспела. Она в свое время попыталась заставить людей взяться за колдовство, запугивая их, но ты, Заика! Ты, напротив, можешь ослепить их, очаровать их, увлечь! – Она заговорила тошнотворным медовым голоском. – Ты будешь не просто ее воительницей. Ты станешь ее героиней. Народной героиней.

При этих словах, дорогой читатель, наша дорогая Иккадора, охваченная ужасом и отвращением, подумала: «Я стану ее гребаной негодяйкой».

Неужели Хэтти не понимала этого?

Разумеется. Разумеется, она понимала.

Хэтти наплела Кэресел какую-то чушь. Ложь, естественно, иначе быть не может. Что на самом деле нужно Червонной Королеве от Икки? Унизить ее? Устроить так, чтобы она умерла на глазах у толпы, а не где-нибудь в темном углу Лабиринта? Нет, вряд ли ее цель была настолько очевидной. Хэтти не так проста. Икка вела себя неосторожно, раскрыла свои карты, и королева этим пустым, но проницательным взглядом увидела в ней нечто. Нечто такое, что можно было использовать с выгодой для себя.

– Что, вспарывать животы Святым ей уже надоело? – бросила Икка, прячась за высокомерием, как за щитом. Она не доверяла этой чертовой Хэтти и ее объяснениям.

– Нет-нет, просто… просто ты такой интересный человек, Сикл. – Ласковый голос стал ядовитым. – Чешир о тебе много рассказывал.

– Вы его схватили.

Икка знала, что так и будет.

– Конечно. Остаток жизни он проведет в уютной камере. Хэтти говорит, что колдун с такими способностями ей очень пригодится…

– Знаешь, на самом деле это он во всем виноват.

Смех Каро был высоким и звенящим, словно журчание ледяного ручья.

Икка потерла виски. Вчера у нее от собственной магии чуть не вскипели мозги, и подробности вечера она помнила плохо. Она вспомнила щелканье зубов, хватающих пустоту. Запах крови. Безмятежное лицо Хэтти Новембер, поднимающей вуаль.

Безмятежность. А Икка хотела увидеть ужас или по меньшей мере гнев. Хоть что-нибудь.

– А тебе, я так понимаю, поручили за мной присматривать? – Икка наблюдала за жилкой, которая билась на шее Каро. – Чтобы я не отклонялась от сценария?

Каро причмокнула губами.

– Возможно, если ты откажешься вести себя как положено, Чешир умрет. Возможно, я отрежу ему голову. Сначала, конечно, нужно будет убедиться в том, что к ней прикреплено тело. Иначе как я…

– Мне плевать, будет он жить или умрет. – Она не слишком сильно покривила душой. – Я в этом не участвую. Просто отправьте меня в Лабиринт.

– Хэтти говорит, если ты выживешь после Бегов, тебе не придется идти в Лабиринт.

– Ложь.

– Ну… может, и так. В конце концов, ты убила ее мужа. – Каро снова приблизилась к решетке. – Ну же, дорогая, скажи мне, что ты хочешь получить в обмен на участие в празднике. Я все исполню, все что угодно. – Она надула губы, разглядывая Икку, потом хмыкнула. – Раньше я исполняла все твои желания, помнишь? А вот я помню, что тебе это нравилось. Я помню, как ты стонала перед тем, как…

– Значит, она заставила тебя стать шлюхой ради нее? Продаешь не только головы Святых, но и свое тело?

– Нет. Ради тебя, дорогая, я сделаю это ради тебя. – Каро подмигнула. Снова капризно надутые губки. – Ты только скажи мне, что Хэтти должна сделать, чтобы ты вышла на арену. Не упрямься, ведь я же знаю, что тебе понравится, адреналин и все такое…

– Я хочу, чтобы мне дали еще одну попытку, – не думая, произнесла Икка. Потому что кто-то должен был отправить ее в Лабиринт. Икке необходимо было попасть в Лабиринт. Она собиралась скормить Святым остатки розового эликсира. Она собиралась наводнить столицу монстрами, сжечь дом Кэресел…

– Поединок с Хэтти? Это верная смерть. Ты что, самоубийца?

Каро продолжала бросать ей в лицо оскорбления, и Икка даже растерялась немного. Ее бывшая подруга стала такой фанатичкой. При этой мысли она ощутила горечь. Перед глазами замелькали красные точки, потом все потемнело. «Я любимое существо онни Хэтти».

Что будет, если Икка прикончит это существо на глазах у его хозяйки?

Червонная Королева даже бровью не повела, когда чудовище сожрало ее мужа заживо. А Икка не хотела, чтобы Каро умерла в заблуждении. Она хотела сначала разрушить образ, которому поклонялась Каро. Прежде чем отправить Каро в небытие, она хотела уничтожить ее веру.

Но, возможно, Хэтти сделает это за нее.

Икка представила себе лица людей в толпе, виденные в тот единственный раз, когда она снизошла до посещения праздника. Вспомнила, как они орали, свистели, пятились в страхе и отвращении, потом вытягивали шеи и, расталкивая друг друга, пробирались вперед, всегда вперед, к краю арены. Не смотреть на это было невозможно.

Они впитывали каждый вопль, стук каждой капли, падавшей на землю. Икка помнила лицо Кэресел, захваченной кровавым зрелищем, а рядом с ней – абсолютно неподвижную фигуру Хэтти.

Этот их гребаный праздник.

Королева думает, что она, Икка, будет в этом участвовать, играть в игру, которая привела к гибели Текки? Бега Святых были причиной этой катастрофы. И что теперь? Икка сидит за решеткой, Каро радуется ее падению, и между ними двоими разверзлась пропасть. Неужели Каро все забыла?

– …мазохистка, правда, Заика, я не шучу…

– Ты, – перебила ее Икка. – Мне нужна ты.

Они должны встретиться на арене.

В тот миг, когда Каро споткнется – или в тот миг, когда Икка подставит ей подножку – и Святой Хэтти сцапает ее, в тот миг, когда Каро поймет, что ее королева, ее Жрица, ее онни даже пальцем не пошевелит, чтобы ее спасти, между ними все будет кончено.

«О да, Хэтти Новембер, – решила Икка, – я приму участие в твоих Бегах. Я, мать твою, испорчу вам ваш чертов поганый праздник».

– Разве ты не хочешь тоже выступить от ее имени, стать ее избранной воительницей? – прошептала Икка.

На лице Каро застыла злобная ухмылка; она размышляла.

– Я нужна тебе для защиты от чудовищ, дорогая? – услышала Икка ожидаемую издевательскую фразу.

– Мы же всегда делили все невзгоды и неприятности, дорогая.

Она заметила, что Каро сглотнула.

– Ну же, Кролик. Это будет прямо как в старые добрые времена. Прямо как в Стране Чудес.

* * *

Новый Святой скрючился у ее ног. Поднял свое сдвоенное тело, взвизгнул, словно испытывая боль. Потом успокоился от прикосновения Хэтти. Ее пальцы поглаживали горячую, безволосую бороздку между двумя черепами, между сросшимися надбровными дугами. Они походили на любовников, ласково шепчущих что-то друг другу.

Головы были повернуты лицом друг к другу, они вечно смотрели друг на друга. На себя.

Хэтти Новембер не хотела проявлять жестокость, дорогой читатель. Нет, нет…

В конце концов, всякий раз, когда Святой протягивал руку, он находил себя. Иногда, создавая монстров, Хэтти без конца повторяла про себя только одно: «Ты не одинок. Ты не одинок…»

Конечно, сейчас, когда Святой стал единым существом, он не помнил, что когда-то их было двое. Ему было все равно. Он не горевал о прошлом: ни прошлого, ни прошлых «я» для него не существовало.

«Это будет прямо как в старые добрые времена. Прямо как в Стране Чудес». Злобный голос Иккадоры разнесся по подземелью, и Хэтти подумала, блаженно закрыв глаза: «Да, да, прошу тебя».

Глава двадцать седьмая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 997 Святых

Хэтти пошевелилась в тот момент, когда поезд выехал за Стену Округа Петра.

Кэресел немедленно опустилась на колени у ног королевы и заглянула ей в лицо. Но Хэтти не обратила на нее внимания. Обычно это означало, что приставать к ней бесполезно, поэтому Каро оставила ее в покое и пошла играть в карты с Иккой.

Икка сидела в одной из уютных кабинок в другом конце вагона. Да, она бросала на Каро злобные взгляды, но Каро знала, что это просто такое выражение лица. На самом деле Икка, конечно, была в экстазе. И Кэресел была в экстазе. Кэресел будет сражаться от имени королевы!

Кэресел выигрывала все партии, потому что руки Икки были скованы наручниками со специальными рунами, которые, в свою очередь, были прикреплены к сиденью – в конце концов, она недавно покушалась на убийство и все такое, – поэтому Каро играла за нее.

– Нет, ты правда не умеешь играть, – щебетала она. – Ты для меня – раскрытая книга.

Игра. Каро швыряла карты на стол между ними и хихикала, когда выпадало большое число. Иногда она швыряла их в лицо Икке. Двойка червей запуталась в черных волосах.

– Ты никогда толком не умела читать, – буркнула Икка.

Каро поморгала. Стоп, почему она не сломает Икке нос? И она сделала движение, чтобы сломать Икке нос. Во второй раз – он был синим после вчерашнего…

Икка отпрянула с воплем, ее зубы задели запястье Каро, и Каро тоже заорала или засмеялась, а потом обе замолчали. Звуки, которые хотела издать Каро, слова, которые она собиралась произнести, застряли у нее в глотке и не могли вырваться наружу. Но эта безвредная магия, которую применила к ним Хэтти, этот знак внимания Хэтти успокоил ее. Каро присела на край стола, задумчиво поглаживая шею, поставила ноги на обитую тканью спинку диванчика по обе стороны от плеч Икки. Икка не шевелилась, лишь взгляд скользнул мимо Каро, за ее плечо.

«Не обращай на Хэтти внимания, – сказала бы Каро, если бы могла говорить. – Онни становится все чуднее и чуднее по мере того, как мы приближаемся к Лесу!»

Но, честно говоря, с Иккой было скучно, когда она не орала и не визжала, поэтому Кэресел соскользнула со стола и вернулась к ногам Хэтти.

Было раннее утро; золотой солнечный свет, редкий в это время года, проникал в окно за спиной Хэтти, и ее вуаль казалась прозрачной, невесомой. Кроме тех мест, где ткань уже успела намокнуть и прилипла к носу, к глазам, к уголкам рта. Ногти у королевы не были накрашены, из-под кутикул выступали бордовые капли. Руки, неподвижно лежавшие на коленях, изредка подергивались. «Как же ей, должно быть, больно», – мечтательно подумала Каро. Но она знала, что если сейчас поднимет вуаль Хэтти – кстати, она никогда не осмелилась бы сделать это, – то не найдет на ее лице и следа испытываемых страданий.

В других бронированных вагонах, следующих за вагоном королевы, ехали… придворные? Охрана? Возможно, где-то там сидел в клетке новый Святой Хэтти. Каро было все равно, кто там ехал. Их было трое в комнате на колесах, и это было восхитительно. В этом было что-то, так сказать, интимное. Светло-желтые обои и мебель, обитая твидом, создавали у Каро ощущение домашнего уюта. Да, вагон, пожалуй, напоминал милую гостиную. Каро не собиралась позволить Заике Сикл, которая, как назло, оказалась здесь сегодня, испортить себе настроение. В прошлом году настроение у нее было не очень, но тогда хотя бы она была в вагоне вдвоем с Хэтти. Ах да. Иль-Хён, наверное, тоже ехал с ними, вспомнила Кэресел. «Покойся с миром – если это возможно, когда тебя разгрызли на несколько кусков, дорогой, милый мальчик…»

Внизу гудели и гремели колеса поезда. Железная дорога пересекала пустошь, отделявшую Страну Чудес от Петры и Лабиринта. Они ехали на север, направляясь в Округ Малли, ближайшую к столице провинцию. Хэтти сидела лицом к Лесу.

Каро почувствовала, как «нитки», сшивавшие ее горло, ослабли и разошлись; это было довольно приятное ощущение – оно походило на нежное прикосновение, как будто по ее шее скользил шелковый шарф. Каро обернулась, зная, что сейчас Икка начнет говорить гадости.

– У нее что, крыша поехала? – прошипела Икка, уставившись на Хэтти блестящими карими глазами.

Каро страдальчески наморщила лоб. Икка так предсказуема.

Она была ошеломлена, когда Хэтти заговорила:

– Разве ты не чувствуешь этого? Притяжения Страны Чудес.

– Страна Чудес так меня не притягивает.

– Но она говорит с тобой.

– Нет.

Разумеется, она лгала.

Каро тоже чувствовала близость Леса: как будто кто-то проводил пальцем по ее позвоночнику. Она слышала шуршание листьев в кронах деревьев, мелькавших за окном вагона. В мозгу проносились непрошеные воспоминания. Она чувствовала, как холодный, чистый воздух Страны Чудес пробирается ей под одежду. Она чувствовала запах спящей сырой земли. Слышала бормотание лесных ворон…

Хэтти спокойно произнесла:

– Она говорит без слов, поэтому ты не понимаешь. Позволь мне передать тебе ее послание.

Кэресел вздрогнула, когда рука Хэтти коснулась ее щеки.

– «Вернись. Вернись».

Прикосновение было мимолетным, но оно оставило след магии; боль была сильной, как от ожога.

– А что она говорит тебе? – прошептала Икка. – Страна Чудес называет тебя трусихой, Хэтти?

Но Хэтти молчала.

– Я же тебе говорила, твою мать, – ласково произнесла Кэресел, с любовью глядя на королеву. – Она чудная.

– Она не просто безумна. Она неестественная, – пробормотала Икка.

Каро, которая отцепляла наручники от сиденья, оторвалась от своего занятия, чтобы врезать Икке по уху.

Икка даже не моргнула. Она сидела, уставившись в пространство; Каро вспомнила, что такой взгляд у нее бывал, когда она думала, и думала, и думала. А это опасно. И думать, и вспоминать.

– Она всегда такая за Стенами?

Они прибыли в Округ Малли; поезд въезжал в Эккерет, единственную деревню Округа, где имелась железнодорожная станция. Хэтти за три часа не произнесла ни слова; когда стражники постучали в дверь, королева молча поднялась и вышла. Каро предстояло тащить Икку на арену, сооруженную на главной площади.

– Ну, давай, давай, идем! – радостно воскликнула Каро, игнорируя вопрос Икки. – Неужели тебе не…

– Сначала ответь мне, – перебила ее Икка.

– Ты одержимая, – рявкнула Каро, потом приготовилась выслушивать издевки насчет зависти и ревности.

– Она какая-то неестественная.

– Она просто эксцентричная.

– Страна Чудес не должна так на нее действовать.

Каро пожала плечами.

– Знаешь, она вообще-то Верховная Жрица, понятно? Сверхъестественная связь со Страной Чудес, понятно?

– Чушь собачья. Чушь собачья.

Каро взялась за цепь, соединявшую наручники Икки, и дернула вверх, так что руки поднялись высоко над головой. Икка согнула ногу в колене, чтобы пнуть Каро в живот, но Каро лишь наклонилась и усмехнулась Икке в лицо. Пинка не последовало.

– По-твоему, это выглядело как чушь собачья?

– Тебя это должно беспокоить, – прошептала Икка, – то, что она так реагирует. А может, это тебя даже пугает? Ну же, Кролик. Мне ты можешь сказать.

– Гм. Нет. – Каро легкомысленно пожала плечами. – Хэтти говорит, что мы все реагируем на Страну Чудес. «Его тени – это зеркало, Кэресел…» Это правда? Похоже на то.

– Это она так говорит? – Икка нахмурилась. – Какого хрена, что это значит?

– Лес пробуждает то, что дремлет в самых темных уголках нашего сознания. Божественное, которым наделены наши души. Нашу самую темную магию. Наши самые темные качества.

Только после того как эти слова сорвались у Каро с языка, она поняла смысл того, что сказала.

Икка взглянула ей прямо в глаза, потом посмотрела направо, налево, снова направо. В свете золотых солнечных лучей ее карие глаза вспыхивали – в отличие от глаз Каро, которые всегда оставались черными.

Трудно было не верить мудрым словам Хэтти насчет Страны Чудес, хотя сама Хэтти, разумеется, не бывала там. Трудно потому, что Икка и Каро видели эти темные качества, темные «я», видели, как они пробуждаются в них самих, видели их друг в друге.

Каро внутренне поежилась. Но не подала виду; рассеянно потянула за цепь Икки, мечтательно произнесла:

– Но! Хэтти, конечно, с приветом. – Она испустила тяжкий вздох. – Ну разве она не замечательная?

Икка понизила голос.

– Что произойдет, если она войдет в Страну Чудес?

– О, Заика. Что происходит со всеми маленькими девочками, которые забредают в Страну Чудес и теряются там? – Она взяла в руки отвратительное, прекрасное лицо Икки и представила, как стискивает пальцы, как трещит череп, как мозги разлетаются по стенам. – Ну-ну, ты же сама все знаешь. Мы это пережили. Они становятся могущественными. – Каро продолжала улыбаться. – А потом они становятся очень, очень плохими.

Икка смотрела ей прямо в глаза.

– Я всегда мечтала стать такой, как сейчас.

Ее спокойствие задело Каро. Что она раньше думала об Икке? Какой Икка должна была стать, повзрослев? Раздражительной, необщительной, неприятной, образованной, уверенной в себе, любимой. Должна была получить все, что хотела, как сама Каро.

– Что, Алиса? – прошептала она. – Совсем с головой плохо? Все вокруг враги, всех подозреваешь? Одиночество?

– Я не одинока. – Больше она ничего не сказала. Ее взгляд стал жестким.

Когда-то Каро завизжала бы, потребовала бы объяснений. И когда-то Икка дала бы их.

Каро выпрямилась.

– Значит, я права и все дело в одиночестве.

Снаружи стоял шум: люди готовились к празднику. Каро вытащила Икку из вагона на деревянную платформу и остановилась под навесом, щурясь на солнце и пытаясь сообразить, куда, черт возьми, ей теперь идти.

Витрины лавок, выкрашенных в серый и черный цвета, были украшены трепетавшими на ветру красными лентами – знак поддержки Хэтти, проявление радости по поводу ее прибытия и начала праздника. Люди направлялись к арене – «Ах, вот она где!». Они спешили по улице вдоль платформы, головы поворачивались в сторону Икки и Каро.

По Округам уже распространились слухи о том, что Верховная Жрица Исанхана подготовила для очередных Бегов Святых нечто новенькое. На арене в качестве ее избранных воительниц должны были выступить две молодые женщины, бывшие Бармаглоты; им предстояло напомнить народу о том, что каждый может воспользоваться магией, если сумеет выдержать боль. Напомнить о том, что мучения помогают обрести славу и могущество.

– Это и есть воительницы Червонной Королевы? – вслух поинтересовался какой-то прохожий.

Пристрастный рассказчик хотел бы напомнить дорогому читателю о том, что наши героини были странными существами, необыкновенными существами, они всегда бросались в глаза.

– У них взгляды маньячек, сразу видно, что жили в Стране Чудес. И такие дерганые – это мозги поджарились от магии. Трагическая история…

– Чего уставились, мать вашу? – рявкнула Икка.

Любопытные немедленно отвернулись. Каро захихикала.

Икка в бешенстве трясла руками, забыв о наручниках с рунами. Запахло паленым – это волоски на руках обгорели от какой-то магии, которую она пыталась сейчас применить. Она открыла рот – чтобы огрызаться и браниться, предположила Каро, – и замерла. Взгляд ее темных глаз медленно переместился куда-то за спину Каро. Каро обернулась и проследила за этим взглядом.

– Есть что сказать, Алиса?

Когда они садились в поезд, было еще темно.

– Подходящий транспорт для Верховной Жрицы, а? – вздохнула Каро. – Ну разве он не выглядит священным?

Икка только сейчас разглядела все руны, выгравированные на металлической стенке вагона.

– Он выглядит безумным. – Икка разглядывала надписи. – Руны равновесия. Руны очищения. Руны удачи.

«Какая же ты показушница, только бы похвастаться своей ученостью». Каро зевнула.

– Руны-помогающие-Хэтти-не-свихнуться-в-Стране-Чудес… О, Алиса! Откуда такое мрачное выражение на твоем маленьком личике? Неужели ты наконец начинаешь понимать, что столкнулась с ведьмой, которая сильнее тебя?

Мы обманем читателя, если скажем, что Икка, охваченная яростью, поспешно покинула Бега после того, как увидела Кэресел, наслаждающуюся праздником в обществе Хэтти Новембер Ккуль. Ну, насчет ярости, конечно, правда. Но она досмотрела представление до конца, полюбовалась тем, как Святой Хэтти отрывает руки и ноги монстрам, пойманным в Стране Чудес. Ей нужно было дождаться, когда Кэресел покинет арену, чтобы убить ее и покончить со всем этим прямо здесь и сейчас. Она перемещалась из тени в тень, появлялась и исчезала.

Исчезала, чтобы Хэтти не смогла дотянуться до нее.

Итак, Икка ныряла в тень зрителя, стоявшего рядом, и возникала из тени другого человека на противоположной стороне арены. Монотонный гул толпы прерывался мгновениями мертвой тишины: шум, тишина, снова шум, снова тишина. Она почти не обращала внимания на то, что происходило внизу, на арене; ее взгляд был прикован к королевской ложе. Вынырнув из тени в последний раз, Икка увидела, что королевы в ложе нет.

Что Хэтти покинула свою свиту, что ее вуаль откинута назад, и что она спускается на арену.

Никто, видимо, не заметил, как ее ноги ступили в грязь, как молодая женщина приблизилась к извивающейся массе сырого мяса, схватившейся насмерть со Святым из Страны Чудес. Ее туфли и темная юбка ее ханбока были перепачканы в черной крови. Земля была насыщена кровью до предела, кровь собиралась в лужи вокруг Святых. Королева подошла к своему творению в тот момент, когда оно раскрыло пасть, начинавшуюся в основании шеи, вонзило зубы в Святого-соперника и оторвало ему голову.

Толпа взревела.

Икка бросила быстрый взгляд на Кэресел, находившуюся в ложе. Увидела, как Каро улыбается в экстазе, глядя на то место, где Хэтти неподвижно простояла весь день.

Когда Икка снова обернулась к арене, кровь застыла у нее в жилах.

Червонная Королева смотрела прямо на нее.

Глаза серо-бурого цвета, похожие на грязную воду. Черты лица, неподвижные и бесстрастные, как на портрете. Крики зрителей постепенно стихли, и наступила тишина.

Хэтти отвернулась. Протянула руку. Ее творение выронило оторванную голову Святого и поползло к своей хозяйке на многочисленных конечностях. Остановившись перед ней, оно выпрямилось во весь свой гигантский рост, разинуло пасти, защелкало челюстями, но Хэтти равнодушно смотрела ему под ноги.

– Как я могла тебя не заметить? – раздался странный голос Верховной Жрицы. Икке казалось, что королева говорит откуда-то с другого конца длинного туннеля. Голос был приглушенным, слова – неразборчивыми. – Откуда ты пришла?

Хэтти наклонила голову. Традиционная вуаль, укрепленная у нее на волосах, слегка затрепетала; она была почти невесомой, невидимой, как дым. Кое-где на ней виднелись засохшие пятна магии королевы.

– Что вы делаете? – пробормотала Икка. Она сама не знала, о чем хочет спросить: «Что вы делаете со мной?» или «Что вы делаете там?».

Она не слышала ничего, кроме голоса Хэтти и биения своего сердца, словно они двое оказались в ином мире, в пустоте, перенеслись в ее Темное убежище.

– Не знаю. Может быть… Мне стало скучно. Может быть, на следующий год… на следующий год…

Несмотря на всю ненависть к Ккулям, которая жила в душе Икки уже много лет, она обнаружила, что не может найти слов, что внимание Хэтти зачаровало ее.

Оно было теплым.

Сначала.

А потом у Икки потемнело в глазах.

Какое-то мгновение она не могла понять, где находится: только что она была в Округе, на празднике, смотрела на бой Святых. Икка выругалась… Где она?

Да. Точно. Она была в Стране Чудес.

Она знала, потому что Лес разговаривал с ней.

Его листва шептала у нее над головой. Что он говорит?

Нет, нет. Икка зажмурилась, открыла глаза, сфокусировала взгляд. От магии щипало в горле.

Это шептала Хэтти, сообразила Икка, шепот доносился оттуда, с арены.

– Что?

Икка тряхнула головой. Снова взглянула на Каро, которая по-прежнему лучезарно улыбалась, глядя на пустое место, словно королева никуда и не уходила. Должно быть, Хэтти сотворила какое-то заклинание, создала иллюзию, околдовала всех людей, но Икка не поддалась чарам потому, что в тот момент как раз перемещалась через тьму. И вот теперь она оказалась наедине с Червонной Королевой. И обнаружила, что не готова к такому общению.

– Что вы сказали?

– Это похоже на меня?

– Что? – Она с трудом дышала, серебристая жидкость обжигала десны. – Вы говорите… о… Стране Чудес?..

– Нет. Я говорю не о Стране Чудес.

Хэтти вытерла красную струйку, стекавшую из носа на верхнюю губу. Другая рука лежала на голове Святого, который склонился перед своей хозяйкой. Черты нескольких тварей слились, на мертвенно-бледной коже не было ни единого шрама, как будто они никогда не существовали отдельно друг от друга. Как будто Святой всегда был таким.

– Я не знаю, о чем вы. – Икка не понимала, что происходит. Почему она не бросится на Хэтти и не прикончит ее, ведь она всегда твердила, что убьет королеву, если у нее появится такая возможность!

Кэресел тоже так говорила.

И что теперь? Теперь посмотрите на нее.

Икка смотрела на нее…

Эта мерзкая светлая голова, эта отвратительная ухмылочка. Как же Икке хотелось оторвать эту голову! Как ей хотелось сначала заорать на Каро, потребовать объяснений, потребовать, чтобы она испытала чувство вины, чтобы она поняла, за что ее карают. «Как ты могла? Неужели ты забыла Текку? Неужели ты забыла меня?»

– Ты готова скорее умереть, чем потерять ее? – услышала она голос Хэтти.

Икка не могла понять, откуда Хэтти узнала, что они значили друг для друга. Но ответ все равно возник у нее в мозгу немедленно. Когда-то – да. Икка выбрала бы смерть. Она охотно провалилась бы в небытие, в забвение, и во время падения цеплялась бы за мысль о Кэресел Рэббит. Она цеплялась бы за воспоминания о Кэресел до последнего, до тех пор, пока там, в этой тьме, от Икки ничего не осталось бы, или нет, нет, до тех пор, пока не осталась бы только та, другая…

– С тех пор, как я избавила вас с Кэресел от ауры смерти… я постоянно думаю вот о чем: если кто-то и сможет понять, то это вы двое.

– Понять что? – едва слышно прошептала Икка.

Она не могла вспомнить, в какой момент шагнула вперед, как очутилась у деревянного ограждения, прижимаясь к нему животом.

Что это было за выражение на лице Хэтти? Нет, это невозможно, этого не может быть… неужели печаль?

Икка злорадно ухмыльнулась. Неужели пресловутое благочестие не оберегает ее от подобных эмоций? Неужели безумие не сделало ее бесчувственной?

Хэтти снова смотрела на своего Святого. На свое чудовище. На чудовище, созданное из чудовищ, и зачем? Раньше Икка считала, что эта магия – баловство. Что Червонная Королева просто играет на публику, как делала ее мать. Тогда откуда же у нее это чертово выражение лица? Почему она касается Святого вот так: как будто бы бесцельно, равнодушно, и в то же время ласково. Как будто к этому хищному зверю следует относиться с заботой, с любовью. Как будто она, королева, понимает его бормотание, читает его мысли по форме кровавых пятен, испещрявших его тело.

– То, насколько трудно и даже невозможно, – произнесла Хэтти, глядя на Икку сквозь слезы, смешанные с магией, – представить существование отдельно друг от друга.

Икка невольно расхохоталась.

– И вы смеете сравнивать нас со Святым! Особенно с этим уродом, ошибкой природы…

– Ошибкой природы?

– А как же еще? – выплюнула Икка.

Хэтти наклонила голову набок.

– О, Иккадора.

А потом произошло самое худшее: на лице Червонной Королевы появилась улыбка. Она ширилась, и ширилась, и ширилась, и под ногами у Икки расстилалась земля Страны Чудес, вокруг шумели деревья, Страна Чудес говорила с ней, она говорила со смехом: «Я не имела в виду Святого!»

А потом Икка моргнула, и улыбка исчезла; и когда она моргнула снова, королевы на арене уже не было. Хэтти снова стояла в ложе, неподвижная, как каменная статуя, положив руки на перила. В той же позе, что и в начале праздника. Алая вуаль скрывала ее лицо.

Кэресел порхала вокруг своей хозяйки, щебетала что-то. Икка же ждала окончания представления, чтобы убить Каро, ведь так? Так или нет?

Все считали, что лицо королевы под вуалью всегда было бесстрастным. Благочестивым. Задумчивым. Но теперь Икка знала. Знала, что Хэтти улыбается. И эта улыбка скользила по коже Икки, как холодное острие меча.

Икка невольно сделала шаг, второй. Назад. А потом она бросилась бежать.

Глава двадцать восьмая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 997 Святых

И вот теперь, год спустя, снова в этой дерьмовой деревне, на этой крошечной дерьмовой арене. В окружении дерьмовых, дерьмовых зрителей…

– Хватит бормотать «дерьмовые», – прокудахтала Каро. – Можно же придумать что-то более оригинальное. Скверные. Гнусные. Поганые…

Они стояли на утоптанной земле. Икка злобно оглядывала деревенских жителей, толпившихся на деревянных помостах, которые были наспех сооружены к сегодняшнему празднику. На дереве были вырезаны руны, которые не давали Святым сбежать. Хэтти в красном платье восседала в своей ложе. Солнце снова скрылось за серыми облаками. В наэлектризованном воздухе витал аромат дождя.

Разумеется, без Иль-Хёна воодушевляющих речей не будет. Да и вообще, зачем произносить речи? Кровопролитие говорит само за себя, верно? «Смотрите, смотрите внимательно, ведьмы и колдуны в расцвете сил. Наслаждайтесь могуществом, которое живет в каждом из нас…»

– На хрен ваш праздник! Вы все слепые, к чертовой матери! Пошла ты на хрен, Хэтти Новембер Ккуль! – заорала Икка и топнула ногой.

Она понимала, что со стороны это выглядит как детская истерика. Она понимала, что толпа даже не вслушивается в ее слова: Бармаглоты всегда вели себя злобно и агрессивно, к тому же все это было так забавно!

– Ты, сука полоумная!

– Напрасно вы предоставили ей возможность говорить с народом, онни, – крикнула Кэресел.

И, не замахиваясь, ударила Икку по затылку.

Икка тут же развернулась и бросилась на противницу, но, поскольку руки у нее были скованы, атака получилась неуклюжей. Каро просто отступила в сторону, и Икка растянулась в грязи. Она кипела от злости. В какой-то момент ей даже захотелось просто лежать вот так и позволить себя сожрать Святому, который сидел в массивной клетке под королевской ложей, задрапированной черным шелком. Из клетки доносилось неразборчивое бормотание.

Да, это испортит им праздник, размышляла наша дорогая Темная ведьма. Мертвая преступница после первого же представления. И в Лабиринт некого будет отправлять.

К счастью для нас с тобой, дорогой читатель, наша Икка понимала, что погибнуть исключительно ради того, чтобы поставить Хэтти в неловкое положение, – это не очень удачная идея.

Разумеется, Верховную Жрицу невозможно смутить. Разумеется, Хэтти глубоко наплевать на собственный имидж и мнение подданных, наплевать на то, какие слухи ходят в стране о ее деятельности. Все это было частью какого-то масштабного эксперимента, который она проводила над Святыми и над своим народом – просто потому, что могла. А что являлось целью этого эксперимента, Икка не знала.

Хэтти наложила на Икку проклятие. Год назад, когда Икка стала единственной, кто избежал ее чар, когда она очутилась наедине с королевой в параллельной реальности. Проклятие заключалось в том, что теперь Икка видела ее такой, какой не видел больше никто. И Икка до сих пор не понимала, почему Хэтти позволила ей это.

О, если бы Кэресел узнала об этом личном разговоре, об этих минутах, проведенных королевой наедине с Иккой, она бы с ума сошла от ревности.

Конечно, в том случае, если бы она поверила Икке.

Темная ведьма поднялась с земли.

– С ней что-то не так, – пробормотала Икка, глядя на Хэтти. Которая, возможно, смотрела на нее. Которая, возможно, не обращала на нее никакого внимания… – С ней что-то неладно, Кэресел.

– Да что ты все повторяешь одно и то же, как попугай? Ну вот честно, какая тебе разница, Алиса?

Каро приобняла ее за плечи. Они стояли лицом к клетке. Черный шелк раздувался от дыхания существа, сидевшего за решеткой.

– Возможно, мы сегодня умрем… О нет! Итак, последняя возможность исповедаться. Хватит нести чушь типа «она убила свою мать», «ее мать убивала людей», надоело. Признай, что ты просто кровожадная по природе. Скажи правду.

Икка повернула голову. Встретила взгляд черных, как уголь, глаз Кэресел.

«Я ее боюсь».

«И тебе тоже следует ее бояться».

Это было равносильно признанию. Признанию в том, что на самом деле она неравнодушна к бывшей подруге.

Откуда взялась эта мысль? О том, что Каро следует бежать далеко, как можно дальше от Хэтти?

Это не могло быть правдой. Теперь Икке было безразлично, что станет с Каро. Может быть, все дело было в том, что она никак не могла отпустить прошлое. Бедная Алиса, вечно в своих мыслях, вечно размышляет о тех, кто приводит ее в ужас. О Святых. О Кэресел. О Хэтти. О Стране Чудес. Ищет их во Тьме, царящей в ее мыслях. Никак не может найти покой, не верит в покой и комфорт. Не верит в то, что покой возможен для нее в этом мире.

– Я просто кровожадная по природе, – произнесла Икка.

И, поскольку Кэресел была Кэресел, то есть существом нелепым и непредсказуемым, ведьма-птица покраснела.

– Ай-яй-яй, Алиса…

А потом их накрыл глухой рев толпы. Девушки отвернулись друг от друга, посмотрели вверх, на Хэтти, которая придвинулась ближе к перилам. Икка с отвращением смотрела, как Кэресел кланяется. Ножи, укрепленные у нее на бедрах, блестели в тусклом Свете. Каро сделала движение кистью, и в руке у нее появился ключ. Она поднесла его к наручникам Икки.

– Ты не попытаешься сбежать, когда я их сниму?

– Нет. – Икка находилась именно там, где ей хотелось находиться.

– Убить меня?

– Нет.

Так ведь? Икка ведь хочет, чтобы Каро погибла в когтях Святого Хэтти?

Это раз и навсегда выбьет у нее из башки все мысли о поклонении Верховной Жрице. Так?

Такой был план?

Но вот Каро открыла замки. Наручники упали на землю, и магия снова свободно потекла по жилам Икки. И вот Икка уже думала: «О, ну ладно, тогда плевать. Твою мать, ну как тут сдержаться». И в ее голове взорвалась боль, когда она приготовилась… но Каро схватила ее за плечи и развернула так, что они снова очутились лицом к клетке. Острие кинжала коснулось кожи Икки между ребрами.

– Ради всего святого, – раздался рядом с ухом Икки насмешливый шепот. – Ты что, действительно убьешь меня здесь, у всех на глазах? Как ты можешь, это же такой интимный момент! Ну-ну, нам еще нужно победить чудовище. Давай, оживай, Алиса, мы…

Она так и не закончила фразу. Послышался шелест шелка. Но она, Икка, была выше всех этих глупостей; она продолжала смотреть на волосы Кэресел.

Но потом Каро напряглась.

Напряглась не так, как перед битвой. Тогда на ее лице появилась бы эта злобная ухмылочка. Но нет, сейчас веселье куда-то испарилось. Икка моргнула, тряхнула головой, чтобы смахнуть с лица чужие желтые волосы, и… почему у Каро такой… растерянный вид?

– Нет, – прошептала Каро. – Мы же уже… разве мы не…

Икка почувствовала, как длинная, узкая тень отделилась от прутьев клетки и беззвучно скользнула по арене по направлению к ним.

Ее взгляд оторвался от лица Каро и упал на землю.

Тень распадалась на отдельные нити.

Нет, она распускалась, как цветок.

Она разворачивала конечности, одну за другой.

Икка, наконец, подняла голову и взглянула на гребаную клетку. Как же ей не хотелось это делать.

– Нет, это не она, – бормотала Каро, видимо, пытаясь успокоить себя. – Мы ее убили, – твердила она снова и снова.

Да, они ее убили. Икка ничего не соображала, она была словно в тумане; крики толпы превратились в далекий фоновый шум. Убили. Убили. Убили. Да. Головы. Взгляни на головы. Их было две, они смотрели друг на друга. Выпученные остекленевшие глаза, под ними – ряды зубов и языки, болтающие что-то без остановки. Две шеи, склеенные плечи, кольцо из ключиц. Это было новое. Это было делом рук Хэтти Новембер. Но неестественно длинное тело, на котором сидели эти головы, тело со множеством рук и ног…

Святая свернулась кольцами, как змея, а потом прыгнула.

Она падала на них…

Икка не думала. Она просто шагнула в движущуюся Тьму, в тень чудовища. Она не помнила, в какой момент взяла руку Каро. Потом они очутились в черном царстве вдвоем. Икка испытывала знакомое ощущение: как будто все ее тело было одним сплошным синяком. Но она не обращала на это внимания. Она не шевелилась, чтобы вернуться на арену. Она рвала волосы на голове. Кричала она или шептала? Здесь трудно было сказать. Так или иначе…

– Нет, твою мать. Ни в коем случае. Она не могла этого сделать. Не могла сделать так, чтобы эта тварь была похожа на гребаную Пиллар.

Ведь Икка же этого хотела – увидеть шок и неверие Каро.

Но Икка… ей тоже было шестнадцать, снова шестнадцать. Затаив дыхание, она кралась по кухне, по лестнице. Кэресел цеплялась за ее руку.

Забудь об этом, хватит.

Забудь

об

этом,

хватит.

Ей помогла Кэресел, которая была где-то рядом, во Тьме.

Каро откинула голову назад и хохотала. Хохотала, даже не останавливаясь, чтобы перевести дух. Хохотала так, словно… нет, она не хохотала. Она всхлипывала. Она была в панике. А Икка, неужели она тоже была в панике? Каро тянула ее за рукав.

– Надо возвращаться. Иначе будет поздно. Будет поздно.

– Боги, да пусть они там все передохнут от скуки на этой арене, Кролик, тебе-то какая разница?

– Нам надо забрать Текку. – Взгляд Каро метался по сторонам; ее глаза были похожи на черные камешки. – Нам надо…

У Икки кровь застыла в жилах.

– Прекрати это.

– Икка, мы должны вернуться за ней. – Теперь она по-настоящему плакала. – Она же там одна, ну как ты не понимаешь?

– Прекрати это, у тебя крыша поехала! Она умерла! Текка мертва, мы убили ее…

– Нет-нет-нет, это не мы, это не мы, это Святая, и она еще там…

Как же Икка ненавидела ее, ненавидела, ненавидела. Куда это вдруг подевалась вся ее гордыня, ее проклятая самоуверенность? Икке окончательно стало ясно, что Кэресел свихнулась в Стране Чудес. Этой перепуганной бормочущей девчонке следовало умереть там, в Лесу. Икка думала, что беспомощная девочка-подросток, которой она была когда-то, тоже умерла, но когда она увидела Кэресел такой… это походило на какое-то жуткое воскрешение, и Икка презирала ее за это. Но она прижала Каро к себе, и в ее голосе появились умоляющие нотки, когда она воскликнула:

– Это не Пиллар!

– Нам надо…

– Кролик, Кролик, посмотри на меня. Это не Пиллар. Хэтти просто издевается над нами, хочет свести нас с ума. Она всегда над всеми издевается. Неужели ты не видишь, что ей на тебя плевать?

– Не говори так. Текке на нас не плевать, она нас любит. Ты знаешь, что любит. Как ты можешь такое говорить?

Икка дала ей пощечину.

Когда Каро распласталась на полу с красной отметиной на щеке, Икка потянулась к ней. Открыла рот, чтобы попросить прощения, хотя нисколько не сожалела о пощечине. Потом закрыла рот. Убрала руку. Нет. Дело было не только в том, что у Кэресел случился приступ паники, что у нее путались мысли. Они не были прежними. Они не были напуганными девочками, которые еще не знают, как обращаться со своей магией. Смотрите. Смотрите: взгляд Каро прояснился. И ее глаза больше не были черными, они были ярко-синими, и они горели. Горели гневом. Да, теперь Икка и Каро вспомнили, кто они такие. К Икке вернулась боль, которую она всегда испытывала здесь, во Тьме. Каро теперь была в таком же состоянии.

Когда Каро снова заговорила, ее голос был твердым. Она прикоснулась к щеке.

– О, – хмыкнула Каро. Пожала плечами. – Я дурочка, Заика. Виновата.

Икка смотрела на нее пристально, тяжело дыша.

Каро поднялась на ноги.

– Идем. – Протянула руку. – Не хочешь прикончить тварь? Неужели тебе не интересно? По-моему, это будет забавно!

Глава двадцать девятая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 997 Святых

Каро была права (ну разумеется)! Дорогая Каро, Кэресел, милая Каро, ты всегда права!

Это было забавно.

Снова и снова ее клинок вонзался в плоть, потом в кость, потом снова в плоть. По всей арене валялись отрубленные руки Святой и трупы ворон. Она постоянно спотыкалась об этих гребаных ворон. Зрителей в передних рядах забрызгало черной кровью; Каро почти ничего не видела из-за синей магии, заливавшей ей глаза. Хэтти, должно быть, думала, что она великолепна, ее дорогая героиня: она так ловко уклонялась от Святой! Вместо того, чтобы сцапать Каро, Святая постоянно врезалась мордами в землю, и зубы летели во все стороны. Тварь откусила себе один из языков, и он лежал прямо под королевской ложей, похожий на кусок мокрого обсидиана. Гадина то и дело совала оставшийся язык в другую глотку, искала его. Именно туда, между двумя шеями, Каро уже полчаса пыталась забросить свои «вороньи бомбы»; ключицы и рожи Святой были облеплены крошечными костями и черными перьями.

Но Святая все еще была жива. Она была жива. Она была жива.

А Алиса что в это время делала? Копошилась со своей темнотой. Каждый раз, когда темная ведьма пыталась атаковать тварь с помощью магии, та набрасывалась на нее.

– Ты должна ее отвлечь! – снова и снова кричала Икка, раздраженная, взмокшая от пота.

– Почему сразу я? Лучше ты отвлекай.

Конечно, Каро обожала красоваться перед публикой. Но время шло, и она начала уставать. А Святая не устала – они никогда не устают.

«Это так забавно!»

Они обе были не в форме. Дела шли плохо.

«А с чего это мы не в форме?»

Каро время от времени смотрела на Хэтти. И вот сейчас она снова взглянула вверх, на Хэтти, пока Икка металась вокруг, путаясь в своих тенях, а Святая гонялась за ней, свивалась кольцами и прыгала. Каро привалилась к ограждению арены, скользкому от крови, попыталась унять сердцебиение и взглянула на королевскую ложу. Лицо Хэтти было скрыто вуалью. Непонятно было, о чем она думает. Может быть, Каро опозорилась, когда выдала свой ужас при виде Святой? Когда у нее потемнело в глазах и она перенеслась сначала в Страну Чудес, а потом в… Нет. Кэресел не могла опозориться. «Ты великолепна, дорогая. Я знаю, дорогая. Все это знают. Как они могут этого не знать? Хэтти тоже знает. Она просто… Когда она создала Святую, похожую на… Она просто…»

Икка внезапно возникла рядом с ней из своей тени и прошипела:

– Какого хрена ты здесь делаешь?

Каро, совершенно дезориентированная, огляделась по сторонам. Незнакомые люди, до которых ей не было дела, пялились на нее с трибун. Если она убьет Святую сейчас, та не сбежит. Она не сбежит и не найдет погруженную в траур семью на ферме, среди глициний. Почему эта тварь просто не сдохнет? Неужели это конец? Неужели так и должно было случиться?

Она снова посмотрела на Хэтти – это был рефлекс. Каро стояла, прижимая к груди оставшийся клинок; второй, бесполезный, торчал из ключицы Святой. Должно быть, в какой-то момент тварь укусила ее; у нее на руке виднелись отметины от зубов. Рука болела. Боги, все болело, так болело. Ее пальцы касались распухшей кожи осторожно, как музыкант касается струн своего инструмента. Икка каким-то образом очутилась прямо перед ней, она держала Каро за плечи, орала на нее, чтобы она сделала хоть что-то, чтобы она пошевеливалась. «Надо уходить». Каро смотрела в ее карие глаза, на серебристую пену, пузырившуюся на губах.

Происходящее казалось нереальным, как во сне. Разве это было не прекрасно? Святая в дальнем конце арены снова сжалась в комок, приготовилась к прыжку. В дальнем конце арены? Какой арены? Конечно же, Каро хотела сказать – в конце коридора…

Да, дорогой читатель, у нее немного съехала крыша. Сильнее обычного.

Икка вытащила их обратно на свет из тени, которую отбрасывала чудовищно длинная спина Святой, и пнула тварь сзади под колени. Святая не обернулась – она просто начала падать назад, словно гора из плоти, рук и ног. Головы свисали вниз. На этом и сфокусировалась Каро, на головах, которые, отстраненно думала она, стремительно приближались к ней… на головах, которые с любовью слепила вместе Хэтти. Для Кэресел, своей воительницы. Понимаете ли, ведь Хэтти не способна причинить ей боль – она намеренно создала чудовище с двумя головами, чтобы напомнить Кэресел о том, что перед ней не Пиллар.

(Потому что у Пиллар была всего одна мерзкая рожа, ты же помнишь, Кэресел… Да, это же правда, это точно, Кэресел, поклянись мне, поклянись мне, разве ты не помнишь? Гм. Вспомнить было нелегко. Потому что всякий раз, когда Кэресел думала о том доме. Стоп. Потому что всякий раз, когда Кэресел думала о потолке кухни, или о коридоре первого этажа, или о спальне – милостивые боги, какая же там стояла вонища – нет, нет, нет. Кэресел. Что ты помнишь, Кэресел? Перестань вспоминать это, Кэресел. Вспоминай вот что, Кэресел, вот как все произошло. Пахнет только глицинией. В твоих воспоминаниях нет никакого запаха горелого мяса. Нет растянутой человеческой кожи на стропилах в твоей прекрасной голове. Нет полумертвой девочки на ковре в спальне. Нет Святой. Нет боли – нет, никогда в этом доме не было боли. Она всегда снимала обувь в этом доме. Ее ноги ступают по мягкому ковру. Руки касаются чистых кафельных плиток, маленьких засушенных цветов, вставленных в рамки. Ей так хорошо, так тепло и уютно, и она не знает, что делать со всем этим. Не хочет присматриваться внимательнее, никогда, никогда, потому что этого делать нельзя. Она может это спугнуть. Многие люди боялись ее, но только не эти люди. Кто был там в спальне, наверху, кто возился со своей примитивной магией? Там были только Каро, Икка и Хэтти – нет, не так, неправильно, только Хэтти и Каро – и что-то было не так, она что-то сделала не так – стоп. Да. Ничего страшного, все нормально, Кэресел, дорогая, ничего страшного…)

– Кролик! – визжала Икка. – Ты что…

Ноги Каро оторвались от земли. Ее схватили. Ее давили и ломали. Слезы и магия жгли ей глаза. О боги, о боги, где она? Что это за место? Она ничего не понимала. Каро моргнула, чтобы избавиться от жижи, прилипшей к ресницам, и увидела двухголовую Святую, разинувшую свои пасти, улыбавшуюся самой себе. Между этими двумя улыбками Каро заметила полоску пасмурного неба.

Они потерпели поражение. Пиллар сейчас убьет ее, и, может быть, Кэресел это заслужила. Потом тварь убьет Икку, и, может быть, Икка это тоже заслужила. За то, что они не горевали. За то, что они отказались от воспоминаний о любимой подруге, чтобы спасти себе жизнь. За то, что они заставили себя не чувствовать, задушили в себе чувства. И все кончилось тем, что они предали друг друга. Но, проклятье, что им оставалось делать? Каро это так надоело, она так устала от этого, твою мать. Ее это достало. Постоянная боль. У нее была прекрасная душа, и она все это сотворила с собой, своими руками, по собственной воле.

– Простите, – лепетала она. – Простите. Я не хотела. Простите…

Под этим серым небом она увидела Икку. Икка неподвижно стояла в чернильной тени Святой. Стояла и смотрела. Она казалась такой маленькой там, внизу, даже с этой злорадной улыбкой на лице.

Именно эта улыбка, эта ненависть во взгляде вернули Каро к реальности.

Сука просто стояла и смотрела, как ее убивают.

Нет. Хэтти.

Нет, нет, нет. Этого не может быть.

Кэресел завопила и начала вырываться, и где-то в этих воплях была молитва. Все мысли о богах вылетели у нее из головы. Она думала только о Червонной Королеве. О Верховной Жрице.

А потом – потом ее уронили.

Уронили на пышную зеленую траву Страны Чудес. Она вдыхала ароматы Леса.

Она моргнула, и все исчезло. Исчезла высокая трава, кроны деревьев.

Она лежала в грязи, ее руки были перепачканы черной кровью. Не было никаких деревьев – только Святая, которая так и стояла с двумя вытянутыми руками, как будто все еще держала жертву. Ее глаза моргали, глядя друг на друга. А потом… Потом на ее серой коже возникли тонкие красные линии. И вдоль этих линий Святая начала разваливаться. Сначала она развалилась надвое, точно посередине, потом от нее отделились другие части, еще и еще. Потом она стала маленькой. Потом она умерла и превратилась в ничто.

Глава тридцатая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 996 Святых

Кэресел подняла взгляд как раз в тот момент, когда рука Хэтти упала. С ногтей королевы капала красная жидкость.

Толпа безумствовала: разумеется, читатель, люди обожали Хэтти. Они обожали эту магию, этот жест; он словно говорил им: «Не подавляйте свои чувства. Вы можете чувствовать. А если вы проиграете, я вас тоже защищу…» По крайней мере, народ думал, что Хэтти своим небольшим спектаклем хочет сказать именно это.

Но Хэтти под своей вуалью хмурилась.

По правде говоря, она не ожидала, что Иккадора бросит Кэресел умирать.

Точно так же, как Иккадора не ожидала, что она, Хэтти, оставит Кэресел жизнь.

Темная ведьма считала ее такой расточительной. Такой жестокой. Как будто Хэтти не избавила ее от Лабиринта. Как будто Хэтти только что не спасла вторую половину ее души. Боги! Обе ведьмы смотрели на нее с ринга, тяжело дыша. Они дышали в такт, даже сейчас. Как они могут этого не замечать?

Все это было так предсказуемо; Хэтти знала, что произойдет дальше.

Она вздохнула. И едва не закатила глаза, когда Кэресел напала на Иккадору.

Пока две ведьмы вопили и катались по земле среди луж крови и кусков Святой, Хэтти с тоской размышляла о своем Лабиринте. О, как же ей сейчас не хватало его Тишины… Крики толпы утомляли ее. Этот праздник… Разве они научились чему-нибудь, хоть кто-нибудь из них? Она хотела, чтобы необычная магия двух девушек пробудила в ком-нибудь из зрителей интерес к развитию собственных способностей. Она сказала Кэресел, что затеяла все это, бой с участием Иккадоры, ради благой цели. Но на самом деле она уже знала: Иккадора захочет, чтобы Кэресел страдала вместе с ней. Знала, что они не могут забыть друг о друге.

Она снова нахмурилась.

А внизу… О, ее воительницы, забрызганные кровью. Дрались. Она так разочаровалась в них. Они оказались совсем не такими, какими она их себе представляла. «Хватит», – подумала она, и они перестали. Ее мысль приковала их к месту.

На этот раз она намеренно исключила Иккадору из своего заклинания. Заставила толпу застыть в том мгновении, когда она, Хэтти, стояла неподвижно, не приближаясь к перилам ложи. А сама шагнула вперед и подняла вуаль, чтобы увидеть Иккадору и ее истинные цвета. Увидеть, как тени трепещут вокруг нее, словно лужица чернил, по которой бежит рябь.

– Ты оставила ее умирать, – произнесла Хэтти и даже вздрогнула. Ее саму потрясли эти слова.

Икка улыбнулась. Она была довольна.

– Ты права, черт бы тебя побрал. Оставила.

– Как в Стране Чудес, – прошептала Хэтти, вспоминая разговор в темнице.

Но нет. Это не должно было произойти вот так. Она не представляла, что это произойдет вот так. Нет. Нет. Предполагалось, что они снова будут вместе. Хэтти заставила девушек заново пережить их самый страшный кошмар; она хотела, чтобы они вспомнили, как все было раньше, вспомнили свою любовь, неописуемый страх за любимого человека. Хэтти страстно хотела увидеть, как они защищают друг друга! Как они осознают, что не могут жить друг без друга. А потом Хэтти собиралась сделать их единым целым.

– Как в Стране Чудес, – повторила Иккадора.

Возможно, на этот раз она не встретила взгляд Хэтти. Возможно, ее голос был чуть громче Тишины. Но сегодня в ушах у самой Хэтти звенело. Сегодня собственный голос казался ей чужим и далеким.

– Ты не понимаешь. Вы могли бы быть так… счастливы.

– Я знала это. Ты сделала это не ради народа. Это какой-то твой поганый эксперимент. Чего ты добиваешься? Скажи мне.

Как смело она себя вела: требовала ответа, хотя лежала в грязи и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Каро ударила ее по лицу, и на щеке у нее засохла кровь, смешанная с магией. Но все равно она цеплялась за свою жестокость, прижимала ее к груди, как букет. Она была слепа, она не видела того, что было прямо перед ней. Не видела того, что могло бы быть, кем она могла бы стать, если бы любила Кэресел Рэббит.

– Скажи мне!

Иккадора была права. Хэтти сделала это не для того, чтобы пробудить в народе интерес к занятиям магией.

Это было нужно ей самой.

Она спустилась вниз, на арену. Точно так же, как год назад. Тогда их беседа принесла ей удовлетворение. Но тогда у Иккадоры еще был потенциал. Иккадора заставила Хэтти подумать: «Может быть, может быть…»

– Я хотела, чтобы вы любили друг друга, – прошептала Хэтти и склонилась над ведьмами, придавленными к земле.

Каро лежала на боку, глядя вниз. Икка смотрела на небо. А теперь – на Хэтти. Ухмылка превратилась в злобную гримасу.

– Зачем?

– Потому что это не сработало. Создание Святых. Это просто пустые оболочки. Они – ничто, всегда ничто. Даже после того, как я объединяю их. – Хэтти закрыла глаза. – И неважно, сколько их.

– Ты рехнулась…

– Я не рехнулась. Я просто… здесь. – Глубоко, медленно дыша, Хэтти прикоснулась к своим плечам, к горлу. Вытерла магию, капавшую из носа. – Клянусь, я здесь.

Это было бесполезно. Красная жидкость все текла и текла у Хэтти из ноздрей. Струилась по ее пальцам. Капала на землю. Кап. Кап. Кап. Кап.

– Просто признай, что ты любишь ее, – услышала Хэтти свой голос. – Просто признай, что любишь ее. Тогда я сошью вас вместе, потому что я хочу этого, и вы больше никогда не расстанетесь.

Хэтти снились странные сны, дорогой читатель. Это началось после того, как она познакомилась с нашей Иккадорой Алисой Сикл и с нашей Кэресел Рэббит.

Чудесные сны, в которых она продевала нити сквозь их шеи, и заливала кровью их тела, и проводила пальцами по горячей красной массе сырого мяса, до тех пор, пока не появлялась новая девушка. И вот она, эта новая девушка, лежала, дрожа, среди крови и ошметков плоти, которые были ее двумя прошлыми «я», которые любили друг друга, так сильно, сильно любили. Это походило на создание картины. Боги, она стала бы произведением искусства. Она была бы прекрасна, безупречна. А Иккадора все испортила. Эта девушка, которой она могла бы стать вместе с Кэресел, – Иккадора уничтожила ее, и поэтому теперь она бесполезна.

Магия Хэтти капала на лицо Иккадоры.

И Иккадора вздрогнула бы, если бы Хэтти позволила ей шевелиться. Она позволила ведьме говорить, но Иккадора молчала. Хэтти видела белки ее глаз.

– Ты никогда больше не была бы одинока. И тогда я тоже не была бы больше одинока. Рядом с той, которую я создала бы из вас двоих.

Ну что ж.

Теперь Хэтти, пожалуй, хотелось, чтобы Иккадора умерла.

Как глубоко, глубоко она была разочарована поворотом событий. Она хотела только одного: сотворить нечто прекрасное. Восхитительное и необычное создание. О, дорогой читатель, они полностью понимали бы друг друга. Потому что Хэтти тоже была восхитительным и необычным созданием.

Глава тридцать первая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 996 Святых

Они вернулись в Округ Петра незадолго до Рассвета. Каро оттащила Икку в подземелье и швырнула в камеру; там этой подлой твари предстояло еще немного посидеть, пока для нее готовили клейма с рунами, не позволявшими покинуть Лабиринт. Потом немного поболталась по дворцу. В основном ходила взад-вперед по коридору перед комнатами Хэтти. Когда Каро приближалась к двери, телохранители королевы сообщали, что ее величество почивает и беспокоить ее запрещено. С каждым разом Каро краснела все сильнее и сильнее. Хэтти сердится на нее. Хэтти ненавидит ее. Ненавидит до такой степени, что завершила празднества раньше обычного и не сказала ей, Каро, ни единого слова на обратном пути. Каро разочаровала ее. Каро не сумела убить Пиллар.

«Я пыталась». Она оказалась слабой. «Не говори так». Она была никчемной. «Ты нарочно говоришь это, чтобы позлить меня!» Она обнимала себя все крепче и крепче, из последних сил сдерживая слезы. «Не плачь, дорогая, все хорошо».

В конце концов она поползла обратно, в темницу. Вернуться в прежнее состояние, почувствовать себя более или менее нормально можно было только одним способом – убив Икку. Да. После этого ей не будет так тошно. Икка хотела, чтобы Кэресел погибла там, на арене. Икка не смогла убить Пиллар и разочаровала Хэтти.

Но Икка была занята. Она орала и извивалась в руках стражников, а к ее шее прижимали раскаленное докрасна клеймо. Потом она задыхалась и хватала ртом воздух, проводя руками по дымящейся коже. Кэресел знала, что руна помешает темной ведьме распоряжаться своей магией за пределами Лабиринта, зато там, в Лабиринте, у нее будет плохо с головой. От запаха горелого мяса у Каро улучшилось настроение. Она поднялась наверх, вымыла голову, выпила кофе. Да, действительно, она чувствовала себя лучше. Она почти не думала ни о чем, кроме своей потрясающей внешности.

И вот, наконец, настал момент, когда Икка должна была отправиться в Лабиринт! Пришло ее время! Скоро она умрет!

Она нашла темную ведьму точно такой же, какой оставила ее; преступница лежала на спине, мутным взглядом уставившись в потолок. Каро открыла дверь камеры и прислонилась к холодному металлическому косяку, глядя на Икку. Ей было любопытно, не попытается ли темная ведьма броситься на нее. Она не бросилась.

– Ты много думаешь, как обычно, Алиса, поэтому забываешь, когда надо говорить, – проворковала Кэресел. – Я напоминаю тебе об этой твоей особенности потому, что сейчас у тебя появилась последняя возможность упасть к моим ногам и умолять меня спасти тебя от Лабиринта.

Икка по-прежнему молчала. Она молчала с того момента, когда они покинули арену. Она наводила скуку. Она была мыслями где-то в другом месте.

Молчала всю дорогу, пока карета ехала по пустым улицам Петры, мимо пекарен, из которых доносился аромат свежевыпеченного хлеба. Молчала, когда они остановились перед высокой Стеной, испещренной огромными буквами; когда Каро выволакивала ее на мостовую. Каро откинула голову назад, назад, назад, еще дальше, но Стена Лабиринта все равно застила небо, а верхушки деревьев вздымались еще выше. Икка молчала и думала о своем, и по спине у Каро побежали мурашки. Что-то здесь было не так.

И поэтому Каро обняла узкие плечи Икки, почувствовала, как та застыла, слегка надавила и воскликнула жизнерадостно, чтобы не выдать своего беспокойства:

– Так в чем дело, Алиса? Ну-ну, мне ты можешь все рассказать. Ты будешь там совсем одна, если не считать Святых, конечно, ну и парочки скелетов – если из них еще не понаделали амулетов или супа, – но слушатели из них совсем никудышные. Не то что я.

Когда Икка открыла рот, Каро в предвкушении наклонилась к ее лицу.

– Хэтти…

– Да сколько можно! – недовольно перебила ее Каро.

К ее изумлению, Икка покачала головой.

– Я буду говорить со своими богами.

Каро поморгала и сдалась.

– Фу ты. Ересь тебе больше идет. Подумать только, все эти годы ты мечтала о том, чтобы вырваться из Страны Чудес.

– Ты тоже об этом мечтала, и что? Можно подумать, ты все свое время проводишь здесь, среди огней и роскоши столицы.

Каро сообразила, что ошиблась в расчетах, потому что Икка повернула голову и встретила ее взгляд; внезапно они стали близки, очень близки.

– Лес нужен тебе не меньше, чем мне.

В Лабиринте обитала по меньшей мере сотня Святых, которых поместили туда Ккули, могущественные чародеи, в течение последних нескольких десятилетий.

Петра была единственным Округом Исанхана, который являлся частью Страны Чудес буквально, а не был выстроен на пустошах, окружавших Лес. Когда-то, давным-давно, Петра была крепостью. Возможно, эта крепость выстояла под первым натиском Святых потому, что она по-прежнему питалась магией Страны Чудес, корни которой жили даже под булыжными мостовыми и каменными дворцами. Еще больше магии было накоплено в Роще Петры – части самого Леса, сохранившейся до наших дней.

Несколько веков назад Лабиринт был достопримечательностью; жители Петры гордились этим прекрасным, грандиозным сооружением. Когда никто еще не понимал, что происходит, когда Святые начали умирать, а потом восставать из мертвых в виде монстров, самые могущественные из них находились в Петре, сражались в армии Ккулей против чумных ведьм. А потом, когда люди поняли, Лабиринт – который тогда был чем-то вроде казарм за пределами города – использовали для того, чтобы держать там Святых на карантине, до тех пор, пока не выяснится, что происходит. И, естественно, Святые там остались.

Железные ворота в Стене были заколдованы таким образом, что ни Святые, ни приговоренные к изгнанию Бармаглоты не могли даже приблизиться к ним изнутри. И те, и другие носили на теле специальные руны. Сейчас ворота были распахнуты, и лица Каро коснулся прохладный ветерок, который дул из-за деревьев; в нем чувствовалось дыхание магии, богов и кровожадных чудовищ.

– Ты там подохнешь, – напомнила Каро бывшей подруге, потому что Икка явно нуждалась в подобном напоминании. Задумчивое лицо и тон Икки выводили Каро из себя.

– Нет.

– О боги, да, ты подохнешь, ты, чокну…

Икка, не сбрасывая с плеч руку Кэресел, опустила голову. Она улыбалась. Каро запнулась и смолкла. Клеймо, выжженное на шее Икки, светилось в бледном утреннем свете.

– Я стану королевой, – прошептала Икка, и каждое ее слово было колким и тяжелым, полным мрачного ликования. – Я стану королевой Святых.

Каро тупо смотрела на нее.

А потом она закатила глаза и убрала руку с плеч Икки. «Ах, да не обращай ты на нее внимания, – сказала она себе. – Она совсем с катушек слетела».

Откуда-то из темных закоулков памяти возник разговор. Каро наматывает на палец волосы Текки, Икка, как всегда, изображает раздраженного философа: «Я не считаю, что в Стране Чудес сходят с ума. А если кто-то там и сошел с ума, значит, он с самого начала был психом».

«Как Текка?» – спросила Каро, и Текка усмехнулась.

«Не отвечай, если не хочешь, чтобы я сегодня ночью отправила приютских крыс кусать тебя за ноги, Алиса. И, кстати, Алиса имела в виду тебя, Кэресел».

Мертвые. Мертвые. Эти мысли должны были оставаться мертвыми.

Нынешний праздник потряс Каро, можно сказать, встряхнул ее как следует, и она начала думать обо всяких ненужных вещах. Но она была в порядке. Правда. Каро перерезала глотку любому воспоминанию, которое осмеливалось побеспокоить ее. Не всякий человек сможет перерезать глотку тому, у чего нет глотки, но не забывай, читатель: Каро была женщиной выдающейся.

Стражники выдали Икке узел с одеждой, чтобы заменить ее изорванный ханбок, новые сапоги, два новых ножа, мехи с водой, коробок спичек и запас продуктов. Еды должно было хватить на три-четыре дня – или на закуску Святым перед обедом. Каро тоже потратила некоторое время на поиски прощального подарка; она сунула в руку Икки сверток.

– Ну, открой, – сказала Каро. – Не беспокойся, ответный подарок мне не нужен. Достаточно будет твоей благодарности.

Икка развернула бумагу и вытащила книгу – ту самую книгу, которую оставила на скамье в церкви Юля. Это был дорогой экземпляр, в красивой, качественной обложке. С серебряным обрезом. Найти его оказалось непросто: Каро до сих пор не избавилась от проклятия, которое не позволяло ей читать, и лишь смутно помнила, как выглядели буквы на обложке. Однако во дворце имелась обширная библиотека с безобразным маленьким библиотекарем, который оказался очень любезным и с радостью помог Каро.

– Старую я бросила в камин, – объяснила Каро. – Очень глупо с моей стороны. Детский поступок. Надеюсь, эта книга тебе понравится.

Икка смотрела на обложку с бесстрастным лицом, но Каро жадно наблюдала за ее пальцем, который словно сам по себе гладил серебряный обрез. Когда Икка склонилась над книгой, темные волосы упали на глаза. Милостивые боги, эта девушка действительно была привлекательной, в ней была жестокая, хрупкая красота, она была единственной, уникальной, других таких не было на всем белом свете.

– Что, страницы вымочены в яде? – наконец бросила Икка.

– В некотором роде да – чтение отравляет мозг, – ответила Каро. – Все эти рассуждения, от них ничего хорошего – и даже картинок нет! Какой толк от книги без картинок?

Икка презрительно фыркнула.

– Она тебе нравится, – произнесла Кэресел, пристально глядя на тонкий шрам, который змеился по щеке Икки. – Теперь ты не против заняться со мной чем-нибудь приятным?

– Ни ты, ни я не получим от этого особого удовольствия, – быстро ответила Икка и прижала книгу к груди. А потом вошла в Лабиринт. Темноволосая голова ни разу не повернулась, чтобы взглянуть на Каро, а потом ворота закрылись за ней.

– Ну, – пробормотала Каро, несколько ошарашенная внезапным расставанием, – это было как-то совсем неинтересно.

Несколько секунд она пощипала шрам около глаза, чтобы справиться с разочарованием и раздражением, потом заставила себя убрать руку от лица и повернулась к карете.

– Наслаждайся книгой, Алиса. Разумеется, последнюю главу мне пришлось вырвать, в память о старых временах…

Глава тридцать вторая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 996 Святых

Икка уверенной походкой направилась прочь от Кэресел, сжимая в руке книгу – возможно, отравленную. Прочь от Кэресел и прямиком в Лабиринт. Она была полностью удовлетворена этой сценой, представляя себе, как Каро с разочарованием прокручивает ее в голове. Ведьма-ворона считала, что больше никогда не увидит Икку.

Разумеется, она ошибалась.

Хотя, услышав стук ворот, Икка подумала, что Каро, возможно, права. И тогда Икка наконец обернулась и увидела за спиной густой подлесок, как будто она не приехала в Лабиринт в карете пять минут назад, а по крайней мере час продиралась сквозь чащу. Стена, почти скрытая вечнозелеными деревьями, виднелась где-то вдалеке, в паре миль от поляны. Икка в раздражении поскребла руну на шее.

На самом деле в любом лесу ничего не стоило заблудиться, так что массивные стены, которые были возведены на этом участке Страны Чудес и превращали его в Лабиринт, казались лишними. Но не только реальные стены и деревья мешали приговоренному бежать. Здесь действовала странная магия, которая постепенно искажала и путала мысли человека. Руны, вырезанные на Стенах, приводили жертву в растерянность и отупляли, и руна у Икки на шее была «воротами» для этой магии.

Икка внимательно слушала объяснения мадам Киллингтон на уроках геометрии рун. Большинству рун для того, чтобы работать, необходима пара. Они чем-то напоминали кусочки головоломки.

По крайней мере, сейчас Икка еще осознавала, что у нее что-то не так с головой. Инстинкты, присущие ее телу, не были заглушены, магия не была уничтожена – и она доверилась им, надеясь на то, что они помогут ей.

Икка рассеянно коснулась шеи, убрала руку, потом снова подняла ее и принялась на ходу ковырять свежий ожог. Со злобой подумала об этом трусливом ублюдке Чешире. Он бы ни за что не выжил в Стране Чудес; Икка не верила даже в то, что он выживет в тюрьме. Даже без ауры смерти этому слабаку конец, если Хэтти передумает и пошлет его в Лес – он станет одним из тех мелких преступников, которые попадают в желудок Святым еще до захода солнца. Разумеется, подумала Икка, удерживать его за пределами Округов будет нелегким делом. Он, скорее всего, должен был лопнуть, материализовавшись внутри Стены с руной преступника на затылке. Однако Кай, везучий гад, мог обходиться без физического тела практически бесконечно. Эта магия даже позволяла ему избавиться от боли. Неудивительно, что он был таким жалким типом.

«Ты почувствовала необходимость доказать, что у тебя есть друзья, продемонстрировать меня?» Икка нахмурилась при этом воспоминании. Нет, он правда дебил. Ее совершенно не смущала мысль о том, чтобы встретить Каро в одиночестве. Нет, напротив – увидев ее, Икка пожелала, чтобы все остальные куда-нибудь исчезли. Тогда она могла бы прикончить Каро без посторонних…

У нее заурчало в желудке. Только в этот момент Икка поняла, что умирает с голоду, что у нее болят ноги и что все это время она вела себя как идиотка. Ей вовсе не нужно разгуливать по лесу, разыскивая Святых. Рано или поздно Святые сами должны ее найти.

Она остановилась на развилке. Дорогу ей преграждали массивные каменные плиты, разукрашенные рунами и поросшие толстым слоем мха; позади плит росли деревья, а торцами эти плиты упирались в Стену. Все это выглядело очень странно, и Икка еще больше растерялась – она чувствовала, что находится в Стране Чудес, но все эти стены и камни напоминали ей о том, что здесь действует и людская магия.

Мораль Ккулей – точнее, отсутствие морали – создала Стены, окружившие Икку, наступавшие на нее. Менее могущественная ведьма, или ведьма, поклонявшаяся каким-то другим богам, не смогла бы сейчас молиться, но Икка знала, что сможет обратиться к своим божествам. Однако разговор с богами вряд ли получился бы связным, потому что магия, таившаяся в Лабиринте, мешала ей соображать. И все равно призрак Страны Чудес витал здесь, она чувствовала некую вибрацию где-то в костном мозге, она ощущала, как ее легкие набирают воздух и выталкивают его, ощущала тяжесть собственного тела; может быть, если бы не эта руна…

«Хэтти ходит в Лабиринт, чтобы молиться».

Икка стремительно обернулась, оглядела деревья и тропинку, по которой пришла. Несколько мгновений она нервно озиралась, хрустя пальцами. Как и в Лесу, Икка чувствовала, что за ней наблюдают. Наблюдает некая таинственная сила без глаз, чтобы видеть, без ног, чтобы гнаться за ней, существо настолько древнее, что оно не нуждалось в физическом теле. Вдалеке крикнула птица или какая-то другая тварь; подул ветер, зашелестели листья. Икка почесала затылок и заставила себя взглянуть вперед, на дорогу.

Это ведь не может быть правдой, что Хэтти приходит сюда молиться? Разумеется, теперь, когда она познакомилась с Червонной Королевой… если кто-то и мог выбрать подобное жуткое местечко для благочестивых размышлений, то только она, с ее пустым взглядом и странной магией. Но Икка решила здесь и сейчас: она просто отказывается в это верить. Хэтти безумна, вот и все. Икка убедилась в этом окончательно.

Долго ли Икка стояла так на распутье и злилась на королеву и всех остальных? Вдруг она обнаружила, что наступили сумерки.

Она убрала руку с шеи и села прямо там, где стояла, на какой-то корень. Ожог болел, рука была в крови. Она сняла обувь, зарылась босыми ногами в мягкую землю, полной грудью вдохнула холодный воздух, любуясь сгущавшимися вокруг тенями. Поела сухих рисовых пирожков и отвратительного джипо, которые достала из мешка с провизией, – вяленая рыба была приготовлена без сахара, что Икка считала просто святотатством, и во рту у нее остался мерзкий привкус, как будто она облизывала причал.

«Неужели мне страшно? – спросила себя Икка, когда пришла Тьма. – Что изменилось? Я делаю то же самое, что делала в последние несколько лет, вот и все. Жду, пока кто-нибудь придет, чтобы убить меня. Жду, чтобы оторвать ему голову». Нет, Хэтти не могла вывести ее из равновесия. Икка напомнила себе о том, что она страшнее Хэтти, кровожаднее Хэтти, и эта мысль утешила ее. Она почувствовала себя по-настоящему злобной и коварной, и, как обычно, это чувство ей очень понравилось.

Скрестив ноги, Икка ждала наступления ночи. Потом она очутилась в тени, вдохнула ее, выдохнула.

И ощутила их присутствие. Темные точки двигались там, на одной из тропинок за развилкой.

Хищник заметил Икку; она знала, что Святой нашел ее по запаху, потому что он громко сопел.

А потом он набросился на нее.

– О, – тихо произнесла Икка, чувствуя знакомый тик на шее. Этот робкий, жалкий страх, который пульсировал внутри, как отдельное существо со своим маленьким сердцем… ничего, она была не против. Она хотела чувствовать себя живой, очень, очень живой, вплоть до того момента, когда станет очень, очень мертвой. – О нет, нет…

Глава тридцать третья

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 996 Святых

Прошло несколько дней. Каро слонялась по Петре. Время от времени задумывалась о работе, но откладывала это дело на потом. Почему-то не заглядывала во дворец к Хэтти, и дело было даже не в том, что Хэтти, возможно, на нее сердилась, – просто ей это было неинтересно. И вообще Каро чувствовала себя какой-то вялой. По утрам она была спокойной и довольной, потому что всегда просыпалась при тусклом сером свете, под стук дождя по стеклу. А потом она целый день ничего не делала и к вечеру была просто отвратительна сама себе. К такому распорядку она привыкла; она прекрасно понимала, как важен отдых. Но на этот раз все было иначе. Она ела без удовольствия, не обращала внимания на птиц, садившихся на перила ее балкона, гораздо реже разговаривала вслух сама с собой, и от этого квартира казалась пустой, словно пещера.

Разумеется, ее не печалило то, что Икка пребывала в желудке Святого, но все же теперь, когда Икка мертва, жизнь стала… какой-то бесцветной.

Может быть, все дело в том, что их расставание было ничем не примечательным, нисколько не зрелищным, и Каро это бесило. Каро ожидала, что будет испытывать физическую боль после того, как наконец сотрет с лица земли грязное пятно по имени Иккадора Алиса Сикл. Она представляла, как вернется в свою квартиру и, опираясь руками о раковину, будет смотреть на себя в зеркало, любоваться новыми синяками и ссадинами и думать: «Ты едва не одержала верх, Алиса, и это было весело, но на самом-то деле, чего ты ожидала?..»

У Каро осталось несколько синяков после Зимнего Чаепития и драки среди кусков Пиллар, но она обнаружила, что они не приносят ей радости. Чаще всего, когда она смотрела на себя в зеркало, ее взгляд невольно останавливался на шраме. Ей всегда нравилась эта отметина. Она не слишком бросалась в глаза, зато придавала Каро определенный шарм; она очень ей шла – как и все черты ее внешности и вся ее одежда – несмотря на то, что отметину оставила Икка. Каро не всякий раз думала об Икке, глядя на шрам. В конце концов, он же на ее лице.

Но Икка была мертва, и когда Каро смотрела на тонкую бледную линию, она видела темную ведьму, которая уходила в Лабиринт не оглядываясь.

– Это было весело, – произнесла Каро уже не в первый раз, обращаясь к пустой квартире – чтобы напомнить об этом квартире и себе самой.

Она стояла посередине спальни, сурово оглядывая все свои красивые вещи – пусть только попробуют сказать, что это не так!

– Было бы очень странно, если бы вы мне возразили, – сказала она им. – Было бы очень странно, если бы вы сказали мне: «Это было весело, Каро, дорогая, но тебе почему-то вовсе не весело, не так ли? Напротив, ты чувствуешь себя так, словно чай не заваривается как следует, потому что воду сковал Холод». В таком случае мне придется продемонстрировать, как я страшна в гневе. Чтобы вы это запомнили как следует.

Каро во время этой речи стояла подбоченившись. Она уронила руки. Развернулась на сто восемьдесят градусов и снова уперла руки в бока. Квартира сжималась вокруг нее, как желудок, тишина пожирала все звуки, шорох ее шагов.

– Ну, хорошо, пожалуй, мне не помешает небольшая прогулка, – высокомерным тоном объявила она самой себе. Частично для того, чтобы отомстить всем этим вещам, которые вели себя так невежливо и отказались ей отвечать. – Может быть, я схожу и взгляну, чем занимается Хэтти.

Каро надела свой зимний плащ и сапоги на толстой подошве, вышла на улицу и направилась в Рощу Петры. Был будний день, и в университете только что закончились занятия. Ведьмы и колдуны разгуливали по дорожкам среди деревьев, разговаривали или спешили в библиотеку, которая располагалась рядом с дворцом. Когда двери приоткрывались, Каро могла видеть головы, склонившиеся над томами, люстры со множеством свечей, заливавшие желтым светом усталые лица. Когда Каро в свое время заговаривала о будущей жизни в Петре, только университет вызывал у Икки неподдельный энтузиазм. Каро когда-то тоже задумывалась об университете; их дрянная деревенская школа, конечно, не шла ни в какое сравнение со столичными учебными заведениями. Она хотела изучать трансдукционную морфологию – магию, которую применяла Хэтти, когда одалживала зрение и слух других живых существ. Икка собиралась изучать какой-то предмет с не менее пышным названием, а может быть, просто литературу, потому что она любила читать. В конце концов она стала бы настоящим синим чулком, ведь она всегда этого хотела.

Но по правде говоря, дорогой читатель, если ты все еще ищешь в нашей повести утешение, если ты сейчас способен представить себе наших драгоценных кровожадных воительниц за таким мирным занятием, как получение высшего образования – и это после того, как они посвятили себя богу по имени Кровопролитие, – тогда встревоженный рассказчик просто обязан осведомиться: с тобой все в порядке?

– А теперь она мертва, – запела Кэресел, напугав кучку студентов, проходивших мимо. Каро остановилась в воротах дворцового сада и обернулась. – Сейчас праздники! Бросайте свои книжки и уроки, живите как счастливые, дикие, хищные существа! – Она пятилась, откинула полы плаща, настойчиво хлопала отступавших студентов по плечам. – Иккадора Алиса Сикл мертва!

Глава тридцать четвертая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 996 Святых

Иккадора Алиса Сикл была не просто жива – она хохотала. Хохоча, она перекатилась на бок, и Святой, как ядро, пронесся мимо нее. Жалкое безобразное создание, детище Хэтти, если судить по числу голов. Тварь топталась в кустах, выпрямившись во весь рост – не меньше восьми футов. Магия обжигала Икке горло, Икка проводила языком по губам, окрашивая их в серебряный цвет. А потом ведьма совершила то, ради чего пришла в Лабиринт.

Склонившись над Святым, которого она пригвоздила к земле при помощи участков Тьмы, найденных в его теле, Икка протянула руку в свое тайное черное царство и нащупала флакон с розовым эликсиром. «Выпей меня». Ей казалось, что с того момента, когда она в последний раз держала его в руках, прошел целый год. Она вспомнила, как магия Хэтти капнула с вуали в чашку с отравленным чаем, и сделала то же самое: поднесла ко рту большой палец, смочила его в серебристой жидкости и добавила свою магию во флакон. Хорошенько встряхнула.

Потом заставила Святого открыть пасть и запихнула флакон ему в глотку.

Икка не снисходила до такой ерундовой магии, как алхимия, поэтому не знала, что Хэтти, выпив отравленный чай, погибла бы через несколько секунд и не успела бы устроить свой спектакль со Святым. Эта магия действовала мгновенно. Гигантское тело дернулось, пустые глаза закатились, и монстр превратился в клумбу с розами.

Лицо Икки было залито черной кровью, черная ниточка образовалась между губами, когда она открыла рот, чтобы издать негромкий, зловещий смешок. Опустившись на колени, она погладила кончиками пальцев серебряные лепестки. Превосходный, превосходный урожай – их так много. Хватит на целую армию. Неужели все действительно так просто, неужели достаточно Святого, роз и капли магии? Да, возможно, важную роль играл бог Кровопролития, да, цветы, пробивающиеся сквозь ребра, послужили катализатором; возможно, богу нравился треск ребер; возможно, все получилось благодаря тому, что она, Икка, готова была пожертвовать частью себя, своей Божественной искрой, а возможно, все это было чепухой, полной чепухой, раскраска роз и все такое…

Получив контроль над несколькими Святыми – разумеется, при условии, что эта новая цветочная магия окажется не слишком опасной и не поджарит саму Икку, – она собиралась вывести их за Стену. Она надеялась на то, что ее натиск окажется сильнее магии рун, которые удерживали Святых в Лабиринте. Следующая часть плана напоминала бечевку с разлохмаченным концом: Икке не нужен был какой-то конкретный результат. Ей нужен полный хаос.

Она наводнит своими Святыми улицы Петры. И тогда эти придурки поймут, что в Исанхане никто не находится в полной безопасности.

«Королева Святых» – так она сказала Кэресел. Но Икке не нужна была ни корона, ни страна.

Она поняла, какова ее истинная цель, когда лежала на берегу пруда во дворе замка, придавленная к земле, запертая в своем теле. Хэтти Новембер Ккуль обездвижила ее, пролив каких-то пару капель магии.

Неловкая ситуация, но Икка все равно то и дело возвращалась к ней мыслями.

Икка хотела не просто получить такое же могущество. Она хотела большего.

Большего. А остальное ее не интересовало.

Причин для этого, на самом деле, никаких не было; она сама не знала, зачем хочет стать самой могущественной ведьмой на свете. Ее первоначальная цель была иной: убить королеву, отомстить за Текку. Но после каждой безумной фразы, слетавшей с языка Хэтти, цель Икки мутировала все сильнее и сильнее.

И теперь, обдумывая эту цель, поворачивая ее так и сяк в своей голове, она поняла, что цель превратилась в необходимость.

И поэтому… теперь сама ее жизнь станет хищным, страшным, прожорливым существом. Она будет сущностью настолько же грозной и неизбежной, как разложение и распад. Какая она благочестивая, подумать только! Она желает лишь одного: позволить своей магии, своему Божественному, поглотить себя. Верховной Жрице до нее далеко. Хэтти ничего не сможет противопоставить ей…

Глава тридцать пятая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 995 Святых

– Иккадора Алиса Сикл, – задумчиво произнесла Хэтти, когда Каро ворвалась в ее спальню и застала ее неподвижно лежащей на ковре, – не мертва.

– Проклятье.

Каро рухнула на один из маленьких диванчиков Хэтти. Потом передумала, скатилась с дивана, покатилась по полу и остановилась рядом с Хэтти.

Они лежали на ковре рядом, параллельно друг другу. Каро, сцепив пальцы на животе, смотрела в потолок, на витраж. Пошел дождь, и она слушала стук капель и дыхание Хэтти, лежавшей рядом, – как это здорово, Хэтти не сердилась на нее. (Хэтти, разумеется, никогда ни на кого не сердилась, потому что у нее был ровный характер и все такое.) Однако расслабиться все равно было непросто: в нескольких футах от нее стоял стул, к которому был привязан трясущийся Чешир. А ножки у стула были неодинаковой высоты, поэтому они все время гремели.

Хэтти, в отличие от Каро, не смотрела в потолок. Каро подозревала, что, если она поднимет веки Хэтти, даже тогда Хэтти не будет смотреть в потолок. Ни в потолок, ни на Каро, склонившуюся над ней.

Если бы Каро проделала то же самое с Чеширом, она обнаружила бы за веками с длинными темными ресницами не глаза, а дырки в черепе.

Разумеется, это было проделано с большим искусством; Каро представила себе безмолвную, восхитительно мрачную и серьезную Хэтти со сжатыми в тонкую линию губами, представила, как она проникает в голову Чеширу и сшивает его зрение со своим. И вот уже королева может видеть то, что видит он, она может просто выбросить его глаза из физической плоскости существования, вырвать их из глазниц и отправить в Лабиринт. Это был самый, так сказать, простой и чистый способ. Для того, чтобы использовать его тело целиком, потребовалось бы приложить намного больше усилий, не говоря уже о том, что в спальне остались бы все его внутренние органы, сознание и прочее. Существовал еще более простой способ – Хэтти могла бы попросить Каро съездить в Лабиринт и взглянуть, как там поживает Икка, но ведь этого хорошенького мальчишку-предателя надо же было как-то наказать! Так было лучше всего. Каро и Хэтти на ковре, как подружки-школьницы. Было что-то особенно приятное и успокаивающее в том, чтобы лежать на полу рядом с любимым человеком. Кэресел обожала такие «посиделки».

Но увы, ее онни на самом деле находилась не рядом, а где-то далеко; по крайней мере, она была рядом не на сто процентов. Поэтому Каро поднялась, переступила через королеву и уселась Каю на колени. Он напрягся и издал испуганное восклицание, но Каро не обратила на это внимания; она проводила пальцами по его прекрасному лицу – точнее, по тем участкам его прекрасного лица, которые не были закрыты повязкой для глаз и кляпом.

– О, дорогой, милый мой, – мурлыкала она. – Gwaenchanha[36] – а что тебя не устраивает? Ты останешься цел и невредим; онни в таких делах очень аккуратна. Небольшое неприятное ощущение, вот и все. – Каро провела кончиком пальца по идеально прямому носу. – Хм. Ты действительно парень? Потому что ты правда очень привлекателен, а обычно мне не…

Хэтти резко села; Каро, в свою очередь, дернулась от неожиданности, и ее палец едва не угодил в рот Чеширу. Она представила себе это, и ей стало противно. «Что ж, хорошо, понятно, значит, меня определенно не интересу…»

– Онни? – заговорила Каро, обняв Чешира за шею. – Gwaenchanhayoh?[37]

Червонная Королева сидела на ковре, и вид у нее был самую малость более напряженный, чем обычно. Волосы наэлектризовались от соприкосновения с ковром. Еще некоторое время она была погружена в свои мысли, потом вернулась к реальности, поднялась с пола, огляделась по сторонам. Каро соскользнула с колен обмякшего Чешира и бросилась следом за Хэтти в коридор.

Хэтти остановилась в конце крыла, перед стражниками, и заговорила вполголоса.

– Приказываю изолировать Округ Петра.

Аарник и Чхон-Хо поклонились и убежали. Кэресел тем временем негромко пискнула от восторга.

– Изолировать? О, что вы увидели? Что вы узнали? Что там затеяла эта больная на всю голову Алиса-Заика…

Хэтти прошла мимо, направляясь в свои комнаты, и Каро побежала за ней. Королева подошла к Чеширу, сняла с его глаз повязку, вытащила кляп, потом взяла его за подбородок и вонзила ногти в кожу. Каро чуть в обморок не упала от счастья. Она уже собралась попросить Хэтти выйти за нее замуж: как она могла устоять перед этим бесстрастным кукольным личиком, перед этим изящным носиком, из которого текли две ровные красные струйки, пока Чешир извивался в руках Хэтти, пока Чешир вопил…

– Как же интересно! – радостно воскликнула Каро, с любопытством заглядывая в глотку Чеширу. – Мальчишки у меня в квартире будут локти кусать из-за того, что все пропустили, но я так рада, что оставила их…

– …клянусь, она ничего мне не говорила! – надрывался Чешир. Должно быть, Каро не расслышала, как Хэтти задала ему вопрос. – Боги, о боги, клянусь, ваше величество, я не знал, что Сикл собирается делать в Лабиринте…

– Кэресел, – вполголоса приказала Хэтти, – перережь…

– Ура! – крикнула Кэресел.

В руке у нее появился кинжал, и она рассекла одежду Чешира вместе с кожей от плеча до живота. Тот снова завопил, и Хэтти в досаде подняла глаза к потолку.

– …веревки, Кэресел.

– Ой, – пробормотала Каро, краснея, и застенчиво повертела нож в руке, прежде чем освободить пленника. – Извини, Чешир.

Хэтти рассеянно смахнула несколько капель магии, попавших ей на юбку, и сказала:

– Через какое-то время мне снова придется одолжить твои глаза.

Чешир открыл рот, и Хэтти спокойно добавила:

– Ты можешь сказать «нет», но только один раз. Если я услышу «нет» снова, я пошлю за каретой, которая отвезет тебя в Страну Чудес.

«Ах ты козел, – подумала Кэресел, когда Чешир захлопнул пасть. – Дешево отделался».

– Онни, – жалобно заныла Кэресел, не обращая внимания на тревожный звон колоколов, перекрывавший ее слова. – Что вы видели? Вы меня просто убиваете. Я не могу выдержать это предвкушение!

* * *

Они шли по залам и коридорам дворца, которые быстро наполнялись людьми. Хэтти сосредоточилась на дыхании; выдох, вдох, снова выдох – нельзя допустить беспорядка в голове, когда беспорядок царит вокруг нее. Ей необходимо оставаться сосредоточенной и спокойной для того, чтобы решить, что делать дальше. Так поступила бы мать Хэтти с присущей ей царственной рассудительностью. Хэтти тоже хотела выглядеть и вести себя как царственная особа, достойная имени Ккуль; нельзя было, чтобы люди забывали об их необыкновенной магии, Божественной, смертоносной и элегантной.

Совершенно не такой, как магия Иккадоры Алисы Сикл.

Там, в Лабиринте Хэтти, магия темной ведьмы выплескивалась из нее, жгучая, всепожирающая, абсолютно дикая и неконтролируемая. Хэтти потребовалось некоторое время на то, чтобы попрактиковаться в использовании способностей и глаз Чешира, поэтому она опоздала. Она обнаружила Иккадору уже после того, как та убила Святого, после того, как с помощью розового эликсира, каким-то образом пронесенного в тюрьму, превратила его в сад.

Хэтти видела Иккадору, окруженную Святыми, которые стояли на коленях на земле Лабиринта, видела, как они жуют, жуют, жуют, но не плоть темной ведьмы, а выращенные ею серебряные розы. Хэтти видела, как ведьма поднимает руку, подманивает одного из монстров к себе, видела ликование в ее блестящих карих глазах. Иккадора разрезала его кинжалом надвое просто для того, чтобы посмотреть, не дернется ли тварь хоть раз; и Святой, естественно, стоял смирно.

Хэтти смотрела, как Иккадора откидывает голову назад, как ее горло сжимает спазм, как она глотает, словно собирается рыдать.

А потом Иккадора рассмеялась.

Она смеялась, и этот кошмарный смех преследовал Хэтти всю дорогу обратно, в ее собственное тело.

Вот что Хэтти рассказала Кэресел, пока они поднимались по винтовой лестнице в кабинет; продолжая говорить, она села за письменный стол и начала писать письма своим Бармаглотам, состоявшим при Дворе Отбросов. Хэтти необходимы были живые Святые; ей нужно было создавать новых монстров, потому что она не знала, сможет ли контролировать тех, которых Икка отправит за Стену Лабиринта, в Петру.

Хэтти Новембер Ккуль редко гневалась. Это было не в ее натуре, потому что это было не в натуре ее матери. Рассудительной, царственной. Смертоносной и элегантной.

Но поступок Иккадоры она восприняла как личное оскорбление. То, что Хэтти делала, было искусством, она создавала произведения искусства; она была необыкновенно одаренной, она была гением. Магия Иккадоры, напротив, была хаотичной и грубой, и темная ведьма пачкала этой своей грубой магией Святых Хэтти, творения Хэтти. Хэтти это не нравилось, не нравилось то, что Иккадора действовала неряшливо; ее жестокость была беспорядочной, примитивной. Хэтти это оскорбило.

Иккадора могла бы стать такой прекрасной.

Так что, наверное, Хэтти повела себя по-детски, когда сунула перо в чернильницу и обернулась к Кэресел. Она могла бы поручить это любому Бармаглоту Двора Отбросов, даже целому отряду; хотя, надо сказать, Кэресел была лучшей.

Но Хэтти по-настоящему разозлилась. Совсем немного.

Ей это не нравилось. От эмоций мысли у нее путались сильнее, чем от густого, тошнотворно-сладкого вина. Но слова уже сорвались с ее языка, и нет, нет, она не хотела, чтобы Иккадора просто умерла.

Она хотела, чтобы сердце Иккадоры затрепетало в груди, прежде чем его вырвут, и Хэтти знала, что так и произойдет, потому что вырывать его будет Кэресел.

– Кэресел, – сказала Хэтти, встретив взгляд черных глаз ведьмы-вороны. – Предлагаю тебе контракт на убийство Иккадоры Алисы Сикл.

Каро восторженно завизжала, приподнялась на цыпочки и легко поцеловала Хэтти в висок. Хэтти улыбнулась, удивленная этим поступком, теплом, которое разлилось в ее груди; коснулась виска кончиками пальцев, пока Кэресел хлопала в ладоши и кружилась по комнате.

В конце концов молодая ведьма взяла себя в руки, коротко поклонилась. Хэтти это понравилось. Когда Каро выпрямилась, на ее губах играла хищная улыбка.

– Разумеется, – все так же улыбаясь, произнесла Кэресел. Ее слова капали с губ, сладкие как мед, а в уголках глаз уже выступили синие капли. – Для вас – все что угодно, онни.

Часть II

Глава тридцать шестая

Год 0090, Осенний Сезон

В живых остается 1087 Святых

Когда Хэтти столкнула Делкорту с седьмого этажа в открытый внутренний двор, у нее возникла странная мысль. Она подумала, что башня-кабинет похожа на глотку. А винтовая лестница, которая вела к дверям кабинета, – на какой-то чудовищный язык.

Возможно, дорогой читатель, именно из-за этой странной мысли – такие мысли обычно приводили ее в какое-то сонное состояние, околдовывали ее – Хэтти и задержалась на лестничной площадке дольше, чем следовало, перегнувшись через перила и глядя на багровую лужу, расползавшуюся вокруг мертвого тела Делкорты. Ее увидел слуга, пришедший за подносом с чайными приборами, который Белая Королева приказала принести для нее и ее дочери примерно час назад. И даже когда слуга начал кричать, когда в башню сбежались стражники и придворные, оказавшиеся поблизости, Хэтти так и стояла на площадке седьмого этажа, глядя в эту гигантскую глотку, которая заглатывала Делкорту. На глазах у Хэтти ее мать становилась все меньше и меньше, уходила все дальше и дальше…

«Она упала», – солгала Хэтти Новембер Ккуль, когда пришло время говорить – это были последние слова, сказанные ею в присутствии большой группы людей. И подумала: «Я бегаю кругами у себя в голове, гоняясь за своей личностью».

Глава тридцать седьмая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 995 Святых

Икка ползла… Какая именно Икка ползла?

Нет, не так. Она сидела. Да, она сидела абсолютно неподвижно и пыталась держать голову – ту, которая принадлежала только ей, – над всеми другими ее… над остальными. Над остальными ее головами. Она была теперь не одна, ее было много.

А Икке это всегда нравилось – растворяться.

Сейчас она растворилась не в своих книгах, а в чужих головах, но каким же восхитительным было это знакомое ощущение! Быть в своем теле и одновременно где-то еще.

– Прекрати это, – прошипела она из-под капюшона, накинутого на лицо, обращаясь к тому, кто полз. Святой остановился немедленно; она почувствовала, как он лег на землю, хорошо, вот так, но все это действительно так странно и непривычно… А сейчас иди — она шла, сейчас, сейчас.

Она снова ошиблась; это не она сидела неподвижно. Она стояла на коленях, ее руки двигались, она перегнулась через труп Святого, которого убила в свою первую ночь в Лабиринте, того самого, который прыгнул на нее и которому она вылила в глотку розовый эликсир, приправленный собственной магией. Того, которого она превратила в свой сад.

И теперь Икка собирала урожай.

В тот вечер, услышав ее торжествующий смех, целая толпа Святых на полной скорости выбежала из Лабиринта, а потом произошло самое удивительное: они пронеслись мимо Икки, словно ее там и не было, и принялись жадно поедать цветы. Икка обнаружила, что, проглотив хотя бы один лепесток, Святой превращался в ее раба; ей не нужно было даже рта открывать, стоило произнести приказ про себя, и они повиновались.

У нее осталось еще столько цветов. Поэтому она сорвала несколько роз со стеблями и вложила влажные цветы между страницами своей книги сказок – такая вот оригинальная благодарность Кэресел. Она знала, что в ближайшее время не сможет сосредоточиться на чтении.

С роз стекала черная кровь Святого, но внутри бархатные лепестки сияли, как серебро в лунных лучах. Пальцы Икки застыли над розой; вид цветка, его цвет и тяжесть ошеломили ее, околдовали ее, лепестки были похожи на щеки, и внезапно в мозгу возникла мысль: какие, они, наверное, вкусные, как приятно будет набить ими желудок…

Икка с рычанием задавила эту мысль, которая на самом деле не была ее мыслью – это Святые вечно хотели жрать, – потом резко выпрямилась и села на землю. Так. Их примитивные желания просачиваются в ее сознание. Может быть, стоит начинать волноваться?

– Нет, – негромко рассмеялась она, отмахнулась от этой идеи и продолжала работу. – Нет…

Волноваться не стоило. Влияние Икки на Святых намного сильнее, чем влияние Святых на нее.

Однако Икке хотелось бы, чтобы первым встреченным ею Святым, тем, который напал на нее несколько дней назад и которого она превратила в клумбу, был все-таки не один из монстров Червонной Королевы. Его она предпочла бы включить в свою «армию». Сейчас в распоряжении Икки находился только один Святой, «сшитый» Хэтти, а остальные двенадцать были обычными, «одиночными», и это чувствовалось: монстр был тяжелее, но все равно двигался быстрее других. Когда ей удавалось заставить его двигаться. Ей нужен был еще один такой. Тогда она будет готова к атаке на Петру.

А пока что вся она – то есть все… они – да, все они собрались вокруг нее, шныряли во Тьме. Они были голодны; Икка тоже в последнее время постоянно была голодна, несмотря на то что Святые ловили птиц и приносили к ее ногам. Она могла заставить их сделать это. Она могла заставить их склонять головы перед ней, своей повелительницей.

Может быть, пора было, наконец, признать: она всегда немного завидовала магии Кэресел, магии Ккулей. Им не приходилось постоянно жить в одном теле, собственном, в собственном сознании, в своей голове. И сегодня Икка была не только вот этой Иккой, с ее мыслями и воспоминаниями, с ее уязвимостью, с ее кругами под глазами и прыщами на подбородке. Она никогда в жизни не чувствовала себя физически ближе к своей истинной жестокой натуре. Никогда не чувствовала на себе такие пристальные взгляды своих богов.

Даже закрывая глаза, она не была полностью уверена в том, что спит. Не знала, когда она бодрствует. Магия Лабиринта продолжала затмевать ей разум, а кроме того, было еще это ощущение размазанности ее сознания среди нескольких тел… ей казалось, что она видит один долгий сон. Так что, возможно, Икка проснулась, когда ей на голову посыпались сосновые иголки. А может быть, она просто снова насторожилась.

Она заставила себя подняться. Ее тело дергалось, дергалось до тех пор, пока ее глаза не вернулись на место, в ее собственные глазницы, и как раз в этот момент из теней возник новый Святой.

– О, – пробормотала Икка, вонзая ногти в холодную землю. – О да.

Это был один из монстров Хэтти, и он несся прямо на нее.

Икка приказала себе сидеть неподвижно – в конце концов, зачем все это, если она не может уверенно обращаться с магией, которая имеется в ее распоряжении? Она оставила на «клумбе» одну нетронутую розу; и хотя эта роза уже увяла, новоприбывший Святой застыл как вкопанный перед цветком с поникшей головкой.

Когда он начал есть, Икка перевела дух, снова легла на землю и попыталась проникнуть в его сознание.

Это «гибридное» существо обладало всеми чертами обоих Святых, из которых оно было создано: четыре глаза были собраны в кучку на лице, под ними чернели четыре ноздри, двойной рот был таким широким, что его края заходили на скулы. Икка мысленно «прощупала» все его инстинкты, изучила каждое его жестокое, тупое побуждение; не ярость и не печаль заставляли его рвать людей на куски, просто животный голод. Правильно сказала Хэтти: это были всего лишь пустые оболочки. И поэтому на их фоне Икка выделялась. Она была среди них единственным живым существом, ее никак нельзя было спутать со Святым.

Но этот последний монстр… он тоже отличался от остальных. Икка знала, потому что почувствовала себя как-то странно. Она немного поводила пальцами по земле.

– Хана, – вслух позвала она.

В этом не было необходимости: она могла бы просто подумать о творении Хэтти, которое недавно подчинила себе, и существо явилось бы немедленно. Однако она хотела дать ему имя. Один. Не слишком креативно, но к чему задумываться над именами для этих тварей? Она не собиралась давать имена остальным, обычным Святым.

Хана спрыгнул с ветвей сосны, под которой сидела Икка. Икка внимательно посмотрела на него; он приблизился и уселся рядом с ее новым Святым, которому она – по-прежнему некреативно – мысленно дала имя Тул, Два.

– Что-то здесь не… – пробормотала Икка вслух, а может быть, и не вслух, ползая вокруг сидящих на земле Святых и разглядывая их.

Она не могла как следует сосредоточиться; несколько раз получалось так, что она смотрела на себя их глазами, и ей приходилось останавливаться, чтобы восстановить порядок и вернуть себе «командование». Это походило на поиски монеты в кошельке.

– Что-то тут… Вы двое, вы не…

Хана явно отличался от других Святых, в нем жила магия Хэтти, Икка ощущала то же неотступное давление, которое чувствовала вокруг себя после Чаепития, во дворе замка. Икка ожидала, что Тул почувствует то же самое.

– Тебя же не она сделала, а? – раздраженно воскликнула Икка и дала Тулу по шее.

Он немного повернулся, и она увидела у него на ребрах клеймо: 꿀[38].

– Не чувствуется, что ты ее произведение, нет… и все же… почти что… но кто еще может…

Она прижала ладонь к липкой, как тесто, коже Тула. Его зубы клацали у нее над головой, двадцать пальцев извивались вокруг ее шеи и плеч, но Икка не замечала их. Она размышляла и искала ответ. Неужели были времена, когда она боялась Святых? Боялась Страны Чудес? Та, прежняя Икка казалась сейчас чужой, далекой, жалкой.

Хэтти Новембер Ккуль была единственной ведьмой, которая умела создавать новых монстров. Именно поэтому Червонную Королеву так уважали и боялись. Все знали, что Хэтти была единственной в своем роде.

Но сейчас, сейчас… Монстр, сидевший перед Иккой, не был творением Червонной Королевы, Икка была в этом уверена, уверена, уверена…

Она улыбнулась. Велела Тулу перекатиться на спину, заставила Хану поклониться себе, смеялась тому, с какой легкостью это у нее получается, испытывала головокружение и ликование от этого нового знания. Кто-то еще умеет «сшивать» Святых. Червонная Королева что-то скрывает. Хэтти Новембер Ккуль не такая исключительная, необыкновенная и могущественная, какой хочет казаться.

Одинокая ворона, прячась в листве дерева неподалеку от поляны, наблюдала за этой сценой. Ворона как-то странно тряслась всем телом, потому что в ее голове Кэресел заходилась безумным хохотом. Птица не в состоянии была издать такой звук.

«Какого черта, – Каро задыхалась от смеха, – какого черта, да она совсем придурочная?»

Глава тридцать восьмая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 995 Святых

Примерно за пятнадцать минут до этого Каро приблизилась к приземистому деревянному зданию, стоявшему у входа в Лабиринт, постучала слегка кулаками по стенам, подошла к окошечку и сунула голову внутрь.

– Добрый день, – обратилась она к опешившему от неожиданности стражнику. – Я хотела бы войти в Лабиринт.

– Вы… Что?

Солдат, развалившийся на стуле, выпрямился и расплескал свой кофе. Каро сдула с глаз желтые волосы. Боги, как же, должно быть, скучно здесь сидеть целыми днями! Изгнание в Лабиринт было редким событием, а у Хэтти, скорее всего, имелся собственный ключ от ворот. А может, она могла проходить сквозь стены; Каро ни разу не спрашивала.

Каро указала пальцем с острым ногтем себе за спину, на высокую каменную стену с гигантскими буквами.

– Вот в этот Лабиринт, – пояснила она. – По просьбе королевы.

– Вы… совершили какой-то проступок?

Каро откинула голову назад и рассмеялась.

– Мне кажется, вы очень интересный собеседник, у вас есть чувство юмора! Что ж, я вам отвечу. Мне нужно войти туда для того, чтобы кое-кого забрать.

Стражник отвел глаза и заглянул в чашку. Взгляд Каро нервировал людей, дорогой читатель.

– Труп?

Что ж, пожалуй, он действительно не лишен чувства юмора, хотя и соображает туго, решила Каро.

– Хм, поскольку я собираюсь за Иккой… да, думаю, ее труп тоже.

Стражник опять уставился на нее. И поскольку Каро этот человек был совершенно безразличен, она уже забыла, как он выглядит, хотя смотрела на него в упор. Поэтому рассказчик, дабы избежать обвинений в небрежности и лени, добавит несколько слов. Возможно, стражник был высокого роста, а может быть, у него были небольшие усы, или он подумал: «Да, видимо, придется впустить эту молодую девушку со странными желтыми волосами в Лабиринт, потому что королева, очевидно, этого желает. Но это будет несправедливо, потому что бедняга не выйдет оттуда живой». Возможно, поэтому он ответил Каро:

– Это будет несправедливо.

Ведь он не знал, что внимание Каро поглощено самцом вороны, который сидел на водосточном желобе стоявшего поблизости многоквартирного дома; и вместо того, чтобы ответить солдату, Каро приказала вороне:

– Оставайся здесь на случай, если ты понадобишься мне позже.

Стражник пробормотал:

– На случай, если?..

Каро продолжала:

– Ты же красавчик, верно?

И солдат, покраснев, пролепетал:

– Ну, я…

– Красавчик, такой красивый, красивый, блестящий… Так я могу войти или нет?

Последняя фраза предназначалась для охранника, и тот поднялся (возможно, на длинных ногах, а возможно, и нет), снял ключи с крючка – это Каро заметила – и, возможно, подумал, шагая к воротам: «Нет в жизни справедливости». Потому что девушка, которая назвала его красавчиком, сегодня должна умереть.

Итак, Каро уверенно переступила порог Лабиринта. У нее не было клейма на шее, которое помешало бы ей соображать и адекватно воспринимать действительность, ее сопровождала целая стая Птиц – ну разве что иногда Святой чуял ее присутствие в теле вороны, и этот кусочек ее сознания, крохотная точка была проглочена, не успев даже каркнуть.

А перед тем как уверенно переступить порог Лабиринта, Кэресел успела найти Икку и узнать, что та обзавелась целым отрядом здоровых Святых. И что в данный момент – что, само собой, причиняло некоторый ущерб их здоровью – Икка заставляет их биться лбами о Стену Лабиринта, за которой блестели крыши и тротуары Петры, влажные от утреннего дождя.

Каро окружила себя воронами, которые должны были сообщать о приближении врага, потом забилась в углубление между корнями какого-то дерева; и когда у нее на ресницах выступила магия, нашла себе крылья и полетела в том направлении, откуда раздавался глухой стук черепов о каменную стену.

Каро опустилась на ветку и принялась наблюдать за Иккой, которая щурилась и в своей обычной раздраженной манере осыпала бранью Святых, тщетно пытавшихся пробить Стену. Щурилась она, разумеется, потому, что не могла видеть Стену собственными глазами. Из-за клейма у нее на шее ей казалось, что перед ней расстилается бескрайний лес.

На серой коже монстров чернели ожоги, следы рун. Каро знала, что от них отвратительно воняло серой, и у нее защипало бы в носу, если бы она использовала сейчас свой собственный нос. Ах, она обожала свой нос, весь, до самого кончика. Превращаясь в ворону, она всегда скучала по своему носику.

И, словно в ответ на ее мысли, ветка, на которой примостилась Каро, слегка задрожала. Каро подняла свой вороний – подбородок? лицо? – и увидела Святого, который балансировал на конце ветки на четвереньках, изогнув спину, словно испуганный котенок. А потом его идиотская морда начала стремительно приближаться. Повинуясь инстинкту, Каро попыталась улететь. Но, по крайней мере, ее сожрали заживо относительно быстро.

– Чтоб тебя, – выдохнула она сквозь пузыри жгучей магии, выступившей на губах, когда снова обрела голосовые связки. Теперь Икка наверняка знает, что она здесь. Каро мутило, но она постаралась отвлечься от этого ощущения, заставила себя встать, вытащила ножи и двинулась вглубь Лабиринта. – Ну хорошо, хорошо, ничего страшного – я же знала, что это в любом случае будет целое шоу…

Каро остановилась, с любовью провела кончиком пальца по своему драгоценному носу, а потом… что-то бежало к ней, искало ее, так сказали Птицы, сидевшие на деревьях, сказали их глаза. Каро нашла удобное место для сражения. Вокруг были бревна, на которые можно было вскочить, толстые корни и все такое прочее. Да, это вполне подойдет…

Она откинула капюшон на спину, огляделась, осмотрела кусты, погруженные в тень. Макияж, наверное, уже размазался – естественно, она наложила макияж, – но ей нравилось, как она выглядит, даже если она не знала точно, как выглядит. Но она могла себе представить. Ее желтые кудри разметались по плечам, скулы были запятнаны синим. Синим были обведены ее глаза и ее улыбка – она улыбнулась, когда Святой, который недавно проглотил ее расходный материал, выскочил из кустов и прыгнул на нее.

– Ну-ну! – воскликнула Каро, выхватив оружие. – Ты действительно согласна пропустить самое интересное, да, Алиса?

А дальше ничего не было видно от летящих перьев и мелькавших в воздухе когтей.

Ее Птицы одерживали верх, несмотря на то что Святой отшвыривал их прочь, рвал на куски. Их было, пожалуй, слишком много, Каро слегка перестаралась, но она очень ценила их и считала, что они более полезны здесь, чем в кампусе Университета Петры, где они искали хлебные крошки. Тамошние ведьмы и колдуны сидели, зарывшись с головой в книги, и действительно, дорогой читатель, они не в состоянии были оценить то, как легко когти вороны разрывают кожу.

Каро замахнулась, Птицы рассеялись, сквозь блестящую черную завесу она увидела плоть, нанесла удар, и хлынула кровь. Возникла рука с чудовищной, гигантской ладонью, но Каро не успела удивиться. Лапа схватила ее поперек туловища, липкая, Холодная, и…

Лицо смеющейся Икки, такое редкое явление, ее хрупкая фигурка на подоконнике приюта, прохладный, сырой ветер, дующий с улицы, и…

Она смотрит в растрескавшийся потолок больничной палаты, где лежат больные соляной лихорадкой, и ее руки на одеяле такие маленькие и холодные, и ее омма[39]…

Текка рядом с ней, они гоняются за Иккой в сумерках по роще глициний; конечно, они не могли поймать ее в темноте, только если Икка позволяла им, и она всегда позволяла, земля под босыми ногами Каро такая прохладная и мягкая, и…

Тела ее родителей на погребальном костре, дрова шипят под дождем, но все равно горят, медленно, медленно, но верно…

Каро разрезала кожу, сухожилия, потом кость, и рука отделилась от ее тела, от своего запястья, со стуком упала на землю. Она вырвалась, попятилась, стараясь сосредоточиться на Птицах, хватая ртом воздух, заставила себя вернуться в настоящее и отогнать прочь неожиданно нахлынувшие воспоминания. Она ненавидела эту мысленную магию, которая влезала в голову, внушала ненужные мысли.

– Так, – прохрипела Каро, слегка подергиваясь от избытка магии, возникшей в теле в результате шока, и от боли, сопровождавшей ее, – это был последний раз, когда ты проделываешь что-то подобное со мной – или с кем-то другим. Надеюсь, оно того стоило…

Она прыгнула, держа в руке по кинжалу; они со Святым покатились по земле в самую гущу ворон; Каро не увидела бы даже леса, если бы подняла голову, – но она не поднимала головы, дорогой читатель, потому что была профессионалом. Она убила Святого под этой шелестящей черной тучей, отшвырнула его в сторону и поднялась и сразу же почувствовала себя лучше, потому что одержала победу, несмотря на боль. Боль не ослабевала, ведь Каро необходимо было все-таки контролировать Птиц; битва еще не закончилась.

Вороны каркали, кружась вокруг нее, когда она поднялась на ноги, когда она подняла голову, чтобы поискать клочок неба.

– Алиса! – крикнула Кэресел. – О, ты видела то, что я сейчас видела, верно? Не стоит застревать в этих воспоминаниях – меня, например, это не слишком трогает.

Икка, больница, и Текка, и Икка, и похороны ее родителей. Кэресел столько раз менялась. Она была больным ребенком, сиротой, тоскующей по матери, влюбленной девушкой. А кем она была сейчас, когда стояла, глядя в небо, уже давно привыкнув к боли, которую ей причинила ее магия, ее юность?

Определенно, это было ее любимое «я».

Девица-мясник. Высокомерная сучка. Ведьма, окруженная стаями ворон, точно знающая, какой необыкновенной и восхитительной магией она владеет.

– Но ты же знаешь, что нельзя зацикливаться на воспоминаниях, – продолжала Каро, обращаясь к ушам, которыми ее сейчас слушала Икка. – Иначе мы бы уже давно все побросали, да? Ты не угодила бы сюда, в эту тюрьму, где ты ничего толком не видишь, и не осаждала бы город. Я не собиралась бы отрезать тебе голову. Не посылай за мной другого Святого – а вдруг он меня убьет? Ты почувствуешь себя никому не нужной, если я умру, верно? Разве ты не рада тому, что я не погибла на арене, что у тебя появился еще один шанс? Ну же, иди сюда, иди, дорогая, и исправь свои ошибки!

Каро пыталась разглядеть сквозь завесу ворон очередного Святого, контролируемого Иккой, который продирался сквозь подлесок, но не увидела ни одного. Значит, Икка получила сообщение.

По правде говоря… Каро знала, что Икка не сможет устоять. Она должна прийти сама.

Кэресел легла на землю, временно отпустила своих Птиц, всех, кроме наблюдателей. У нее была по меньшей мере минута до того, как эта больная на голову маленькая темная ведьма выскочит из теней. Все идет как надо: полный покой перед последней битвой. Каро зарылась лицом в мох и обратилась к своим богам.

При этом она ухмылялась, но они не возражали, она знала; Кровопролитию наверняка нравилось ее радостное возбуждение.

Глава тридцать девятая

Год 0090, Осенний Сезон

В живых остается 1087 Святых

Хэтти знала, что может выйти, если захочет, но пока решила довольствоваться видом из окна башни.

Она забралась на обитое бархатом кресло, чтобы взглянуть на город. Внизу блестела пышная зеленая листва Рощи Петры, виднелись широкие крыши университетских зданий, частично скрытые деревьями, а дальше лежал сам город, жители которого уже наверняка услышали новость о смерти Белой Королевы, Делкорты Октобер Ккуль, но едва ли были осведомлены о заключении Хэтти в башне. Ее еще не короновали в качестве Червонной Королевы, и поэтому формально она носила титул Червонной Принцессы. Однако Хэтти знала, что в момент гибели Делкорты принцессы не стало; о, дорогой читатель, Хэтти была в этом совершенно уверена. Более того, маленькой Хэтти тоже не стало.

Хэтти Новембер Ккуль была Червонной Королевой.

Она стала ею с благословения Делкорты, но некоторые члены Двора Тиа считали иначе. Поэтому Иль-Хён настоял на том, чтобы она удалилась в башню до тех пор, пока «все не уладится», как он выразился. Следовало продемонстрировать Двору свои честные намерения.

На самом деле это означало вот что: они не знали, что думать о Хэтти. Могла ли эта тихая, скромная молодая женщина убить собственную мать ради того, чтобы взойти на престол? Кроме того, Червонная Принцесса и Белая Королева всегда были так необыкновенно близки.

Если бы Хэтти захотелось, она с легкостью могла бы устроить так, чтобы люди, обнаружившие тело Делкорты, не заметили ее, Хэтти, наблюдавшую с верхнего этажа башни. Или она могла бы захватить трон силой. Но она молчала, даже не намекала на это. Необходимо было действовать деликатно.

Ну, на самом деле необходимости в этом не было, дорогой читатель. Восхождение Хэтти Новембер Ккуль на трон в качестве Червонной Королевы вполне могло бы стать самым шокирующим и кровавым событием со времен создания Святых, но Хэтти предпочитала порядок; кроме того, ей нравилось, когда люди не были в ней уверены. Она знала, что неопределенность можно использовать в качестве оружия, которое, в свою очередь, будет вселять в граждан еще большую неуверенность; сочетание страха и почтения рождало преданность.

– Предложи им Лабиринт, – небрежно заметила Хэтти, обращаясь к Иль-Хёну.

Она учитывала все эти соображения, но была слишком занята собой и своими мыслями для того, чтобы уделять Иль-Хёну – или проблеме имиджа – все свое внимание. Со дня смерти Делкорты Хэтти пыталась решить, существует ли она на самом деле. Это было так трудно доказать.

– Что?

– Они хотят узнать, нет ли у меня ауры смерти, убила ли я свою мать? Это несложно выяснить. Если я действительно убийца, Бармаглот, даже магия ощущений не сможет сделать меня невидимой для Святых. Это удобнее, чем отправлять меня в Страну Чудес. Ближе.

Иль-Хён устало провел рукой по лицу, и очки съехали на кончик носа – поистине королевского носа.

– Ближе… Удобнее… Да, Святым будет удобнее тебя найти.

– Их притягивает аура смерти. Если она у меня есть, они меня найдут.

– Они тебя в любом случае найдут.

– Возможно.

– Никто не выходил оттуда живым. И ты это знаешь.

– Но если я все-таки выживу, это укрепит уверенность Двора Тиа в моих силах. Даже если этого окажется недостаточно для того, чтобы убедить их в моей невиновности. По крайней мере, всем станет ясно, что я достаточно могущественная ведьма и могу править страной.

Причем последнее было даже важнее. Она смолкла, потому что участвовала в двух разговорах одновременно: один шел в комнате, другой – в ее голове.

– А если я выживу, я выйду за тебя замуж. Твоя семья обладает большим влиянием при Дворе. Это тоже докажет мои «честные намерения».

– Боги, Новембер.

Может быть, она обращается с ним жестоко? Играет с его сердцем? Часть ее хотела увидеть выражение его лица, но другая часть знала, что это не имеет значения, и эта вторая часть сразу же одержала победу. Она сидела неподвижно и ждала его ответа.

Хэтти была королевой, и выше ее были только боги; она решила, что найдет своего бога в Логике.

– Ну хорошо, – пробормотал он.

Хэтти поняла, что он, как и все остальные, не был уверен в невиновности Хэтти. Он допускал вероятность того, что она столкнула Делкорту с верхнего этажа башни на каменные плиты. Но Иль-Хён, по крайней мере, пришел навестить ее. Его голос был мягким, когда он сказал:

– Я предложу им эту идею. Но ты должна оставаться здесь, в башне, Новембер, пожалуйста.

Хэтти не жаловалась, не проявляла недовольства.

Она все еще… привыкала к этому. К мысли об одиночестве. К мысли о том, что она перестала быть прежней и стала другим существом – но разве это не должно было произойти, так или иначе? Делкорта уже довольно давно болела. Она была смертельно больна и должна была скоро умереть. Она в любом случае оставила бы маленькую Хэтти в одиночестве.

Маленькой Хэтти в любом случае суждено было измениться.

В конце концов, это была ее идея: сделать превращение таким… полным. Абсолютным. Червонная Принцесса исчезла навсегда, и та, кто обитала в теле Хэтти и сидела в кресле матери Хэтти, была никем иным, как Червонной Королевой. И неважно, короновали ее или нет, любил ее народ или нет.

За крышами и шпилями Петры лежал Лабиринт. Хэтти видела верхушки деревьев за Стеной. И, разумеется, там, дальше, раскинулась Страна Чудес.

Даже здесь, во дворце, Хэтти чувствовала притяжение Леса, чувствовала его присутствие, неспокойное, вселявшее тревогу.

До смерти Делкорты она ни разу его не слышала. Он не шептал, обращаясь к ней. Значит, это и есть доказательство. Она стала другим человеком.

Где-то в этом самом Лесу несколько дней назад расстались наши дорогие Кэресел Рэббит и Иккадора Алиса Сикл, не зная о том, что тело Белой Королевы с переломанными костями было найдено у подножия башни. Не зная о том, что Червонная Королева – которая примерно год спустя избавит их от ауры смерти в Церкви у Лабиринта – была замечена на верхушке башни и что многие обвиняют ее в трагической гибели Делкорты.

Никаких доказательств ее вины найдено не было.

Доказательства не имели значения. Святые были присяжными, судьями и палачами. Разумеется, Святые всех считали виновными и всем выносили смертный приговор. Если бы у Хэтти действительно появилась аура смерти, она не выжила бы в Лабиринте. Там, на небольшом участке леса, на узких тропинках, хищники должны были найти ее сразу, должны были наброситься на нее целой стаей. Даже женщина из рода Ккуль не сумела, не успела бы подчинить себе их всех.

И поэтому спустя несколько дней, после долгих часов медитации и наведения порядка в своих мыслях, Хэтти решила, что время ее заключения в башне подошло к концу. У нее было много дел. Она написала записку Иль-Хёну с просьбой известить Двор Тиа о том, куда она отправилась. Одну туфлю она собиралась оставить снаружи у ворот Лабиринта, а вторую – внутри, чтобы доказать, что она вошла в ворота. Она призвала свою магию и уговорила стражников, которые принесли ей ужин в тот вечер, открыть дверь кабинета. Она спустилась по винтовой лестнице, прошла мимо каменной плиты, на которой осталось пятно крови Делкорты, и, выйдя из ворот дворца, сняла туфли.

И пошла к Лабиринту.

«Три дня, – написала она Иль-Хёну. – Ждите три дня. Если я не вернусь и не постучу в ворота, я мертва и виновна. Если я приду, я невиновна и являюсь законной королевой».

Кое-кто из Двора Тиа, возможно, считал, что этого недостаточно. Сама Хэтти точно не купилась бы на это, потому что знала пределы своего могущества. Но дело было в имидже. Если она выживет в Лабиринте, размышляла она, то станет первой, кому это удалось; она вернется, возможно, покрытая кровью, возможно, держа в руке туфлю. Она не будет улыбаться, но не будет и бежать, торопясь покинуть Лабиринт и его ужасы.

Хэтти выйдет из ворот спокойно, не спеша и оглядит лица тех, кто будет стоять там, ожидая ее возвращения.

И увидит, как они поклонятся ей.

Глава сороковая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 993 Святых

Икка не была особенно потрясена – конечно, Икка сейчас не была только Иккой, да, верно, но все равно она была уверена в том, что представление Кэресел оставило ее равнодушной.

Икка могла бы убить ведьму-ворону, пока та молилась, пока та стояла на коленях, уткнувшись лбом в мох, как будто не была капиталисткой и безбожницей… Да, внимательный читатель наверняка уже заметил, что в нашем повествовании слишком часто встречается фраза «могла бы». Но Икка не хотела, чтобы это произошло вот так. Она хотела, чтобы Кэресел Рэббит стояла на ногах, выпрямившись во весь рост, в ту минуту, когда Икка нанесет ей смертельный удар. Она хотела, чтобы Каро смотрела на нее, когда она, Икка, заставит погаснуть Свет в ее глазах, хотела видеть, как жизнь утекает из нее, словно дождевая вода, уходящая в землю. А потом… она хотела съесть Каро заживо?

– Нет, не хочу, – напомнила себе Икка и на ходу хлопнула себя ладонью по виску.

Занятно, но она довольно легко находила дорогу в этом так называемом Лабиринте. Разумеется, до правления короля Мин Титуса это сооружение было просто ловушкой для туристов, площадь его была относительно небольшой, и построить здесь настоящий запутанный лабиринт было бы непросто, так что на самом деле, если бы не Святые, здесь не было бы ничего интересного…

При этой мысли Икка ощутила укол тоски по Стране Чудес.

А секунду спустя она подавила это нелепое чувство, потому что нелепо было желать возвращения к подобным ужасам. И все же на миг она остановилась, хрустя пальцами, и снова огляделась вокруг; пейзаж вызывал клаустрофобию, и вообще все это было ужасно неправильно. Отгородить часть Леса своим забором – более того, эти короли возомнили себя владельцами Страны Чудес, сделали из нее какой-то аттракцион! По крайней мере, ей не пришлось платить за вход.

Слабое утешение.

Икка снова хлопнула себя ладонью по голове и заставила себя двигаться вперед.

Ей нужно было постоянно осознавать, что она присутствует в голове Ханы, нельзя было ни на секунду забывать о том, что это Святой видит, как Каро молится, это Святой хочет проглотить Каро, не жуя.

А Икка видела… Икка сосредоточилась на том, что она действительно видела. Лес, высоченные Стены Лабиринта, своих богов – Тьму и Свет, – сменявших один другого, как обычно. Наблюдала за тем, как она, Икка, наблюдает за Кэресел – ну, или что-то вроде того. Нет, у нее действительно какой-то бардак в голове.

– Что мы знаем? – пробормотала она. – Что я знаю? Что я обычно не разговариваю сама с собой вслух. Хорошо, что я это понимаю; так, что еще… Когда-то, давным-давно… что?

Икка сделала глубокий вдох.

– Нет, все правильно. Все сходится; я люблю читать. Я люблю истории, которые начинаются с этой фразы. Кто из меня – кто из нас не любит? Не любил? Нет, блин, что-то ты сегодня совсем тормозишь. На чем я остановилась?.. Когда-то, давным-давно, жила-была на свете девочка по имени Алиса. Она последовала за Кроликом в Страну Чудес, потому что я была влюблена. Очень сильно влюблена. А теперь я не влюблена. Теперь мне надо убить Кролика и отправить Святых через… Неужели ты не видишь, что твоя драгоценная Червонная Королева безумна, иначе почему, как ты думаешь, она окружила себя монстрами? Приходит молиться в такое место… только не думай, что я в это поверила. Я совершенно точно не молюсь своим – э-э, погодите… Но мои боги повсюду. Просто – прошу тебя, не забывай, каков этот мир на самом деле. Прошу тебя, помни, как я голодна – то есть, как он голоден, – да пропади оно все пропадом!

Она потерла ладонью лицо.

– Когда-то, давным-давно, Алиса охотилась на Кролика в лесу, который был Лабиринтом, который был тюрьмой, который был защитной полосой, который был ее садом…

Тени тянулись к ногам Икки, пока она шла по лесу, голодные, а может быть, любопытные… Всякий раз, когда она начинала раздражаться, они ползли быстрее. И вот Икка вышла на небольшую полянку, где стояла на коленях Кэресел. Приближались сумерки. Пошел настоящий дождь, капли были светлыми и тонкими, словно ниточки. Каро подняла голову; вода струилась у нее по вискам. Икка откинула с лица капюшон и сделала еще один шаг вперед.

– Поздновато ты, Алиса, – проворковала Каро.

Икка подумала, что она, наверное, права. В последнее время ей было ужасно трудно – трудно следить за временем.

– Что верно то верно. Мне следовало покончить с этим несколько лет назад.

Каро встала, сбросила плащ, из черных складок появились руки с татуировками: одну руку она опустила вдоль тела, вторую прижала к груди. Как рыцарь перед поединком. Икка стояла неподвижно.

– Твоя королева научила тебя всем церемониям, а?

– Возможно, мне нравится Страна Чудес – ради разнообразия, а кроме того, там я чувствую себя ближе к своим богам, но да, Заика, я многому научилась, вращаясь в высшем обществе. – Каро внимательно вглядывалась в ее лицо. – А ты чему научилась, бродя по Лесу, как дикий зверь? Конечно, я понимаю, что это проявление истинного благочестия, но иногда мне кажется, что пребывание в Стране Чудес нанесло твоим мозгам необратимые повреждения.

Каро сделала неопределенный жест, очевидно, имея в виду Лабиринт, хотя, скорее всего, она имела в виду парочку Святых, которым Икка приказала ждать в полумраке за деревьями.

– Ну что ж, похоже, мне это не кажется. Так какие цели ты преследуешь, повтори еще раз? – Каро снова сделала снисходительный жест. Капли дождя блестели на татуированных пальцах. – Ладно-ладно, я поняла. Тебе скучно, ты страдаешь нарциссизмом, ты наделена могуществом, с которым наконец научилась обращаться, и вот ты здесь.

И мы должны заметить, читатель, что Каро в основном была права. Икке, как и ее богам, были безразличны добро и зло. Она не стремилась быть ни плохой, ни хорошей, она была магией, которой она владела, и ей очень нравилась эта магия и власть, которую она давала. Нравилось чувствовать, как серебристая жидкость переливается через край, нравилось плавиться в собственном могуществе. Ведьмы, которые не умели наслаждаться этой болью, были давно мертвы или, что еще хуже, стали посредственностями.

Но было и еще кое-что. Каро даже не упомянула об этом, даже, кажется, совсем забыла об этом, и Икка пришла в ярость.

– И Текка, – прошептала она. – Я делаю это ради Текки.

– Это же было в прошлой жизни, Икка!

Итак, Икка ошиблась; голос ведьмы-вороны и злобное выражение ее лица ясно говорили об этом. Кролик ждала, когда она заговорит о Текке.

– В прошлое царствование! Хэтти начала укреплять Стены в отдаленных Округах, но это непростая работа, она требует времени, потому что, знаешь ли, по Стране Чудес бродит парочка-другая Святых; ты же знаешь, что Лес огромен…

– Да мне плевать! – рассмеялась Икка, разведя руки в стороны. – Я ненавижу весь ее проклятый род, они все виноваты; твоя бесценная онни до сих пор создает монстров. – Икка помолчала. – Она не та, кем все ее считают. Есть еще один человек, обладающий такими же способностями.

Каро закудахтала. Она явно не верила Икке.

– Допустим, ну и что? Прикончишь Хэтти и начнешь охоту за этим «человеком», так, что ли?

– Можешь мне поверить, я обязательно узнаю, кто это. А когда узнаю, поступлю с ним так, как он того заслуживает.

– Даже не сомневаюсь! Будь жюри присяжных, будь палачом. Будь королевой, суди ведьм с черными сердцами, убивай этих злодеек одну за другой, Алиса, и тогда ты можешь преспокойно жить одна со своим собственным черным сердцем. – Тон Каро изменился; она говорила легкомысленно, даже напевала, но Икка заметила выступившую у нее на глазах магию; она смеялась, и сотни ворон слетались к поляне и рассаживались на деревьях. – Тогда возьми мое черное сердце! Пусть оно будет первым! Такие черные сердца редко встречаются. Оно черно как ночь, как чернила, но, что самое важное, – оно ничем не отличается от твоего!

Перед глазами у Икки возникла серебряная пелена.

А потом птицы атаковали.

Икка разрезала живую черную пелену заклинанием и почувствовала, как началась цепная реакция – темные точки, находившиеся в телах ворон, убивали их на месте, они не успевали даже разжать когти, впившиеся в ее кожу. Птицы посыпались на землю, и она открыла глаза и увидела сквозь серебристую завесу, как Каро падает на нее вместе с тучей своих умирающих птиц. Но клинки Каро вонзились не в плоть, а в землю; Икка выскользнула из тени, которую отбрасывала Каро, и следовала за ней по пятам в последних лучах угасавшего дня. Она была так близко, что могла бы, привстав на цыпочки, поцеловать затылок своей бывшей возлюбленной.

Икка нанесла удар, ведьма-ворона упала вперед, лицом вниз.

Каро развернулась, лежа на земле, когда Икка бросилась на нее, чтобы вонзить нож ей между ребер, и из костяшек ее пальцев выросли блестящие когти. Когти подцепили нож Икки и, дернув его вправо, вырвали из рук. Нож улетел куда-то в кусты. Икка с силой придавила коленом живот Каро. Та издала сдавленный стон, потом уперлась руками в землю, подняла ноги и коленями ударила Икку в спину. Та, перекувырнувшись через голову, покатилась по земле. Каро перевернулась на живот, встала на четвереньки, потом вскочила на ноги.

Еще не выпрямившись во весь рост, Каро подняла ногу и нанесла удар Икке в скулу. Серебряная вуаль перед глазами Икки превратилась в черноту, в которой мелькали белые звезды.

Ничего не видя, она потянулась вперед, заставила ближайшую тень приблизиться и коснулась ее кончиками пальцев; в этот момент сапог Каро придавил ее запястье. Зрение возвращалось, но она не могла сфокусировать взгляд, а кроме того, ее сознание по-прежнему было размазано между ее телом и дюжиной тел Святых, и она увидела лес, Стену Лабиринта и… улицы Петры! В следующий миг она вернулась в свое тело и увидела, как в полумраке сверкнул нож Каро и ее зубы, оскаленные в самодовольной ухмылке. Одной рукой она держала Икку за горло.

– Я перебралась через Стену, – выдавила Икка.

Каро закатила глаза.

– Именно поэтому мне ничего не стоило с тобой справиться, идиотка. Ты не только здесь, но и там, и там…

Икка чувствовала на языке привкус крови и своей магии, которая собралась во рту, потому что ее горло было передавлено, и она не могла глотать. Она попыталась снова заговорить, попыталась оторвать от своего горла эту руку с птичьими когтями.

Каро с интересом наклонилась к ней, держа нож около ее уха, ловко вращая его, и возбужденно воскликнула:

– Что? Ты что-то хочешь сказать? Последнее слово, для меня, Алиса? Что ж, выслушаем.

Когда-то, давным-давно, Алиса последовала за Кроликом в Страну Чудес. «Что получится, если взять двух влюбленных ведьм, склонных к насилию, и отнять любовь?» Алисе до сих пор нравилось лицо Кролика, прикосновение ее кожи, ее странная магия, потому что она, Алиса, была могущественна. Ей часто было скучно, и неважно, какие чувства они друг к другу испытывали, любовь или ненависть, это всегда было нечто возбуждающее, волнующее, это развлекало ее. «Вы получите двух ведьм со склонностью к насилию». Какой ужас, какой кошмар… Алиса до сих пор хотела, чтобы Кролик жила у нее в голове. Даже после того, как Кролик лишится своей головы. Даже если голову Кролику отрежет сама Алиса.

– И там, – прохрипела Икка.

А потом синее сумеречное небо скрыла плоть – и зубы.

Святой оторвал Кэресел от Икки.

Икка отпихнула от себя извивающееся тело Каро и некоторое время лежала на земле, содрогаясь и задыхаясь от свежего воздуха, внезапно хлынувшего в ее легкие. Она побагровела, лицо было перемазано магией, слезами и кровью, но она все равно приподнялась и, прищурившись, попыталась разглядеть великолепное зрелище: Тула, державшего Кэресел за плечи всеми четырьмя руками. Изо ртов Икки – изо ртов Тула, которые находились под углом друг к другу, – текла слюна, и эти рты щелкали зубами, пытаясь достать Кэресел, пока та вопила и пиналась. Снова слетелись птицы, но Икка не волновалась насчет них; она знала, что Тул позволит обглодать себя до костей, но не отпустит Каро. Просто потому, что Икка запретила ему это.

– Ты сказала… – просипела Каро в панике. Вокруг ее ногтей выступила магия. – Ты сказала, никаких Святых…

– Я ничего подобного не говорила, – с трудом выговорила Икка, стараясь не обращать внимания на жуткую боль в горле. Почему бы ей и не воспользоваться Святым? Ничего нечестного в этом не было; в конце концов, Святой был в каком-то смысле Иккой…

– И все? Ты просто позволишь ему меня съесть? – Каро, видимо, не верила своим ушам. Потом любопытство взяло верх. – А ты почувствуешь, как он меня жует? Если это твой собственный голод, тогда, возможно, я буду не настолько дико зла, мать твою…

– Не волнуйся, он тебя не съест, – прошептала Икка. – Никто ничего не говорил насчет съедения.

О да, Икка наслаждалась этим моментом! Ведьма-ворона услышала насмешку в ее голосе, повернула голову, чтобы посмотреть, в чем дело, и ее черные глаза стали круглыми, как блюдца. Каро не намеревалась выдавать свой ужас, но она просто ничего не могла с этим поделать. Икке это понравилось. Ей нравилось видеть, как в голове Каро что-то щелкает, как она понимает, что Икка не собирается ее убивать. По крайней мере, прямо сейчас.

Икка сунула руку за пазуху. Вытащила собранные лепестки роз; они были заляпаны кровью Святого, но серебряный цвет принадлежал ей. Она испытывала такую радость, что, когда вороны Каро с карканьем устремились на нее, она почти не обратила на них внимания. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы воззвать к Тьме в их телах, после чего они попадали на землю, как камни. Ничто не могло сейчас помешать ей.

Икка отдала мысленный приказ, и Тул придавил Кэресел к земле. Икка опустилась на колени под массивным торсом Тула, похожим на каменную арку, которая защищала ее от дождя, зажала Каро нос и держала так до тех пор, пока та не открыла рот, после чего пропихнула лепестки между зубами.

Каро закашлялась, побелела от ужаса. Потом попыталась откусить Икке пальцы, но Икка ударила ее по уху, и желтые кудри, взмокшие от пота, упали в грязь. Но движение было мягким. Икка хотела быть мягкой. Кэресел лежала на животе, и Икка прилегла рядом с ней, чтобы они могли смотреть друг другу в лицо под живой «крышей». Она положила руку на щеку Каро, погладила большим пальцем край шрама над глазом ведьмы-вороны. Шрама, который оставила она, Икка.

– Geokjeongma.

«Не волнуйся». Нет, она не хотела, чтобы Кролик волновалась…

– Я все равно попытаюсь тебя ненавидеть, – вполголоса пообещала Икка, чувствуя, как ее сознание начинает размазываться снова.

Она знала, что ей удастся сдержать свое слово; она уже существовала в дюжине других тел, но не испытывала к ним никаких чувств. Что значит для нее сейчас еще один, новый монстр?

– Я знаю, ты оскорбишься, если я буду думать о тебе с безразличием только потому, что я победила.

Глава сорок первая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 989 Святых

Начать заново. Хэтти нужно было начать заново.

Она сжала кончики указательного и большого пальцев и провела ими линию в воздухе. Святой, лежавший перед ней, развалился. Сначала распался на два тела, из которых она его сшила, потом превратился в кучу рук, ног и внутренних органов, которые раскатились по каменному полу тюремной камеры, и без того скользкому от крови. Она, разумеется, не позволила головам отделиться от позвоночников, так что Святые были еще живы и смотрели на нее, хлопая глазами, пока она размышляла.

Хэтти предприняла вторую попытку. Хэтти поменяла части тел местами.

Святой поднялся снова. Но нет, Хэтти и эта версия не понравилась. Она разобрала его на части. Собрала в третий раз. Почему она недовольна? Почему она так придирчиво относится к своей работе? Ей просто нужна кучка Святых, чтобы одолеть тех, которых Иккадора собиралась послать на штурм Стены. Им не нужно быть красивыми – вообще-то, они никогда и не были красивыми, – но она не чувствовала в этих Святых обычного синергизма. Ей не хватало сейчас медитации, которой она всегда предавалась перед созданием Святых. У нее шумело в голове. И снова она со вздохом разобрала Святого на детали.

У Хэтти наступил творческий кризис. Она ощущала какое-то неопределенное беспокойство после преждевременного завершения праздника. После того, как Иккадора разочаровала ее. Она, Хэтти, была немного не в себе; она утратила прежний интерес к своему искусству, радость творчества. Все Святые, которых она с тех пор создавала, были одинаковыми ничтожествами, никем и ничем, все как один. Пустота, которая порождала пустоту. Голод, который порождал голод.

Они никогда не ценили ее дар, не понимали, как это чудесно – существовать вдвоем, вместе.

И поэтому Хэтти преследовали мысли о том, кем могли бы стать Иккадора и Кэресел, если бы она сшила их. Ее преследовал образ, произведение искусства, которое существовало в ее голове и которому никогда не суждено было стать реальностью. Она никогда не коснется его кончиками пальцев, никогда не почувствует, что это новое существо видит ее, своего творца. Для полного слияния необходимо было, чтобы люди любили друг друга. Хэтти знала: если любви не будет, девушка, в которую они превратятся, станет… обычной. Она будет испытывать отвращение к себе, будет бежать от собственных мыслей. Она не сможет услышать голос Страны Чудес из-за собственной болтовни, она будет бояться его сердца, скрытого среди теней, которое – Хэтти это знала – на самом деле было бы всего лишь ее собственным черным сердцем…

Хэтти уже в который раз поменяла части тела местами. Она катала головы по полу, наклоняла их под разными углами, прижимала друг к другу, переплетала ребра. Потом новое существо зашипело на нее, и она привалилась спиной к стене, тяжело дыша, в мокром от пота платье. Боги, как же она ненавидела его, это существо. А ненависть к собственному творению причиняла Хэтти острую боль.

Иль-Хён попросил бы ее сейчас сделать перерыв, подумала Хэтти. Это была приятная мысль; она вспоминала о муже с любовью.

А потом приятное чувство исчезло, сменившись воспоминанием об ощущении набитого живота – она испытала его после того, как Святой проглотил красные розы Хэтти там, на лужайке перед чайным павильоном. После того, как Святой проглотил Иль-Хёна.

Теперь Хэтти знала, каково это – съесть человека заживо.

Она вздрогнула, когда в ее теле возникла новая, необыкновенно большая порция магии; жидкость выплеснулась из носа, забрызгала стену и конечности Святых, валявшиеся на каменных плитах. Несколько секунд она стояла неподвижно, глядя на субстанцию, которая только что текла у нее по жилам. Красная жидкость поблескивала на полу камеры, на руках и ногах Святых.

Хэтти вспомнила, как позаимствовала глаза Чешира и покинула свое тело; эта процедура ее немного успокоила. Она оставила работу и направилась к его камере.

Как только она открыла дверь, заключенный забился в угол. Но Хэтти обнаружила, что у нее нет сил ни на что; она могла только устало смотреть на него.

Сосредоточившись, Хэтти всегда могла нащупать корни Страны Чудес под фундаментами и мостовыми Петры. И вот сейчас она почувствовала, как Святые Лабиринта бегут по этим корням, бегут, бегут, бегут… Первые Святые уже перебрались через Стену…

Она вздохнула. Как же это все нелепо; в высшей степени нелепо.

– Это особенно страшная, смертоносная магия, эти розы, – заговорила Хэтти. – Она только уходит все дальше и дальше от себя самой…

– Это ужасно, ужасно, ваше величество, – угодливо лепетал Чешир.

Он не понимал. Но, возможно, ты, дорогой читатель, поймешь, потому что ты знаешь, как наша Хэтти Новембер Ккуль наслаждалась своей магией. Она достигла совершенства в этом редком искусстве, трансдукционной морфологии, она могла без труда одалживать или носить, как одежду, чужие ощущения или физическое тело, подчинять его своему влиянию. Но Хэтти, даже находясь в чужом теле, всегда была собой, потому что она предпочитала быть собой постоянно. Другие тела были плащами, носовыми платками, которые она носила в карманах, кусочками ткани, разложенными на столе: это были предметы, отличные от нее.

Но Хэтти не надела тело Святого во дворе замка после того, как он съел ее розы. Она слилась, смешалась с ним.

– Остановится ли Иккадора, – пробормотала Хэтти, – когда сообразит, что постепенно растворяется?

Несмотря на старания сохранять спокойствие, Хэтти почувствовала, что эта мысль вызвала у нее странную тоску. Интересно, каково это, полностью раствориться в других? Она не хотела терять свое физическое тело, но ей хотелось расслабиться, замереть, просто дышать и дышать, забыть о том, что у нее есть легкие, тело; перестать быть чем-то, кем-то и просто существовать.

Когда она посещала Лабиринт, она дышала, и дышала, и ждала, пока это произойдет. Ждала, когда она станет целой. Станет другим существом.

Но она знала, что это произойдет не там.

И на миг она позволила себе вообразить это. Как она поднимается с пола темницы, выходит из дворца, из Рощи Петры, идет по городу, погруженному в хаос, по Лабиринту и останавливается у входа в Страну Чудес, черного, как пещера. Как Лес приветствует ее, словно старого друга, и она улыбается и напоминает деревьям, и земле, и корням: «Мы раньше не встречались». А они щебечут в ответ: «Ты уверена, дорогая девочка, ты уверена?» А она говорит…

– Нет, – ответил Чешир.

Хэтти ценила откровенность. Поэтому она произнесла лишь:

– А теперь сиди тихо.

* * *

Кай почувствовал, как его глаза возвращаются обратно в глазницы, и резко втянул ртом сырой воздух подземелья. Он лежал на полу, раскинув в стороны руки и ноги. Открыв глаза, он увидел хрупкую фигурку Хэтти Новембер Ккуль, которая стояла с задумчивым видом, прислонившись к открытой двери камеры – открытой для того, чтобы отключить подавляющие магию руны, которые были вырезаны на прутьях решетки и на полу. Чтобы она смогла сломать его, Кая.

Ему тошно было смотреть на нее, на ее спокойное лицо. Она только что забрала у него зрение, вырвала у него глаза, но ей не было дела до его страданий.

– Иккадора оставила ей жизнь, – наконец произнесла Хэтти и вытерла магию, сочившуюся из носа. – Жизнь…

– Мне насрать. На хрен эту Сикл. Милостивые боги. Надо было мне остаться дома.

Кай услышал свой хриплый смех. Все это было уже слишком; после этой пытки у него не осталось сил на то, чтобы пресмыкаться перед королевой. Он знал, что это все равно ни к чему не приведет. Для Хэтти он был никем, пылью, букашкой. Так же, как и для Икки. Эти гребаные ведьмы, они существуют в каком-то своем собственном мире, а все остальные для них – просто игрушки. Хэтти даже не слышала, что он сказал. Кай, напротив, прекрасно ее слышал. Час за часом он слушал хлюпанье и звук рвущейся плоти.

– Думаю, они действительно влюблены друг в друга. – Она произнесла это небрежно, спокойно, с мечтательным видом. Она сложила руки на животе, ее платье было насквозь пропитано черной кровью Святого, блестевшей в свете факелов.

А потом королева улыбнулась, по-настоящему улыбнулась, и улыбка получилась даже немного застенчивой, и Кай подумал: «Да она ненормальная, она совсем больная, на хрен…»

– Ну что ж, – произнесла Хэтти Новембер своим негромким бесстрастным голосом, когда обдумала полученные сведения. Вытерла лоб тыльной стороной ладони и, закрыв дверь камеры, вернулась к своим «произведениям искусства». – Попробуем еще раз.

Глава сорок вторая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 988 Святых

Кэресел очнулась, поморгала и поняла, что лежит на траве в Лабиринте. Икка каталась по земле рядом с ней, вращая глазами и дергаясь в конвульсиях.

Хорошо. Каро, не обращая на нее внимания, перевернулась на бок.

Наступила ночь. Каро села, полной грудью вдохнула неподвижный, холодный воздух, но испытала приступ тошноты и снова упала, прижалась щекой к земле. С трудом сдержала рвоту.

– Ой, мне нехорошо, мне плохо, – запинаясь, бормотала она.

Икка все еще извивалась в нескольких футах от нее; они находились практически на том же самом месте, где Икка заставила Каро проглотить лепестки. После чего Каро ослепла, и наступила Тьма.

Стараясь не обращать внимания на тошноту, Каро наскоро оценила свое состояние. Она могла самостоятельно двигать руками, чувствовала боль, когда щипала себя, а если щипала сильнее, появлялась краснота. У нее было такое великолепное, выдающееся тело. Неудивительно, что у Икки возникло желание его контролировать. Неудивительно также, что она в конце концов потерпела поражение – выдающееся тело может контролировать только выдающийся разум, а Каро знала, что разум Икки похож скорее на темную и сырую пещеру, заросшую плесенью. Особенно после того, как она позволила целой толпе Святых топтаться там.

Каро вспомнила «сшитого» Святого, который склонился над ней перед тем, как она потеряла сознание. Куда он делся? Убежал?

– Этот был совсем безобразный, онни, – произнесла она вполголоса, подползая к Икке. – Они все безобразные, конечно. Но вы оставляете им только два глаза и любите сплавлять вместе тела. Должно быть, этот остался с тех пор, когда вы были неумелым ребенком. Не могу представить вас неумелым ребенком.

– Алиса. – Каро тряхнула ее руку, пощупала запястье, нашла пульс – совсем слабый. – Посмотри на мою голову: она все еще у меня на плечах! Ты хотела меня контролировать, и смотри, чем это кончилось. А чего ты ожидала? Ты что, не помнишь? Я поцеловала тебя так нежно! Мне приходилось раньше пить твою магию, дорогая, а ты пила мою… – Каро опустилась на колени, коснулась лбом плеча Икки. Справившись с тошнотой, она продолжала: – А розы – это всего лишь розы. Меня мутит от крови Святого. Ничего, это пройдет. Ты дергаешься потому, что у тебя нет сил находиться одновременно в таком множестве тел?

Каро вытащила из сапога самый маленький кинжал и хотела перерезать Икке горло: ей стало ясно, что разговора не получится. Обидно. Каро чувствовала себя до такой степени отвратительно, что не могла даже насладиться местью.

В Лабиринте царила мертвая тишина. Каро выпрямилась; ее снова мутило, но она сумела это перетерпеть и, подняв голову, оглядела поляну. Она сейчас не контролировала ворон, но чувствовала их присутствие там, на деревьях, чувствовала их настроение. Птицы всегда первыми засекали приближавшихся Святых.

Они были спокойными – насколько эти суетливые создания вообще могли быть спокойными. Более того, Каро не слышала ударов, Святые Икки перестали биться лбами о Стену. Значит, они выбрались наружу, в Петру. Возможно, они обожглись о руны, а потом разбились, грохнувшись на землю с противоположной стороны, с высоты трехсот футов, и все Бармаглоты Двора Отбросов были вызваны к воротам Лабиринта, но не для того, чтобы сражаться, а для того, чтобы прибираться.

Но Святые были тварями крепкими и выносливыми. И никто не знал, что могут вынести Святые, которых создавала Хэтти. Люди из Лабиринта живыми не выходили, и на то имелись веские причины.

– О! Если не считать меня, – прощебетала Кэресел и начала поднимать Икку.

Темная ведьма не могла стоять на ногах, и когда ее ресницы дрогнули, Каро увидела только белки. Она задумчиво провела кончиком пальца по руне, выжженной на затылке Икки.

– Ты не сможешь воспользоваться своей магией за пределами Лабиринта, Алиса, дорогая моя; это единственная причина, по которой я собираюсь тебя отсюда увести. Ну, а вторая причина… мне кажется, я должна доставить тебя в город живой. Я не уверена в том, что Хэтти остановит твоих Святых, но ты их остановишь, уж поверь мне.

Похищение оказалось делом нелегким. Икка стояла на ногах, но идти не могла; она не падала только потому, что навалилась всем телом на Каро. Каро, закинув одну руку Икки себе на плечи, хлопала ее по щекам. Кое-как они поползли к выходу. Время от времени Каро вселялась в ворону, чтобы осмотреть местность и убедиться в том, что они двигаются в правильном направлении.

Каро соображала с трудом из-за специальных рун, вырезанных на Стенах Лабиринта, но мысли у нее путались лишь чуть сильнее обычного, то есть не настолько сильно, как у основной массы населения, этих скучных, безмозглых идиотов. Все было бы иначе, если бы ей нанесли такую же руну, как Икке. Если Каро правильно помнила слова занудной мадам Киллингтон, которая вела у них уроки геометрии рун, эти чары работали только в паре. Руны на Стене были, если можно так выразиться, погонщиком, а руна на коже приговоренного действовала в качестве электрического погоняла. К счастью для Икки, здешние руны не отталкивали жертву от Стен в прямом смысле слова. Коридоры Лабиринта были довольно извилистыми, и было бы просто неинтересно, если бы Бармаглоты, приговоренные к съедению заживо, погибали, застряв в каком-нибудь узком проходе.

Каро вспомнила, как впервые очутилась внутри Стен Округа Петра. Ей нужно было попасть в Церковь у Лабиринта, чтобы королева убрала ее руну. Она шла по узкой тропинке, проложенной для Бармаглотов, выживших в Стране Чудес, и вымощенной человеческими костями. Каждый шаг причинял боль, и когда она наступала босой ногой на чью-то бедренную кость, руна обжигала ее с такой силой, что она тряслась всем телом. Настоятель церкви известил королеву о том, что очередная ведьма вернулась живой из Страны Чудес. Она ждала Хэтти на возвышении в пустой церкви и поклонилась, когда Червонная Королева появилась на пороге.

Каро не хотела кланяться; она ругала себя за то, что поклонилась, повинуясь инстинкту. Ругала долго, но, пожив немного в Петре, узнала, что Хэтти было совершенно безразлично, кланялась она ей или не кланялась.

Каро знала, что Икка не кланялась. И совершенно точно знала, что Икка не последовала за Хэтти во дворец.

И что с того? Каро была уверена в том, что Икка не кланялась вещам, которым кланялась Каро: шкафу с одеждой, стенам квартиры в те моменты, когда Свет падал на картины под нужным углом, или украшениям, которые действительно (время от времени) готовы были заговорить с ней. Она беседовала с вещами просто из вежливости и для того, чтобы немного развеселить их. Разумеется, когда приходил живописный розовый Рассвет, она беседовала и с ним тоже. А что касается того, чтобы следовать за Хэтти во дворец… ну… Каро уже давно было ясно, что Икка ни в ком не нуждалась, никогда, ей было достаточно ее книг, и ее грандиозных планов, и еще более грандиозного самомнения. Каро казалось, что она сама… ну, нет, она тоже определенно не нуждалась ни в ком, хотя время от времени беседовала с вещами. Но она не была такой нелюдимой и занудной личностью и не притворялась, что не любит общество; она преклонялась перед Хэтти и болтала с другими Бармаглотами или аристократами из Двора Тиа, когда встречала их на улице (до тех пор, пока они не приказывали ей идти своей дорогой, или до тех пор, пока не наступало тягостное молчание, после чего вокруг неизбежно начинали собираться вороны).

Странно, но до того момента, когда Заика Сикл снова возникла в ее жизни – как термиты, которых вывели не до конца, – Кэресел почему-то ни на секунду не задумывалась об этом. О том, что они с Иккой являются единым целым или могут им стать. Даже их расставание в Стране Чудес подтверждало, что они мыслят одинаково. Но сейчас Икка творила такие вещи, на которые Каро не осмелилась бы пойти; ей даже в голову бы подобное не пришло. Лет пять-шесть назад это заворожило бы ее. Она, пожалуй, размышляла бы о действиях Икки мечтательно и с некоторой завистью и в конце концов сама захотела бы двинуться в том же восхитительно презренном направлении.

Возможно, с тех пор она осознала некую истину. Она поняла, что найти себя в другом человеке – это вовсе не какой-то редкостный, счастливый дар судьбы, а просто доказательство того, что ты изменился незаметно для себя, что ты поддаешься, ущемляешь себя ради того, чтобы впустить другого человека в свое сердце и душу. Освобождаешь место: отдираешь половицы, сносишь стены. И как будет выглядеть дом после окончания этого ремонта? Определенно хуже, иначе и быть не может, совершенно точно хуже, чем прежде, потому что хозяин больше не имеет возможности расставить вещи по своим местам.

Одной из причин, по которым Каро так сильно восхищалась Хэтти, была ее уверенность в том, что Хэтти не подвинула даже стула в своем «доме», чтобы дать место кому-то другому. По представлениям Каро, другие люди в сознании Хэтти были чем-то вроде портретов на стене, вставленных в аккуратные рамки и развешенных по порядку. Хэтти иногда навещала эту «коллекцию», но основное время проводила за строительством залов, коридоров, библиотек и темниц, своего собственного, личного Лабиринта.

– Алиса, – пропела Кэресел, подтолкнув Икку, которая уронила голову ей на плечо. – Ты знаешь, а мне это действительно помогает. Я до сих пор считала тебя хорошенькой, представь себе, но боялась, что это нечто большее, нежели объективное наблюдение. Теперь ты опираешься на меня, и мы могли бы потанцевать. Я все равно считаю тебя хорошенькой, конечно, у меня же есть глаза. И все равно ненавижу тебя. Какое облегчение! А знаешь, давай попробуем! В смысле, потанцевать.

Каро положила трясущуюся руку Икки на свою ладонь и сжала ее, второй рукой обняла Икку за талию и попыталась закружить ее. Но ничего не получилось. Икка начала падать, и Каро едва не вытошнило от внезапного рывка. Ей пришлось потратить некоторое время на то, чтобы выпрямиться и поставить Икку на ноги, так что они не сразу смогли продолжать путь.

– Ну что ж. Как-то неловко получилось. Но ты, наверное, даже не поняла, что произошло, так что попытаться стоило, по крайней мере… О! Вот мы и пришли.

Ворота возникли перед ними внезапно – а может, туман в голове Каро был немного гуще, чем ей казалось. Она едва не врезалась в них вместе с Иккой. Но тут же опомнилась и прислонилась спиной к металлической пластине, чувствуя, как магия течет по щекам. Перенеслась в тело вороны, сидевшей на водосточном желобе, которой приказала ждать снаружи. В следующую секунду она стояла в желобе, глядя на птичьи лапы; потом подлетела к сторожке и заглянула внутрь. Никого. Должно быть, все стражники заняты из-за суматохи в городе. Зачем Хэтти понадобились эти драматические меры, охрана, полная изоляция города? Оглядевшись, Каро решила, что принятые предосторожности не слишком помогли. Она увидела пятку какого-то Святого, обожженную рунами со Стены; пятка нанесла мощный удар по небесно-голубым ставням пентхауса, после чего Святой исчез внутри.

Каро влетела в сторожку через окно и нашла ключ на крючке. Повозившись, она сумела вставить ключ в замок, покинула тело вороны и, моргая, уставилась в темно-карие глаза Икки, которая с бессмысленным лицом сидела рядом с ней у ворот.

Каро была рада тому, что в этот момент ее бывшая подруга находилась в сознании. Грубо схватив темную ведьму за ворот рубахи, она прошептала:

– Алиса, молись, чтобы твои Святые не забрались в мою квартиру. Если они поцарапают мне полы, я тебя убью.

Губы Икки шевельнулись. Они были светло-голубыми и поэтому походили на незабудку, распускающуюся весенним днем, – разумеется, дорогой читатель, Каро смотрела на них только потому, что хотела быть готовой к атаке. Она повторила себе это несколько раз и даже нашла доказательство в виде серебристого блеска магии на зубах Икки. Каро резким движением толкнула ворота, швырнула Икку через порог и ногой захлопнула створку, после чего поставила Икку вертикально.

– Ух ты! Было близко! – воскликнула Каро, тряхнув Икку немного ради развлечения.

В уголках рта темной ведьмы пузырилась серебристая жидкость, но она не ускользнула от Каро, не слилась с тенями, начинавшимися у их сапог. Каро огляделась.

– Но ты же по-прежнему контролируешь Святых, так?

Каро подозревала, что так оно и есть. Руна Лабиринта лишала ведьму ее метафизических способностей за пределами Стен, но магия, с помощью которой она управляла Святыми, действовала в иной плоскости: она была связана с глубинным сознанием, (не?) индивидуальной сущностью, или как ее там, неважно.

– Не пойму, почему ты решила раствориться, Алиса, – вслух размышляла Каро, шагая по мостовой.

Хаос, по-видимому, творился где-то на севере. Улицы здесь были кривыми, ничего не было видно, но по мере удаления от Лабиринта грохот и крики ужаса становились громче.

– Хотя, с другой стороны, будь я тобой, я тоже так поступила бы. Мне стало бы так тоскливо в собственной компании, что я согласилась бы разделить свое «я» между Святыми.

– Ну конечно, ты не понимаешь, – буркнула Икка.

– Опять ты за свое! «Никто меня не понимает, никто никогда меня не поймет!» Хватит психовать! Мы это уже сто раз слышали.

– Множество людей меня понимает. – Икка говорила сухо, спокойно. – Только не ты, Кролик. И не сейчас. Так что прекрати дурацкую болтовню.

Каро остановилась. Они находились посередине улицы. Она вдруг обнаружила, что скучает по Лесу; здесь, в городе, стены домов наступали на нее, почти скрывали серое небо. По приказу королевы горожане сидели по домам, но тишина и спокойствие города отличались от тишины Страны Чудес. В Лесу жило мало ведьм и колдунов; тамошняя диковинная компания состояла из охотников за головами, Бармаглотов, Святых и богов. Здесь же, в Петре, повсюду люди, Каро знала, что они притаились там, у себя в квартирах, пережидая нападение. Однако она не ощущала никаких вибраций – наоборот, она замечала их отсутствие.

– Но раньше я тебя понимала.

Каро сама не знала, зачем остановилась и почему ей показалось, что эти слова так важны, – нет, она все-таки знала почему. Это было важно раньше. Допустим, они сейчас ненавидели друг друга, но это не означало, что они прежде были друг другу никем. Наоборот, они были друг для друга целым миром. В Исанхане случались и более чудовищные превращения. Слова сами собой сорвались у Каро с языка:

– Я понимала тебя полностью, Алиса.

Если Икка сделает вид, что ничего подобного не было… но как Икка может притворяться, что они не понимали друг друга?

Но Каро, повернув голову, обнаружила, что Икка смотрит на нее пристально и слегка испуганно. Это был особенный момент; удивление Икки заставило и Кэресел, в свою очередь, удивиться. Долю секунды они стояли так, уставившись друг на друга, пока Икка не нарушила молчание:

– Да? И я знаю об этом?

Каро невольно хмыкнула, услышав ее растерянный голос.

– Ты о чем?

На лице Икки появилось раздраженное выражение, и она наморщила лоб. Каро подумала, что могла бы вставить в складку кожи монету, и монета не выпала бы.

– О чем я? Почему ты говоришь об этом так, как будто я не знала? Я знаю. Я знала. Само собой.

Каро ухмыльнулась. «Само собой».

– Ах, вот как. Так почему же я не могу понять тебя сейчас? Я наделена способностью к эмпатии и могу понимать самых разных людей.

– Потому что я не хочу, чтобы ты понимала меня сейчас.

Эти слова могли прозвучать жестоко; они были жестокими, но Каро знала, что это всего лишь побочный эффект, что Икка не желала причинить ей боль – она всего лишь честно ответила на вопрос.

– Ты много теряешь. Онни говорит, что со мной приятно проводить время.

– Червонная Королева приятно проводит время в компании весьма спорных друзей.

– Ах, ну она со странностями, но ее нельзя в этом винить…

Каро резко обернулась.

Она это слышала. Что-то двигалось по улице, за ближайшим углом. Она слышала шипение и шлепанье босых ног по булыжникам.

– Это даже к лучшему, – весело прошептала Каро, увлекая за собой Икку. Она прижала губы к уху Икки, чтобы другая девушка поняла, что она улыбается. – У меня есть живой щит по имени Икка-Заика.

Но Икка постоянно оглядывалась, пока они тащились по тротуару; полосатые маркизы кафе отбрасывали тусклые разноцветные тени на ее острые скулы. Было ясно, что один из ее Святых преследует их, хотя его не было видно. Каро не собиралась из-за него слишком волноваться; если тварь соберется ее съесть, она может просто свернуть Икке шею, размышляла она. Возможно, это не убьет Святого, но, когда его сознание расстанется с сознанием Икки, он на некоторое время потеряет ориентацию, а Каро нужна лишь секунда, чтобы получить преимущество.

– Кролик.

– Мы почти пришли, Алиса. Я долго с тобой возилась, но онни уже привыкла к тому, что я постоянно опаздываю. Должна привыкнуть. Она захочет посмотреть, как я отрежу тебе голову, раз и навсегда.

– Кролик, – прошептала Икка, вонзая ногти в плечо Каро. – Это не мое.

– Голова не твоя? О, я знаю. Само собой, как ты любишь говорить. А чего ты ждала…

– Святой, Кэресел!

– Свя… – Каро оглянулась. Улица была совершенно пуста. – Э-э…

Икка с силой толкнула Каро.

Они врезались в дверь пекарни, и когда дверная ручка ткнула Каро в бок, как раз между ребер, она увидела тень Святого – размахивая руками и ногами, он упал на маркизу и разорвал ее.

Он грохнулся на каменные плиты и некоторое время лежал неподвижно. Каро решила, что он спрыгнул с крыши здания. Она быстро осмотрела тварь: голова вжата в плечи, как будто по ней долбанули кувалдой, из плеч торчат дополнительные кисти, так что со стороны кажется, будто чудовище гладит себя по щекам. Если бы не зубы, находившиеся на кончиках пальцев вместо ногтей. И сейчас эти зубы со щелканьем сомкнулись над ртом и носом Святого, словно вторая пара челюстей.

Милостивые боги. Она, Каро, слишком прекрасна, чтобы быть съеденной таким уродом.

На ребрах твари Каро заметила клеймо: 꿀[40]. Святой поднял подбородок – а заодно, естественно, и тело – и уставился бессмысленным взглядом на двух ведьм, забившихся под арку у входа в кафе.

Краем глаза Кэресел заметила серебристый блеск, но магия Икки не действовала за пределами Лабиринта. И это был не ее Святой. Как такое могло произойти? Неужели другие Святые, обитавшие в Лабиринте, последовали примеру своих собратьев, лезущих на Стену? Прямо как стадо овец…

Кэресел очень тихо заговорила.

– Ну хорошо, а сейчас…

Святой прыгнул. Рука Каро уже лежала на плече Икки, поэтому они обе распластались на ступеньках; бедро или какая-то другая часть тела Святого задела ее висок, но основной удар пришелся по двери, которая разлетелась в щепки.

Каро еще чувствовала слабость во всем теле после дряни, которую скормила ей Икка; она знала, что не сможет убежать от Святого, и поэтому она должна была убить его немедленно. Она выпустила Икку, нашарила свои ножи, вонзила их в брюхо Святого и рванула вверх, чтобы выпотрошить его… но он перегруппировался, врезал ей ногой в живот, и она отлетела в ту часть помещения, где были расставлены столики и стулья. Загремела мебель, зазвенела разбитая витрина, и, повернув голову, Каро увидела, что Святой уже ползет по противоположной стене. Черная кровь заливала обои с букетиками лаванды, руки и ноги напряглись, готовясь к прыжку. Каро ощутила электрическое покалывание во всем теле; магия обожгла веки. Но она знала, что этого будет недостаточно.

Каро всегда думала, что она умрет в Стране Чудес, но никак не в Петре, не в этом милом маленьком кафе-пекарне, где сквозь запах крови пробивался аромат сладкой пасты из красной фасоли, среди осколков витрины, перемазанных разноцветными пирожками-муджигэтток. Она предпочла бы, чтобы сейчас у нее под ногами были корни, а не светлые напольные плитки, тогда она была бы ближе к своим богам… Эта мысль принесла мимолетную боль; Кэресел слишком сильно боялась, чтобы задерживаться на ней. Она машинально открыла рот и произнесла:

– М-да, твою мать.

Она не хотела браниться, но после того, как слова сорвались с ее языка, ей понравилось, каким спокойным тоном они были сказаны, понравилось то, что она перед смертью обратилась к самой себе. Она закрыла глаза. Услышала, как затрещала стена, от которой оттолкнулся Святой.

И она была еще жива.

И с улицы неслись вопли Икки.

Кэресел вскочила на ноги. Она почувствовала присутствие ворон, привлеченных ее страхом. Выставив руки перед собой, как в Тумане, Каро втянула в себя птиц, их легкость, их сердцебиение, их когти и перья. Проклиная тошноту, не оставлявшую ее, несмотря на жжение магии, она сбежала с крыльца пекарни и пальцем, усаженным птичьими когтями, указала на Святого, который оторвал Икку от тротуара.

Да уж. Плохой вкус – это неисправимо.

– Ya. Ты что, серьезно? Предпочитаешь ее мне? – рявкнула она, и вороны застрекотали и закаркали у нее над головой. – Если кому-то и суждено прикончить эту сучку, то это буду я.

Глава сорок третья

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 988 Святых

Итак, уже во второй раз за неделю Святой хватал Икку, словно кошка котенка. Ей это до смерти надоело.

Упершись ногами в широкую грудь Святого, чтобы помешать ему затащить себя в щелкающие пальцы-челюсти, Икка снова призвала на помощь свою магию. Обжигающая жидкость выступала на месте коренных зубов и булькала во рту. Все было бесполезно; Икка чувствовала Тьму вокруг себя, но Тьма сопротивлялась ее чарам, ведьма не могла за нее зацепиться. И поэтому Икка потянулась к голове Святого и вырвала ему глаза – не для того, чтобы сделать его беспомощным, тварь и без глаз прекрасно могла найти ее по запаху; просто она по-настоящему рассвирепела.

А потом налетели эти гребаные Птицы.

Хватка Святого ослабла под натиском клювов и когтей, и Икка вырвалась из его лап. Она попыталась собраться с мыслями, но перед глазами все двоилось, потом пошли какие-то волны, как будто она быстро-быстро листала книгу… она находилась на соседней улице и отрывала руки и ноги солдату. Нет… она была в какой-то квартире, ломилась в дверь, под дверью метались тени, люди молчали, несмотря на охвативший их ужас, но это было неважно, она все равно могла… Она лежала на мостовой, под розовеющим небом, в луже собственной черной крови, и Бармаглот, которого она видела на Чаепитии, с ухмылкой вонзал кинжал ей в горло.

Втянув воздух сквозь зубы, Икка сделала над собой усилие и постаралась вернуть свое сознание на первый план. «Чтоб тебя». На такое она не рассчитывала. В Лабиринте она держала всех своих Святых поблизости, но в городе они рассеялись. Она размазывалась все сильнее и сильнее.

Кэресел рывком подняла Икку на ноги. Потом руки Кэресел принялись шарить по талии Икки. Икка застыла. Они находились всего в нескольких футах от Святого, визжавшего в туче Птиц.

– Ты что де…

В этот момент Каро убрала руку, и карман Икки стал легче.

– Граблю тебя. Снова.

Она увидела на ладони Каро книгу с вложенными между страниц лепестками и сразу же попыталась выхватить ее, хотя уже поняла, что именно из-за лепестков Святой оставил Каро и напал на нее, Икку. Но ей было плевать. Ей нужны были эти розы, ей нужно было больше…

Каро размахнулась и отшвырнула книгу.

Святой, покрытый воронами, словно черным плащом, опустился на четвереньки и вслепую бросился в ту сторону, откуда раздался стук книги, упавшей на тротуар. Икка остолбенела, следующей ее связной мыслью была мысль о последнем лепестке, который она спрятала в кармане. Нечто вроде сувенира. Надо было их все рассовать по карманам. Надо было пришить их к телу.

– Ты… – начала Икка, собираясь заорать, но снова утратила концентрацию. Ее носило по всему городу, она успела побывать в головах у одиннадцати Святых, прежде чем вернуться в свое тело, а к тому моменту Каро уже приволокла ее на территорию королевского дворца. Икка инстинктивно дернулась, вырвалась у нее из рук и рухнула на землю.

Кэресел, стоя над ней, презрительно фыркнула.

Потом поддала ногой Икке по ребрам, и пленница скатилась с дорожки в воду, которая в Роще Петры служила вместо газона.

Икка непроизвольно ахнула, сначала от холода, потом – оттого, что не смогла достать ногами дно. Но нет, этого же не может быть, она видела, что этот пруд совсем мелкий, видела в свете плавающих фонариков, когда они с Чеширом пришли во дворец. Она… что?

Ой.

Рассказчик просит у тебя прощения, дорогой читатель. Нам трудно следить за нашей Иккадорой; она и сама с трудом может следить за своими действиями и передвижениями к этому моменту… да. Сейчас Икка была Ханой в пентхаусе, она свисала со стропил, держась за них четырьмя руками, а ноги ее болтались в воздухе. Потом она побежала по потолку к обитателям квартиры, забившимся в угол, и… да. Она снова здесь. Икка тонула.

Каро вытащила ее на поверхность, держа за шиворот. Оказалось, что вода едва доходила ей до колен. Каро тряхнула ее, расхохоталась. Икка закашлялась, сделала несколько глубоких вдохов.

– Во имя богов, – гоготала Каро. – Ты действительно съехала с катушек!

Икка чуть не огрызнулась. «Заткни пасть, идиотка. Ты даже не поняла, что я все это время дергала тебя за ниточки, потому что в желудке у тебя лепестки». Но она прикусила язык. До входа во дворец оставалось несколько дюжин шагов. А Икке очень нужно было поговорить с Червонной Королевой.

Каро дернула Икку за руку, и они пошли к крыльцу, оставляя за собой мокрые следы.

Икка нащупала странную тонкую линию, которая отмечала границу души Каро, и эта линия находилась совсем рядом с границами души Икки. Это определенно не походило на управление Святыми: Икка отнюдь не превратилась в Каро, потому что Каро была намного более живой, чем остальные существа, в сознание которых проникала Икка. Это Икка выяснила за последние несколько дней. Подчиняя себе Святых, она, в свою очередь, открывала им доступ в свой мозг. Они могли читать мысли Икки, но Икке это было безразлично, потому что она сама была безразлична Святым. Святые были пустыми оболочками. Однако в случае Каро требовался более тонкий подход.

Итак, сейчас Икка действовала осторожно, заглядывая в душу Кэресел Рэббит поверх этой тонкой линии, пытаясь влиять на ее мысли незаметно. «Отведи Икку во дворец. Мне кажется, Икку нужно оставить в живых, чтобы она остановила своих Святых». Эти подсказки были делом несложным, и Икка заставила бы Каро совершить и другие, более рискованные поступки, если бы ей не стало ясно, что Каро на самом деле была обузой. Икка смогла бы контролировать еще дюжину Святых, не теряя способности к концентрации и не покидая своего тела, если бы не привязала к себе Каро.

Если бы это происходило несколько лет назад, когда они обе были убеждены, что являются одним целым, одной жестокой, скучающей душой! Тогда Икка не натыкалась бы на мысли о квартире Каро, квартире с огромными окнами и Темной, сверкающей ванной. Кэресел скучала по квартире, и поэтому Икка по ней тоже скучала, дрожа на зимнем ветру в промокшей насквозь одежде, и думала о поленьях, трещавших в камине – где я сожгла ее книгу… Вот сучка. Эта сучка сожгла ее книгу. И подумать только! Она должна была жить здесь со мной… Что?

Икка покосилась на Каро, которая тащила ее, Икку, ко входу во дворец. По ее лицу нельзя было угадать, о чем она думает. Но Икка находилась в голове Каро, и поэтому она все видела. Видела мимолетный образ… Кролик всегда отличалась богатым воображением… Икка видела собственные черные волосы, разметавшиеся по белым простыням. Свои губы, угрюмо опущенный уголок рта. Это было так странно, что Икка споткнулась о собственные ноги и упала на четвереньки.

Она смотрела на гравий между своими растопыренными пальцами, но видела себя в голове Каро, хотя сама Каро в это время хихикала, осыпала ее издевками. Потом ведьма-ворона заставила свою пленницу подняться. Икка плюнула Каро в лицо просто для того, чтобы прогнать этот образ, и он исчез, но тут же сменился другим: теперь Каро представляла, как душит Икку. Вот, так лучше. Теперь все правильно. То, что надо.

– Чего это ты покраснела, – фыркнула Каро, вытирая со щеки серебристую слюну. – Ты отвратительна. Неужели Чеширу такое нравится?

Икка ничего не ответила. Насмешки Каро были где-то далеко – на самом-то деле слишком близко, но Икка не могла сейчас о них думать, она слишком растерялась. Ее встревожило то, как легко ее лицо появилось в сознании Каро. Как быстро Каро задавила эту мысль. Икка не давила мысли о Кролике. Она позволяла им накапливаться до тех пор, пока они не переливались через край. Это была давняя привычка, от которой Икка так и не собралась избавиться, вроде привычки щипать незажившие раны. Она предавалась навязчивым мыслям и расковыривала свои раны, потому что – какого черта ей еще было делать? Остановиться? Просто остановиться?

В этот миг Каро остановилась, и на ее лице появилось недоуменное выражение. Икка разорвала мысленную связь, и они пошли дальше.

Эти лепестки в конце концов должны были покинуть организм Кролика, чем Кролик и отличалась от Святых. Тогда Икка получит новые лепестки.

В этом и заключалось ее преимущество. Она чувствовала себя такой больной от этой розовой магии, что испытывала смутное отвращение к себе: трясущееся физическое тело, заторможенный мозг. Да, в этом было ее преимущество. Она могла это выдержать. Она возвращалась к этой мысли снова и снова.

Потому что на самом деле Икке все это нравилось.

Несмотря на то, что она не могла передвигаться без помощи Каро, она чувствовала, как ее могущество распространяется вокруг, как будто она была девочкой, лежащей посреди цветущего поля. Вроде той маленькой садистки из древней легенды о сотворении мира. Икка представила, как потягивается, как ее руки задевают стебли чертополоха, как рушатся миры, когда она делает вдох.

Эта приятная мысль сформировалась в голове Икки, когда они переступили порог дворца и вошли в вестибюль. Стражники, охранявшие вход, узнали Кэресел и расступились, но она, сделав шаг, застыла.

– Алиса, – прошептала Каро, вцепившись в ворот Икки и наклонившись над ней.

Икка сразу же взмокла: ей стоило огромных усилий держаться на ногах.

– Почему я думаю о преданиях насчет сотворения мира?

– Потому что у тебя каша в голове, но ко мне это не имеет никакого отношения, – рявкнула Икка и коснулась границы, разделявшей их души.

«Должно быть, я вспоминаю об этом потому, что она рядом».

По глазам Каро она увидела, что та усвоила внушенную мысль и приняла ее за свою, – и вдруг Каро повернула голову вправо. А потом влево. А потом посмотрела прямо перед собой, ухмыльнулась, прорычала что-то и поволокла Икку по залу; при этом Икка потеряла равновесие и поехала по полу, больно ударяясь пятками о каменные плиты.

– Онни Хэтти! – пронзительно кричала Каро.

Мимо спешили Бармаглоты с придворными булавками в виде белых роз; Бармаглоты размахивали оружием, их одежда была заляпана сверкающей магической жидкостью, некоторые шагали более энергично и выглядели более воинственно, чем другие, – возможно, они были очень опечалены крахом своего ненаглядного безопасного убежища. Навстречу бежали стражники в доспехах. Каро распахнула высокие двери и ворвалась в какое-то помещение, похожее на спальню, а в это время Икка чуть не задохнулась, потому что воротник плаща впился ей в шею. Внезапно Икку швырнули на пушистый ковер, и сапог Каро с силой придавил ее руку к полу.

– Онни…

Повернув голову, Икка увидела кровать с четырьмя столбиками. Мгновение спустя показалась Червонная Королева – она на четвереньках подползла к краю кровати, посмотрела вниз, на Икку, потом обернулась к Кэресел.

– Правда[41]? – Икка расхохоталась, не веря своим глазам.

Ничего себе – Хэтти спала, пока Икка громила ее город?

– Я случайно не нарушила ваш драгоценный отдых, ваше величество?

Портьеры были задернуты, в комнате было тихо, как ночью.

Но потом королева выпрямилась, и веселье Икки, смешанное с яростью, моментально испарилось. И сменилось шоком, как будто ее окатили ледяной водой.

Щеки, нос и подбородок Хэтти Новембер Ккуль блестели, ее горло было влажным и скользким. Капля багровой магии оторвалась от подбородка и беззвучно упала на ковер.

– Вообще-то, – произнесла Хэтти, рассеянно приглаживая насквозь мокрую ночную рубашку, – я уже довольно давно бодрствую.

Глава сорок четвертая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 987 Святых

Хэтти сражалась со Святыми всю ночь и обнаружила, что это нелегкое дело. Мы не хотим сказать, что она не знала, как это делать, или оказалась слабее, дорогой читатель. Разумеется, наша Хэтти знала, как распоряжаться своей магией, и была сильнее большинства ведьм.

Она не могла быть Святыми, которых она контролировала, – она не хотела быть ими, в отличие от Иккадоры, которая стремилась к этому. Но Хэтти подсоединила к ним свои нити и наблюдала за ними. Прямо сейчас в городе находились четверо созданных ею Святых. Она выпустила их из подземных камер, потом вернулась в апартаменты, пошатываясь на ходу и чувствуя себя не в своей тарелке; она вынуждена была держаться за стены спальни, чтобы не упасть. Ее дезориентировало ощущение движения, прикосновение холодного ночного воздуха к коже Святых. Она заползла в кровать и провалилась в блаженную тьму.

Она не могла видеть то, что видели они, из-за значительного расстояния, но разделяла их эмоции – кстати, можно ли назвать голод эмоцией? Возможно, «желание» было более подходящим словом.

Устремив невидящий взгляд вверх, на балдахин, скрытый в темноте, и сложив руки на животе, Хэтти ощущала Спокойствие. Она чувствовала то, что чувствовали ее Святые. Муки голода, терзавшие их, отдавались в ее теле, как оглушительное гудение колоколов. Так она лежала в пустой темной комнате, а магия текла и текла из ее носа, и она тонула в собственной постели, в своем могуществе, скручивая и натягивая нити, с помощью которых она управляла своими «воинами». И пожирая монстров на улицах города.

Когда голод усиливался, она старалась отвлечься от него. Святые чуяли прятавшихся ведьм и колдунов, ее народ, сквозь толстые стены домов. Хэтти прятала голод Святых под слоем других ощущений; целый склад дикого, страшного, мучительного голода. Когда ее Святые встречали своих сородичей, Святых Иккадоры – кстати, Хэтти чувствовала, что не только монстры Иккадоры сумели перебраться через стену, – они испытывали боль.

Потом Хэтти шевелила руками; чувствуя, как сорочка и постель пропитываются алой жидкостью, она пришивала эту боль к запасенному ею голоду и с силой натягивала нить. Хэтти не ела плоть своих жертв, но она невольно совершала глотательные движения. Она прислушивалась к этому звуку в темноте, проводя кончиком языка по губам.

Но сейчас у Хэтти закончились нити, созданные из ее магии и начинавшиеся на кончиках ее пальцев; нити обрывались, ее Святых убивали одного за другим. Она пришла к выводу о том, что это было делом рук «сшитых» Святых, захваченных Иккадорой: они были намного сильнее обычных, да и просто крупнее.

Разумеется, Хэтти создала только одного из двух «гибридов» Иккадоры.

Но она знала их особенности: гибридные Святые были более голодными, чем обычные, их стремление пожирать все на своем пути было вдвое сильнее.

Последняя нить Хэтти лопнула, Святой был убит – жестоко убит ее, Хэтти, творением, которое темная ведьма назвала Ханой; это существо она создала перед прошлогодним Зимним Чаепитием, оно было ее «воином» во время празднества. Это произошло буквально за несколько минут до того, как появилась Кэресел, волоча за собой вышеупомянутую темную ведьму.

Так что, возможно, Хэтти действительно вздремнула, совсем ненадолго. Всего на минутку позволила себе расслабиться, вернуться в собственное тело, вспомнить его.

А сейчас Хэтти смотрела сверху вниз на Иккадору, мысленно исследуя метафизические границы темной ведьмы, которые стали неровными, словно потрепанная манжета. Она наткнулась на нечто знакомое и, слегка повернув голову в сторону ведьмы-вороны, негромко произнесла:

– Ты сегодня не в себе, Кэресел.

– Я уже догадалась, – буркнула та.

Хэтти заметила, что пальцы руки Икки, придавленной сапогом ведьмы-вороны, начали синеть.

– Ничего, тебе уже лучше, – пробормотала Хэтти, опустив веки; при помощи своей магии она наблюдала за границей между сознанием Иккадоры и Кэресел. – Скоро это выйдет из твоего организма; возможно, стоит посидеть немного на карантине…

– А можно мне отдельную камеру? – в восторге воскликнула Кэресел.

Хэтти с несколько озадаченным выражением лица наклонила голову. Кэресел любила роскошь.

– Здесь множество свободных спален.

– У меня в тюрьме есть одно дельце.

– Дельце. – Уголки рта Хэтти слегка приподнялись в усмешке. Странная, странная Кэресел Рэббит. – Ну хорошо.

Кэресел убрала ногу с запястья Икки, и та теперь извивалась на ковре, пытаясь ползти вслед за удаляющимися сапогами.

– Стой, – прохрипела темная ведьма.

И Кэресел действительно остановилась. Но лишь для того, чтобы обернуться, склониться к Иккадоре, окинуть ее пристальным взглядом черных глаз и хмыкнуть. Потом она вытянула тонкий указательный палец и постучала себя по виску.

– Мне все уже ясно, Алиса, я знаю, что ты здесь. И у меня очень хорошо получается делить свое сознание на отсеки, поэтому сейчас ты сидишь в темной запертой комнате рядом с другими версиями тебя, которые присутствуют у меня в голове. Кстати, там ужасно скучно.

Но Иккадора только усмехнулась, потирая синяк, оставленный каблуком Каро.

– Я знаю, что ты лжешь.

– Ты права. Там не скучно, по крайней мере для тебя – на самом деле это жуткая, ужасная, опасная яма, куда я сбросила тебя и все другие версии тебя. Так что внимательнее, остерегайся кольев и медведей.

И Кэресел уверенными шагами вышла в коридор и скрылась из виду. А Хэтти и Иккадора остались в спальне и некоторое время смотрели друг на друга молча, не шевелясь. За окном постепенно светало.

– Ты думала, что будешь испытывать к этому отвращение, но отвращение оказалось не таким уж сильным. К тому, чтобы делить сознание со Святым, – уточнила Хэтти, соскальзывая с кровати. Просто чтобы отметить этот факт. Ей не особенно хотелось заводить беседу с ведьмой. Хотя ей было интересно, как отреагирует Иккадора; Хэтти многое могла понять о человеке по тому, что и как он говорил. Иногда само решение принять участие в разговоре позволяло судить о собеседнике более верно, чем его слова.

Иккадора ничего не сказала. Хэтти вынуждена была признаться себе в том, что она даже довольна этим результатом.

Она медленно подошла к окну, хотела было отдернуть занавеси и взглянуть вниз, но потом передумала и вместо этого провела рукой по бархату, размышляя о создавшейся ситуации.

– Ты намеревалась вынудить Святых Лабиринта последовать в город за твоими Святыми? Я имею в виду тех, которых ты не контролировала, – произнесла Хэтти.

На самом деле она не нуждалась в ответе. Эти твари были лишены души и разума, но они видели, что происходит вокруг. Вероятно, они наблюдали за Святыми Иккадоры и заметили, что те сумели под ее влиянием перебраться через Стену. В конце концов, они хищники, а хищники способны к обучению. Белая Королева называла эту способность восхитительно устрашающей; Хэтти не любила цветистых выражений, но она определенно сказала бы, что ужасные последствия этого «обучения» сами по себе интересны.

И снова Иккадора ничего не ответила. Хэтти решила, что это означает «нет». Ведьма определенно была наглой; она безрассудно хватала могущество везде, где видела его, столько, сколько могла унести. И Хэтти знала, что больше унести она не может; она чувствовала, как индивидуальность Иккадоры начинает плавиться, словно нагретое стекло. Но Иккадора, по крайней мере, была здесь в достаточной степени для того, чтобы не броситься на Хэтти, несмотря на то, что ее руки не были связаны. Темная ведьма знала, что это бесполезно.

– Мне жаль, – произнесла Хэтти.

Это было не совсем так. Ей не было жаль, хотя она немного сочувствовала темной ведьме. Она прекрасно знала, в каком мире они живут, – знала, что занимает трон только благодаря своему огромному могуществу. Иккадора тоже понимала, что власть является единственным, ради чего стоит творить самые ужасные, дикие вещи. Единственным, ради чего стоит прикладывать какие бы то ни было усилия.

– Мне жаль, но у тебя ничего не выйдет, Иккадора. Я не умру. Округ Петра не падет под натиском Святых. Разумеется, жертвы неизбежны; мои придворные будут недовольны тем, что я допустила подобное безобразие, и именно поэтому нам придется устроить суд и вынести приговор. Ты умрешь. Все будет кончено, Святых перебьют…

– Или они будут продолжать лезть через Стену, – наконец, заговорила Иккадора. Она казалась ребенком, маленькой девочкой, когда лежала вот так на ковре и ухмылялась, глотая собственную злобу и колкости, словно конфету; ей нравилось, что эта злоба застревает у нее в горле. – Они будут идти и идти, и вы не сможете перебить их всех.

– Сможем, – просто сказала Хэтти. Она была в этом уверена. – И мне кажется, ты это знаешь. Ведьмы – это естественные враги Святых, они стоят выше их в пищевой цепочке; разумеется, я имею в виду тех, у кого хватает силы воли вытерпеть боль, оттачивая свою магию…

– Но они не занимаются магией. По крайней мере, в Петре. – Голос Икки был холодным, отстраненным. – Зачем терпеть боль, если ты живешь в неприступной крепости?

Услышав эти слова, Хэтти вздохнула.

Что ж. Темная ведьма была права.

Жители Петры вели беззаботную жизнь. И неведение, являвшееся следствием этих комфортабельных условий, сильно раздражало Хэтти. Королева прекрасно знала, что Стены не являются непреодолимым препятствием для существ из Страны Чудес, что они не превращают Петру в отдельный, безопасный мирок.

Как часто обитатели Петры называли Червонную Королеву безумной за то, что она создала Двор Отбросов! Но сейчас именно Бармаглоты очищали улицы. Ее Бармаглоты спасали от Святых из Лабиринта семьи, прятавшиеся по углам, неспособные даже пальцем пошевелить, чтобы защитить себя.

– Да, – прошептала Хэтти. – Да, Иккадора. Ты права.

Она была слишком далеко от созданных ею Святых, которых выпустила из клеток, и не могла видеть мир их глазами. Но были и другие вспышки, искры, пробегавшие по туго натянутым нитям, которые соединяли ее с монстрами.

– Это ощущение того, что поскальзываешься…

– Что?

– Мои Святые. Следуют за твоими Святыми, которые вламываются в дома и пожирают людей; мои скользят и едва не падают… – Она почти закрыла глаза, не видя ничего перед собой, вспоминая то, что происходило далеко от дворца. – Босые ноги на деревянном полу, залитом кровью. Еще теплой. И… да. Запах этих людей, которые только что были живы, еще висит в воздухе их квартир… – Хэтти рассеянно провела большим пальцем по носу. – Люди Петры никогда не хотели заниматься магией. Из-за боли. Но твои Святые все-таки причинили им боль. Так что, возможно, твое нападение станет для них неким толчком – конечно, для тех, кто переживет эту кровавую баню. Побудит их развивать свои способности. Этот стимул будет сильнее праздника.

– Можешь меня не благодарить, – выплюнула Иккадора после едва заметной паузы.

И на этот раз Хэтти отвернулась от окна. Опустившись на табурет перед туалетным столиком, она взглянула на темную ведьму. Она знала, что бесстрастное выражение лица Иккадоры – это всего лишь маска. Хэтти чувствовала, как учащается ее сердцебиение, как ее зубы прикусывают язык…

– А ты чувствуешь их смерть на вкус, Иккадора? Тех, кого твои Святые съели заживо? – прошептала Хэтти. – Ты еще чувствуешь их вкус?

– Как ты меня казнишь? – процедила Иккадора с таким видом, как будто разговор с Хэтти ей наскучил. – Погоди, дай я сама догадаюсь. Используешь меня для того, чтобы попрактиковаться в своем сумасшедшем искусстве, возьмешь какого-нибудь другого еретика, чтобы сшить меня с ним…

Хэтти застыла.

– Это будет не казнь.

– Нет-нет, ну конечно, это же искусство.

Хэтти ощутила сильное недовольство. Она знала, что это не отражается на ее лице.

– Я действительно собираюсь тебя казнить, – произнесла она, решив не настаивать. Было ясно, что объяснять что-либо темной ведьме бесполезно. – Точно так же, как ты, очевидно, собиралась казнить меня.

– Я и сейчас собираюсь.

– Да. И я до сих пор не совсем понимаю за что.

– О, причин предостаточно. – Ее тон был колючим, как куст терновника.

– Что ж, мне хотелось бы их выслушать, – сказала Хэтти. Ею двигало не чувство вины и не желание исправиться; ей просто было интересно, за что люди ее ненавидят; мнение других говорило Хэтти многое о ее врагах.

Иккадора презрительно фыркнула.

– Ой, ваше величество, мне так не хочется вас обидеть.

Хэтти, размышляя о том, что никто за всю жизнь еще не сумел ее по-настоящему обидеть, забыла вытереть нос, и магия закапала с ее подбородка на ночную рубашку, которая и без того уже перепачкана.

– До сегодняшнего утра я была единственным человеком, который вышел из Лабиринта живым. Теперь компанию мне составили вы с Кэресел.

– Ах, ты, значит, хотела оставить этот титул за собой?

Дело было не в этом – просто Хэтти старалась тщательно подбирать слова.

– Это было всего лишь наблюдение. Любой искусный в магии колдун или ведьма без ауры смерти прекрасно способны выжить в Лабиринте точно так же, как в Стране Чудес. Разумеется, «прекрасно» – это не совсем уместное слово в данном случае…

В этот момент Иккадора попыталась встать на колени; Хэтти взглядом пригвоздила ее к полу и ощутила жжение в переносице. Иккадора, шлепнувшись на ковер, закряхтела и прошипела:

– Что ты можешь знать о выживании в Стране Чудес?

– О, – сказала Хэтти. – Значит, в этом все дело.

– В чем – в «этом»?

– Мне тоже кажется, что это несправедливо. То, как ты получила ауру смерти. Приговоренные всегда могут подать апелляцию Короне, но власти в большинстве Округов озабочены тем, как бы побыстрее избавиться от Бармаглотов и выпихнуть их за Стены прежде, чем к ним надумают наведаться Святые. Совершенно несправедливые, варварские обычаи.

Прежде чем Иккадора успела снова огрызнуться, Хэтти спокойно продолжала, сложив руки на коленях и пристально глядя в темные глаза ведьмы.

– На твоем месте должна была быть я, верно, меня должны были изгнать в Страну Чудес еще ребенком? За убийство Делкорты? Или эти сплетни для тебя – лишь удобный предлог, Иккадора? Потому что, если бы Делкорта не умерла, меня следовало бы приговорить к смерти за что-то другое. За грехи моего двоюродного деда, допустим, но это немного слабовато в качестве обвинения. Или, например, за то, что я делаю из Святых развлечение, ведь я именно этим занимаюсь, ведь со стороны все выглядит именно так, верно, Иккадора? Я превращаю все это в шутку; я не вижу в этом мире ничего серьезного, ничего мрачного. Возможно, мне следует умереть за то, что я не проявляю достаточной заботы о других Округах; возможно, за то, что я живу в Петре, а Петра – самое безопасное место во всем Исанхане. Возможно, за то, что Кэресел Рэббит делает то, что я ей приказываю. Возможно, за то, что я жива, а Текка Мур мертва…

– Заткни свою гребаную пасть, сука.

Голос Иккадоры изменился; он уже не был похож на куст ежевики, теперь это была тьма, сгущавшаяся в комнате, где задули свечи. Это означало, что Хэтти достигла своей цели; разумеется, читатель, ты уже догадался, что с самого начала она добивалась именно этого. Делкорта тоже умела играть словами, и во время ничего не значащих разговоров аристократы невольно выдавали королеве свои тайны.

– Хорошо. Согласна. Это было бестактно с моей стороны, – заметила Хэтти. – В любом случае это не мое дело, это меня не касается…

– О, хватит уже прикидываться. Мне надоела твоя ложь.

– Объясни, в чем заключается моя ложь и кем конкретно я прикидываюсь? – Она была по-настоящему заинтересована.

И Иккадора Алиса Сикл ответила вопросом на вопрос:

– Ты Хэтти Новембер Ккуль?

Хэтти едва не вздрогнула от неожиданности, но никаких эмоций не отразилось у нее на лице. Возможно, она выдала бы свое изумление, если бы оно сразу же не сменилось чем-то вроде восхищения. Иккадора оказалась более чувствительной к особенностям Святых, чем ожидала Хэтти, а Хэтти приходила в восторг, когда ее ожидания не оправдывались, – ведь это случалось крайне редко.

– Да, – ответила королева.

– И ты всегда ею была?

– Всю жизнь.

Уголки ее губ снова тронула улыбка. Хэтти почувствовала, как корка магии, засохшей у нее на щеках и похожей на спекшуюся кровь, растянулась и покрылась трещинами.

Глава сорок пятая

Год 0090, Осенний Сезон

В живых остается 1087 Святых

– «Вчера рано утром Червонная Принцесса Хэтти Новембер Ккуль вышла из Лабиринта, держа в руке одну туфлю. Свидетелями этого события стали ожидавшие у ворот придворные Двора Тиа, которые в потрясенном молчании наблюдали за тем, как молодая ведьма босиком прошла по мостовой. По сообщениям, она не произнесла ни единого слова, когда ворота Лабиринта закрылись у нее за спиной. Ни один человек не выживал там с тех пор, как эта часть Петры была превращена в место карантина Святых по окончании чумных набегов. Большинство горожан считали, что Червонная Принцесса погибла в Лабиринте. Редакция газеты «Петра Дейли» приносит свои извинения за публикацию сообщения о предполагаемой смерти Хэтти Новембер Ккуль. Разговоры, которые ходят среди населения об этом чудесном событии, породили новое прозвище Ккуль – теперь ее называют «„Верховной Жрицей Исанхана”…»

– Мне кажется, этого достаточно, – произнесла Хэтти.

Это означало, что чтение ей наскучило. Она обходила дворец с целью убедиться в том, что все готово к коронации, которая должна была состояться сегодня вечером, и к свадьбе, запланированной на завтрашний день. Иль-Хён нашел ее и начал читать ей вслух сегодняшний выпуск газеты, чтобы ее развлечь. Сейчас они стояли в чайной комнате, и Хэтти проверяла, в порядке ли приборы. Делала вид, что ее заботят подобные пустяки; как будто кому-то было дело до этого. Разглаживала скатерти, поправляла поникшие цветы в вазах. Она не могла заставить себя сидеть на одном месте.

– Согласен. – Он откашлялся. – Новембер…

Вот оно. Сейчас Иль-Хён, наконец, задаст ей самый главный вопрос: убила ли Хэтти Делкорту, чтобы взойти на трон?

Но Иль-Хён приятно удивил ее.

– Ты хочешь вернуться, да? Вернуться в Лабиринт?

Хэтти обнаружила, что это замечание доставило ей огромное удовольствие. Она обернулась к нему и слегка улыбнулась. Он держал газету в одной руке, и она почувствовала, как его сердце забилось чаще, когда она вытерла носовым платком мокрый нос.

– Ты так хорошо меня знаешь.

Она подумала: а может ли он действительно хорошо ее знать – теперь?

– Это потому, что ты… можешь? Можешь пойти туда и выжить там?

О, как она была рада тому, что скоро выйдет за него замуж. Она твердо знала, что не любит его, по крайней мере, не так, как он любит ее. Но Хэтти и мечтать не могла о лучшем спутнике жизни. Несмотря на все ее дарования и способности, она ценила интеллект в других.

И поэтому она решила отдать ему эту часть себя. Она хотела увидеть, что этот блестящий ум найдет в ней, как он отреагирует. Хэтти любила смотреть на то, как другие реагируют на нее. Это служило дополнительным подтверждением того, что она действительно здесь.

– Это потому, – ответила Хэтти, – что, когда я находилась в Лабиринте, я нашла для себя новое божество. – Она поправила черный пион в хрустальной вазе, глядя на свои пальцы, касавшиеся тонкого стебелька. Она инстинктивно чувствовала, какое усилие следует приложить для того, чтобы повернуть цветок в нужную сторону, но не сломать его. – Оно обитает там. Обитает повсюду, но особенно любит Лабиринт.

– Вот как? И что же это за божество?

Хэтти – даже в те времена, когда она была маленькой Хэтти – всегда находила Божественное в Тишине. Она подумала, что, возможно, Тишина и была тем самым божеством, которое наблюдало за ней в этом странном лабиринте, расположенном внутри Стен Петры. Просто оно носило другое имя.

– Смерть.

Хэтти, продолжая надавливать на стебелек пиона, ждала ответа; чайная комната представляла собой стеклянный купол, так что все могли видеть их.

«Пусть смотрят, – подумала Хэтти. – Сомневаюсь в том, что кто-нибудь из них когда-нибудь увидит».

– Ну что ж. Даже если так… – ответил Иль-Хён после едва заметной паузы. Газета негромко зашуршала в его левой руке. Он поднял правую руку и прижал ее к сердцу. – Да здравствует Верховная Жрица.

Эти слова были произнесены ласковым тоном. И Хэтти подумала, что его ответ действительно говорит о незаурядном уме.

Глава сорок шестая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 987 Святых

Мордекая Чешира терзала головная боль. Ее звали Кэресел Рэббит, и она никак не желала затыкаться.

– …ничего, совершенно ничего не понимаю, – говорила она, то появляясь у него в поле зрения, то исчезая из виду – она уцепилась за открытую дверь соседней камеры и каталась на ней туда-сюда. – У Икки какая-то примитивная цель – не знаю, зачем она устроила эту заваруху, чтобы привлечь к себе внимание или что? А у тебя вообще, по-моему, не было никакой цели. Разве что, может быть, ты хотел посмотреть…

Для Кая, между прочим, это и была цель, хотя сейчас он от всей души сожалел о том, что поддался искушению.

– …если ты не влюблен в нее, конечно.

До этого момента Кай молчал; вообще-то, у него не было возможности даже слово вставить: Кэресел прибежала в подземелье, бросилась в открытую камеру, ее тут же вытошнило в ведро, а потом она начала болтать без передышки. Но сейчас он все-таки сказал. Ему необходимо было это сказать.

– Я не влюблен в Сикл.

Каю нравилась Икка. Ну, по крайней мере, она его развлекала, а он, в свою очередь, развлекал ее; они могли предложить друг другу только это – а разве это менее важно, чем влюбленность? Как можно быть влюбленным в человека, если ты считаешь его скучным? Возможно, было и что-то еще, некое чувство привязанности, менее эгоистичное – нет, нет. Это была очень долгая неделя. Кай просто фантазировал насчет доброты, насчет добрых ведьм. В реальности Икка очень быстро утратила свой шарм.

Кэресел поведала ему последние новости о темной ведьме: она научилась вселяться в сознание других существ. Размазывалась по Святым, как чернильное пятно, расползающееся по воде.

Проклятье. Она все-таки была интересной.

– Я не влюблен в Сикл, – повторил Кай, и это заставило Каро прекратить болтовню. Она бесцеремонно отбросила занимавшие ее мысли и, проехавшись на двери, заглянула сквозь решетку в камеру Кая.

– Она много обо мне рассказывала?

– Это зависит от точки зрения. Откуда мне знать?

– О, да ты у нас философ! – воскликнула Кэресел таким тоном, как будто это открытие привело ее в восторг. Она очень походила на птиц, которыми командовала: постоянно дергалась, не могла ни минуты посидеть спокойно, смотрела на него пристальным, безумным взглядом – а может, это было следствие бессонницы или тошноты. – Ты плохо обо мне думаешь?

«Да», – следовало ему сказать, чтобы головная боль прекратилась. Но вместо этого Кай ответил:

– Я тебя не знаю.

– Это означает «нет»?

– Это означает, что я еще не составил мнения о тебе, – ответил он, поскольку ее явно интересовала не лесть, а правда. Каю уже чертовски надоело льстить.

– А об Икке ты плохо думаешь?

– Нет.

– Значит, она лгала тебе, по крайней мере частично.

– Она не стала бы давать себе труд лгать. – У Кая пересохло в горле, и он сглотнул. – Она совершала плохие поступки. Я не думаю о ней плохо.

Ему показалось, что Каро обдумывает его слова; потом она удовлетворенно кивнула.

– А почему нет?

Он пожал плечами и прижался виском к холодной металлической решетке, испещренной рунами.

– Не знаю, как это объяснить. Просто не думаю о ней плохо, и все. Отвращение – это не та эмоция, которую я обычно испытываю, размышляя о ней.

Ведьма-ворона медленно моргнула своими черными глазами, потом улыбнулась.

– Вот почему ты ей нравишься, – наконец произнесла Кэресел. Видимо, она некоторое время сражалась с этой мыслью у себя в голове, и улыбка ее стала более расслабленной, более искренней. Теперь… теперь она была жестокой.

– Потому что я размышляю о ней? – Кай не видел смысла это скрывать.

– Потому что ты выражаешься поэтическим языком.

– Ты очень любезна.

Кэресел взглянула на свои ногти – ломаные, хотя у нее были изящные кисти и тонкие пальцы. Где-то в коридоре вода капала на камень; звук был негромким, но разносился по всей темнице.

– А что ты видишь в королеве?

Ему даже не нужно было обдумывать ответ.

– Неслыханное могущество и невероятный контроль над собой. В теле женщины с равнодушным лицом, которая прекрасно знает, на что она способна.

Кэресел визгливо рассмеялась.

– Очень хорошо, превосходно, Чешир! Но что она скрывает?

Хихиканье внезапно прекратилось. Рука Каро метнулась к губам. Кай мгновенно сообразил, в чем дело; несмотря на пытки и издевательства, он еще не растерял последние мозги в этой темнице. Было вполне вероятно, что Каро разговаривала сама с собой, но Чешир догадался, что это Икка пыталась контролировать ее сознание.

Кроме того, ведьма-ворона как будто бы утратила обычную уверенность в себе; вот почему Кай, надеясь окончательно вывести ее из равновесия, улыбнулся – он уже успел соскучиться по улыбке – и произнес:

– Это ты хочешь получить ответ на вопрос, Кэресел?

Теперь смех прозвучал легкомысленно.

– Ха! Нет. Не я. Но не обращай на меня внимания. Не обращай внимания… на Алису… Ой. – Ее руки мелко дрожали. – О! Что… Я вообще не хочу здесь находиться, если честно. Наверху действительно есть спальни. Какого черта я здесь делаю? Ее безумие у меня в голове…

Каро слезла с двери и побежала прочь по коридору. Но Кай прижался к решетке, навалился на нее всем телом; впервые за последние несколько дней у него немного улучшилось настроение.

– Ой, прошу тебя. Ничего особенного не происходит, дорогая Кэресел, – лениво окликнул он ее.

И дорогая Кэресел остановилась.

– Все мы здесь не в своем уме[42], в этом мире, можешь поблагодарить за это наших странных богов. И ты, и я.

– Я в своем уме, – сердито произнесла Кэресел, не оборачиваясь.

Кай заметил большие дыры на ее плаще и глубокие царапины на щиколотках. И пожалел о том, что не видел их драки; битва во дворе замка пробудила в нем любопытство.

– Конечно, не в своем, – промурлыкал он. – Иначе как бы ты здесь оказалась?[43] Ты спрашиваешь не только потому, что Икка подсказывает тебе слова. Тебе нужен ответ на этот вопрос; ты разделяешь ее любопытство. По крайней мере, в данный момент.

Последняя фраза была чистой воды домыслом, но Кай понял, что попал в яблочко, потому что Каро развернулась и медленно приблизилась к нему.

Она почесала затылок с немного застенчивым видом – ложь, понял Кай, и его ухмылка стала еще шире; застенчивость совершенно не шла ей. Потом она сказала:

– Ну что ж, поскольку я уже здесь, мне хотелось бы узнать, что другие думают или якобы знают.

И он понял, что, несмотря на легкомысленный, небрежный тон, она настроена вполне серьезно. Кэресел прекрасно знала, что ступила на опасную территорию.

– Хэтти Новембер Ккуль считает, что вы с Иккадорой влюблены друг в друга.

Каро усмехнулась сквозь зубы. Кай лениво улыбнулся.

– Да. Но я не верю в то, что Иккадора способна на это.

– И это все? Все, что ты можешь мне сказать?

– Я бы посоветовал тебе серьезнее относиться к навязчивым идеям Верховной Жрицы.

Каро закатила глаза, потом выпятила нижнюю губу.

– Ну же, оппа, расскажи мне что-нибудь интересное.

«Что-нибудь интересное».

– Знаешь, я ее слышал, – произнес Кай, понизив голос. – Я слышал, как она работает над своими проектами. Как она разговаривает с ними.

После этого Кэресел застыла – она стояла совершенно неподвижно, даже не моргала.

– Ага, ну я знаю, что она немного с приветом, – пробормотала она.

Но Кай лишь покачал головой.

– Она смотрела моими глазами. – Он закрыл глаза, прижал голову к решетке. – Я чувствовал, как она бродила по моему телу, внутри, по костному мозгу. Тебе этого не понять. Твоя магия не позволяет тебе это почувствовать – насколько глубоко она может погрузиться. Она движется сквозь тела и души людей, словно сквозь воду. Я думал, что титул Верховной Жрицы – это просто пропаганда, проявление фанатизма простонародья… их нужды в чем-то, в ком-то великом. И еще я думал, что Икка – горячая голова, безрассудная, безбашенная, что ею движет слепая ненависть. Она все бормотала насчет того, что королева безумна, но на самом деле она не считала, что подвергается опасности. Однако Хэтти Новембер Ккуль не такая, как ты, и не такая, как я. У нее тело женщины, но я клянусь богами… Ее голова… ее голова – это настоящая Страна Чудес.

– Не понимаю, о чем ты. – Но на самом деле у Кэресел был такой вид, как будто она прекрасно все понимала. Она провела рукой по белому лицу, потом рассмеялась. Смех был высоким, неестественным. – В любом случае тебе-то откуда знать? Ты там даже ни разу не был!

– Я знаю, каково там!

Он неожиданно для самого себя закричал. Даже заорал. Ведьма-ворона вздрогнула, услышав его вопль. Кай не хотел ее пугать. Но нет – в другом смысле он хотел, хотел по-настоящему напугать ее. Когда он заговорил снова, в его голосе звучал неконтролируемый страх.

– Благодаря ей. Но ты знаешь Лес, он для тебя сейчас как старый друг, правда, Кэресел? Итак, почему бы мне не рассказать тебе, каково там. Почему бы мне не попытаться облечь свои ощущения в слова, а ты мне скажешь, есть ли в этом что-то знакомое? Я выражаюсь поэтическим языком, ты так сказала? Возможно, это единственный способ точно передать мои ощущения, потому что они похожи на горячечный бред. Спроси меня. Спроси меня, что я думаю о Стране Чудес.

– Ты не сможешь, – пробормотала Кэресел. – Облечь это в слова.

– Спроси меня.

– Не буду.

Кай заколотил по решетке.

– Спроси меня! Спроси меня!

Кэресел отшатнулась, в полумраке сверкнули белки вытаращенных глаз. У него болели ладони. Его бесполезная магия пузырилась во рту, обжигала язык, горло.

– Спроси меня, каково там, в Стране Чудес! Спроси, каково это, когда Хэтти забирает твои глаза! Каково быть Хэтти!

Он все хохотал и хохотал. Хэтти превратила его в какое-то иное существо, даже не заметив этого. Ее невозможно было понять, и теперь он тоже стал таким же – недоступным пониманию. Кэресел развернулась и побежала к лестнице. Кай прижался лицом к решетке и закричал ей вслед:

– Спроси, каково это – быть по-настоящему живым! Живым! Живым!

Глава сорок седьмая

Год 0091, Осенний Сезон

В живых остается 1068 Святых

Хэтти Новембер Ккуль стояла в Церкви у Лабиринта над девушкой с желтыми волосами, лежавшей без сознания, и нащупывала кончиками пальцев ауру смерти, которая притаилась в костном мозге, неподвижная, словно прядь тумана. У ее босых ног валялись три почти полностью разложившиеся головы. Разумеется, сначала голов было четыре, но одна превратилась в черную пыль на алтаре, из нее Хэтти взяла распад и разложение и теперь смешивала этот распад с аурой смерти и наблюдала за тем, как аура оплывала, словно свеча, таяла и исчезала.

Хэтти, ее сознание и магия вернулись обратно из тела молодой девушки-Бармаглота, и по дороге она отметила ее возраст, ее историю, ее странную ненависть и ее странное имя. Кэресел Рэббит.

Она смотрела, как руна, которая мешала преступникам приближаться к Стенам Округов, бледнеет и растворяется. Кожа на месте клейма снова стала белой и гладкой. Потом королева сложила оставшиеся три головы в мешок и, оставив Кэресел Рэббит спать – и продолжать свою жизнь как ей заблагорассудится, – бесшумно выскользнула из церкви.

Было раннее утро, и небо на востоке порозовело – точнее, кусочек неба, который Хэтти могла увидеть, когда откидывала голову назад, назад, назад, так, чтобы взглянуть за высокие Стены Лабиринта.

Квадратный участок земли, на котором располагалась Церковь, был таким крошечным, что здесь едва могли разойтись два человека. С четырех сторон он был окружен каменными стенами, и только в одной Стене имелся узкий проход, через который можно было выйти в Петру. Но Хэтти направилась в другую сторону.

Если кому-нибудь удалось бы втиснуться между задней стеной Церкви у Лабиринта и каменной Стеной, то этот человек был бы разочарован, не увидев ничего, кроме зарослей чертополоха и нижней части одного из гигантских слогов – 라. Но в самом углу находилась невидимая щель в камне, и когда Хэтти надавила на нее ладонью, часть стены подалась и открылся проход. Туннель вел сквозь Стену Лабиринта во тьму. Хэтти взяла головы Святых, выпрямилась и вошла внутрь.

Вскоре она вышла на небольшую поляну, расположенную прямо за Церковью, о существовании которой было известно только ей – и теперь тебе, дорогой читатель, но просим тебя соблюдать почтительное Молчание насчет этого. Хотя Хэтти подозревала, что время от времени сюда забредали Бармаглоты, из тех, кому удавалось забраться далеко от ворот, не будучи съеденными по дороге. Возможно, они даже видели саму Хэтти, опустившуюся на колени.

Придворные постоянно перешептывались насчет того, какими нехорошими делами занималась Червонная Королева – или, если сплетничали религиозные придворные, каким благочестивым занятиям предавалась Верховная Жрица – в Лабиринте. Гадали, что за ужасы влекут ее за каменные стены снова и снова. Говорили, что после того первого раза, когда она вошла в Лабиринт, чтобы доказать, что у нее нет ауры смерти – и снять с себя обвинения в убийстве Делкорты? – она, по-видимому, не может обойтись без него. Не может обойтись без него и нескольких недель.

Хэтти не давала себе труда объяснять; она сомневалась, что они поймут, по-настоящему поймут.

Поймут, что эти первые шаги по земле Лабиринта, какими бы трудными они ни были, напоминали возвращение домой.

Хотя, возможно, Бармаглоты ее недавно созданного Двора Отбросов поняли бы ее, поскольку им пришлось довольно долго находиться в Стране Чудес. Хэтти необходимо было приглядывать за этими потенциально опасными членами общества, но, помимо этого, она была заинтригована. Ей еще не встречался освобожденный Бармаглот, который не испытывал бы в тот или иной момент желания вернуться в Лес, оправдывая себя тем, что там можно заработать денег или снять нервное напряжение, убивая Святого.

Хэтти знала правду.

Она знала, что их зовет Страна Чудес, этот темный, зловещий Лес, где они испытали такой страх и впервые почувствовали себя такими живыми. Она знала потому, что Страна Чудес звала и ее. В этом они были родственными душами; хотя еще сто лет назад подобная связь была не такой уж редкостью.

До появления Святых, до начала чумных набегов, когда большинство провинций Исанхана располагались на территории Страны Чудес, намного больше людей занимались магией. Разумеется, им приходилось платить ту же цену – боль. Но Лес утешал их, обнимал их, шептал им, что нужно следовать своей природе.

Несмотря на то, что в результате можно было лишиться здоровья и даже жизни.

В те дни существовали великие маги, но они были поражены великой гордыней.

Говорили, что милосердная Природа, для того чтобы смягчить последствия страшной эпидемии соляной лихорадки, устроила так, что на свет появилось большое число ведьм и колдунов, умеющих исцелять болезни – но, кроме того, и насылать их. Набравшись сил в Стране Чудес, некоторые из них выбрали темную сторону своей магии. Они считали болезнь чем-то вроде очистительного ритуала, необходимого для того, чтобы избавляться от слабых. В конце концов образовалась секта чумных ведьм, которые решили захватить Исанхан; перед лицом этой угрозы король Мин Титус Ккуль был вынужден пойти на крайние меры и усилить магию Святых. Все это были деяния могущественных колдунов и ведьм, и Хэтти считала, что теперь такие встречаются очень редко, и все из-за того, что Страна Чудес стала запретной, опасной территорией.

А кем бы стала сама Хэтти, если бы выросла в Лесу?

Возможно, злодеяния совершали менее могущественные ведьмы. Возможно, тупое насилие было некреативным, и Хэтти не нужно было волноваться насчет этого и стремиться стать одним из этих злобных созданий. Но на самом деле Хэтти вообще не нужно было волноваться насчет чего бы то ни было. Она знала, как утолить свой голод. Знала, как удержать себя от того, чтобы войти в Страну Чудес и навсегда исчезнуть там. Ей просто нужно было возвращаться сюда время от времени. Сюда, в Лабиринт.

И, разумеется, собирать вокруг себя освободившихся Бармаглотов, которые носили в себе эту невидимую сущность Леса. Потому что человек всегда носит в себе то место, где он стал кем-то другим, подобно глазури на фарфоровой вазе, оставшейся после обжига.

Но даже Бармаглоты считали, что Лабиринт страшнее Страны Чудес. Сначала он был достопримечательностью, потом превратился в изолятор, потом – в смертельную ловушку. Для Хэтти это было место, которое частично являлось Лесом, а частично – Петрой. Хэтти тоже чувствовала себя не одним существом, а несколькими, и поэтому Лабиринт был для нее чем-то родным, он шептал, обращался к ней так, как, по ее представлениям, Страна Чудес обращалась к Бармаглотам. Она была королевой, ведьмой. Ее тело было физическим, но сознание – нет. Она была служительницей богов, разумеется; и, разумеется, художницей; а может быть, второе было следствием первого.

Конечно, это Делкорта научила маленькую Хэтти искусству удалять ауру смерти с души человека. Она могла проследить Логику этого действия и поэтому понимала его магию, склоняла перед этой магией голову, уважала ее; магия, в свою очередь, уважала ее и приходила, когда Хэтти призывала ее.

Аура смерти, от которой исцеляли при помощи разложения – в конце концов, разве разложение не следует за смертью? Смягчает ее, а потом наступает Тишина, уходят все отметины, которые душа в гневе оставляла на податливой плоти, на изящных, тонких костях – отметины, взглянуть на которые, конечно, даже и в голову не могло прийти никому, кроме немногих везучих ведьм и колдунов, предков Хэтти. Это была тайная, священная наука. Наука о том, как элементы сознания воздействуют на элементы тела и, следовательно, как личность, обитающая в теле, воздействует на внешний мир. И все это объединяла магия, которая была Божественной, которая была богами, которые были, разумеется, миром, и все это, все сущее и все люди, живущие в этом мире, даже она сама, превращались в одно гигантское размытое пятно; и у Хэтти иногда голова шла кругом от того, как все это нелепо и бессмысленно.

Хэтти опустилась на колени в Лабиринте, в Тишине. Иногда она лежала здесь по три дня. Просто дышала. Иногда приходили Святые, учуяв ее запах, и Хэтти поднимала голову, чтобы заставить их уйти. Она показывала им отрезанные головы, которые приносила с собой и оставляла в Лабиринте; а если они упорствовали, она превращала их в кучу конечностей и потрохов. А потом возвращалась в свой внутренний мир. А потом уходила из Лабиринта еще более могущественной, чем прежде, она была в этом уверена. Некая часть ее насыщалась, удовлетворяла свое желание раствориться в Стране Чудес. По крайней мере, ненадолго.

И все это время она соблюдала Тишину.

Да, действительно, молитва – разновидность магии.

– О. Кэресел Рэббит. – Хэтти сложила руки перед собой, спокойно рассматривая ведьму с желтыми волосами. – Вы еще здесь.

Действительно, молодая женщина сидела на ступенях Церкви. У ее ног, обутых в поношенные сапоги, собралась небольшая стайка ворон. Хэтти не была уверена в том, что именно они делают; но она не была уверена и в том, что они что-то делают. Они выстроились в ряд. По-видимому, Кэресел развлекала себя тем, что по очереди тыкала пальцем в их склоненные головы; слева направо, потом справа налево. Не прекращая своего занятия, она подняла голову и улыбнулась Хэтти. Улыбка была отнюдь не теплой и не доброжелательной – она была хищной и жестокой.

Увидев эту улыбку, Хэтти поняла, что Кэресел Рэббит ждала ее возвращения.

– Значит, вы и есть знаменитая Червонная Принцесса, – вслух размышляла Кэресел. – Благодарю за то, что вы стерли с моей души эту мерзкую ауру смерти, или как это еще назвать. И за то, что убрали руну. Я всегда считала, что она некрасивая, безобразная… безобразная, хотя мне, конечно, она все равно шла…

Благодарность была неискренней, Хэтти это поняла. Это была маска. Она ощутила неприязнь, идущую от этой грубоватой болтливой девицы. Хэтти просто ответила:

– Королева. Червонная Королева.

– Ах да, верно, верно. Значит, дражайшая Делкорта мертва? Она была еще жива, когда нас… когда меня отправили туда.

Кэресел сделала неопределенный жест в сторону Страны Чудес. Возможно, она хотела указать на кого-то, находившегося в Лесу. Хэтти вспомнила ту связь, основанную на ненависти. Она чувствовала, что нить тянется куда-то в Страну Чудес. Может быть, в один из Округов, расположенных за ней, – хотя Хэтти почему-то в этом сомневалась. Таких территорий в Исанхане было немало; их отделяли от Петры полосы Страны Чудес, и поэтому они медленно умирали. На протяжении нескольких десятков лет Святые остерегались Стен и защитных рун, но в последнее время они осмелели – Хэтти предпочитала эту мысль идее о том, что они поумнели и поняли, что руны не могут их убить. Она еще не придумала, как укрепить Стены этих удаленных Округов. Трудность заключалась в том, как доставить на место необходимые материалы, поскольку не везде имелись железнодорожные пути – и даже если бы она сумела организовать перевозку, строители подверглись бы опасности, потому что шум привлекал Святых.

– Мои подру… некоторые девушки в моей деревне вечно болтали о том, как бы ей оторвать голову. Но, я так понимаю, дело сделано за нас.

Кэресел подняла голову и нагло ухмыльнулась. Вызов, отметила Хэтти без гнева; у нее не было никакого желания принимать этот вызов.

– Некоторые считают, что я убила свою мать. – Мгновение спустя Хэтти подумала: зачем она сказала это? Она сама не знала. Возможно, для того чтобы припугнуть девицу.

Но фраза не произвела желаемого эффекта.

– И как, это правда? – спросила девушка с неподдельным интересом.

Хэтти задумчиво коснулась носа, из которого капала магия, и внезапно поняла, что очень устала.

И обнаружила, что Кэресел Рэббит наблюдает за ее жестом огромными, голодными глазами.

Этот взгляд выдавал ее с головой. Молодая женщина демонстрировала Хэтти некую часть себя, и это было так неожиданно, удивительно, как будто разворачивалась карта – Хэтти подумала… да, приглядевшись, она увидела в этих огромных, тревожащих черных глазах всю историю Кэресел Рэббит. Детство, омраченное трагедией, сердце, разбитое в какой-то момент, Страна Чудес, конечно, которая сначала была адом на земле, а потом превратилась в спутника, может быть, даже друга. Возможно, она от природы имела опасную способность видеть этот мир ясно, и отсюда появилась привычка оттачивать свою магию, отсюда была эта дерзость, с которой она обращалась к Хэтти сегодня. Она знала, что такое могущество, знала его цену, и поэтому ее ужас и благоговение перед сверхъестественной силой были почти неотличимы от любви.

Такова была Кэресел Рэббит, открывшая душу одним взглядом, и такая открытость потрясла Хэтти, заставила ее негромко произнести:

– Можно и так сказать.

Разумеется, она немедленно все исправила. Это было неправильно. Не следовало этого говорить; в конце концов, она совсем не знала девушку.

Хэтти сделала так, что слух ведьмы на несколько мгновений ухудшился; фразу «можно и так сказать» заглушил какой-то гул, а может быть, звон в ушах. Кэресел растерянно огляделась, потом снова взглянула на Хэтти и в недоумении переспросила:

– Что вы сказали?

Хэтти вытерла нос.

– Я? Ничего.

– Прошу прощения, – продолжала Кэресел, хотя Хэтти не поняла, за что та извиняется. В любом случае, она уже догадалась, что ведьма с воронами не очень-то умела извиняться; она постоянно ухмылялась. – У меня тоже нет матери. Ой – ведь ваш отец тоже умер! И мой! Я не знала, что слухи говорят правду – у вас действительно постоянно течет магия, да? А это не больно? Насколько вы могущественны на самом деле?

Хэтти сделала вид, что не слышит.

– Мисс Рэббит, в городе имеются квартиры для освобожденных Бармаглотов, таких, как вы, если вас это интересует. Если вы примете решение остаться, через некоторое время вы получите официальное письмо с приглашением присоединиться к Двору Отбросов.

В черных глазах Кэресел промелькнуло подозрение.

– Даже так? И что мне нужно будет там делать?

– Меня интересуют некоторые Святые, с анатомической точки зрения. Я попрошу вас их забрать и доставить мне. За вознаграждение, естественно.

Кэресел щелкнула по голове последнюю в ряду птицу.

– А я могу отказаться?

Хэтти не поняла, зачем девушка задала этот вопрос, поэтому ничего не ответила. Она заметила, что Кэресел время от времени бросает взгляды в ту сторону, где находилась Страна Чудес. Хэтти уже знала, что этого следует ожидать, и не удивилась.

Ей снова пришло в голову, что она, Хэтти, не сможет покинуть Страну Чудес, если однажды окажется там, и она позволила себе на несколько секунд отвлечься и представить себе Лес.

Она представила, как там, среди подлеска, она сможет еще яснее слышать шепот своих богов. Как ее магия будет петь и танцевать в ее крови. В кого она превратится в Стране Чудес – снова этот вопрос, вопрос, который она задавала себе всю жизнь. Конечно, она перестанет быть королевой, но это новое существо будет более могущественным. Она станет существом диким, с грязными руками и ногами, но с ясным взглядом. Она обретет знание, которое искала столько лет. И что потом? Потом ничего. Узнав все, Хэтти ляжет под какое-нибудь дерево, наблюдающее за ней, и будет лежать так вечно.

Она улыбнулась про себя.

Но Хэтти, дорогой читатель, хотела узнать других людей. Она хотела, чтобы они затронули какие-то струны в ее душе, эти люди со своими странными привычками и странными, волнующими эмоциями; и еще она хотела заниматься своим искусством, творить.

Стране Чудес придется подождать. И Страна Чудес, разумеется, будет ждать.

Кэресел Рэббит наклонила голову набок. Ее следующие слова были произнесены застенчивым тоном, и Хэтти взглянула на девушку внимательнее. А Кэресел, заметив это, подалась навстречу королеве.

– А там будут… вечеринки, когда я стану служить при Дворе и все такое?

– Да. Иногда мы устраиваем праздники.

– Я никогда не была на вечеринке. – Глаза ведьмы-вороны снова сверкнули. Этот жутковатый блеск напоминал блеск глаз вороны – конечно, не этих ворон, которые сейчас покорно сидели на земле, подчиняясь магии Кэресел, блестевшей на ее ресницах. – Думаю, они мне очень понравятся… А откуда вы сейчас пришли? – неожиданно спросила Кэресел. Этот вопрос заставил Хэтти едва заметно улыбнуться.

– Из Лабиринта, – ответила Хэтти.

– Хм. – Ведьма наклонила голову в другую сторону, но продолжала смотреть в глаза Хэтти не моргая. Люди очень редко смотрели ей прямо в глаза. – А я думала, что в Лабиринт ходят только Святые и очень, очень плохие Бармаглоты.

Хэтти пожала плечами.

– Некоторые королевы тоже там бывают.

– Зачем?

Хэтти захотелось обернуться и взглянуть в темный коридор, из которого она только что появилась. Но она удержалась, вместо этого продолжая смотреть на Кэресел Рэббит и пытаясь определить, заметит ли ведьма-ворона, что она предлагает ей нечто значительное, некий дар. Она решила пока не упоминать о молитвах. Возможно, стоит сказать, если девушка спросит снова.

– В Лабиринте царит Тишина.

Кэресел заметно вздрогнула.

– Ну что ж. Еще одна причина не соваться туда.

Но несмотря на равнодушный тон, которым была произнесена эта фраза, Хэтти показалось, что Кэресел уцепилась за эти слова и припрятала их в тайниках своей памяти. Хэтти размышляла о том, что ведьма явно хотела увидеть ее. Нравилось ли это Хэтти? Имело ли это значение? Кэресел увидит то, что она сама считает важным. В конце концов, именно так большинство людей воспринимают окружающий мир: они выбирают определенные аспекты, которые имеют для них значение, ненужное отбрасывают. Следовательно, Хэтти видела мир и себя совершенно иначе, чем другие. Хэтти и Кэресел, и все остальные – они видели разных Хэтти. Все видели разных Кэресел. Они даже видели разных Святых – существа, которых нужно бояться, существа, которых нужно убивать, над которыми можно насмехаться, которых – во имя богов – нужно оставить, к чертовой матери, в покое; не трогать их, не смотреть на них. Милостивые боги… Некоторые смотрели на Святых и видели тварей, которые не существовали в реальности, не могли существовать, потому что как можно спать по ночам, зная, что где-то неподалеку на самом деле бродят подобные монстры?

А некоторые видели вещи, из которых можно создавать произведения искусства…

Кэресел небрежно взмахнула рукой. Птицы зашевелились, и Кэресел поднялась со ступеньки, одергивая штаны грязными руками. Ее руки были запятнаны кровью Святых; Хэтти чувствовала ее запах.

Ведьма-ворона не уходила. Она водила по земле носком сапога.

Она напоминала Хэтти… возможно, маленькую Хэтти. Время покажет, решила она.

– Я могу проводить вас обратно, – заговорила Кэресел. – Обратно в… Вы живете во дворце? Как в книжках со сказками?

Хэтти снова улыбнулась. Эта улыбка была мягче.

– Вам нравятся сказки?

– Нет. Нет! – быстро воскликнула Кэресел.

Девушка пошла за Хэтти к выходу из Лабиринта. Хэтти слышала, как шуршит у нее под ногами чертополох.

– Мерзкая вещь, правда.

Глава сорок восьмая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 978 Святых

Икка устала. Наверное.

Святые утомляли ее. Пытаясь думать о чем-либо, она постоянно оказывалась в чужой голове, в теле монстра. Хотя, вообще-то, она уже не была так сильно размазана – ее убивали, одну за другой. Она думала: может, после того как они все умрут, она снова станет более цельной… целой… нет, она, разумеется, все это время была единым целым. Значит, она станет менее размазанной?

Хэтти Новембер оставила ее одну, связанную, в своей спальне; этот поступок показался Икке довольно странным и в некотором смысле неосторожным. С другой стороны, зачем сажать ее в камеру? Обе – она и Хэтти – знали, что Икка никуда не денется. Знали, что Икка явилась сюда, во дворец, с определенной целью, что ей нужно получить ответ на некий вопрос… сейчас все это казалось таким далеким, неважным. Она ужасно хотела спать.

И когда она задремала, ей снилось, что у нее в голове нет ни единой мысли и что она грызет кости.

Икка проснулась внезапно; ей показалось, что она задыхается. Последние розовые лепестки переварились в желудке Кэресел. Икка почувствовала, как внезапно разорвалась связь между ними, ощутила отсутствие Кэресел, ощутила, как ясность сознания наконец вернулась и размытая граница снова стала четкой. Она почувствовала, что ее руки связаны за спиной, почувствовала, что кровь застаивается в пальцах. Теперь, когда Кэресел ускользнула, Икка острее ощущала присутствие Тьмы. В последние несколько часов из-за тумана в голове она испытывала отвращение к Святым, к своему плану, испытывала усталость и желание все бросить.

К счастью для нас – иначе наша история на этом завершилась бы, дорогой читатель, – Икка пришла в себя, стала лучше соображать и поняла, как нелепо себя вела.

Разумеется, ей нужны новые Святые.

Разумеется, она еще далеко не закончила.

Она откинула голову на деревянную спинку кресла, к которому была привязана, заставила себя сглотнуть слюну и бесполезную магию, чтобы смочить пересохшее горло, и сосредоточилась на Хане и Туле. Уставившись в потолок, скрытый в тени – портьеры по-прежнему были задернуты, – она подумала: «Иди ко мне».

И в спальню вошла Кэресел Рэббит.

У нее был в высшей степени самоуверенный вид – весьма нелепо, если учесть состояние ее одежды и раны на руках и ногах. Ведьма-ворона подбоченилась и оглядела комнату.

– О боги, как же здесь уныло! Но не только из-за твоего присутствия, Алиса.

Кэресел отдернула шторы, и Икка заморгала. Оказалось, уже наступил вечер. Икка совершенно утратила представление о времени и безуспешно попыталась сообразить, куда, черт побери, девался этот день. Когда ее глаза привыкли к свету, она увидела, что Каро опустилась на колени перед книжной полкой, стоявшей у окна, и снимает с полки какие-то книги.

– Ты ела? – спросила ведьма-ворона, оборачиваясь.

Одной рукой она придерживала стопку книг, лежавшую на колене, а второй приглаживала волосы над ухом. Это движение Икка часто видела в прежней жизни; она пристально наблюдала за рукой Каро, любовалась ее небрежной грацией.

– Не помню.

– Ну а сейчас хочешь есть?

Икка внезапно вспомнила свой сон. Треск кости, вкус костного мозга… Кстати, она не была уверена в том, что это был только сон. Она пыталась оттеснить их голод на задний план, так? Когда же она успела утратить контроль над происходящим? Она… они должны были сожрать только королеву.

– Не хочу, – буркнула Икка, чувствуя подступающую тошноту.

«Не плачь», – выругала она себя.

Это было унизительно – то, что она вообще вынуждена запрещать себе плакать; то, как быстро она расклеилась.

«Вспомни, что ты сумела покинуть Лабиринт только благодаря Святым и розовым лепесткам».

Икка вдруг заметила, что Каро разглядывает ее. Она немного приподняла подбородок, про себя возблагодарила богов за то, что он не дрожит, что она в силах встретить взгляд черных глаз Каро твердо и – разумеется, читатель – не чувствуя ничего, кроме горечи, такой сильной, что она была буквально осязаемой. Каро всегда оказывала на нее такое действие. Отрезвляющее. Икка в состоянии была сейчас испытывать за это благодарность; и нет, это не означало, что у нее в душе ожили какие-то там нежные чувства.

– Чего? – наконец рявкнула Икка.

– Ты же у нас умеешь читать, так?

– Что? Да. – Икка взглянула на книги, которые Каро прижимала к груди. – Точно так же, как ты.

Каро раздраженно скривила губы, продемонстрировав клык.

– Не могу[44]. – Она махнула рукой. – Самодовольная сучка.

– Чего ты не можешь?

– Читать.

Икка заморгала.

– Я видела, как ты читала.

Более того, Кэресел читала Икке вслух, в спальне сиротского приюта; голова Икки лежала у нее на коленях, а Каро читала до тех пор, пока не начинала хрипеть и смешно шепелявить. Но Икка любила ее голос, любила запах бумаги и типографской краски, фантастические истории о сотворении мира, которые разворачивались у нее в голове; занавески трепетали на ветру, стены комнаты наступали со всех сторон, из углов пахло пылью, ветви глицинии шелестели за окном. Она улыбалась, уткнувшись лицом в бедро Каро, когда та читала описания насилия, – но вовсе не потому, что ей нравились сцены насилия. Рассказчик понимает, что у читателя вполне может возникнуть такое предположение насчет нашей жестокой и колючей, как куст шиповника, девушки. Икка улыбалась потому, что, слушая описания кровопролития и зверств, испытывала совершенно те же эмоции, что и раньше, когда в книге говорилось о другом.

Икке было хорошо, просто хорошо, и неважно было, что ей читали. Рассказы о зле, о добре – это были всего лишь выдумки; все это время в мыслях Икки разворачивалось другое повествование, а рука Кэресел лежала у нее на груди.

Каро пожала плечами и безразлично произнесла:

– Наверное, подцепила проклятие от какого-то Святого, еще когда мы жили в Стране Чудес. Я иногда думала, что тебя оно тоже задело. Не знаю, когда это случилось – возможно, еще когда мы были вместе. – Она коротко, грубо усмехнулась. – Мне приходило в голову, что ты таскаешь с собой эту книгу просто для вида, чтобы тебя считали ученой.

Икка почувствовала странную тоску, горло сжали спазмы. Но она тут же прогнала эту тоску как побочный эффект учености.

Каро протянула Икке книгу, нарушила затянувшееся молчание.

– Ну, давай. Читай вслух.

Икка мельком взглянула на обложку. Ни названия, ни имени автора не было.

– Не буду.

Каро взяла следующую книгу, сунула Икке под нос.

– Как насчет этой?

– Дело не в книге, идиотка.

Каро, сверкнув глазами, шагнула к ней. Грациозно уселась на подлокотник кресла, к которому была привязана Икка. Икка знала, что может сейчас повернуть голову, и скула Каро окажется прямо у нее перед глазами; именно поэтому она не стала поворачивать голову, просто смотрела вперед, чувствуя на виске дыхание Каро. Каро бросила черный томик ей на колени.

– Ах, Алиса, – произнесла Кэресел, убирая волосы, упавшие Икке на лоб. – Кто тебе сказал, что это книги?

И Каро открыла книжку. Икка не смогла удержаться: она опустила глаза, и сердце чаще забилось у нее в груди, когда она прочла первые несколько слов. Ее взгляд забегал по странице; она читала строчку за строчкой, пока не проглотила весь текст.

Она машинально хотела протянуть руку, чтобы перевернуть страницу, но наручники впились ей в запястья.

«Чтоб тебя. – Икке хотелось орать, шипеть, плеваться. Она все-таки немного повернула голову, совсем немного, только для того, чтобы увидеть краешек улыбки Кэресел. – Неплохо сыграно».

– Дневники, – прошептала Икка очень, очень осторожно. – Чьи?

Улыбка стала шире.

– Онни, конечно.

Икка несколько растерялась, услышав это.

– Зачем ты это делаешь?

– А тебе какая разница? Тебе же нужны ответы.

– Хм. Значит, это и есть твой ответ, так?

Ей показалось, что улыбка Каро смягчилась, она была уже не такой хищной. Однако присутствие Каро рядом все равно напрягало; она склонилась над плечом Икки, почти прижалась к ней. Протянула руку и провела кончиками пальцев по строчке.

– Итак. Ты читаешь вслух. Я переворачиваю страницы.

Икка теперь открыто рассматривала ее, немного откинув голову назад, чтобы не касаться ее лица; Кэресел, которой, конечно же, нравилось быть предметом такого пристального внимания, сидела неподвижно и не торопила Икку. Икка поняла: что-то произошло, Каро узнала что-то новое о своей драгоценной королеве.

– В чем дело? – Она думала, что у нее получится шипение, но услышала шепот. – У тебя такой вид…

Каро встретила ее взгляд.

Потом ее рука потянулась к затылку Икки, вцепилась в волосы и дернула назад так неожиданно, что Икка едва не подавилась; Каро наклонилась к ней, и ее дыхание коснулось шеи Икки.

– О, я не собираюсь тебя упрашивать, Алиса, – нежно произнесла Кэресел. Ее пальцы оторвались от книги и гладили подбородок Икки, медленно, очень медленно, как будто она восхищалась формой лица и шеи пленницы, а не размышляла о том, как ее нож разрежет кожу и плоть. – Поняла? Начинай читать, иначе увидишь, как твоя кровь хлещет на пол. Онни не будет сердиться из-за испорченного ковра, ей все равно.

Икке оставалось только закатить глаза после этой фразы. В любом случае она и не ждала ответа.

– Было бы намного страшнее, если бы ты не веселилась так откровенно.

– А я думала, что так, наоборот, страшнее.

Икка мысленно согласилась с Каро. Однако, когда она попыталась найти в своей душе страх, ничего не получилось.

Нет, дорогой читатель, мы не будем утверждать, что страха не было вообще, но ужас, который Икка испытывала, глядя на Кэресел, на то, как Кэресел беспечно наслаждается насилием – о, теперь она наслаждалась жизнью во всех ее проявлениях, – не вызывал у нее желания попятиться, спрятаться. Это было странно, думать о том, что она боится Каро, и одновременно не хочет, чтобы Каро ушла. Или чтобы ушли мысли о ней. Возможно, дело было в интересе, который вызывала у нее странная личность ведьмы-вороны, совершенно не похожей на других людей. Ее любовь к своим вещам, имуществу, роскоши, к своему лицу, и одновременно ее кровожадность, любовь к охоте на монстров в Лесу. Возможно, дело было и в том, что Икка знала: она сама тоже может наводить страх. Она знала, что Кэресел иногда тоже ее боится.

Знала, что Кэресел не поведя бровью перережет ей горло хоть сейчас. Но слезет с подлокотника кресла только после того, как Икка истечет кровью. А до тех пор Каро будет рядом.

И поэтому, когда Кэресел перевернула страницу, Икка начала читать вслух.

Глава сорок девятая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 978 Святых

5 день Лета, 0088

Омма говорит, что в шестнадцать лет считала себя древней старухой, и иногда я понимаю, что она имеет в виду. Может быть, дело в том, что мне исполнилось шестнадцать всего неделю назад, но в последнее время я испытываю смешанные чувства. Мне шестнадцать, и я достигла вершины могущества. Мне шестнадцать, и это могущество по-прежнему жжет меня, когда я призываю его. Оно отвратительно мне, оно мне нравится, я ненавижу его за неудобства, которые оно доставляет, и люблю его за это еще больше, потому что, если бы оно совсем не причиняло мне боли, я была бы безразлична к нему. Мне кажется, человек становится равнодушен к тому, что не требует его внимания. А я не хочу быть равнодушна к магии. Я хочу уделять ей все свое внимание.

Я хочу увидеть, что станет с миром, когда я однажды взойду на трон; тогда меня перестанет волновать разница между тем, что я могу сделать, и тем, что я хочу сделать.

10 день Лета, 0088

Сегодня у Иль-Хёна возникла идея: он заявил, что я могу уйти с официального ужина в любой момент, когда захочу. Сделать так, чтобы все остальные видели меня сидящей в своем кресле справа от омма, со спокойным лицом и скромной улыбкой. «Ты действительно считаешь, что я сумею обмануть Делкорту?» – спросила я, и это было нечестно, потому что он мог ответить только одно: «Нет». Он не знает, что омма не возражала бы против подобного фокуса. Но мне это нравится. Нравится, что только нам с омма это известно. Придворные будут считать, что я сижу на месте, а она будет следить за мной краем глаза, и улыбнется, и позволит мне делать все, что я захочу. Иногда мне хочется, чтобы во всем мире не существовало никого, кроме нас двоих. Тогда я действительно могла бы делать все, что мне вздумается.

11 день Лета, 0088

Я собиралась испечь оладьи с малиной и испортила тесто. Кухарка хотела наорать на меня за то, что я путаюсь под ногами, но промолчала…

Икка остановилась. Кэресел улыбалась.

– Мы все могли бы дружить, – сказала Каро; она действительно искренне считала, что при других обстоятельствах это было бы возможно. – Ты, я, Хэтти и Текка.

– И что?

– И ничего. Гипотеза, которая не значит совершенно ничего, как и все гипотезы. Сама знаешь, это же ты у нас ученая девица.

– Лично я не хотела бы вернуться туда, – сказала Икка, кивая на раскрытую страницу, которую Каро придерживала пальцем. – Она еще так молода. Я бы, может, и подружилась с ней, но не когда ей было шестнадцать лет.

– Почему это?

Икка ничего не ответила. Каро убрала палец со страницы; она пришла в восторг, заметив, что темная ведьма в задумчивости прикусила щеку. Ничего, Кэресел не возражала. Она могла и подождать. Решила было поговорить с мебелью Хэтти, но ей не хотелось напугать своими вопросами чайный столик или канделябры: она была почти уверена в том, что Хэтти никогда не беседует с ними.

– Она еще так молода здесь, – медленно повторила Икка, тщательно, очень тщательно подбирая слова. – Сейчас она мыслит иначе.

Каро подумала, что Икка права, но все равно возразила:

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, что сильно изменилась с тех пор, как мне было шестнадцать лет. – После небольшой паузы она спросила: – А ты разве не изменилась?

– О боги, – рассмеялась Каро. – Да, слава им. Я стала намного красивее.

– На этот счет могут быть разные мнения.

– Значение имеет только мое мнение, а я считаю, что так и есть.

– Мы говорим о личности, а не о внешности. Хэтти Новембер изменилась. Я хочу узнать, когда это произошло и что именно изменилось.

– Но не почему?

И Кэресел почувствовала, как что-то у нее внутри застыло. Возможно, она даже подумала, что Икка ощутила нечто похожее, некое изменение в атмосфере. Атмосфера в комнате стала не то чтобы давящей, но заставила их понизить голос, словно требуя тишины. У Каро зашевелились волосы на затылке – совсем немного. Хэтти никогда не говорила о божествах, которых нашла за свою жизнь, но Кэресел знала, что Тишина была одним из них; и сейчас ей показалось, что Тишина их подслушивает.

– Мне кажется, я знаю почему, – прошептала Икка едва слышно и взглянула прямо в глаза Каро.

Каро взяла дневник, лежавший у Икки на коленях. Пошарила в куче книжек, разбросанных по ковру, и в конце концов нашла дату: 0090.

Год Ноль Ноль Девяностый, год, когда Делкорту Октобер Ккуль нашли мертвой у подножия винтовой лестницы, ведущей в кабинет. Словно развернутый чайный лист на дне чашки.

Глава пятидесятая

Год 0090, Осенний Сезон

В живых остается 1089 Святых

Возможно, ты помнишь, дорогой читатель, что произошло в тот год, но если нет, это совершенно нормально. Рассказчик просит прощения за то, что ему пришлось заставить тебя заглянуть в головы разным людям и несколько раз перенестись из настоящего в прошлое и обратно, но ты, разумеется, простишь его, раз уж ты дочитал это предложение до конца.

Итак. Год Ноль Ноль Девяностый, Осенний Сезон. Иккадора и Кэресел обнаружили, что добытые ими головы Святых похищены, обнаружили самое худшее в себе. Одновременно в столичном Округе Петра восемнадцатилетнюю Хэтти Новембер Ккуль нашли над телом Делкорты Октобер Ккуль, которая, как было установлено, погибла от падения с седьмого этажа башни. С того этажа, на котором располагался ее кабинет.

За несколько часов до этого Хэтти и Делкорта, сидя, разумеется, в кабинете королевы, а не у подножия башни, обсуждали Книгу Святых Петры – летопись, которую королевская семья хранила для будущих историков. Летопись, которая должна была донести до грядущих поколений сведения о величии и благочестии Исанхана. Как ты, возможно, помнишь, дорогой читатель, в этой Книге было четыре записи.

Маленькая Хэтти всегда знала, что в Книге осталось всего четыре абзаца; она считала это число прекрасным и загадочным. Это было так мало, что в ее мыслях это число превратилось в очень хрупкую вещь; оно было таким ничтожным. Иногда она боялась, что кто-нибудь подует на него, и все записи улетят, прежде чем она наконец-то, наконец-то, достигнет подходящего возраста, и мать позволит ей узнать, что же там написано. Узнать, как наступил конец света.

Рассказчику кажется, что он уже достаточно долго утаивал от тебя жестокую правду, дражайший, храбрейший читатель, правду о том, как именно Святые получили свое невероятное могущество.

Использование Книги Святых представлялось королю самым простым способом сделать их непобедимыми; имена всех прославленных Святых страны Исанхан были собраны в одном месте и записаны на страницах Книги. Король Мин Титус Ккуль, двоюродный дед Хэтти, владел особой, уникальной формой магии ощущений, которой были наделены все члены семьи Ккуль; он мог заставить свою магию и магию других выделяться в избытке. После того, как Святые одичали, а король скончался, в стране на несколько десятков лет воцарилась смута, власть переходила из рук в руки, но в конце концов на трон взошла мать Делкорты, бабка Хэтти, которая умерла от соляной лихорадки через несколько недель после коронации. Безумие короля объясняли его магией; считалось, что она подтачивала его физическое и душевное здоровье, и в конце концов он уже не смог справиться с ее побочными эффектами.

Также король был известен своей любовью к магии рун. Следовательно, он не мог не знать очевидных вещей: руне, которая должна воздействовать на человека, необходима парная руна на теле этого самого человека. Но он проигнорировал общепринятый метод. Скорее всего, он точно знал, что делал, знал, что поступает нехорошо, но просто стремился ускорить процесс. Итак, король намеревался наделить Святых Божественностью в невероятных количествах. Да, ему следовало оповестить всех Святых Исанхана о своем плане, дать им время на размышления, получить их согласие. Но времени не было. Ведьмы, насылавшие болезни, уже почти победили. Люди гибли. В конце концов, Божественность – это же хорошо, правда?

Пока Делкорта рассказывала эту историю, Хэтти сидела рядом с матерью на полу кабинета. Девушка подняла голову. Ей стало холодно.

– Хорошо? – переспросила маленькая Хэтти.

Она определенно что-то пропустила. Ей очень не хотелось перебивать Делкорту. Мать делилась с ней священным знанием, сидя у камина, в котором тлели оранжевые уголья. Хэтти ждала этого момента, в волнении ждала всю свою жизнь. Детали происшедшего, то, как именно Святые получили безграничную Божественность, не были известны людям Исанхана. Если бы кто-нибудь узнал, что для этого можно использовать имена, написанные на бумаге, если бы эта информация попала не в те руки, началась бы война, погибли бы миллионы людей.

– Хорошо, – прошептала Делкорта.

Королева провела своими прекрасными пальцами по Книге Святых, лежавшей на ковре. Корешок книги был испорчен, из нее были вырваны почти все страницы, остались только два листа; обложка была испещрена очень мелкими рунами, тонкими, как волоски. Хэтти не могла разобрать их. Для нее это были просто царапины на черной коже.

– Но они же понимали, что Божественность – это все сущее?

– Да, дорогая. Теперь мы знаем, что нельзя ожидать от сущего – от мира, чтобы он следовал людской морали. Мир – это не добро и не зло; с другой стороны, это одновременно и добро, и зло.

Маленькой Хэтти было всего восемнадцать лет; размышляя над этими словами, она снова почувствовала себя ребенком – и в то же время могущественной ведьмой. Она была и человеком, и Божественным; личностью и всем сущим.

Она обнаружила, что дрожит. Итак, Мин Титус Ккуль не спросил согласия Святых на такие опасные чары… это было отвратительно. Гадко. Конечно, результат мог быть только один: появление страшных, непобедимых монстров, прежде неизвестных человечеству.

– Продолжай, – прошептала Хэтти. – Я должна знать, чем это кончилось.

Конечно, она уже знала.

Король Мин Титус Ккуль с намерением спасти свой народ – хотя кто может знать его намерения наверняка, читатель? – забрал Книгу Святых, заперся в том самом кабинете, где сейчас сидели Делкорта и Хэтти, и начал колдовать, используя руны. Он работал всю ночь. Черная жидкость капала на страницы. На рассвете слуги нашли его. Одежда короля была залита магией и кровью из десен. Все зубы у него вывалились, и он аккуратно разложил их в ряд на письменном столе. С помощью рун он связал имена, записанные в Книге, со Святыми, которым принадлежали эти имена, и магия хлынула в их тела; капли Божественного, которыми они были наделены, превратились в бескрайние океаны.

В течение первых двух недель казалось, что король добился успеха: сообщали, что Святые сражались с необычайной свирепостью, освобождая Страну Чудес от чумных захватчиков. Ведьмы и колдуны праздновали победу на улицах Петры, восхваляя своего короля и его ум; Верховный Кардинал О сделал запись в Книге о достижениях короля задним числом, чтобы создалось впечатление, будто бы все это произошло с согласия Святых, – пусть будущие поколения считают, что все было сделано как надо, ведь в итоге враг был побежден.

Но Божественное продолжало накапливаться в телах Святых, объяснила Делкорта застывшей на ковре Хэтти. Потом магия захлестнула их разум, как вода затапливает плотину. Она видоизменила их тела; она утопила их души.

Все было бы иначе, если бы у Святых был выбор, если бы на их тела нанесли соответствующие руны, если бы они получили могущество нормальным путем, с соблюдением положенных обрядов. Вместо этого они утонули в магии и вскоре перестали существовать – остались только тела.

А Книга продолжала затапливать колдунов могуществом против их воли. Кардинал О и молодой трубочист по имени Седар Ким – тот самый, который нацарапал на ее страницах предсказание относительно грядущих несчастий – заболели, и магия, сочившаяся из их тел, становилась черной. Король, который был прикован к постели, сначала считал, что это следствие выработки избыточной магии и стресса, связанного с войной, но потом понял, в чем дело. Его имя тоже было написано на страницах злосчастной Книги. Собрав остатки сил, он буквально выполз из спальни, пробрался в дворцовую часовню, выкрал Книгу и поднялся в башню, в свой кабинет. Когда королева нашла его, он вырывал страницы одну за другой и бросал их в огонь.

Хэтти не нужно было спрашивать, почему он не сжег ее сразу. Она понимала: ему больно было смотреть на то, как плоды его трудов превращаются в пепел. В конце концов, это было нечто невероятное, настоящий подвиг, неслыханное достижение, а восхищение собственными способностями и одержимость своим искусством была в крови у всех Ккулей.

– Что произошло дальше, не совсем ясно, – задумчиво произнесла Делкорта, продолжая водить пальцем по странице Книги Святых. – Я слышала, что Мин Титус потерял сознание, не успев сжечь последние страницы, но единственной свидетельницей смерти короля была его супруга. А мы с тобой знаем, что она была первой из толпы выскочек, которые стремились захватить трон.

Мать намекала на то, что королева вырвала Книгу из рук короля, чтобы он не успел сжечь страницу, на которой было написано его имя. Возможно, так и произошло в действительности, но в конечном итоге это не имело значения. Они оба могли бы и не стараться. Король все равно вскоре скончался бы от ран. Королеву свергли через несколько лет его наследники. Святые так и остались хищниками.

Однако чары Мин Титуса подействовали.

Хэтти чувствовала, что это важнее всего. Набеги чумных ведьм прекратились, Святые уничтожали их в Стране Чудес. Население Исанхана вынуждено было бежать на пустоши – за исключением жителей Округа Петра. И что осталось после этого? Святые захватили Лес. Их притягивал гнев, притягивала скорбь, они пожирали людей, охваченных гневом и скорбью. Жертвы гибли и переставали причинять боль другим под влиянием гнева и горя. Следовательно, Святые продолжали в каком-то смысле защищать человечество – по-своему.

Хэтти подняла голову от страницы, от тонких пальцев матери, скользивших по ветхому старинному пергаменту, и взглянула в лицо Делкорте. На смуглых щеках королевы выступил болезненный румянец. Она была больна уже довольно давно, и бледная магия, блестевшая на ее верхней губе, была водянистой, словно разбавленной. Хэтти знала, что Делкорта предчувствует близкую смерть и именно поэтому решила рассказать наследнице историю короля, поведать о темном прошлом их рода. Она понимала, что мать предпочла бы пока оставить ее в неведении. Хэтти все-таки была еще ребенком. Она была еще ребенком, но ей предстояло совсем скоро остаться в полном одиночестве – с короной на голове, на холодном троне.

Делкорта протянула руку и вытерла слезы, катившиеся по щекам Хэтти. Хэтти закрыла глаза, почувствовала, как ее собственная магия капает на подбородок; капли беззвучно падали на юбки, на ковер. Слушая рассказ матери, она забыла обо всем, забыла вытереть губу. Она всегда чувствовала присутствие материнской магии более остро, чем ауру других людей. Она проникала в сознание окружающих, читала их мысли, оценивала их магические способности машинально, без всяких усилий, даже не задумываясь об этом. Это был некий фоновый шум, но ее мать всегда выделялась на этом фоне, она была мелодией, и Хэтти нравилось слушать эту мелодию, несмотря на то что ее любимым божеством была Тишина.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, – прошептала Хэтти хрипло, вцепившись в юбки Делкорты. Наклонила голову, ткнулась лбом в шею матери, и ее плечи задрожали. – Не уходи[45], омма, прошу тебя, я… я не смогу быть одна в этом мире.

– О, любимая моя, – пробормотала Делкорта, касаясь губами волос дочери. – Ты вовсе не одна.

Она имела в виду Иль-Хёна, и Двор Тиа, и подданных, которые боялись Ккулей и лебезили перед ними. Этого было недостаточно; по сравнению с Делкортой, которую Хэтти так любила, это было ничто.

И еще Хэтти боялась скорби.

Она боялась, что, когда Делкорты не станет, Святые выползут из Лабиринта и переберутся через его Стены; боялась, что, почуяв боль Хэтти, они соберутся в Петру со всей Страны Чудес. Конечно, это было нелепо – но так ли уж нелепо? Хэтти была самой могущественной ведьмой своего времени, всех времен. Может быть, ее горе будет сильнее скорби обычных людей, может быть, оно прожжет дыру в желудках монстров… Но это было неважно.

Ей не нужно было бояться Святых. Хэтти знала, что уничтожит этих проклятых тварей, всех до единой.

В таком случае…

Она боялась, что ее убьет горе.

– Я не могу победить Смерть, милое дитя, – мягко произнесла Делкорта, погладив Хэтти по голове. – Это закон природы. Мы живем. Мы уходим. В каком-то смысле я всегда буду с тобой. Я буду везде, вокруг тебя.

Хэтти проглотила слезы. Она чувствовала, как ее магия соприкасается с магией матери; она могла мысленно нащупать очертания костей Делкорты, они размягчались под ее дыханием. Она чувствовала, что может заставить тело матери распасться, она уже видела, как плавятся суставы, обвисают мышцы, вываливаются на пол внутренние органы. Она знала, что может собрать тело заново; но она могла совершить и нечто большее. Ей уже приходилось это делать.

Создавать из двух тел одно.

– Ты бы осталась, если бы можно было, омма? – спросила Хэтти тоненьким, детским голоском; в объятиях матери она снова была ребенком.

Делкорта поцеловала ее макушку. Хэтти знала, что мать закрыла глаза, чтобы сдержать слезы.

– Ты знаешь, моя дорогая, что ради тебя я готова на все.

Глава пятьдесят первая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 977 Святых

19 день Осени, 0090

Сегодня омма расскажет мне, как все произошло. Потому что она умирает. Это несправедливо. Я чувствую себя трехлетним ребенком, когда пишу эти слова, но это несправедливо. То, что я вынуждена заглянуть в кромешную тьму, а потом остаться наедине с этой тьмой. Что ее скоро не станет. Нет

НЕТ

НЕТ

Я смогу ее спасти. Просто мне кажется, что я не смогу спасти себя.

20 день Осени, 0090

Ее больше нет. Ее больше нет.

Я не знаю, что об этом думать. Я не знаю, кто я теперь.

Они действительно верят в то, что я ее столкнула. Разумеется, они не могли подумать иначе – мне кажется, так даже лучше, чем если бы они решили, что она сама бросилась вниз. Теперь Иль-Хён говорит, что мне надо посидеть под замком несколько дней, чтобы они успокоились.

Я бы сказала, что это ее прощальный дар мне: репутация кровожадной убийцы. Неплохое начало царствования. Может быть, это был не только прощальный дар, но и первый.

Но нет. Это тоже не совсем верно. Сначала, конечно, да… прежде всего Делкорта подарила мне меня.

Я, наверное, горюю по ней. Но это странно. Ведь она, в конце концов, оказалась права. Она все еще со мной, в каком-то смысле.

Она была права и насчет Книги. Держать ее в тайне, хранить знание об этой страшной магии в нашей семье – это нечто вроде искупления грехов. Наверное, я так должна думать. Я оставила ее там, на ковре в кабинете, где мы читали ее. Пусть она затеряется среди других книг и всякого хлама. Потому что, несмотря на покаяние и искупление, мне все еще хочется покарать его. Она не знала, почему король Мин Титус Ккуль не сжег книгу сразу. Возможно, потому, что надеялся извлечь из ее страниц спасительное заклинание; а может быть, ему тяжело было смотреть на то, как горит его творение. Но я сильно отличаюсь от нее. Я свободна. Никто не может диктовать мне, что делать. Он понимал, что Книга убивает его, но не хотел уничтожать свидетельство своего успеха. Я не намерена скармливать его отвратительную магию такому чистому божеству, как Пламя. Пусть Книга сгниет и рассыплется в прах где-нибудь в темном углу; я не буду показывать ее своему наследнику. Пусть Книга, а с ней и магия Мин Титуса Ккуля, превратятся в ничто.

Икка замолчала, и Каро приставила кинжал к ее горлу. Острие разрезало кожу, выступила кровь. Совсем немного.

– Назад, – прорычала она.

Икка состроила злобную гримасу.

– Боги. Что ты…

– Вернись назад, Алиса.

– Куда, Кролик? – прошипела Икка.

– К тому месту, которое ты пропустила. Ты никогда не умела врать.

Икка вообще-то так не считала, но ей не хотелось сейчас начинать спор; кроме того, она была совершенно уверена в том, что это ничем хорошим не кончится. Каро скажет, что она хорошо знает Икку, поэтому видит, когда та лжет, – а она действительно лгала. На что Икке, естественно, придется ответить, что Каро ничего о ней не знает. И это тоже будет ложью.

– Ладно, – Икка сглотнула, чувствуя прикосновение лезвия к горлу. – Убери нож, не то порежешься.

Кэресел положила левую руку на затылок Икки и наклонилась к ней. Ее губы раздвинулись в ухмылке.

– О, но тебе же этого хочется.

– Даже не передать, как хочется. Но я предпочла бы сама перерезать тебе горло.

– Скажи, а что еще ты хотела бы со мной сделать, Алиса? Уверена, ты постоянно думала обо мне в постели с Чеширом. Трудно не думать о бывших возлюбленных, даже когда твой нынешний любовник такой хорошенький. – Каро замурлыкала. Она была так близко, что Икка кожей чувствовала вибрацию. – Нелегко меня заменить, а?

– Это что, ревность? – рассмеялась Икка. – Даже твой нарциссизм не мешает тебе ревновать?

– Ревность? Ха-ха. С чего бы мне ревновать, дорогуша? Сейчас ты принадлежишь мне, целиком и полностью.

– Даже мой мизинец не принадлежит тебе.

– Я всегда могу отрезать то, что мне нужно.

– Тогда отрежь. Ты просто невыносима, сучка.

Их лица были совсем рядом, в нескольких дюймах друг от друга. Кровь стекала по ключице Икки; она почувствовала, как из уголка рта капнула бесполезная магия. Нож Каро по-прежнему был приставлен к горлу Икки, и Икка заметила в черных глазах ведьмы-вороны блеск собственной серебряной магии.

Выражение лица Каро слегка изменилось, как будто в мозгу у нее возникла некая новая мысль, и Икка поняла, что именно сейчас произойдет, еще прежде, чем Каро наклонилась. Кэресел всегда делала то, что хотела, – причем в тот же миг, когда у нее возникало желание это сделать.

Икка ожидала, что она проведет кончиком языка по каплям серебряной магии. Но она не ожидала поцелуя, легкого поцелуя… А потом, мгновение спустя, Каро убрала нож и отстранилась, чтобы стереть серебристую жидкость, оставшуюся у нее на губах.

– Какого дьявола, что это было? – пробормотала Икка, опешившая от неожиданности.

Каро с задумчивым видом поскребла ногтем губу.

– Я хотела узнать, почувствую ли при этом что-нибудь.

– Ну и как? – раздраженно буркнула Икка и немедленно пожалела об этом. Вопрос подразумевал, что ее интересует мнение Каро… Икка поняла, что в глубине души действительно хочет получить ответ, и разозлилась на себя.

– Ничего, вообще ничего.

– Лжешь, Кролик.

Она не знала, зачем сказала это. Каро, как всегда, легкомысленно улыбалась.

– Если хочешь, чтобы я сделала это снова, тебе нужно только попросить. Очень-очень убедительно.

– Не хочу. И не буду.

– Тогда читай, читай то, что пропустила.

– Ну хорошо.

…я не буду показывать ее своему наследнику. Пусть Книга, а с ней и магия Мин Титуса Ккуля, превратятся в ничто.

Я обнаружила, что тело сохранило привычку записывать свои мысли. Но мне это занятие не нравится. Думаю, с этим надо покончить и держать все в памяти. Пусть эта последняя дневниковая запись станет нашим прощанием. Я буду скучать по ней не меньше, чем по Делкорте.

사랑해. 사랑해[46].

– По ней, – рассеянно произнесла Каро.

Подняв голову, Икка увидела, что она смотрит в стену.

– Что это еще за «она»? – продолжала Каро.

Интересно. Икка снова взглянула на строчки, написанные от руки. У них был одинаковый почерк. Одинаковые руки… как это странно… и восхитительно…

Икка тряхнула головой, якобы для того, чтобы убрать волосы с глаз, откинулась назад и мысленно приказала своим Святым лезть на башню дворца.

Они превратили Петру в свою игровую площадку, заставили горожан трястись от страха и рассеяли миф о неприступной крепости. Те, кто останется в живых, не рискнут в дальнейшем вести себя так легкомысленно. Они займутся магией, они поймут, что боль – это вполне приемлемая плата за могущество. А теперь настал момент сокрушить последнее препятствие, последнюю иллюзию – Верховную Жрицу Исанхана.

– Разве это не очевидно?

Икка была в экстазе. Сидя здесь, привязанная к креслу, рядом с женщиной, которую она ненавидела больше всего на свете, Иккадора нашла новое божество. Истину. А может быть, это прекрасное, прекрасное Правосудие.

– Хэтти Новембер Ккуль.

Глава пятьдесят вторая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 976 Святых

Кэресел собрала дневники.

– Что? – Икка смеялась своим отвратительным колючим смехом. – Ты что делаешь?

– Мы закончили.

Темная ведьма не видела лица Каро, оно было скрыто за завесой желтых волос.

– С моей стороны было бы очень невоспитанно оставить вещи онни разбросанными по комнате.

– Эти вещи не принадлежат твоей онни.

Каро небрежно пожала одним плечом.

– Мы этого не знаем. Все это очень неопределенно. А ты пристрастна. – Последовало короткое молчание. Каро поднялась с пола, держа стопку черных книжек. – Я спрошу.

– Ты спросишь?

– Ну, вообще-то вряд ли. – Каро снова пожала плечами. – Скорее всего, нет.

На это Икка ответила очередной ядовитой насмешкой, после чего Каро свирепо пнула ее кресло, потом перешагнула через темную ведьму, дергавшуюся на полу. Поставила дневники на место, обернулась и увидела, что Икка лежит на боку, касаясь виском ковра. Она повернула голову так, чтобы можно было видеть Каро.

– Тебе все равно, – прошептала Икка, потом продолжала, запинаясь, глотая слова: – Все равно, кто она такая. Что она такое. Она убила, чтобы взойти на трон, и она… может, она вселилась в тело Червонной Принцессы, носит его, как костюм, а тебе плевать…

– Это очень милый костюм. Я понимаю желание завладеть им. – Каро сделала вид, что размышляет. – Но у меня такого желания нет. Я уйму денег потратила на свои татуировки. И мне нравится…

– Твое лицо, твое тело, я знаю, знаю, ты самая красивая, ты самая тщеславная, но все равно ты пресмыкаешься перед ней. Причем охотно.

Икка отвела взгляд от ее лица; Каро обнаружила, что ей это не нравится – не нравится, когда Икка обращается не к ней, а к потолку.

– Я почему-то решила, что ты хотела бы узнать ее лучше.

– Я и так хорошо ее знаю, – прорычала Каро и добавила про себя: «Я знаю Хэтти достаточно хорошо для того, чтобы понимать: я никогда не узнаю ее по-настоящему».

– Правда? И что, она бросила бы тебя одну в Стране Чудес?

– А Чешир, значит, тебя бы не бросил? – съязвила Каро просто ради того, чтобы поспорить, потому что ей сейчас хотелось спорить. Ей не хотелось, допустим, зажать уши и в ярости выбежать из комнаты.

– За каким дьяволом мне сдался этот слабак в Стране Чудес?

– Ну ладно, ладно. Это было некорректное сравнение. В любом случае – да. Хэтти оставила бы меня в Лесу. Однако я не думаю, что она сделала бы это намеренно, как мы с тобой в свое время, Заика. – Каро подмигнула. – Скорее всего, она просто отвлеклась бы и ушла на поиски сердца Страны Чудес.

– Не обязательно с таким восторгом говорить о том, как тебя бросят на съедение Святым.

– Это лучше, чем второй вариант.

– Какой еще второй вариант?

– Какой, какой. Разве ты не… ты это прекрасно понимаешь.

Когда Икка промолчала, глядя в сторону, Каро закатила глаза и фыркнула.

– А может, и не понимаешь.

Возможно, Икка считала, что расставание было самым разумным поступком в их жизни.

Молчание длилось несколько секунд. Потом Каро услышала:

– Я понимаю, о чем ты.

Несмотря на то, что эти слова прозвучали как признание, и незаживающая рана в сердце Кэресел стала кровоточить чуть меньше, Каро – а ты как думал, читатель? – не могла оставить последнее слово за Иккой.

– Во имя всех богов! Тогда зачем спрашивать?

Однако они отклонились от темы, подумала Каро.

– Ты зациклилась на том, что она убила Белую Королеву. Даже если убила, дальше что? Мы и Те… мы несколько лет собирались ее убить. Ты цепляешься к этому «убийству», сама не зная зачем. Тебе на самом деле плевать. Тебе просто хочется разрушить все вокруг, убить народу побольше, но ты не можешь признаться себе в том, что ты просто плохой человек, и это не имеет никакого отношения к Хэтти…

– О, Кэресел Рэббит, женщина высокой морали.

– О, Иккадора Алиса Сикл, злобная стерва.

– Не надо себя вести так, как будто тебе все равно, как будто это тебя совсем не волнует. Как будто она тебя не волнует, вся ее ложь. Ты делаешь вид, что ничего не изменилось. Тогда ты сможешь продолжать жить так, как тебе нравится. – Икка оскалила зубы. – Я думала, Страна Чудес выбила это из тебя.

– Выбила из меня что?

Голос темной ведьмы хлестнул ее, как удар кнута.

– Нужду в других людях.

Кэресел схватила с полки дневник и швырнула его в голову Икки.

Она сделала это не потому, что слова бывшей подруги оскорбили ее, – вовсе нет! Предположение было смехотворным. Ей просто захотелось швырнуть что-нибудь в голову Икки.

– Мне не нужны другие люди, Заика. Мне нравятся другие люди. Я знаю, что это тебе недоступно. Чешира ты держала при себе только для – для чего? Как любовника, да, да, это понятно. Но это второстепенное. Он был твоей аудиторией. Возможно, сценой.

Каро ожидала увидеть злобную гримасу, услышать брань. Каро не могла отрицать, что в этом-то и заключалась ее цель: заставить темную ведьму выйти из себя, повысить голос. Но Икка, продолжая разглядывать потолок, пробормотала намного тише, чем хотелось бы Каро:

– Возможно.

Каро, не удовлетворенная результатом, продолжала:

– Знаешь, здесь ты тоже могла бы встретить интересных людей.

– Здесь. В Петре. – Икка говорила ровным голосом.

– Да. Здесь полно Бармаглотов. Полно других ведьм, насчет которых ты могла бы делать необоснованные предположения.

Она постучала кончиком пальца по нижней губе, словно в раздумье. Боги, Икка была так ужасна, так неподвижна и так живописна с этими шелковистыми волосами, которые рассыпались по ковру вокруг ее головы, словно нефтяное пятно. Длинные волосы были единственным украшением, которое она себе позволяла, если не считать грибов, вытатуированных на запястье. Каро заметила «браслет» после того, как Икка сбила ее с ног тогда, в Юле. Колдовской круг, круг фей. Вытатуировать такое на коже – что за извращение!

– Но я могу понять, чем тебя привлекают эти жалкие, сырые провинциальные гостиницы. Убогое местечко для убогой личности. Ты бы сама так сказала.

– Мне нравятся эти гостиницы. И мне нравится быть одной. Больше всего на свете.

Дорогой читатель, примечание. Икка не осмелилась добавить, что она уже не придавала особого значения концепции дома: она не желала делиться такими подробностями с Каро. И не очень-то хотела признаваться в этом самой себе. И поэтому рассказчик должен вмешаться и пролить Свет на эту деталь.

Если бы наша Икка сказала бы что-то подобное нашей Кэресел, ее раздражение и недовольство были бы слишком очевидны. Раздражение оттого, что у Каро был дом в Петре, что она обожала его, в то время как сама Икка не могла вынести даже мысли о том, чтобы вставить ключ в замок после долгого дня, оставить обувь на обычном месте, повесить плащ на обычный крючок, потом, когда наступит Темнота, приготовить ужин. Положить книгу, которую она сейчас читает, на ночной столик, а те, которые она уже прочитала, – на полку в ногах кровати. Иметь дом означало иметь привычки, повседневные, уютные, даже милые, и по какой-то причине сама эта идея заставляла Икку чувствовать себя беззащитной и больной, как будто у нее сердце лопалось в груди. Заставляла ее чувствовать себя ребенком, и ей хотелось рыдать, и она не знала, почему так происходит.

Лучше было держаться гостиниц, выбирать каждый раз новую, постоянно перемещаться с места на место. Может быть, она приехала в столицу не только для того, чтобы оторвать Хэтти голову, но и ради разнообразия, пропади все пропадом; это было нечто вроде отпуска, и она снова подумала: «Скоро, уже скоро я буду далеко отсюда…»

В конце концов, в конце-то концов, дорогой читатель, Икка знала, что она убежит первой. Ей даже в голову не приходило, что она может остановиться. Нет, конечно, она должна бежать и бежать, становиться все более злобной, все более коварной. Она должна стать главной отрицательной героиней этой истории, потому что после того, что она сделала с Каро, она показала, что она не положительная героиня, а быть второстепенным персонажем – ну уж нет! Эта судьба точно похуже смерти…

Но вернемся в хорошенькую головку Кэресел. Она наблюдала за тем, как взгляд карих глаз Икки скользит вниз по стене; наблюдала за тем, как учащается ее дыхание.

– Кроме того, я догадалась, что ты здесь, в Петре, – пробормотала темная ведьма.

Каро испытала желание прикусить нижнюю губу Икки, которое ни с чем нельзя было спутать. Но это могло быть ошибочно истолковано, так что вместо поцелуя она ухмыльнулась:

– Но разве тебе не кажется, что мы здесь развлекаемся? Мы могли бы развлекаться уже несколько лет. Ты бы пыталась подсыпать мне яд в чай на каждом званом вечере. Я бы вырвала все страницы из всех книжек в Округе. Мы бы свели онни с ума!

– Она уже не в своем уме.

– Быть одной, быть одной… – продолжала Каро. Не хватало еще выслушивать критику от Заики Сикл. – Ты как-то сказала, что быть со мной – это все равно что быть в полном одиночестве… ты Чеширу это тоже говорила? Ты объяснила, что это значит? Это трудно выразить словами, правда? Я чувствую, что понимание, нет, не какая-то жалкая попытка посочувствовать, а настоящее понимание – оно невозможно. Это можешь понять только ты, или я, или Текка, о да, Текка поняла бы это, я знаю, знаю… Она чувствовала, что может быть нами, существовать с нами в одном теле, что ты могла бы быть мной, а я – тобой… Ты это хотела сказать, правда, Алиса?

Кэресел знала, что она сама никогда не стала бы расщеплять свое сознание и вселяться в тела Святых, осаждать Округ Петра и пытаться убить Хэтти. А Икка никогда не стала бы тратить все деньги, полученные за очередную голову Святых, на новое платье, как много раз делала сама Каро. Они были разными, всегда были разными, но когда они сидели на кровати в приюте, держась за руки, им казалось, что у них одна душа на двоих. Как странно: другой человек может быть другим человеком и в то же время быть тобой.

Может быть, у них до сих пор осталось нечто общее?

Ей казалось, что да. Между ними, как и раньше, пробегал электрический ток. «Тебе и сейчас кажется, что ты одна, Алиса? – хотела спросить Кэресел. – Тебе не кажется, что мы можем говорить часами, точно так же, как говорим сами с собой? И этот разговор никогда не надоедает, в отличие от разговоров с другими людьми…»

– Да. Я именно это хотела сказать, – ответила Икка. – И я ошиблась.

«Ты мне надоела».

Обе они швыряли эти слова друг другу в лицо раньше, в досаде, ради того, чтобы позлить. Ложь, Каро знала это. Смехотворная, ужасная ложь.

– Ах, Заика, – вздохнула Каро. Что-то сжалось у нее внутри, когда она стояла над темной ведьмой, неподвижно лежавшей на полу. – Не надо быть такой суровой к себе. Мы обе собирались покинуть Страну Чудес в одиночку.

И тогда Каро подумала…

«Нет, не надо думать об этом», – умоляла она себя, но мысль продолжала кружиться в мозгу.

Она подумала: может быть, она сама во всем виновата? Может быть, она что-то сломала в душе Икки, так что теперь Икка тоже вынуждена ломать все, что попадается ей на пути? Потому что Каро знала… Нет, она не хотела думать об этом… Знала, что Икка тоже разрушила что-то в ее душе, в ту ночь что-то там такое разбилось на мелкие осколки. И поэтому теперь Каро не могла слишком долго находиться дома, не могла заставить себя завести друзей ни при Дворе Тиа, ни при Дворе Отбросов, не могла смотреть на Хэтти слишком пристально. Она боялась увидеть то, что скрывалось за внешностью «куколки». Потому что на этом поверхностном уровне Кэресел могла восхищаться Хэтти, могла даже любить Хэтти. И не испытывала боли при мысли о том, что Хэтти – да, да, разумеется! – бросила бы ее в Стране Чудес.

– Да, – тихо произнесла Икка. – Собирались.

Каро аккуратно расставила дневники на полке и сделала равнодушное лицо – на всякий случай, а вдруг на нем отражались какие-то эмоции. Повернулась, осмотрела спальню, освещенную канделябрами, и Икку, которая портила этот уютный интерьер, словно комок грязи. Каро подошла к ней и отвязала ее от кресла; взгляд Икки скользнул по ее лицу, но Каро лишь усмехнулась.

– Погоди радоваться. Перед судом тебе нужно умыться.

Кэресел оттащила Икку в ванную комнату, где та воспользовалась туалетом и наполнила раковину горячей водой. Каро по-прежнему стояла на пороге, тем самым лишив пленницу возможности разбить зеркало и раздобыть острый осколок. Через несколько минут Икка наконец заговорила:

– Значит, суд все-таки будет?

– Конечно, – ответила Каро, ради приличия глядя в потолок, пока Икка раздевалась. – В основном ради этих нервозных аристократов из Двора Тиа, но Бармаглоты тоже придут. Ты же знаешь, как они обожают скандалы. Суд состоится в Церкви у Лабиринта, там, где с нас снимали дурацкую ауру смерти.

Как будто это было так просто. Каро вспомнила, как после этого долгие часы лежала на возвышении посреди церкви. Она могла, наконец, свободно горевать по Текке, но обнаружила, что не испытывает скорби. Она уже не была той молодой девушкой, которая покинула родной Округ, цепляясь за руку Икки. И тогда, в Церкви, Кэресел поняла, что она скорбит не по Текке, а по себе самой.

Было одно воспоминание. Она вспомнила разговор, который состоялся давным-давно… Икка – Каро – Текка, они всегда сидели друг за другом в классе, именно в таком порядке.

«Нет. Я так не думаю».

«Ты так не думаешь, Икка? Ты не будешь горевать по мне? Ха! Текка, а тебе есть что сказать по этому поводу? Что-то ты притихла, и это меня нервирует; Алиса ведет себя как сучка, а в таких случаях ты обязательно высказываешься».

Тяжелое молчание.

«Я не хочу больше говорить об этом».

Каро тряхнула головой и заговорила жизнерадостным тоном, чтобы затоптать воспоминание, превратить его в пыль:

– По крайней мере, пробок сегодня не будет, все сидят по домам!

Вода плескалась в раковине, капала на пол – кап, кап, кап. Икка спросила:

– А судья?

– А?

– Судья будет?

– Онни Хэтти.

– Присяжные?

Каро пожала плечами.

– Онни Хэтти.

– Мне кажется, это несправедливо.

– Может быть, но тебе-то что? Ты охотно признаешься во всех своих отвратительных преступлениях, стоит только дать тебе открыть рот, я права, Алиса?

– Я хотела сказать, – пояснила Икка, – несправедливо потому, что она не Червонная Королева.

– Она законная королева.

У Кэресел не было сомнений. Да, конечно, у нее имелись вопросы, но сомнений не было. В последние три года Каро знала только одну Хэтти Новембер Ккуль, и странностей у нее было гораздо больше, чем у прочих. Ну, допустим, Червонная Королева убила настоящую наследницу, Червонную Принцессу, присвоила ее тело, ее корону. Или не убила, а сделала что-то другое, какая разница. И что с того? Кэресел это не слишком волновало.

– Она Червонная Королева, и неважно, кто она такая на самом деле, дурочка. – Каро презрительно махнула рукой. – И еще одно. Даже если бы присяжные сочли тебя милой и безобидной и суд полностью оправдал бы тебя перед народом Исанхана, ты бы все равно сдохла от злости.

– Да.

– Да. Вот видишь.

– А палач?

– Что?

– Ты будешь моим палачом?

– О!

Каро этого не знала, но, услышав это предположение, пришла в восторг. Сейчас люди очень редко соглашались выполнять работу палача, все знали насчет ауры смерти – но Хэтти могла снять ауру за пару секунд, для этого нужно было только принести голову Святого.

– Ну… Скорее всего. В любом случае мне было приказано убить тебя в Лабиринте.

И она не смогла выполнить приказ. Каро стояла в дверях, по-прежнему глядя на потолочные балки, освещенные янтарным светом свечей; при этой мысли она ощутила легкое беспокойство. Может быть, Хэтти гневается на нее за то, что Икка влезла в ее, Каро, голову и с помощью этой нехитрой уловки проникла во дворец?

Может быть, на этот раз Хэтти действительно разгневается, если узнает о том, что именно Икка прочла вслух?

Прежде чем войти в спальню королевы, чтобы провести вечер в обществе злобной маленькой ведьмы, Каро заметила онни Хэтти в парадном дворе, где та вполголоса отдавала приказы стражникам. По-видимому, из тринадцати Святых Икки семь были ликвидированы солдатами королевы или созданными ею Святыми; без сомнения, сейчас почти все нападающие были уничтожены. А может быть, и нет. В город проникли новые Святые, они лезли через Стену Лабиринта, не обращая внимания на ожоги от защитных рун; Каро слышала, что некоторые из них погибли на месте от падения с огромной высоты, но некоторые были живы, вполне живы и здоровы. И очень голодны.

В последний раз, когда Кэресел видела Хэтти, королева велела начальнику стражи по возможности брать Святых живьем. В другом мире подобный приказ сочли бы проявлением милосердия к несчастным неразумным созданиям.

Но Кэресел понимала, что это не так. Потому что она хорошо знала Хэтти.

Или нет?

Дневники – это было предательство, да. Но даже если бы Каро и не нужно было знать, она все равно заставила бы Икку прочитать их; ей трудно было представить, что Хэтти желает скрыть от других какие-то сведения о себе. Да, королева говорила мало, она не озвучивала все замечательные мысли, которые наверняка возникали у нее в голове, но это не означало, что Хэтти чего-то стыдилась. Каро считала, что Хэтти незачем хранить тайны. Хэтти обязательно ответит ей, расскажет все, что она хочет узнать, но только если задать правильный вопрос. Каро просто не знала, какие вопросы задавать.

Когда эта мысль пришла ей в голову, она открыла рот, чтобы сказать, что Икке давно уже пора спать, а у Каро найдутся дела поважнее, чем нянчить ее. Тишину разрезал звон бьющегося стекла. Кэресел отступила в сторону, а Икка, мокрая насквозь, воткнула осколок зеркала в деревянный косяк, в том месте, где только что находилась спина Каро. При этом края осколка врезались в ладонь темной ведьмы, и кровь потекла по ее белой руке.

Каро невольно залюбовалась этим зрелищем – но только после того, как она стиснула пальцами шею Икки, после того, как нахалка потеряла сознание и опустилась на пол ванной. Залюбовалась алой линией, пересекавшей ладонь Икки, разжатыми пальцами на фоне блестящих острых кусочков зеркала и растекающейся темной лужи.

Кэресел перевязала рану Икки полотенцем и отволокла бесчувственную темную ведьму вниз, в темницу. Поместила ее в камеру напротив Чешира – пусть любуется.

– Веди себя тихо, придурок, – велела она.

– А вы куда же от нас уходите, мисс Рэббит? – проворковал Чешир, когда она направилась к лестнице. Его голос был спокойным, даже ласковым, как будто она не видела его всего несколько часов назад бьющимся в истерике, буквально с пеной у рта. По спине у Кэресел пробежал холодок, она напомнила себе о том, что ей не нравится общаться с психами (не считая красивых девушек), и взлетела вверх по ступеням.

Каро задержалась в холле, в начале коридора, который вел в чайную комнату. Обняв себя, она заглянула в павильон, осмотрела длинные пустые столы; потом ее взгляд устремился к открытым дверям, за которыми находился внутренний двор. Стволы деревьев напомнили ей длинные зубы в черной разверстой пасти. Этот нетронутый, безлюдный уголок леса, сердце Петры… здесь можно было сидеть часами и не увидеть ни одной живой души. Хотя Каро чувствовала, что Хэтти в алом платье, залитом магией, находится где-то совсем рядом. Эта картина заставила Кэресел почувствовать себя очень одинокой, по-настоящему одинокой.

Неужели это правда, неужели она навсегда останется чужой среди этих людей и последним человеком, которого она знала по-настоящему, была Икка?

Стоя в дверях чайной комнаты и глядя в темноту, туда, где Хэтти занималась чем-то таким жестоким, таинственным и Божественным, наша героиня испытала те же чувства, что в тот день, когда она впервые очутилась у края Леса. Страх и желание узнать, что таится внутри. Они переплетались, смешивались…

– Ой, ненавижу размышлять, – раздраженно воскликнула Каро, уставившись в стену. – Брось это, Кэресел.

Она некоторое время топталась на пороге, хрустя пальцами и злясь на себя саму.

– С другой стороны, если я спрошу Хэтти, то докажу, что Заика Сикл ничуть на меня не повлияла. Что я по-прежнему в состоянии задавать вопросы, которые хочу задать. Пусть даже в последнее время мне просто не хочется выяснять какие-то темные сокровенные тайны других людей. Я знаю, что все дело во мне, знаю. Так зачем делать то, что мне не хочется делать? Темные тайны – прилипчивая вещь; избавиться от них невозможно. Нет, ну на самом деле, спросить, узнать что-то такое тайное насчет онни, это будет… я почувствую… это будет так… да пропади все пропадом! Ты же на самом деле не хочешь ни о чем спрашивать у нее, а, Кэресел? Ты боишься того, что она тебе может рассказать! Но я уверена, что мы никогда не… о, чтоб тебя, Иккадора.

Склонный к философским размышлениям рассказчик спрашивает себя: следует ли всем нам жить в этом постоянном страхе? В один прекрасный день каждый из нас может обнаружить, что другие люди совершенно реальны, что они полностью отличаются от нас самих и, как следствие, полностью неуязвимы. После того, как эта реальность, эта фундаментальная разница будет доказана, человек поймет: другим нет дела до того, чего он от них хочет.

Разоблачение тайны Хэтти должно было послужить для Каро таким доказательством. Ведь тайны являются неопровержимым доказательством существования чужого, личного мира, не так ли? И тогда Хэтти станет настоящей и, следовательно, чужой; она больше не будет некоей восхитительной ожившей фантазией Каро. И Каро знала, что произойдет тогда с ней самой; она уже видела это, она помнила, что случилось, когда она близко узнала другую девушку, другую могущественную ведьму. Каро узнает Хэтти, и поэтому Хэтти станет реальной, и Каро с абсолютной ясностью и абсолютным ужасом понимала, что это будет конец. Потому что – естественно, ты уже догадался, в чем дело, дражайший читатель, – Кэресел после стольких лет одиночества испытает желание быть любимой.

А она не была уверена в том, что Хэтти способна любить.

– Но я-то способна, – произнесла Каро, обращаясь к пустому коридору.

Она почувствовала себя так, словно ей снова было шестнадцать лет; она сплетала и расплетала пальцы, хрустела суставами, переминалась с ноги на ногу.

– Я очень люблю тебя, Кэресел. Поэтому я хочу, чтобы ты сейчас проявила силу воли. Мы не позволим Икке победить вот так, не позволим. Я отказываюсь. – И Каро, чувствуя, как дергается глаз, желудок сводят спазмы, а сердце упало куда-то прямиком в сапоги, кивнула стене.

И зашагала к выходу во двор.

Когда она проходила через неосвещенную чайную комнату, у нее возникло чувство, что она – фея, которую посадили в стеклянную шкатулку для драгоценностей и поставили на высокую и темную полку, чтобы кошка не смогла до нее добраться. Каро вышла из павильона на улицу и подумала, что ей необыкновенно повезло. Уже во второй раз за последние две недели она обнаружила Хэтти за редкостным занятием: королева стояла на коленях на траве, без обуви, создавая монстра.

Каро ждала. Хэтти выпрямилась и испустила едва слышный вздох. Связь с новым Святым была разорвана. Потом королева оглянулась и посмотрела в сторону Каро, но определенно не на Каро; нижняя часть ее лица была залита магией, руки были по локоть в крови Святого, черные капли стекали с пальцев на землю.

– Кэресел, – как всегда, очень тихо приветствовала ее Хэтти.

Кэресел, несмотря на слабую тошноту, хотелось визжать от восторга при виде этой сцены, такой идеальной, безмятежной и кровавой. Хэтти стояла на коленях в траве с отстраненным выражением лица, вся в крови и магии, а Святой под ее равнодушным взглядом заворочался, зашевелил конечностями и начал подниматься с земли.

– Мне очень не хочется отвлекать вас, онни, – произнесла Каро.

Взгляд королевы на мгновение остановился на созданном ею Святом, и тот содрогнулся – очевидно, она дергала за нити в новых швах, чтобы удерживать его на расстоянии. Потом она сделала знак Каро подойти и сесть рядом; ведьма-ворона поспешила приблизиться и уселась на влажную от крови траву.

– Я вижу, все лепестки Иккадоры уже переварились, – заметила Хэтти.

Потом, по-видимому, сделала что-то с ощущением равновесия у Святого. Тот издал странное карканье и, подобно зданию со сгнившими опорами, повалился назад, в воду, утопив при этом несколько плавающих фонариков.

– Больше не спутаны, нет чужих богов…

Каро не совсем поняла, что это означает, но все равно произнесла гордо, четко и ясно:

– У меня ускоренный обмен веществ. Вижу, вы тоже не сидели сложа руки.

– Да, странные настали времена… А как ты провела этот вечер?

– Искупала Иккадору, потом уложила спать.

Кэресел сжимала и разжимала кулаки. Вопросы крутились в голове. Знакомый голос раздраженно произнес: «Хэтти – загадка, и мне нравится, что она для меня загадка. Мне не нужна правда. Не нужна. Я говорю тебе, Кэресел, мне это не нужно».

Когда-то Каро точно так же боялась ближе познакомиться со Страной Чудес.

Она получила свои головы Святых, получила своих богов, свое разбитое сердце, свои нити, чтобы сшить себе новое «я». Она покинула Лес, когда ей это позволили, и возвращалась, снова и снова. Каждый раз, бродя под его ветвями, по его траве, она невольно задавала ему вопросы; и она получала ответы, но, несмотря на леденящий ужас, шла дальше.

Кстати, ведь она уже поняла, что смертельно боится Хэтти.

– Онни, я вот тут подумала… – Каро сглотнула. – Как именно вы стали королевой?

Хэтти слегка потерла нос, облизала губы, так что они из алых стали розовыми. Каро нашла, что это очень мило.

– Моя мать скончалась, – произнесла Хэтти. – Я унаследовала трон.

– Ваша мать? Белая Королева?

Снова холодок пополз у нее по позвоночнику, когда она заметила, что Хэтти застыла. Хэтти поняла, что хочет выпытать у нее Каро. Выпытать! Каро вела себя так неуважительно. Но она не в силах была остановиться; ей было холодно, но ей нравился этот холод. Она хотела узнать правду. Задержав дыхание, она ждала, когда Хэтти заговорит.

– Да, Кэресел. Белая Королева была моей матерью.

– Да. То есть… Ну… Вообще-то, наверное… на самом деле… я хотела узнать, как именно?..

– Кэресел.

– Как она умерла?

После этого Хэтти повернулась и взглянула ей в лицо. Святой неуклюже копошился в пруду, брызгая водой на траву. Каро подумала, что новый монстр какой-то очень уж флегматичный.

– Я отвечу тебе, – произнесла Хэтти спустя несколько секунд. – Но тебе придется сказать мне, почему ты хочешь это узнать и почему именно сейчас.

Ее интересовали не сами дневники, они были лишь средством; Каро не колебалась, прежде чем ответить, но она не упомянула о том, чем занималась вместе с Иккой весь вечер. Ведь Хэтти нужно самое главное, сама истина, а не описание действий, на которые сподвигла Каро эта истина, верно?

– Потому что я обожаю вашу магию, и ваше лицо, и ваше спокойствие, и то, как вы справляетесь со всем этим. Потому что вы великолепны, онни Хэтти, и я люблю вас и хочу узнать, как вы стали такой. И это правда, я клянусь. Я предпочитаю узнавать людей, которых я люблю, это интереснее, чем рассказывать о себе людям, которых я люблю… ну, если мне предложат выбрать между первым и вторым. Мне кажется, что таким образом я могу стать кем-то более значительным.

Может быть, Каро не намеревалась высказывать все это вслух. Сидеть здесь, на траве, пропитанной кровью и магией, и говорить о том, что она – еретичка, что она предпочитает искать Божественное в людях, а не в силах природы. С другой стороны, Хэтти была силой природы. Каро хотела прочесть эти дневники уже несколько лет не для того, чтобы поймать Хэтти на лжи, но для того, чтобы заглянуть в прошлое, которое во многом напоминало прошлое самой Каро. Она просто хотела знать. Разве это такое уж глупое, детское желание?

Выпалив свою речь, Каро почувствовала себя нехорошо. Это был очень длинный день, а Кэресел так устала. Она провела несколько часов, снова и снова вспоминая о том, что когда-то она знала Икку, снова и снова вздрагивая при мысли о том, что она, наверное, и сейчас знает Икку. И что это не имеет ровным счетом никакого значения. Того, что произошло между ними, нельзя было ни забыть, ни сжечь – ни их любовь друг к другу в юности, ни боль, которую они причинили друг другу в Стране Чудес. Они не могли вернуться назад; они не могли двигаться вперед. Каждая из них постоянно спотыкалась о воспоминания, живущие в душе другой.

Каро заметила, что губы Хэтти, запятнанные магией, раздвинулись в улыбке – легкой, ласковой.

– Это два разных вопроса, Кэресел.

– Что? – Ей показалось, что она сейчас расплачется, услышав этот мягкий голос.

– Как я стала королевой и как я стала такой – это два совершенно разных вопроса.

Каро поняла, что Хэтти предлагает ей продолжать расспросы. И заметила, что Хэтти выглядит немного грустной. Зачем она, Кэресел, завела этот разговор? Конечно, из-за Иккадоры; вот вам и тлетворное влияние Икки-Заики. Каро могла бы и подождать, задать свой вопрос после того, как Святые перестанут заживо поедать ведьм и колдунов Петры в собственных домах. Она несколько лет прожила рядом с Хэтти, что ей стоило подождать еще пару дней? «Я мысленно прошла такой долгий путь сегодня и я устала…»

– А, это неважно, – шмыгнула носом Каро. – Я не могу четко объяснить, почему мне нужно узнать насчет вашей матери прямо сейчас.

– Желание узнать прямо сейчас – это хороший ответ, Кэресел. Этого достаточно. Если это правда.

– Правда. Но я беру свои слова обратно. Вы можете ничего мне не рассказывать.

– Ты уверена?

Каро помолчала. Хэтти положила ладонь поверх ее руки, прикрыла нежными пальцами татуировки.

– Ты сказала мне чистую правду, Кэресел. Я очень благодарна тебе за это. Поэтому я отвечу на твой вопрос.

Каро вздрогнула, подняла голову и испугалась еще сильнее, встретив неподвижный взгляд серо-коричневых глаз Хэтти – неподвижный не потому, что Хэтти в это время думала о чем-то другом. Каро показалось, что ее онни, наоборот, вернулась из своих мысленных странствий, заставила себя вспомнить о том, что она существует в физическом теле. Просто для того, чтобы сказать Кэресел:

– Я убила свою мать.

У Каро отвисла челюсть. В ушах у нее прозвучали слова, сказанные тысячу лет назад, в другой жизни.

«Некоторые считают, что я убила свою мать».

«И как, это правда?»

«Можно и так сказать».

Хэтти все так же спокойно, не шевелясь, отвела взгляд и посмотрела Каро за спину.

А потом из Рощи с воплями выбежали Святые.

Глава пятьдесят третья

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 974 Святых

Хэтти наклонила голову набок.

Багровые нити магии возникли из ее кутикул, поплыли по воздуху, замерцали и исчезли. Ее новый Святой поднял над водой свою огромную голову. Она несколько часов сшивала трех Святых, чтобы создать одного, и это поистине было одно из ее самых лучших, самых жутких творений. Она чувствовала его безразличие, когда он поворачивался в ту сторону, откуда слышался плеск воды, туда, где приземлились двое Святых, перебравшихся через стену. Хэтти узнала обоих. Одного она создала сама, а второй… что ж. Иккадора оказалась внимательной и заметила, что он был произведением другой ведьмы. Другой Хэтти. Первой Хэтти.

Она взяла безразличие своего нового Святого и сплела его с голодом. Отшвырнула от себя это скользкое, как водяной уж, безразличие, и оно полетело между стволами деревьев.

– Онни, – прохрипела Кэресел, когда Хэтти поднялась на ноги.

Хэтти взглянула на нее сверху вниз; пальцы Кэресел вцепились в ее окровавленный рукав, глаза стали совсем круглыми, черные кружочки были обведены белками.

– Вы убили…

Хэтти отняла у нее свой рукав. Это движение не было ни резким, ни гневным, но Кэресел проглотила конец фразы и встала с земли. Хэтти хотела рассказать Кэресел о Делкорте, но не хотела распространяться об этом – ей нужно было увидеть реакцию молодой женщины. Увидеть, потребует ли она объяснений. Испытает ли она отвращение.

Но вместо этого ведьма-ворона низко склонилась перед Хэтти, склонилась почти до самой земли, и когда она выпрямилась, Хэтти увидела, что ее пальцы сжимают булавку с головкой в виде белой розы – символ Двора Хэтти.

Это был простой жест; но для Хэтти он значил очень многое.

А потом девушка-Бармаглот развернулась на каблуках и отправилась убивать монстров для своей королевы.

Хэтти откинула голову назад, убрала с лица присохшую прядь волос, пропитанную магией, и увидела, что один из Святых – тот, которого создала она, – лезет на стену башни, в которой находился ее кабинет. Второй дрался в воде с ее новым Святым; она знала, что этот второй проиграет. Это было творение первой дочери Делкорты, а Хэтти была гораздо могущественнее Червонной Принцессы.

Червонная Принцесса не дала себе шанса стать могущественной прежде, чем умереть.

Прежде чем создать ту Хэтти, которая существовала сейчас.

Хэтти стояла, выпрямившись во весь рост, и наблюдала за схваткой. Потом потянула за нити; отделила от себя Святого, когда его тупая, бессмысленная ярость начала просачиваться в ее сознание и смешиваться с ее спокойствием. Ей это нравилось – находить новые заклинания, новые способы заставить мир сдаться перед ее настойчивостью. Кто-то назвал бы ее высокомерной, но она считала, что это не совсем подходящее слово; она испытывала благоговение перед этим миром и своей магией.

* * *

Глаза Икки вращались в разные стороны и время от времени даже закатывались, но видела она вполне неплохо. У нее осталось всего двое Святых, и они были ее лучшими, самыми сильным и свирепыми телами…

Нет… уже один.

Когда Святой сцепился с новым монстром в огромном мелководном озере, окружавшем дворец, перед глазами у Икки внезапно потемнело, потом все пропало, ей показалось, что она задыхается, и в следующий миг она вернулась в свое замерзшее, трясущееся тело. Она валялась на каменном полу тюремной камеры. Кай глазел на нее сквозь решетку. Икка, не обращая на него внимания, снова покинула свое тело. Ее… то есть Тула убили, убило новое чудовище Червонной Королевы. Но в распоряжении Икки имелся еще один Святой.

В конце концов, может быть, так даже лучше. Теперь она более уверенно контролировала тело Святого, Ханы, поскольку другие не отвлекали ее. Она карабкалась по белой каменной стене, увитой глициниями; их аромат обжигал ее узкие ноздри-щелочки, как серная вонь.

Она выбила стекло в окне на верхнем этаже башни, протиснулась внутрь и оказалась на письменном столе. Какая-то часть ее тела задела край стекла, что-то, кажется, оторвалось, потекла кровь, и она подумала: как это замечательно! Она чувствовала, что с ее странным, длинным, многоруким телом что-то не так, но не ощущала боли. Она скатилась со стола, шлепнулась на ковер, прямо на груду книг, и начала громить кабинет. Во все стороны летели обрывки хрупкого старинного пергамента; она умудрилась какими-то конечностями задеть каминную решетку, и на пол посыпалась неубранная зола. Так, еще раз, что она тут ищет? Книгу, вот что. Книгу Святых.

Все стены кабинета были заставлены стеллажами с книгами, у подножия шкафов громоздились стопки томов. Икке не сразу удалось справиться с глазами, которые так и норовили разбежаться в разные стороны. Она прекратила ворочаться и внимательно огляделась. Книга должна была быть тонкой – кожаная обложка, сплющенная соседними томами, внутри осталось в лучшем случае две-три странички, если Хэтти написала правду в своем дневнике. Если король действительно пытался ее сжечь. Несмотря на неприязнь к Хэтти, Икка уважала ее решение обречь величайшее творение магии Мин Титуса на безвестность; Хэтти могла бы швырнуть книгу в огонь, но предоставила ей пылиться в дальнем углу.

Вот она – нечто вроде тонкой кожаной тетрадки почти в основании высокой стопки книг.

Икка протянула руку к книге и увидела огромную лапищу с десятью пальцами. Оправившись от неожиданности, она ухитрилась взяться двумя из них за уголок Книги Святых и вытащила ее. Стопка накренилась, и остальные книги посыпались на пол; Икка даже не обратила на это внимания.

Зрение у Святого было намного острее, чем у Икки, поэтому она смогла рассмотреть крошечные руны, которыми была исчерчена кожаная обложка. Икка развернулась, неуклюже протопала к письменному столу, нашла чернильную ручку, но взяться за нее рукой с десятью пальцами так, чтобы писать, было невозможно. Проклятье. Придется нести все это в камеру.

Она развернулась. На пороге кабинета, в арочном дверном проеме, стояла Кэресел Рэббит. Ведьма-ворона прислонилась к косяку, скрестила руки на груди и радостно улыбалась. Плащ был небрежно откинут за плечо, так, чтобы в разрезе черной юбки видны были ножи, укрепленные на стройном бедре.

– Ни хрена себе, неужели это ты, Алиса? – воскликнула Каро.

Продолжая ухмыляться, она уставилась на ручку, зажатую в десятипалой руке Икки, но как будто бы не заметила Книгу Святых, которую Икка успела загородить собой.

– Даже в таком виде ты сохранила тягу к знаниям! – Теперь она истерически хохотала. – Видела бы ты себя со стороны!

Забыв о том, что голосовые связки Святого уже много лет не издавали никаких звуков, кроме бессмысленных воплей, Икка попыталась заговорить. Но получился какой-то сиплый клекот, определенно не принадлежавший ей, а потом ее связь со Святым разорвалась. Мысль, которую она пыталась озвучить, вернулась вместе с ней в ее тело, лежавшее в тюремной камере, и она услышала свой голос:

– …баными богами, ты просто мерзкая, невыносимая тварь.

– Не очень-то любезно с твоей стороны, – ответил Кай.

– Ты, – прохрипела Икка. – Ты жалкое…

Она замолчала, глядя на приятеля снизу вверх. Он выглядел таким усталым; в нем еще можно было узнать прежнего живого, остроумного, несносного Чешира, но вокруг глаз появились морщинки, и было ясно, что он вынужден держаться за решетку, чтобы устоять на ногах. Несомненно, королева каким-то образом заставила его служить себе… Так ему и надо, за то, что он бросил ее во время Чаепития. При мысли об этом трусливом бегстве Икка вскипела, но почти сразу успокоилась, вспомнив о том, что от людей не стоит ждать многого. Полагаться можно только на себя. Она никогда не требовала ничего от Кая, и он, в свою очередь, не требовал ничего от нее. Это было одной из причин, по которым им нравилось общество друг друга, если не считать развлечений в постели. Они не ждали друг от друга проявления высоких моральных качеств и самоотверженности.

Поэтому Икка улыбнулась и, не испытывая ни малейших угрызений совести, произнесла:

– О боги. Да на тебя смотреть страшно.

Кай ядовито усмехнулся.

– Ты и сама выглядишь не лучше, милочка.

– Сде…

Икка поморщилась, и в мозгу у нее возникла картина: Каро несется вниз по лестнице из кабинета-башни. Сейчас все зависело от Ханы. Икка смочила слюной пересохшее горло, постаралась не обращать внимания на голод другого существа, угнездившийся в ней, и попробовала снова:

– Сделай мне еще розового эликсира.

Улыбка Кая стала шире, но его тон был жестким.

– Твою мать[47], Сикл, тебе что, мало?

– Я и не думала, что ты поймешь.

– А ты сама-то понимаешь, что творишь? Я об этом размышляю уже несколько дней после того, как королева за…забрала мои глаза – кстати, я видел тебя в Лабиринте. Ты совсем свихнулась – ты хотела всего-навсего убить Хэтти Новембер, а теперь что?

– Ты у нас такой добродетельный, Чешир. – Икка выплюнула это слово, как будто оно было ядовитым. – Твоя мораль для меня ничего не значит. Кровопролитие – одно из моих божеств.

Кай коротко, презрительно рассмеялся.

– А Страх? А Горе? Тоже твои боги? Ты приносишь им жертвы, прямо сейчас.

– Да мне плевать! – заорала Икка, поднялась на колени, вцепилась в решетку.

Она брызгала серебристой слюной в коридор, разделявший их камеры, как капризный ребенок. Она могла вести себя как ребенок! Вести себя как ребенок и разрушить весь этот дворец, весь этот город.

– Мне плевать мне плевать мне плевать! Ее мамаша бросила меня Святым, а я сожрала их живьем – я самая жуткая тварь, которую когда-либо создали Ккули. И первый монстр, который заставит их заплатить за это.

А потом Икка замолчала. Где-то вдалеке Кай смеялся и говорил: «О, прошу тебя, Сикл, выходи за меня замуж». Но она почти не слышала его, потому что вдруг поняла: он прав.

Она не причинила вреда королеве; ей, наверное, не удалось даже разозлить Хэтти Новембер как следует. Связь между Иккой и Святыми была настолько сильной, что она поддалась терзавшему их голоду; она позволила им утолять этот голод на улицах, в квартирах, где прятались перепуганные горожане.

Ей показалось, что она объелась, и ее затошнило. Она отвернулась, чтобы блевать, но оказалось, что ее желудок пуст, и она выплюнула только прозрачный желудочный сок, смешанный с магией.

«Я еще могу это сделать». Икка стояла на четвереньках, голова у нее кружилась, но она все пыталась проникнуть в чужое сознание, в чужую голову. «Я не закончила. Я еще не закончила».

– А ты жалкая пустая оболочка, кукла, такая же, как Святые, – рявкнула она на Кая, который все смеялся.

А потом раздалось клацанье когтей по камню, и в коридоре появился Хана.

Икке захотелось орать, когда она увидела Книгу Святых, зажатую в его руке, почти скрытую десятью пальцами; монстр пополз к ней на четвереньках, но умудрился не выронить книгу. Потом он прижался к решетке – почти девять футов костей, кожи и жилистой плоти, одна рука такая длинная, что Икке показалось, будто она растягивается, как резиновая, когда он просунул ее между прутьями. И вот она поймала Книгу и ручку, выпавшие из его пальцев.

Не обращая внимания на звуки, доносившиеся из камеры Кая – кажется, его тошнило, – Икка раскрыла книгу и обнаружила, что из двух оставшихся страниц держится только одна. Она смахнула вторую страницу на пол, отвинтила колпачок ручки, склонилась над Книгой Святых и прижала кончик пера к пергаменту.

И чуть не отпрянула. Магия сразу же хлынула из ее десен, выступила в уголках рта; Икка едва успела нацарапать первые два слога, а потом ее захлестнула могучая волна чистой энергии. Она резко втянула воздух и едва не задохнулась – ей показалось, что некая сила затолкала воздух обратно, прямо в легкие. Если бы она в течение последних двух дней не практиковалась в расщеплении сознания, то, наверное, лишилась бы чувств от этого нового ощущения. Она снова как будто бы находилась в двух местах одновременно.

Она стояла на коленях в подземной камере, на холодных камнях, но также… также она стояла на поросшем травой холме среди пустоши, откинув голову назад, и искала взглядом небо. Но как бы сильно она ни отклонялась назад, она видела только кроны могучих деревьев Леса, Страны Чудес. И из его разверстой черной пасти со стволами, вздымавшимися до небес, на нее наступала та же мощная магия, заключенная в Книге Святых. Однако здесь эта магия тише, спокойнее; здесь не нужно кричать, потому что Страна Чудес любила глотать крики, точно так же, как она любила глотать маленьких девочек, выворачивать их наизнанку, чтобы потом они вываливались из Леса, думая, что их тело состоит, как и прежде, из костей, плоти и крови, но на самом деле, на самом деле, там, под кожей, росли корни…

Икка ахнула, видение исчезло, и ручка вывалилась у нее из пальцев, а потом она почувствовала, как нить, соединявшая ее сознание и сознание Ханы, задрожала, словно натянутая струна, и лопнула.

Святой дернулся, сделал шаг назад. Икка снова задохнулась, закашлялась, и магия, набравшаяся у нее во рту, забрызгала стену.

В этот момент появилась Кэресел Рэббит и с разбега врезалась в оглушенного Святого.

Чудовище рухнуло на пол, щелкая зубами и размахивая конечностями. Икка хрипела и корчилась в своей камере, прижимая руки к груди. Она снова была собой, только самой собой; целостным, единственным в своем роде существом. Ее охватила паника. Это было неожиданно, непривычно. Она существовала во множестве тел, и вот теперь у нее осталось только одно.

Где-то слева от нее Каро придавила Святого к полу сапогом, и ее ножи вонзались в его грудь, снова и снова, а Икка зажала уши руками и рыдала, содрогаясь всем телом. Наклонившись над Книгой Святых, она тряслась, и дышала, и понимала, что это все уже слишком; ее было слишком много, и она не знала, отчего плачет: от облегчения или от отчаяния.

Почувствовав какое-то жжение, она прикоснулась к затылку и нащупала содранную кожу и ожог, но клейма, подавлявшего ее магию, больше не было. Видимо, когда она прикоснулась к Книге, магия Мин Титуса Ккуля не только разрушила ее связь с последним Святым, но и уничтожила руну, которая дезактивировала ее магию за границами Лабиринта.

Магия Икки, освободившись, потекла из ее тела и наткнулась на препятствие: руны, выгравированные на прутьях решетки. И теперь она плакала оттого, что встретила этот барьер, и от горя, которое – как она только сейчас поняла – она все это время испытывала, расставшись со своим могуществом. Она не имела возможности прикоснуться к Тьме меньше суток, но Икка тосковала по ней так сильно, что это причиняло ей физическую боль. Она тосковала по самой себе; она не была собой, и она скорбела при мысли об этой короткой, черной смерти.

Святой, которым она была недавно, повернулся к камере Икки, почуяв ее горе и собираясь проглотить его, несмотря на то, что его кромсали клинки Каро. Он вцепился в решетку, а в следующее мгновение Кэресел отрезала ему голову.

А Икке захотелось закрыть глаза, забыть обо всем этом и уйти к себе, во Тьму.

– Она внутри нас, – неразборчиво пробормотала она, не зная, говорит ли это про себя или вслух. Корни, у нее под кожей, да, конечно, конечно… – Вот почему она создала Двор Отбросов. Мы не можем покинуть Страну Чудес, никогда. Не можем. Мы повсюду носим ее с собой.

Она смеялась. Она рыдала.

От облегчения. Оттого, что она была под защитой.

Она выжила в Стране Чудес. Она выжила в Лабиринте. И поэтому она была благословенной и избранной, и самой судьбой ей было предназначено… Предназначено что? Делать все, что она захочет… И Кэресел тоже была избранной. Противники были равны. Икка не потерпела бы ничего другого.

Возможно, у нее был бред. Возможно, она была жадной.

«Я еще не закончила…»

Иккадора Алиса Сикл хотела получить все. И разрушение, и Кролика. Хотела любить и ненавидеть ее, и думать о ней, и убить ее. Она хотела получить все…

Глава пятьдесят четвертая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 972 Святых

– Так, – произнесла Кэресел, обращаясь к присутствующим: к Чеширу, наблюдавшему за событиями из своей камеры, к плачущей и трясущейся Икке, к телу Святого, чью голову она держала в руке, и, разумеется, к себе самой. – Прошу прощения за беспорядок.

Труп валялся у двери камеры. Каро постучала отрезанной головой по решетке.

– Ya, Алиса, ну, давай ее сюда. Не заставляй меня отнимать ее силой.

Она понятия не имела, почему Икка отправила Святого на самый верх башни за какой-то ручкой, но твердо знала, что темная ведьма задумала что-то нехорошее.

Икка, не поднимая головы, взглянула на Кэресел одним глазом из-за черных взлохмаченных волос. В ее взгляде промелькнуло какое-то странное выражение, но Каро это было безразлично.

– Сейчас же, – пропела Каро.

Икка, прижимая одну руку к груди, ногой подтолкнула ручку к решетке. Каро подхватила ее, несколько удивленная покорностью темной ведьмы. Может быть, это была вовсе не Икка, там, в кабинете онни. Может, какой-то крошечный фрагмент прежней личности, точнее, личностей ведьм, которыми он был когда-то, заставил монстра поднять ручку. В этом не было ничего невероятного: Каро приходилось встречать Святых, которые собирали цветы и заваривали чай.

– Поспи немного, несносная маленькая чертовка, – ласково сказала Каро, направляясь к выходу из тюрьмы. – Суд состоится на рассвете. Спокойной ночи[48], Чешир, дорогуша. Я тебя обожаю.

Каро поднялась по лестнице и прошла по полутемному коридору. На каменном полу валялись мертвые Птицы Каро и тела стражников, которые не успели спастись бегством от Святого Икки. Ведьма выглянула во двор, но не увидела ни нового «тройного» Святого Хэтти, ни того, с кем он дрался в пруду, ни самой Хэтти.

Она прошла мимо врачей и солдат, которые помогали уносить тела, и добралась до комнат королевы. Кивнула незнакомым стражам. Видимо, оппа Аарник и оппа Чхон-Хо тоже погибли. Она лениво подумала, что их, конечно, жаль, если это действительно так. По крайней мере, ей было жаль Чхон-Хо, потому что он делал ей комплименты по поводу ее ханбока каждый год во время Зимнего Чаепития, а Аарник был не очень приятным типом, так что, если бы ей пришлось выбирать…

– Онни? – осторожно окликнула королеву Каро, заглядывая в темную спальню. Она сняла сапоги и, увидев пятна крови на носках, сняла и их тоже. – Вы же еще живы, правда?

Снова тишина. Каро осмелилась сделать один шаг.

Червонная Королева сидела в полной темноте перед туалетным столиком, и отражение ее лица в зеркале напоминало расплывчатое белое пятно. Она успела принять ванну, переоделась в ночную сорочку. На столике лежали дневники; некоторые были открыты.

У Каро пересохло в горле.

Королева слегка повернула голову. Обычно Каро наслаждалась ужасом, который наводила на нее королева, но сейчас ей было не до того.

– Ты забыла поставить на место одну тетрадь, Кэресел, – произнесла Хэтти. – Я нашла ее на полу. Значит, ты все-таки можешь читать?

Каро сглотнула.

– Нет. Я заставила Алису прочесть их вслух.

– Это объясняет твой внезапный интерес.

– Я объяснила, почему задала этот вопрос, онни. То, в чем я призналась вам во дворе, – правда. Я предана вам всей душой, это истинная правда.

Когда Хэтти развернулась, Каро пришлось подавить инстинктивное желание бежать – которое появлялось у нее очень редко.

– Ты не могла бы зажечь несколько свечей? – к удивлению Каро, попросила Хэтти.

– Я… да. Конечно.

Каро нашла коробок, чиркнула спичкой и поднесла ее к фитилю свечи, стоявшей на краю туалетного столика. Пламя задрожало, но потом разгорелось, и Каро, которая сейчас находилась совсем близко к Хэтти, взглянула на королеву сверху вниз. Выражение ее лица было совсем не таким, как показалось Каро сначала, в полумраке.

Хэтти выглядела усталой и печальной. Страх, извивавшийся в груди Каро, не исчез, но немного отступил перед сердечной болью. «О, – подумала она. – Я боюсь. Я так боюсь».

Она опустилась на колени перед своей королевой и осторожно взяла маленькие руки Хэтти в свои.

– Онни, – прошептала Кэресел, – вам не обязательно быть все время одной, одной среди мыслей, которые живут в вашей прекрасной голове. Я… я хотела бы больше узнать о вашем прошлом. Если вы согласитесь впустить меня в свою жизнь. Я постараюсь, изо всех сил постараюсь понять вас.

Волосы Хэтти были распущены, скрывали уши и щеки, и от этого она показалась Каро еще моложе. Она была ведьмой, владевшей неслыханной, недоступной прочим магией, величайшей королевой за всю историю Исанхана. Каро знала, что таких, как она, больше не будет. Сначала ее привлекло ко Двору Отбросов это могущество, которое жило в хрупком теле девушки. Но даже это в конце концов должно было ей наскучить. Кэресел осталась потому, что влюбилась в Хэтти, не как в ведьму, но как в женщину – сначала немного, потом очень сильно. Эта любовь не была романтической, но все же это была любовь, и Каро знала, что это богохульство, но ее это мало волновало. Если бы ей пришлось выбирать между любовью к миру и к тем, кто жил в этом мире, она без колебаний отреклась бы от своих богов.

Червонная Королева набрала в грудь воздуха.

– Я, – начала Хэтти спокойным голосом, глядя куда-то вдаль, – Червонная Королева Хэтти Новембер Ккуль. Хэтти Новембер Ккуль Вторая.

Глава пятьдесят пятая

Год 0090, Осенний Сезон

В живых остается 1087 Святых

У Делкорты Октобер Ккуль была одна дочь, Червонная Принцесса Хэтти Новембер Ккуль Первая, способная, многообещающая молодая ведьма, которой с возрастом предстояло обрести огромное могущество.

Большинство людей знали только тихую, молчаливую девушку; те, кто был с ней хорошо знаком, – молодой аристократ Иль-Хён Хе и, разумеется, ее мать, Белая Королева, – знали, что она была тихой только в обществе. Она предпочитала помалкивать и внимательно наблюдала за людьми. А в остальное время она была живой, и надменной, и остроумной, и любопытной, и интересовалась магией мира, окружавшего ее, и магией, которая жила в ней самой.

А потом Делкорта заболела. Серьезно.

Поэтому Белая Королева вызвала Хэтти Новембер Ккуль в башню, где находился ее кабинет, чтобы рассказать ей, наконец, о том, как Святые превратились в хищников. Когда восемнадцатилетняя Хэтти Новембер Ккуль поднималась по лестнице, у нее уже имелся план.

Официально она дебютировала в качестве ведьмы во время прошлого Зимнего Чаепития и сшила нового Святого на глазах у потрясенных придворных; но на самом деле Хэтти создавала монстров уже по меньшей мере пять лет. В тринадцать лет она считала Святых чем-то вроде самодельных кукол – естественно, эти бездушные, неразумные существа прекрасно подходили на роль игрушек.

Но с годами она начала видеть остатки разума, заметила, что у тварей тоже имеется какое-то примитивное сознание, и поняла, что можно из этого извлечь; она восхищалась этим странным сознанием, благоговела перед ним. Теперь она знала, как можно объединить их полностью, сплавить, из двух сделать одно.

Но Святые все-таки были бездушными куклами, их сознание представляло собой лишь тонкий слой, прикрывавший бездну Божественного, зияющую пустоту. Нечто вроде хрупкого льда на поверхности черного озера. Хэтти знала, что ее способность сшивать была основана на этой особенности Святых; их сознание поддавалось, когда она сплющивала два тела и прижимала их друг к другу, как поддается расплавленный коричневый сахар, если надавить на него ложкой. Она понятия не имела, действует ли эта магия на людей.

Но она все равно собиралась попробовать.

Потому что она боялась остаться совершенно одна, без Делкорты, боялась в одиночку править страной, населенной чудовищами.

И еще потому, что могла.

Хэтти не боялась сшить себя с Делкортой, не боялась того, что в результате она сама умрет. В каком-то смысле.

Ничего, это было не страшно. Все будет хорошо, говорила она себе.

Она собиралась погрузиться в собственную магию, очертя голову нырнуть в нее, в свое сознание, в свои мысли; она знала, что при этом испытает эйфорию.

И все же Хэтти опасалась такого конца. Потому что это был конец. Но она уже приняла решение.

Голос принцессы дрожал, но она смотрела матери прямо в глаза. Мать согласилась – разумеется, она согласилась, хотя сначала ее лоб прорезала морщина. В конце концов, Делкорта всегда была готова выполнить любую просьбу дочери, дать ей то, что она по-настоящему желала получить. Там, в кабинете на верхнем этаже башни, она обняла Хэтти, заплакала и приготовилась к неизбежному.

Маленькой Хэтти предстояло умереть. И она думала: будет ли девушка, которая займет ее место, горевать по ней, Хэтти?

– Ну-ну, дорогая моя, – прошептала Делкорта, прижавшись щекой к мягким волосам дочери. – Моя храбрая, храбрая девочка. Торопиться некуда; мы будем сидеть здесь столько, сколько ты захочешь.

Снаружи было темно; пришли сумерки, потом наступила тьма и проглотила их. Делкорта открыла окно, чтобы впустить в кабинет ночной воздух; она приказала принести чай и подала дочери чашку. Хэтти отпила глоток и снова заплакала, почувствовав, как горячий напиток согрел ее горло, потом желудок; вдыхая пряный, сладкий аромат. Она знала, что этого ей тоже будет не хватать, очень не хватать.

Когда чашка опустела, Хэтти поняла, что время пришло.

Делкорта поцеловала дочь в лоб, одной рукой обняла ее за шею. А Хэтти закрыла глаза и обратилась к своей магии, Божественному, которое было вплетено в ткань ее души, потом наклонилась к матери и увидела эту магию в душе Делкорты. Ей показалось, что магия та же самая; она была уверена, что это ее магия, пока она не вспомнила, что это магия Делкорты, которую она искала. Последней мыслью прежней Хэтти было: «Мы – это только мы, я и она, и мы растворились друг в друге, я – это она, а она – это я, и так будет всегда. Какое счастье. Какое счастье».

А потом магия хлынула из ее тела, и Хэтти Новембер Ккуль Первая распорола швы своей души и швы души своей матери и сшила их вместе.

Это не было похоже на смерть. Это было похоже на многие вещи. Как будто она была озером, над которым бушует гроза, или пламенем свечи, трепещущим в просторной комнате, куда проникают первые лучи солнца. Это было похоже на молитву, и на дремоту, и на грезы наяву, а потом ничего не стало.

А потом, дорогой читатель, Хэтти Новембер Ккуль, которую мы с тобой так хорошо знаем, Хэтти Вторая, очнулась в объятиях матери, холодной и неподвижной.

Хэтти запомнила это как важную деталь, эту неподвижность, неподвижный воздух комнаты, давивший на нее. Потому что она не была неподвижной. Она чувствовала себя живой, настолько живой, что это причиняло ей боль.

«Я проснулась, – услышала Хэтти чью-то мысль, потом она поняла, что мысль ее собственная. – Как это странно – бодрствовать».

Хэтти появилась на свет с полностью развившимся мозгом; некоторое время она просто лежала в темноте, на животе матери. Она проверила, все ли на месте. Ее возраст, ее тело, ее магия, ее воспоминания – и вдруг поняла, что в комнате царит Тишина. И посредством этой Тишины Страна Чудес разговаривала с Хэтти, шептала ей без слов: «Будь здесь, будь здесь, сейчас». И Хэтти подумала: «Да, да, я попытаюсь, обещаю…»

И эти мысли утешили ее, потому что они принадлежали ей – все принадлежало ей. Она не являлась комбинацией личности и сознания Делкорты и Хэтти Первой. Она была единой и единственной в своем роде. Она была совершенно новым человеком.

А потом Хэтти вытащила мертвое тело матери на лестничную площадку и сбросила его вниз.

Она горевала по Делкорте. Она горевала по Хэтти Первой, по маленькой Хэтти.

«Ее нет. Ее больше нет».

В ту ночь Хэтти впервые воспользовалась своей магией: она заставила слугу, который принес ей чай из кореньев, потерять равновесие. Поднос, который он держал в руках, задрожал и со звоном упал на пол. Она снова заплакала, ползая по ковру, чтобы подобрать чашку, и попыталась успокоить перепуганного слугу, но ничего не получилось. Он ушел, решив, что она плачет по Делкорте, а может быть, из-за своего временного заключения в башне. Но это было не так. Когда слуга ушел, Хэтти села на полу, подняла голову и взглянула на темные потолочные балки, чувствуя, как магия жжет ей губы; в конце концов, она закрыла лицо руками и прошептала:

– Мои боги. Мои боги.

«Я не знаю, что об этом думать. Я не знаю, кто я теперь». Она была не только новым существом. Она была могущественным существом, и в мире, в котором она жила, это делало ее равной богам.

Глава пятьдесят шестая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 972 Святых

В тюрьме и без того уже было чертовски темно, но Икка хотела дождаться, пока ее божество упрочит свои позиции. И поэтому только после того, как свечи в нишах зашипели и погасли, когда она почувствовала, как полная противоположность Свету, настоящая Тьма, захватила подземелье, Икка открыла глаза и вытащила из-под плаща Книгу Святых.

Массивная ладонь Ханы скрыла ее от глаз Каро; эта идиотка подумала, что Икке нужна была в кабинете королевы только ручка. С другой стороны, Икка, пожалуй, поторопилась с этим важным делом, и сейчас она была почти благодарна Каро за то, что та ее прервала. В конце концов, это была почти молитва, почти богослужение. Икка хотела все сделать как полагается.

Она приоткрыла рот и почувствовала, как между губами образовались ниточки серебристой магической жидкости; магия просто поблескивала, не сияла, она была покорна Тьме. Икка быстро сняла пальцем магию с губ, тут же почувствовала жжение. Поднесла палец к странице.

Икка могла бы получить все. Она могла бы стать самой могущественной ведьмой на свете. Все сводилось к простому обмену, к сделке. Разум в обмен на Святость.

На безопасность.

Но кому нужна эта безопасность? Текки не было на свете почти пять лет. Даже если бы Икка решила, что Каро достойна этого, защиты от зла, от опасностей жизни, ведьма-ворона сочла бы это самым скучным в мире подарком.

И поэтому – кого ей было спасать? Кто оставался?

Только она сама. Ха. Ха.

Понимаешь ли, дорогой читатель, Икку это забавляло. Напрасная трата ресурсов, так сказать.

Икка не нуждалась в том, чтобы ее спасали. Лес под названием Страна Чудес убил девушку, которая нуждалась в спасении, в спасении от скуки жизни в своем Округе, от своего тесного, ограниченного мирка.

Теперь она понимала, что все это глупости. Икка увидела, чего следует по-настоящему бояться, и поняла, что это вовсе не Лес. Не Святые, обитавшие там.

Она знала, что такое Хэтти. Червонная Принцесса и Белая Королева, живущие в одном теле. Она сшивала своих монстров, потому что ей нужны были такие спутники, общество, нечто вроде зеркала. Она и с Иккой пыталась это провернуть, объединить ее с Каро. «Ты никогда больше не была бы одинока».

– Я не была злодейкой в этой истории. – Икка оскалила серебристые зубы в ухмылке. – Пока еще… пока еще не была…

Икка прикоснулась к истончившейся от времени странице Книги Святых пальцем, который был испачкан в магии. И начала выводить буквы.

꿀 하티 노뱀쁘르.

Хэтти Новембер Ккуль.

* * *

Каро очнулась в кресле, придвинутом к кровати королевы. Она не понимала, как здесь оказалась.

Она не понимала, как могла уснуть после того, что ей рассказала Хэтти; Хэтти рассказала все, и ее негромкий голос несколько раз срывался. Свечи гасли одна за другой, и в конце концов спальня погрузилась в темноту. Каро стиснула руку Хэтти, почувствовала, как слезы выступают на глазах. Все это время она пристально всматривалась в лицо королевы, чтобы различить ее черты. Она знала: потом она будет радоваться тому, что Хэтти решила посвятить ее в свою тайну, довериться ей, будет, так сказать, купаться в этом новом благоговейном ужасе; но сейчас ее единственной эмоцией было сострадание, и оно было таким сильным, что причиняло боль. Каро тоже когда-то любила вот так. Любовь заполняла всю ее жизнь, и она думала, что ее не станет, что ее больше не будет, если Икка уйдет.

Но рассказчик отвлекся, дорогой читатель. Итак, Каро проснулась. Пальцы нащупали подлокотники кресла, она выпрямилась, поморгала, чтобы прийти в себя. В комнате было очень тихо.

Хэтти сидела в постели, расправив плечи, и не шевелилась. Ее силуэт выделялся на сером фоне, но Каро не могла разглядеть ее лица.

– Онни? – пробормотала Каро. – С вами все в порядке[49]?

– Ты любишь ее.

Эти слова заставили ее вздрогнуть. Каро не знала, что конкретно происходит, но она все-таки поняла, что Хэтти говорит про Икку. Каро подняла голову. Ее голос был похож на шипение. От внезапного приступа гнева чудесным образом прояснилось в мозгах.

– Я ее ненавижу.

– Все твои навязчивые идеи, Кэресел. Страсть к роскоши, к жестокости, к хаосу – может ли все это сравниться с Иккадорой? Заполнить душевную пустоту? Ты ненавидишь ее – как ты думаешь, смогла бы ты ненавидеть кого-либо или что-либо еще настолько же сильно? – Голос Хэтти был негромким, слегка хриплым. Каро показалось, что она улыбается. – Что ж. Это моя ошибка. Просто вы сильно романтизируете смерть друг друга, так что «любовь» показалась мне вполне правдоподобной гипотезой. А что насчет Текки Мур?

Каро стало холодно.

– Что насчет Текки? – прохрипела она, забыв о своем решении никогда не произносить это имя.

– О, – задумчиво произнесла Хэтти.

Она слегка повернула голову влево, это скорее походило на судорогу. Потом снова застыла. Движение было таким быстрым, что Каро даже подумала: а не померещилось ли оно ей?

– О… вы все трое могли бы достичь многого… Я могла бы сделать из вас… Она была бы прекрасна и могущественна.

В этот момент Каро почувствовала. Почувствовала, как Хэтти забирается ей в голову.

Каро считала, что Хэтти способна только дезориентировать ее, ослепить, может быть, вычленить какую-то эмоцию – это Каро с радостью позволила бы ей. Но она не представляла, что Хэтти может «просеивать» ее мысли. И сейчас Каро знала, что ее мысли и воспоминания «просеивают»; это было невозможно, но она знала. Потому что Каро сейчас думала о Текке. Но она никогда не упоминала о Текке в разговорах с королевой.

– Что… – пробормотала Каро, и хотя она думала, что ее ладонь лежит на деревянном подлокотнике кресла, она обнаружила, что вместо этого касается

холодной, мягкой щеки, а потом она опустила взгляд и увидела

Текку

ее невидящие глаза, наполовину закрытые, и спальню, затянутую клубами черного дыма…

Каро резко отдернула руку, прижала ее к груди, которая вздымалась и опускалась часто-часто, и в панике оглядела темную комнату. Она уже очень давно не испытывала такой паники. Вот рту у нее пересохло, в уголках глаз началось жжение из-за магии, выступавшей одновременно с участившимся сердцебиением. Хэтти все еще присутствовала в ее голове, она воскрешала воспоминания, которые поднимались на поверхность, словно пузырьки. И Кэресел казалось, что она спит и видит сон, в котором мир стал таким странным; дорогой читатель, Каро была совершенно уверена в том, что воспоминания кричали, звали ее из темной комнаты, они были снаружи, а не в ее голове. Да, все это выступало из теней – кожа, натянутая на стропила, сквозь которую просачивался свет утреннего солнца, тупая морда Пиллар, которая пялилась на них с потолка, тело Текки на полу, у них под ногами, – всего этого было слишком много, это все не могло вместиться в голову Кэресел.

– Не надо, – прошептала Каро, инстинктивно отбиваясь, сбивая ногами ковер. По ее лицу текла синяя магия, смешанная со слезами. – Только не Текка. Только не Те… Текка… Я не знаю, что вы делаете, онни, но, пожалуйста, не надо!

– Что насчет Текки Мур? – повторила Хэтти. Ее голос был таким тихим и бесстрастным, что Каро едва расслышала его из-за собственных рыданий.

Что насчет Текки Мур? Ничего насчет Текки. Ничего не могло быть – Каро ведь раз и навсегда решила не думать о ней. Текка, стоявшая рядом с ней, была окутана дымом от украденных сигарет, которые они курили на колокольне, и Каро не могла об этом думать. Не могла горевать о ней, потому что в столицу пробрались Святые, потому что все уже было сделано, все осталось в прошлом, а Каро была жива, она жила в настоящем, у нее была квартира и все ее вещи, у нее была счастливая и безопасная жизнь. Она, Каро, была реальна, а Текка – нет.

– Я любила ее. – Эти слова вырвались у Кэресел против воли. – Я любила ее, но какое это имеет значение, прошу вас, пожалуйста, пожалуйста, какое значение это имеет сейчас?

В комнату вернулся воздух, воспоминания исчезли, снова наступила темнота и тишина.

– На мой взгляд, это имеет значение, – задумчиво произнесла Хэтти. – Разве тебе не кажется, что это может иметь значение… прошу прощения, если я действовала жестоко, просто… она была похоронена, у тебя в голове, и я не ожидала, что разглядеть ее и извлечь на поверхность будет так легко, но… кое-что изменилось. Кое-что изменилось, и я захотела попробовать.

Королева закрыла руками лицо. Каро, чувствуя, как струйки пота текут по вискам, наклонилась вперед и нащупала на тумбочке у кровати коробок спичек.

Она чиркнула спичкой, но не донесла ее до свечи.

Держа в пальцах догорающую спичку, Кэресел уставилась в лицо Хэтти, которое было обращено к ней, которое было покрыто жидкостью, все лицо, глаза, нос, губы – но нет, не багровой, а черной…

– Ну хорошо. – Хэтти говорила очень тихо, водя пальцами по скользким щекам. – Наверное, я должна это признать. Теперь я немного не в своем уме.

Пламя добралось до пальцев Каро, кожа зашипела. Она почти ничего не почувствовала.

А потом спичка погасла.

Темнота снова поглотила их, и в этот момент Хэтти Новембер Ккуль пошевелилась. И набросилась на Каро, и стиснула пальцами горло ведьмы-вороны, и Кэресел вопила и вопила, а потом ее тело обмякло, она умолкла и улыбнулась, глядя снизу вверх на свою королеву.

Глава пятьдесят седьмая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 972 Святых

Икка, видимо…

Ой.

Рассказчик совершил непростительную ошибку.

Прояви снисхождение еще раз, еще раз, дорогой читатель, позволь смущенно улыбающемуся рассказчику начать эту главу заново.

Глава пятьдесят седьмая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 973 Святых

Икка, видимо, выглядела довольно безобидно; она думала, что охранники, прежде чем открыть камеру, попытаются каким-то образом обезвредить, обездвижить ее. Но, наверное, они решили, что клеймо Лабиринта не позволит ведьме использовать свое могущество. Решили, что им ничто не угрожает.

Икке вовсе не нужно было устраивать такой спектакль, но она скучала по своей магии и поэтому все-таки решила устроить спектакль. Она пряла тени, как шелк, когда тюремщики открыли двери и тем самым разорвали линию рун, подавляющих магию; она наслаждалась Тьмой, глубокой, осязаемой, вязкой, как земля Страны Чудес. Она утопила стражников в их собственных «темных точках» и оставила их умирать на каменном полу. На минуту задержалась перед камерой Кая. Его превратили в ухмыляющееся создание, которое покорно сидело за решеткой. Он смотрел остекленевшим взглядом на ключ, который она сняла с пояса стражника.

Икка поднесла ключ к замку, но Кай покачал головой.

– О, Сикл… – пробормотал он. – Разве ты не видишь, что я уже принадлежу ей?

Она не смогла скрыть отвращение к этому безвольному слабаку, которого низвели до уровня вещи.

– Да. Только взгляни на меня. Разве мне не повезло? Я привлек внимание одной из великих!

– Ты сам мог бы стать одним из великих.

– А я этого не хочу, – заявил Кай, сложил руки на коленях и блаженно улыбнулся Икке, а может быть, пространству рядом с ее головой. – Я этого не хочу.

У Икки не было времени разбираться с Чеширом. Ей нужно было накормить Хэтти. Она сунула руку в карман, где лежал последний серебристый лепесток, забрызганный черной кровью Святого.

Икка оглянулась на мертвых стражников. Нет, ей действительно не следовало проявлять такую жестокость – в конце концов, она собиралась отправиться именно туда, куда им было приказано ее отвести. Бросила последний взгляд на жалкого колдуна, улыбавшегося ей из-за решетки.

– Прощай, Чешир.

– Иди с миром, Сикл, – ответил Кай. И упал на бок. Не переставая смеяться.

Глотая магию, которая жгла ей горло, Икка скользнула в тень, прошла по хорошо знакомой Тьме и вынырнула в той части Рощи Петры, которую наметила для себя в ночь Зимнего Чаепития. Она вышла на Свет, плотнее завернулась в плащ и, стараясь держаться в стороне от освещенной луной тропинки, добралась до бокового входа на территорию университетского кампуса. Она вышла на пустынную площадь, вымощенную кирпичом. Ее окружали темные здания колледжей, над которыми покачивались ветви хвойных деревьев; воздух был холодным, свежим. В другой жизни дорожки и площадь были бы полны колдунов и ведьм, спешащих на занятия, и Икка была бы среди них, с сумкой, полной книг и пергаментов. Каро шла бы рядом с ней, обнимая ее за талию, либо лежала бы в постели в их квартире. И на подбородке Икки остался бы след ее губной помады, и Икка заметила бы это только вечером – но хватит об этом, прекрати сейчас же. Это был сценарий, который Кэресел как-то раз озвучила ей, и поэтому Икка воскрешала его в голове время от времени. Снова и снова.

Все это осталось в прошлом, а к прошлому нет возврата.

Они с беспощадной ясностью помнили о том, кем они когда-то были друг другу; они чувствовали, что любовь позволила им приблизиться к Божественному. Любовь, которая была сильнее их собственной магии, сильнее богов. Но это не имело значения. Потому что Икка не хотела быть той, кем была раньше: влюбленной, перепуганной девчонкой. И Икка искренне считала, что Каро тоже не хочет этого…

Прикоснувшись к Книге Святых, Икка увидела правду: им никогда по-настоящему не расстаться со Страной Чудес. Это и было тем безумием, которым Страна Чудес заражала Бармаглотов, безумием, которому все поклонялись. Вот почему Хэтти создала Двор Отбросов. Она была одержима Страной Чудес. Однако эта трусливая девка не осмеливалась сама войти в Лес; вместо этого она окружала себя Бармаглотами, впитывала их магию и Божественное, которого в их душах было больше, чем у обычных людей.

Страна Чудес росла в их головах точно так же, как росла в реальном мире; и Бармаглоты, в свою очередь, превращались в странные создания.

И Икке это нравилось.

Нравилось, как она двигалась, подобно призраку, по улицам Петры, перемещалась от одной тени к другой. Прежде чем исчезнуть снова, она краем глаза замечала на мостовой кровь.

Могла ли она оправдаться, объявив народу о том, каким чудовищным существом на самом деле является Хэтти? Оправдывало ли это поступок Икки? Поступок, который привел к гибели множества людей? Несчастных разорвали на куски ее монстры, точнее, она сама, собственными руками…

Икка постаралась забыть обо всем, кроме своей цели; она наслаждалась каждым вздохом, каждым шагом. Пути назад не было.

Она не могла вернуть тех, кого убила.

Она не могла вернуть Текку.

Но прежде всего Икка не могла вернуть ту, кем она была когда-то, жестокую, черствую, бездушную сироту из Округа Мугунхва. Та девушка не выжила в Стране Чудес; она никогда не смогла бы выжить в Стране Чудес. Если она сейчас станет притворяться, будто ей есть дело до морали и взглядов той Икки, это будет означать, что ее смерть была напрасной. Та странная, движущаяся смерть, которая сцапала ее своими холодными бесчувственными лапами, вывернула ее наизнанку, выжала ее, изгнала из нее детскую невинность, неведение и остатки детских представлений о мире.

Могущество – это единственное, что имело теперь значение, и поэтому ей оставалось только одно. Идти вперед.

Накинув капюшон, Икка шагнула в огромную прохладную тень, которую отбрасывала Стена Лабиринта, освещенная восходящим солнцем. Здесь она не стала проваливаться во Тьму, чтобы совершить перемещение мгновенно; она позволила себе роскошь пройтись вдоль железнодорожных путей. С двух сторон находились Стены, наверху плыли облака, над Стеной покачивались верхушки сосен. Дорога сворачивала в сторону, поэтому Икка не могла видеть Лес, который ждал за периметром; но она ощущала присутствие Страны Чудес в ветерке, который касался ее лица. Она чувствовала его аромат, аромат росы и подлеска.

Она выдохнула. Потом вдохнула Тьму.

Церковь у Лабиринта представляла собой ничем не примечательное каменное здание, озаренное лучами Света, падавшими из-за Стены; вокруг было пусто и тихо. Но одна из створок двойных дверей была приоткрыта, и Икка слышала чей-то голос, очень тихий, похожий на журчание далекого ручейка.

Икка не знала, что или кто ждет ее в Церкви: королева, Святой или что-нибудь похуже. Но она знала, что если столкнется внутри с монстром, то либо скормит ему лепесток, либо станет им, либо убьет его. Возможно, именно в таком порядке.

Или умрет. В любом случае со всей этой историей будет покончено.

Икка проскользнула в приотворенную дверь. В церкви было прохладно, пахло сыростью. Помещение было небольшим, с низким потолком. Никого из придворных не было. На какое-то жуткое мгновение Икке представилось, как они все сидят в мертвой тишине на скамьях из розового дерева, потом оборачиваются и смотрят с каменными лицами, как она идет к алтарю. Солнечный Свет, проникавший в помещение сквозь витражные окна, был таким слабым, что его лучи теряли цвет, касаясь серых стен. Икка чувствовала присутствие магии, как будто кто-то задел струну в ее груди. И эта струна вибрировала, не издавая ни звука, но волны распространялись по телу Икки, по ее венам, по ее костному мозгу.

На том самом возвышении, где Икка несколько лет назад лежала без чувств, на коленях стояла Червонная Королева.

Икка видела только ее спину, потом разглядела, что ее голова была опущена совсем низко, лоб касался пола. Руки лежали ладонями вниз у висков; одета она была в черный ханбок, украшенный только красными полосками на манжетах. И еще на ней была эта дурацкая вуаль Верховной Жрицы. Хэтти была похожа на себя – если истории говорили правду, то физические изменения должны были произойти лишь через несколько недель, – но Икка поняла, что нанесла королеве некий ущерб, когда написала ее имя на странице Книги Святых. Потому что королева бормотала вслух.

Икка не стала прислушиваться к хриплому шепоту Хэтти; ей было без разницы, что она там лопочет. Она остановилась перед возвышением и заговорила, чувствуя, как магия выступает в уголках ее рта, собирается на ресницах.

– Я знала, что ты не та, за кого себя выдаешь.

Бормотание прекратилось.

Королева выпрямила спину – медленно, очень медленно. Вуаль соскользнула с головы. Густые, блестящие каштановые волосы спускались до талии.

– Я всегда была именно той, кто я сейчас, – произнесла Хэтти мягко, но Икка угадала, что она улыбается. А потом королева повернула голову и посмотрела на Икку через плечо. И Икка сделала шаг назад. – До этого. До того, как ты сделала это.

Икка убежала бы. Она бежала бы и бежала как можно дальше от этого страшного, прекрасного лица, с которого капала черная жидкость, от этих глаз, залитых черным, если бы она не была абсолютно уверена в том, что Червонная Королева догонит и схватит ее.

– Зачем? – прошептала Хэтти, наблюдая за Иккой, как всегда, с каменным лицом. – Зачем ты это сделала?

Все произошло так быстро. Икка была смертельно напугана. Ей показалось, что она вернулась в прошлое, снова стала маленькой девочкой. Как будто она вовсе не повзрослела с тех пор. Она по-прежнему боялась.

Она по-прежнему не имела ни малейшего понятия о том, что делает.

А потом: гнев.

Гнев подействовал как противоядие, гнев вернул почву под ногами. Хэтти не суждено было больше пользоваться благами и преимуществами, полученными по наследству. Она причинила Икке боль и намеревалась продолжать причинять боль людям еще несколько десятков лет. Хэтти была в ярости; Икка расколола ее, разбила щит, за которым она пряталась, лишила ее этого спокойствия и нашла там, внутри, именно то, что и предполагала увидеть все это время. Червонная Королева была чудовищем.

А Иккадора Алиса Сикл была искусным охотником на чудовищ.

И она рассмеялась.

Зачем она все это сделала? У нее все было в порядке. Она была полностью довольна жизнью. А потом она увидела Кэресел и вспомнила. Вспомнила, что не должна быть довольной, не должна быть счастливой. Ей захотелось отомстить, или исцелиться, или, может быть, просто, твою мать, захотелось, чтобы ее услышали, и ей захотелось уничтожить Хэтти, и чтобы Каро… исчезла, чтобы все это исчезло… Потому что этот мир был обречен, и кто-то должен был выйти и сказать людям, которое закрывали глаза и затыкали уши, чтобы не видеть его ужасов: «Неужели вы не понимаете, что мы ничего не можем сделать, что наши поступки не имеют никакого значения, неужели вы не видите, что здесь никто из нас не может любить, и если бы вы очутились на моем месте, в Стране Чудес, вы бы тоже убежали…»

– Потому что, потому что! – Икка раскинула в стороны руки; вот она стоит, великая и ужасная, бесчувственная злодейка, именно та, кем она хотела стать, и ей больше нечего бояться. Она была этим существом из Тьмы, и она заслуживала только одного: разрушения и гибели, так почему бы не насладиться этим? – Потому что я с детства мечтала тебя уничтожить!

И она сделала шаг в сторону, в тени, и вышла из серой тени Червонной Королевы, лежавшей рядом с ней, на возвышении.

Икка подняла ногу и ударила Хэтти в плечо, и ей стало противно, потому что королева безвольно, без всякого сопротивления упала на пол, потому что Икка без малейшего труда смогла вцепиться в ее горло, скользкое от черной магии. Королева подергивалась на полу, придавленная ее коленями, и Икка не знала, что думать, она настолько растерялась от нахлынувших эмоций – ужаса, ярости, смятения – что забыла о последнем розовом лепестке. Почему, какого черта Хэтти не сопротивляется? И где, во имя преисподней, Ка…

Икка почувствовала, что наверху, под стропилами, шевелится что-то Темное. Темное и массивное.

Она подняла голову; стоило ей отвлечься, как Хэтти с удивительной силой столкнула ее с себя. Икка пролетела несколько футов по воздуху, с грохотом врезалась в каменную плиту, перекатилась и остановилась, лежа на спине; у нее перехватило дыхание, а потом она почувствовала, что вообще не может дышать.

Кэресел приземлилась.

Она поставила ноги на полы плаща Икки, пригвоздив ее к полу, потом склонилась над ней и ухмыльнулась, сверкая зубами. И произнесла странным голосом, похожим на шуршание гравия под сапогами:

– О, Алиса. Что это ты такая бледная? Раньше ты краснела, когда я изобретала всякие новые штучки.

Кэресел снова ухмыльнулась. Ее крылья были такими огромными, что закрывали потолок церкви целиком, и вместо перьев там были вороны, и они моргали, и шевелились, и каркали, и Икка поняла, кто сшил их вместе в этот кошмарный живой гобелен и кто пришил их к спине Кэресел.

Хэтти шептала:

– Вот видишь, Иккадора, в конце концов ты мне не понадобилась. О, я сделала ее такой прекрасной…

Глава пятьдесят восьмая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 973 Святых

Когда руки Хэтти сомкнулись у Кэресел на горле, ведьма-ворона поняла, что Червонная Королева что-то ищет. Откопав в душе Каро каплю Божественного, словно семечко, Хэтти вдохнула в него свою силу, и это «семечко» ожило.

Каро впервые в жизни почувствовала себя собой, по-настоящему.

Она призвала ворон. Птицы с криками слетелись из темноты, ворвались в окно спальни, и Хэтти… она сотворила с ними настоящее чудо, она собрала маленьких тварей вместе, и они теперь были одним целым с Каро. У Каро были сотни глаз, она чувствовала себя в сотни раз более живой, чем прежде.

Хэтти чувствовала себя в сотни раз более живой, чем прежде. Прошу прощения, читатель, – ты подумал, что находишься в голове Кэресел?

Возможно, на какое-то мгновение так и было; она была совсем рядом с головой Хэтти. Хэтти все еще неподвижно лежала на каменном алтаре и ощущала, как на шее проступают синяки. Хэтти совершенно не чувствовала себя собой.

Она была в бешенстве.

Хэтти Новембер Первая редко сердилась; Делкорта с годами научилась обуздывать свои эмоции, понимая, что это позволит ей, в свою очередь, контролировать собственную магию. Это было одной из первых вещей, которые Хэтти узнала о себе, когда возникла на полу кабинета, в объятиях Делкорты: спокойствие.

Но сейчас Хэтти не в состоянии была справиться с негативными эмоциями. С раздражением при мысли о том, что Икка занесла ее имя в Книгу Святых. Конечно, она поняла, что произошло, сразу же, в ту минуту, когда проснулась и обнаружила, что магия льется из ее тела в невиданных прежде количествах. Она поняла, что произошло превращение, и теперь она была не совсем Святой и не совсем ведьмой; она стала неким новым, странным существом, неизвестным человечеству. Потому что она сама, Хэтти Вторая, была странным и неизвестным существом.

Изменения в телах других Святых, вызванные усиленным притоком Божественного, начались лишь через несколько недель, но Хэтти ощутила это немедленно. На свете не существовало другой такой ведьмы, как она, даже первая дочь Делкорты не могла с ней сравниться. Хэтти развила в себе способности, которых не было у других ведьм; она выковала особую связь со своей магией, которую маленькая Хэтти не в состоянии была бы создать. Хэтти лучше умела распоряжаться своим Божественным; ее магии не нужно было просыпаться или разрастаться после того, как ее имя было записано в Книге. Эта магия, это Божественное уже было наготове в ее душе, как вспаханное поле.

А может быть, превращение только начиналось. Может быть, завтра утром ей предстояло обнаружить, что ее тело изменилось и разум угас.

Но сейчас…

Сейчас у нее появилась возможность попробовать нечто новое.

Повернув голову, она почувствовала прикосновение каменной плиты к виску и увидела Кэресел – великолепную Кэресел Рэббит – которая стояла над темной ведьмой в тени своих трепещущих крыльев. Она подумала об убогой жизни, которую вела Иккадора до тех пор, пока самонадеянность и высокомерие не толкнули ее на преступление, не заставили воплощать в жизнь чертовски непродуманный, сырой план, не подсказали ей впустить к себе в голову дюжину Святых. Она вела себя как ребенок, получивший мощное оружие, и Хэтти было жалко на нее смотреть. Хэтти презирала эти отчаянные попытки доказать свое превосходство. А для Хэтти подобные эмоции были совершенно нехарактерны.

Что ж, Иккадора просто не могла вести себя иначе; она была той, кого сделала из юной неопытной девушки Страна Чудес.

И Хэтти теперь тоже вела себя как настоящая Хэтти.

Та Хэтти, которую Иккадора безуспешно попыталась уничтожить; та, которую темная ведьма с помощью Книги Святых превратила в нечто поистине устрашающее.

– Суд окончен, – произнесла Хэтти, приподнявшись на локтях.

Иккадора грубо расхохоталась.

– Как бы не так, мать твою!

Слабый свет, струившийся в окна, потускнел и погас. Тьма обрушилась на трех женщин, и Хэтти ослепла бы, если бы смотрела только своими глазами, если бы на глазах у Кэресел не выступила ярко-синяя магия. И поэтому Хэтти все видела, видела, как Кэресел угрожающе подняла крылья, и когда она заговорила, Хэтти не поняла, действительно ли слова слетают у ведьмы-вороны с языка или голос Кэресел звучит у нее в мозгу.

– Голову ей с плеч, онни?

Она произнесла эту фразу без обычного восторга, без радостного возбуждения, типичного для прежней Кэресел. Она говорила вполголоса, как сомнамбула. Хэтти подчинила ее могущество себе, чтобы усилить его, чтобы сделать его более Божественным, и поэтому… поэтому оно душило Кэресел, подавляло ее личность, и вскоре ей предстояло исчезнуть, стать никем. От нее должна была остаться только магия.

Итак, Червонная Королева была занята своим любимым делом – она создавала Святых.

Такой способ создания Святых нравился ей намного больше прежнего. Ей даже не нужно было портить свой ханбок.

– Да, Кэресел, – прошептала Хэтти, обращаясь к темноте. – Голову ей с плеч.

И Икка услышала это. И Икка решила, что Хэтти за это заплатит.

И поэтому в прекрасной Тьме, в которую она погрузила их всех, она изогнула спину, приподнялась над каменной плитой, и когда Каро собралась разорвать ей горло своими кошмарными когтями, она приказала теням проглотить их.

Икка никогда прежде не приводила столько людей в это темное место, которое, возможно, на самом деле было утробой ее бога. Но она почувствовала, что ей это удалось, почувствовала, что Каро, и Хэтти, и половину церкви утащило вместе с ней; и все это с грохотом обрушилось где-то в странном несуществующем мире; и боль, пронзившая ее тело, была сияющим, живым существом.

Икка закашлялась, ощутила жжение магии на губах и вкус крови во рту, но Каро больше не придавливала ее к полу, поэтому она решила исследовать Тьму. Она видела только то, к чему прикасалась, поверхность, по которой ползла, – большой обломок каменного алтаря с острыми, зазубренными краями. За краем плиты разверзлась пропасть. Откуда-то сверху, с большой высоты, раздавалось хлопанье крыльев.

«Я могу просто оставить их здесь», – подумала Икка, и в ее голове прозвучал сухой, звенящий смешок, и кровь быстрее побежала по жилам при мысли об этой жестокости. Икка размышляла, прислушиваясь к звукам, доносившимся из мрака, чувствуя, как усиливается боль, как магия разъедает тело. Но в ее жизни не было и дня, когда она не испытывала бы эту боль; ведьма так часто призывала ее, что ее тело стало для боли практически родным домом. Она знала, по каким коридорам любит ходить ее боль, в каких комнатах ей нравится отрывать обои, мучительно медленно, кусок за куском; знала, как подготовиться к ее появлению. «Иккадора Алиса Сикл, властительница страданий, пожирательница церквей. Я могла бы просто ускользнуть незаметно и оставить их здесь подыхать с голоду…»

Но она знала, что не сделает этого. Она не желала осквернять свое убежище – и не желала, чтобы все заканчивалось так просто, в том числе для нее. Завершение этой истории должно было стать грандиозным.

– Вы можете найти меня здесь? – крикнула Икка. Ее голос прозвучал глухо и беспомощно в почти полной пустоте. – Лучше вам этого не делать…

Икка подобралась к краю каменной плиты; как только она слезла «на землю», плита куда-то исчезла. Икка услышала слабое, прерывистое дыхание. Сделала несколько шагов.

Протянула руку и нащупала чье-то тело. Не сразу поняла, что перед ней Червонная Королева. Икка касалась ее тонкой щиколотки, туфля куда-то подевалась. Черты лица нельзя было различить под слоем новой черной магии.

Здесь, в этой кромешной тьме, которая не была реальной, которая причиняла боль, Икка могла видеть Хэтти с ясностью, невозможной в обычном мире. Хэтти, наверное, считала, что это никому не под силу, что никто не осмелится на это, но Икка нащупала Тьму в ее легких, в кровеносных сосудах, различила тонкие слои Тьмы, зажатые между внутренними органами. Тьма была спрятана под корнями ее зубов, в складках коры головного мозга.

Тьма была царством Икки, и она должна была стать могилой Хэтти Новембер Ккуль.

И тем не менее, когда Хэтти приоткрыла рот и произнесла несколько слов, в ее голосе прозвучали – черт бы ее побрал – благоговение и восторг.

– О, что это за чудесное место?

Икка зарычала и вцепилась во все элементы Тьмы в теле Хэтти, и потянула, и в этом была ее сила: она могла заставить Тьму двигаться туда, куда она пожелает, тонуть, и извиваться, и гореть, как будто это было нечто вещественное, некий реальный предмет. Хэтти начала корчиться у ее ног, и… проклятье, почему она по-прежнему не сопротивляется? Почему она…

Икка разорвала связь с Хэтти и бросилась в сторону, и в тот миг, когда крыло задело ее бедро, она увидела Каро, всю целиком, вплоть до засохших брызг грязи на ее сапогах и когтей ее ворон. И еще она увидела, что Каро присутствует в этом теле лишь частично – если ее личность вообще там присутствовала. Хэтти знала, где находится Икка, и поэтому Каро тоже это знала. Но Икка понимала: это не означает, что они существуют в одной голове. Это означало, что у Каро вообще больше нет собственной головы.

Это означало, что самой Каро больше нет.

И что Икка победила.

И что теперь… вот теперь наступил славный новый мир.

Икка вздрогнула всем телом. Прижала руку к груди. Ей показалось, что ее пронзил насквозь какой-то длинный, острый клинок. Но когда она отняла руку, следов Кровопролития на ладони не было.

И тогда Икка поняла, все поняла, и попыталась встать на ноги, чтобы бежать, убежать от спазмов, сжимавших ее горло.

Но рухнула, содрогаясь от рыданий. Тьма задрожала и захрипела вместе с ней.

– Я не буду сражаться с тобой, Иккадора, – произнесла Хэтти. Ее голос был тонким и едва различимым, как будто она находилась где-то далеко, хотя Икка знала, что королева «лежит на полу» всего в нескольких футах от нее. – Я не хочу отнимать у нее это.

– Ты уже отняла у нее ее саму, – рявкнула Икка, но это прозвучало недостаточно свирепо. Она вцепилась в «землю» пальцами и завопила: – Ты уже забрала ее!

– Ей это нравится, – возразила Хэтти.

Кэресел рассмеялась где-то в чернильной тьме; ее смех был похож на стук, издаваемый деревянной погремушкой, в нем не было никаких эмоций, это была просто физическая реакция. Потом зашуршали вороньи крылья – она искала Икку.

Икке прежде приходилось испытывать страх смерти. Этот страх накатывал волнами.

Когда она подумала об убийстве Каро, у нее возникла также неизбежная мысль о том, что Каро, возможно, ее убьет.

А этого Икка никогда не боялась.

В своих грезах, в своих болезненных маленьких фантазиях, с которыми она играла, которые она смаковала, словно карамельки, приклеившиеся к нёбу, Икка всегда рычала, или ухмылялась, или хохотала в последний момент перед смертью, когда Каро наконец настигала ее. Но в этих фантазиях она никогда не была напугана, она никогда не давала ведьме-вороне возможности насладиться страхом жертвы. Помимо этого, Икка знала, что, какой бы устрашающей ни казалась Кэресел Рэббит, на самом деле она была просто смешной, и нелепой, и эксцентричной. И что она тоже была способна испытывать страх.

Икка видела ее испуганной; она видела слезы на щеках Каро, слышала ее крики, разносившиеся по комнатам дома Муров. Икка тогда была уверена в том, что это самые жуткие звуки в мире, эти вопли, и они передавали тот ужас, от которого сжималось сердце Икки, – передавали идеально…

А потом, потом… они с Каро выжили.

И сейчас, пытаясь подняться и призывая на помощь свою магию, Икка вспомнила. Всякий раз, когда она думала о смерти и о том, как она хочет умереть, – если у нее будет выбор… О да, она будет бороться за то, чтобы получить выбор! Так вот, всякий раз Кэресел была в ее мыслях. Иногда обе они были древними, иссохшими старухами, Каро обнимала Икку за талию бледной сморщенной рукой, шептала ей на ухо стихи, и это было последним, что слышала Икка перед смертью. Иногда Кэресел перерезала ей глотку.

Икка по-прежнему хотела этого. По-прежнему хотела, чтобы Кэресел была с ней в ее последние мгновения. Она не знала, что это значит. Не понимала, почему ей нужно от Каро все: любить ее, и ненавидеть ее, и все равно убить ее. Она знала только одно. Хэтти устроила так, что Каро здесь не было. И поэтому к тому моменту, когда Каро – то есть тело Каро, марионетка Хэтти – схватила ее, Икка была готова. Икка была настолько разъярена, что магия сочилась из ее глаз, изо рта, из ушей; она ничего не видела из-за серебристой жидкости, заливавшей ее лицо, ничего не чувствовала, потому что магия, выступившая вокруг ногтей, жгла кончики пальцев. Каро вцепилась ей в ногу, Икку тащили в «шатер» из дрожащих, вопящих гигантских крыльев; черные тела ворон были озарены зловещим светом магии Каро. Икка расправилась со всеми одновременно, нажала на каждое темное пятнышко в легких каждой птицы, и Тьма расцвела в них, растворила их тела, и Каро оскалила синие зубы от боли, когда птицы отцепились от нее и посыпались вниз. Каро стиснула когтистыми лапами предплечья Икки, придавила ее к земле.

– В ней было так много горя, – раздался голос Хэтти изо рта Каро.

Икка не видела ее глаз – они тоже были залиты магией.

– Я забрала ее боль. Я могу забрать и твою боль, Иккадора. Я чувствую ее. Я снова нащупала этот «канат», который вас соединяет. Теперь я знаю, что это такое. Сначала я подумала, что это ненависть, но нет; это Скорбь. Это божество-паразит вцепилось в вас мертвой хваткой. Если бы в ваших душах было больше доброты, вы не выжили бы. Должно быть, ты чувствовала Скорбь в ее душе, а она – в твоей. Как же вам, наверное, было страшно в Стране Чудес; вы боялись, что один или другой конец этого «каната» оторвется. Тебе стоит только попросить меня убрать его. Тогда тебе не придется больше испытывать Скорбь, резать этот канат, не будет больше ни страха, ни боли, ни сожалений, ни воспоминаний. И все будет хорошо. Значение имеет только то, что происходит сейчас; и неважно, любили вы друг друга в прошлом или нет.

Икка могла бросить все это в любую минуту; она выбралась бы в реальный мир, покрытая синяками, но живая, и никто, никогда больше не увидел бы ее. Или она могла продолжать борьбу, убить это бездушное существо с лицом Каро, новую Святую, созданную королевой. Но у нее была другая цель.

– Каро… – хрипела она, цепляясь за руки, душившие ее. – Кэресел…

Сначала Икка хотела разрушения; она хотела истребить род Ккулей за то, что они уничтожили прежний мир, мир без Святых, за то, что Текка поверила им, когда они обещали ей безопасность в ее собственном доме. Но теперь ведьма, в теле которой раньше жила Кэресел Рэббит, собиралась ее убить, и Икке все стало окончательно ясно. Она даже не задумалась бы о покушении на Хэтти, даже пальцем не пошевелила бы, если бы не узнала, что Кэресел служит королеве, что она теперь любимица Хэтти. Икка не приехала бы в Петру, не очутилась бы в Лабиринте. Она не зашла бы так далеко. Это была не ревность; это было ближе к желанию отомстить.

А точнее – к желанию близости.

Она готова была уцепиться за любой предлог, лишь бы оказаться поблизости от Кэресел. Но не готова была признаться в этом даже самой себе.

«Милостивые боги».

Перед глазами у нее все расплывалось. Она плакала.

«Это же просто смешно, твою мать».

После всего, что она натворила… она не заслуживала быть с Кэресел.

Но и Хэтти тоже ее не заслуживала. Только не так.

– Ты ничего не знаешь о моих богах! – заорала Икка, обращаясь к Каро, к Хэтти; она кричала так громко, что от нее почти ничего не осталось, только кровавое пятно, чувство вины, боль, гнев. – Ты ничего не знаешь о Стране Чудес!

И когда Каро надавила, чтобы задушить ее, магия Икки снова ожила, и она почувствовала сначала вкус этой магии, а потом вкус собственной крови и, прежде чем испустить последний вздох, отдала Тьме приказ.

Вверху, над головой Кэресел, качались ветви деревьев. Деревья наблюдали.

Икка сучила ногами, взрыхляя землю. Холодные руки давили ей на горло, у нее потемнело в глазах. Ветерок коснулся ее побагровевшего лица, и она мысленно обратилась к Лесу: «О, я знаю, я знаю, тебе все это нравится…»

На самом деле, читатель, Икка не знала точно, где именно в Стране Чудес они находились. Перемещение в реальный мир произошло так стремительно, что каменная плита из церкви, на которой Каро сейчас убивала ее, Икку, раскололась надвое. Но Страна Чудес везде внимательно наблюдала за пришельцами – да, этот мир, этот Лес был любопытным. Его интересовали тайные глубины человеческой души, интересовало, насколько человек был вспыльчивым, опасным, злобным, о чем он мечтал, кого он любил и ненавидел и с какой силой. Какими живыми были эти маленькие существа, люди, бросавшие вызов неизбежной смерти! Сам Лес не знал, что такое смерть, ему никогда не суждено было это узнать… Да-да, ему действительно нравилось наблюдать за тем, как Иккадора Алиса Сикл гибнет от рук бывшей возлюбленной; точно так же ему нравилось наблюдать за тем, как она жила, держась за эти самые руки.

– Я никогда не думала, что ты по… победишь, – сказала Икка, солгала Икка, и Кэресел с бессмысленным лицом задавила эту ложь. – Ни… на ми…нуту, Кролик.

Их лица были совсем близки, их щеки почти соприкасались, и сияние синей магии слепило Икку, жгло ей глаза. По крайней мере, она умрет здесь, в этой стране, где она уже умерла однажды, подумала она. Это показалось ей правильным. Наконец Икка хоть что-то в своей жизни сделает правильно. Когти Кэресел расцарапали ей кожу. Она сейчас оторвет Икке голову, как ей было приказано. И тогда все будет в порядке. В конце концов все устроится так, как надо. Как она хотела.

Мир погрузился во Тьму, в настоящую, самую настоящую Тьму.

А потом руки, душившие Икку, разжались.

Икка жадно втянула ртом воздух и перекатилась на бок по острым осколкам камня, которые впивались ей в ребра. Шея адски болела, ее чуть не вырвало. Она машинально ощупала горло. Царапины были поверхностными.

Ничего не понимая, Икка снова подняла взгляд и увидела Каро, которая стояла рядом на четвереньках. Желтые волосы свисали ей на лицо.

Каро тяжело дышала, и Икка увидела, что по спине у нее течет кровь, но никаких крыльев не было. Вороны валялись вокруг на земле.

В дюжине шагов от них неподвижно стояла Хэтти Новембер Ккуль. Ее руки были прижаты к груди; и руки, и платье были черными. Волосы, слипшиеся от черной жидкости, свисали сосульками; голова была откинута назад. Икка невольно взглянула в эти огромные, огромные глаза, из которых текла магия и слезы. Видела ли она Хэтти когда-нибудь такой… живой?

Она казалась очень молодой и очень маленькой, и Лес склонился над ней, и ее взгляд был устремлен на его кроны и ветви, шуршавшие на ветру. Листья трепетали и щебетали, Свет лился с них на землю, и Икка заскрежетала зубами, и приготовилась подняться с камня, чтобы…

А потом Хэтти сделала вдох.

У Икки все завертелось перед глазами.

Это было невозможно.

Страна Чудес… складывалась вокруг Хэтти, по направлению к Хэтти. Когда она вдохнула, стволы деревьев потянулись к ней, как тени тянулись к Икке, своей хозяйке, и небо провисло – да, она видела это собственными глазами! Ветер усилился, звуки Леса стали громче, слились в неопределенный шум. Казалось, будто три молодые женщины стояли перед чудовищной разинутой пастью, и эта пасть делала вдох, вбирала в себя все, пыталась уничтожить мир, и Икка из последних сил сдержалась, чтобы не зажать уши руками. Но она знала, что это не поможет, что ей не заглушить этот шум, не избавиться от этой первобытной смеси Божественного и безумия, которое Хэтти принесла в Страну Чудес. Закаркали птицы, и Икка инстинктивно взглянула на Кэресел и с изумлением обнаружила, что Каро – которая наверняка была настоящей Каро – тоже с диким видом озирается по сторонам и опирается одной рукой о каменную плиту, словно боится потерять равновесие…

Потом Хэтти выдохнула, и Икка моргнула, и все снова стало на свои места. Икка видела всего лишь хрупкую молодую женщину в темном платье, неподвижно стоявшую на траве под деревьями. Утих ветер, смолк шепот листьев.

Хэтти наклонила голову набок, глядя на двух ведьм.

– Что ж, – наконец произнесла она, проводя по лицу кончиками пальцев. При этом она слегка оттянула кожу под глазами, и Икка увидела ее белки. – Теперь ты понимаешь, что я была права, Кэресел?

Ведьма-ворона заправила волосы за уши и выпрямила спину. Потом закатила глаза и издала смешок, недовольный, и недоверчивый, и издевательский. Одним словом, смешок Каро.

– Ну хорошо, хорошо, онни, – буркнула Кэресел. – Но послушайте… Алиса тоже не смогла меня убить.

Глава пятьдесят девятая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 973 Святых

Когда кровь Икки выступила вокруг ее ногтей, Кэресел опомнилась.

Почувствовала, как ее сознание отделяется от сознания Хэтти; почувствовала, что Хэтти отпускает ее без возражений.

«Просто мне не нужна ее помощь, – сказала себе Каро, вновь обретя способность мыслить. – Просто я хочу быть собой в полном смысле этого слова, когда буду тебя убивать, Алиса».

Через пару секунд Каро полностью вернулась в свою голову, снова получила контроль над своим Божественным, вырвалась из того угла, куда Хэтти загнала ее, придавив этим самым непомерно разросшимся Божественным. И все равно она почему-то не убивала Икку. Более того, она убрала руки от горла Икки.

Потом снова стало светло. Каро стояла на четвереньках, волосы растрепались; она крепко зажмурила глаза, ей было немного нехорошо от этой вернувшейся индивидуальности, а собственные колебания смущали ее, вызывали отвращение.

– Что ж, – раздался у нее за спиной негромкий голос Хэтти.

Хэтти, которая превратилась в какое-то страшное существо, но которая – ну разумеется – осталась собой, несмотря ни на что. По крайней мере… по крайней мере пока.

Хэтти и пальцем не пошевелила для того, чтобы убить Икку. Она знала – кстати, теперь и Каро это знала, – что, если бы ей действительно захотелось кого-нибудь убить, ей не нужно было для этого шевелить пальцем.

– Теперь ты понимаешь, что я была права, Кэресел?

«Ты любишь ее».

Икка медленно повернула голову и посмотрела Каро прямо в глаза.

Кэресел выпрямилась, села на корточки и заправила волосы за уши. Рассмеялась недобрым смехом. Но она смеялась над собой, осуждала себя – прекрати это, ты не должна судить себя.

«Извини. Я не хотела, дорогая, – подумала Каро, подняв голову навстречу мягкому свету, который просачивался сквозь листву. Ее собственный голос всегда звучал четче здесь, в Стране Чудес. – Разве я хотела этого, дорогая?»

Этот вопрос был обращен к Икке, но она не собиралась задавать его вслух.

Может быть, Каро имела в виду свои угрозы, имела в виду всю ненависть, которую она вскармливала в своем сердце, дожидаясь новой встречи с Иккой?

Да. Именно это она и имела в виду.

И ей нравилось все это, все эти жестокие фантазии, эпизоды насилия, о которых она мысленно рассказывала самой себе, начало, середина и конец… что ж.

Что ж, дорогой читатель, они почти достигли конца. Они обе остановились перед эпилогом, перед смертельным ударом, перед тем, как перевернуть последнюю страницу.

И Кэресел поняла, что она значит, эта пауза. Разница между их ненавистью друг к другу и любовью друг к другу. Жизнь вдали друг от друга. А может быть, просто корни, которые не очень глубоко уходят в землю.

– Ну хорошо, хорошо, онни, – буркнула Кэресел. – Но послушайте… Алиса тоже не смогла меня убить.

Начало, середина… они обе были еще так молоды.

– Ты жива? – прохрипела Икка. – Ты вернулась в свою голову? Потому что если так, я смогу тебя убить. И убью.

– Я жива, – ответила Кэресел. – Так что… Ну, начинай, Алиса.

И Кэресел заставила себя сидеть неподвижно – возможно, впервые в жизни.

Но Икка лишь нахмурила лоб, перепачканный блестящей серебристой жидкостью. Обернулась, бросила злобный взгляд на Хэтти и выплюнула:

– Я знаю, зачем ты создала Двор Отбросов. Ты пыталась приблизиться к Лесу, хотела, чтобы он пришел к тебе.

– Возможно, – задумчиво произнесла Хэтти, которую ничуть не задел ни тон Икки, ни ее обвинения. – Я подумала… что таким образом смогу утолить свою жажду. Имея у себя Двор и Лабиринт, проводя Бега Святых.

Ее безмятежный взгляд скользнул по лицу Каро; почему-то он до сих пор оказывал на нее прежнее действие – как удар тока.

– Но теперь…

Хэтти крепче прижала руки к груди. Этот жест выражал столь многое: попытку удержать ощущение, которое человек испытывал, находясь в Стране Чудес, такое безграничное, неконтролируемое, не имеющее названия. Оно, казалось, все время пыталось бежать от нее; разумеется, она не желала его отпускать. Каро это знала потому, что сама испытывала то же самое здесь, в Лесу; она была одновременно самой собой, в полном смысле слова, и чем-то бесконечным, безграничным, в любой момент она могла перелиться через край и затопить весь Лес, забрызгать его, как место кровавой бойни. И она не была уверена в том, что расстроится, если это произойдет.

– О, просто идите, прогуляйтесь уже, вы, сумасшедшая, – ответила Каро ласково. – Делайте все, что вам заблагорассудится, – поболтайте с деревьями…

Она не закончила фразу, и на несколько мгновений наступила тишина.

Черная жидкость стекала из носа Червонной Королевы. Капала с ее подбородка на землю Страны Чудес, словно беззвучный метроном, пока королева рассматривала двух ведьм.

– У меня очень много дел, – наконец произнесла Хэтти негромко, с благоговением. – Благодаря Иккадоре я теперь хорошо слышу голос Страны Чудес, и она говорит мне… все… да. Я понимаю все, все. Я была права. Я останусь здесь навсегда.

И Хэтти улыбнулась. Улыбаясь, она показала зубы! Они были перепачканы черным, но… это было так необычно! Хэтти никогда не приоткрывала зубы в улыбке.

– Где бы я ни была, я останусь здесь навсегда.

Каро покосилась на Икку, и одновременно Икка покосилась на нее.

Она знала, что они обе ощущают это. Находиться рядом с Хэтти – все равно что стоять на краю Леса в тот день, в первый день, и вглядываться в чащу. Ветер дул им в спину, подталкивал их. И этот шепот… обещание совершенной красоты, обещание неслыханных ужасов…

Несколько минут назад, когда Хэтти сделала вдох, Икка и Каро невольно потянулись к ней…

– Ой, ладно, тогда ну вас всех на хрен, – не то рассмеялась, не то проворчала Икка, просочилась сквозь землю в тени Каро и исчезла.

Каро потерла виски и поднялась на ноги.

– Прошу прощения, онни, – пролепетала она, приблизилась к Червонной Королеве, снова опустилась на колени на уцелевший кусок алтаря. – Я подумала – я хочу сказать, я на самом деле думала…

– Мне довелось испытать такую любовь, – спокойно ответила Хэтти. – Она не стала настолько извращенной, но… я знаю, о чем идет речь. Часть меня когда-то знала, о чем идет речь. Возможно. Возможно, прошлые жизни… это самое подходящее выражение…

Каро знала, что Хэтти изменилась – что Икка изменила Хэтти. Она произносила слова, но эти слова, казалось, вовсе не предназначались для Каро; она совершила великое чудо, но Каро, стоя здесь, на поляне, глядя на то, как голова Хэтти медленно опускается, вниз, вниз, как она кивает себе, своим мыслям, – Каро вдруг решила, что все это, ее жуткие крылья, то, как они заманили сюда Икку, ожидая поединка… самой Хэтти все это не представлялось таким уж серьезным. Хэтти просто хотела прощупать почву. Она просто хотела развлечься.

И поэтому Кэресел приблизилась и опустилась на колени у ног своей королевы.

Хэтти Новембер Ккуль заслужила это, заслужила, чтобы Кэресел склонилась перед ней, касаясь лбом земли Страны Чудес, заслуживала холодка, который пробежал по спине Каро, когда она почувствовала на себе взгляд этих серо-коричневых глаз. Потому что Хэтти Новембер Ккуль могла держать при себе Кэресел столько, сколько ей было угодно, могла заставить Божественное бурлить в ее теле до тех пор, пока оно не поглотит ее разум, как это случилось со Святыми. И Каро обрадовалась шансу превратиться в монстра, потому что монстры обладали могуществом.

Но потом она помедлила; она вспомнила свои сожаления, испытанные в ту минуту, когда она начала проваливаться в сон, терять концентрацию, способность рассуждать… она теряла себя, теряла все, свои татуировки с птицами, и свои чудесные волосы, и славные жизнерадостные мысли, и Хэтти ощутила ее страх. И Хэтти отпустила ее, не упрекая ни в чем.

И поэтому сейчас Кэресел склонилась перед королевой. Она знала, что человек должен принимать дар милосердного божества.

– Я совершила ошибку, онни, – прошептала Каро, уткнувшись в камень лбом. – Святые до сих пор идут из Лабиринта, и вы… того, что сделала с вами Алиса, не исправить. Я отправлюсь за ней, если вы прикажете. На этот раз я доведу дело до конца, клянусь.

Она подняла голову, услышав смех.

Червонная Королева выглядела такой хорошенькой, прямо как маленькая куколка, если бы не блестящая черная жидкость, покрывавшая нижнюю часть ее лица. Пытаясь сдержать смех, она поднесла тонкие пальцы к губам.

– Ну-ну, Кэресел! – воскликнула Хэтти. Она сплела пальцы, прижала их к губам, прижала к пальцам свои слова, и свою улыбку, и шелк своего голоса. – Ты действительно пытаешься меня обмануть?

Лгала ли сейчас Каро? Она не знала, правда. Страх мешал ей вспоминать, мешал разобраться в себе, и королева наклонилась вперед, ухватила ее за подбородок.

Неужели это все? Неужели Каро ошиблась и Хэтти отпустила ее только для того, чтобы снова проглотить? Каро уже приготовилась исчезнуть, прямо вот так, стоя на коленях на каменной плите. Она знала, что сначала ей это даже понравится. Она забудет все, все, что ей нравилось в себе самой, свой собственный мир. Она забудет Страну Чудес. Забудет Икку. Она ничего не будет помнить, кроме ощущения могущества, поглощающего ее, а потом… а потом она превратится в ничто, и ее не станет. Нет, она не думала, что сможет бежать от Хэтти во второй раз.

– Онни… – выдохнула Каро.

Она не знала, что еще сказать, она больше не могла умолять оставить ей жизнь. Но Хэтти улыбнулась, глядя на нее сверху вниз, и, несмотря на смертельный ужас, Каро все же поняла, что преклоняется перед ней и обожает ее.

– Кэресел Рэббит, мне не нужна голова Иккадоры!

Хэтти говорила энергично; Каро знала, что это новая черта, по крайней мере, из тех, что были заметны посторонним. Кто мог сказать, что на самом деле происходило внутри этой странной головы? Когда Каро пыталась представить это – а она пыталась, потому что была натурой творческой, а кроме того, ее часто охватывало желание понять, – то она не видела в голове Червонной Королевы ничего, кроме зеркала… кто еще мог выжить в таком месте, кроме самой Хэтти?

– Точнее, не нужна в буквальном смысле.

– Страна Чудес вам что-то сообщила, правда? – прошептала Кэресел. – Что это, онни?

– О, моя славная воительница. Только одно: как покончить со Святыми, – ответила Хэтти и приподняла одним пальцем подбородок Каро.

И на этот раз Каро встретила взгляд ее глаз, обведенных черным, и лучи солнца, светившего ей в спину, образовывали над головой нимб, похожий на золотую корону. Сердце у Каро затрепетало – как восхитительно и страшно это было, поклоняться кому-то.

– Я хочу, чтобы ты привела ко мне других Бармаглотов.

Глава шестидесятая

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 961 Святой

Эта сцена может показаться тебе знакомой, дорогой читатель; возможно, ты уже читал ее описание в этой истории, возможно, в другой: солнце садится, сгущаются сумерки, а Алиса следует за Кроликом в Страну Чудес – однако, заметь, на некотором расстоянии, стараясь остаться незамеченной и держась в тени.

Она знала, что в какой-то момент Каро вернется в Лес; она бродила вокруг Петры, наблюдала и ждала. Они всегда возвращались в Лес.

В кармане у Икки лежал ее последний лепесток. Икка приобрела привычку похлопывать по этому карману, по ткани, прикрывавшей остатки магической розы; это была ее небольшая зловещая алхимия. Эта привычка была лучше, чем расковыривать прыщи на лице – хотя она могла и вернуться к этому отвратительному занятию после того, как лепесток будет кому-нибудь скормлен. Она была почти уверена в том, что вернется.

Икка не знала, что скажет Каро. Что сделает с Каро. Она по-прежнему испытывала отвращение, чувствовала себя преданной. Икка еще не отказалась от намерения убить ее.

А может быть, она просто скажет что-нибудь. Может быть, Каро скажет что-нибудь в ответ.

И что потом?

Жизнь.

Снова.

Прячась в длинной тени, которую отбрасывала Стена Лабиринта, Икка смотрела, как Кэресел надела капюшон и остановилась перед ближайшей группой деревьев. Обернулась, и Икка увидела ее черные глаза, ресницы с ярко-синими каплями; потом Каро почувствовала, что за ней наблюдают, и ее накрашенные губы дрогнули в радостном предвкушении битвы.

Но она не заметила Икку, поэтому легкомысленно пожала плечами в ответ на какие-то свои мысли, подбоченилась и снова уставилась на Лес. Запрокинула голову, оглядывая сосны, которые задевали верхушками небо. Словно желая навеки запечатлеть в памяти эту картину.

Икке нравился фанатизм Кэресел, правда. Их Религия была так проста, мир, высеченный из богов, боги, высеченные из мира, – Икка находила в ней утешение, но на самом деле они могли бы существовать где угодно. Они могли бы быть кем угодно, чем угодно. Сном девочки, лежащей посреди цветущего луга. Историей из книжки – прости восторженного рассказчика, читатель, он не смог удержаться…

И все равно Кэресел опустила голову, молча, почтительно поклонилась Стране Чудес.

Все, что сделала Икка, – это доказывало, что она была одной из величайших ведьм своего времени. Но она знала это и до того, как явилась на их дурацкое Чаепитие.

Если бы дело происходило в одной из ее книжек, она была бы главным отрицательным героем, и с самого начала было бы ясно, что она проиграет.

Но ей было все равно.

Потому что Икка тоже была религиозна. Она наслаждалась общением со своими богами. Разве она не опасна, разве она не является повелительницей Тьмы… она улыбнулась про себя, скорчившись в густой тени.

«Я не улыбаюсь».

«Нет, улыбаешься! Я видела. Не знала, что ты умеешь улыбаться, Заика».

«Я тоже видела это, Каро. Скажи что-нибудь еще, какую-нибудь глупость. Может, она снова улыбнется».

Червонная Королева по-прежнему сидела на троне, но она была творением Икки, она была последствием деяний Икки. Икка изменила этот мир – хотя определенно не к лучшему, но, возможно, это изменение было необходимо. В конце концов, в мире осталось еще немало Святых.

Кэресел сделала первый шаг в Лес. А потом, прежде чем исчезнуть из виду, она снова обернулась и улыбнулась. Она не могла найти лицо Икки и взглянуть ей прямо в глаза, но Икка ошибалась: Каро знала, что она рядом.

А может быть, она просто улыбалась Петре, может быть, это было игривое прощание с безопасной жизнью. Каро была таким нелепым созданием.

Так или иначе, Икка нахмурилась. Так или иначе, Икка выпрямилась и двинулась вперед.

Следом за Кроликом – все дальше, и дальше, и дальше в Страну Чудес.

Эпилог

Когда у Хэтти случались провалы в памяти и ей казалось, что распад личности уже начался и со дня на день наступит забвение, она садилась за стол и начинала письмо заново:

«Дорогая Хэтти Дорогая Иккадора!

Хэтти скоро не станет. Она просит тебя срочно вернуться в столицу, поскольку ты носишь с собой то темное место, где ты пыталась ее убить. Она нигде не испытывала такого Спокойствия. Хэтти не понимала, насколько сильно может чувствовать себя кем-то другим, всеми другими, до тех пор, пока не очутилась в этом темном, потустороннем царстве, почти в полном одиночестве. И теперь Хэтти хотела бы, чтобы ее оставили одну там, когда ты позволишь ей уйти туда, Иккадора Алиса Сикл, чтобы она могла умереть в утробе своего божества.

Хэтти напоминает тебе о том, что во всем этом, в конце концов, виновата ты, ты записала ее имя в Книге Святых Петры полгода назад. Она напоминает тебе о том, что ты затопила ее тело Божественным в попытке уничтожить ее, но у тебя ничего не вышло, и что она делает вместо этого? Хэтти создает чудесные вещи. Хэтти скармливает Стране Чудес своих монстров, своих драгоценных, прекрасных Бармаглотов. Святых становится все меньше, и поэтому Хэтти пока не убила Иккадору. Она требует, чтобы…»

Но всякий раз она забывала что-то очень важное, она сама не знала что, и ее ручка застывала над бумагой, потом падала и катилась по столу.

Да.

Да, она вспоминала, не без труда, но вспоминала – на самом деле, избыток Божественного, которое уже проступало сквозь швы ее души, не уничтожал ее личность. Потому что Хэтти все еще здесь, верно? Хэтти в полном порядке. И она собиралась оставаться здесь, в полном порядке…

Когда Двор Отбросов собрался в ее комнатах по ее приказу, Хэтти спросила их только об одном: хотят ли они могущества. И они ответили только одно: да. Они вышли оттуда совершенно непохожими на существ с содранной кожей, которые бегали на четвереньках по Стране Чудес и Лабиринту – кстати, он был укреплен и снова стал надежной тюрьмой, – потому что Хэтти вкладывала в свою работу душу. Она сделала их прекрасными.

Они все были поблизости, в ее голове, рядом с ее Божественным, пока она придавала их магии новую форму, пока она возвращала магию в их тела.

И поэтому Хэтти поедала их всех, в каком-то смысле, и они в конце концов теряли индивидуальность.

У нее оставались их тела, те, которые она изменяла, как это произошло с Кэресел Рэббит. Прекрасные бездушные тела.

Отличный способ покончить со Святыми.

Она считала, что мать гордилась бы ею. И маленькая Хэтти тоже.

Как они радовались бы за нее, узнав, что теперь Хэтти не нужно с тоской смотреть в окно своего кабинета, мечтая о том, как она прикоснется к траве и деревьям далекой Страны Чудес. Не нужно бояться того, что однажды она зайдет в эту чащу и больше не выйдет оттуда.

Какое чудесное открытие она совершила, стоя под деревьями Леса, когда этот шепот, эти бессвязные слоги приобрели смысл в ее голове и Хэтти узнала собственный голос.

И теперь, когда она начинала забывать Лес – или тосковать по нему – или испытывала желание помолиться, ей больше не нужно было идти в Лабиринт. Всякий раз, когда ей хотелось быть полностью реальной, Хэтти нужно было только сесть перед туалетным столиком и взглянуть в зеркало.

А может быть, она просто сошла с ума.

Это неважно.

Для нее все это имело смысл, глубокий смысл.

Однажды Хэтти Новембер Ккуль Вторая почувствовала себя в полном смысле этого слова собой, внезапно проснувшись среди ночи. Ее разбудил ночной кошмар одного из Бармаглотов. Она пригладила простыни; ее успокоило прикосновение к шелку, Тишина, царившая в темной спальне, которая отличалась от дневной Тишины.

– Я – это только я, – прошептала Хэтти и улыбнулась. – И все остальные.

Черная капля угодила ей на губу, попала в щель между зубами. Она рассмеялась негромким, пронзительным смехом, корчась на постели, глядя в потолок, наслаждаясь этим чувством, этим чудесным чувством; каждый раз это было восхитительно.

– Хэтти Новембер Ккуль… – пропела она. От этих слов у нее кружилась голова, жгло глаза, губы. – Верховная Жрица Исанхана. Червонная Королева. Королева Святых.

Благодарности

В моей жизни так много людей, которых мне хотелось бы поблагодарить за неизменную поддержку, – так много чудесных людей, которые всегда подбадривали меня, советовали мне не бояться проявлять креативность. И которых я, в свою очередь, пыталась немножко напугать. Для смеха!

Выражаю благодарность Киве и Мире, моим «Ведьмам»[50]; вы служите мне опорой, где бы вы ни находились. Я обожаю вас обеих. В моей книге я изображаю очень токсичную дружбу, но вы знаете: если бы я черпала вдохновение в наших с вами отношениях, это был бы настоящий сахарный сироп.

Я благодарна своим папе и маме. Когда-нибудь я буду писать книги, у героев которых есть родители. Но позднее.

Выражаю благодарность Titan, которого, как я надеюсь, я смогла особенно сильно напугать.

Благодарю милых ребят из DACU – Таши, Роки, Хлою и Кристину.

Также не могу не упомянуть Roundtable: Никки, Дэниела, Эрика, Молли и Спенсера. Я так благодарна нашему маленькому литературному обществу за вашу дружбу и, разумеется, за возможность читать ваши произведения. Ваши великолепные, сумасшедшие произведения.

Хочу выразить благодарность Лоре, моему замечательному агенту, которая разглядела в этом романе потенциал, когда я пришла к ней с незаконченным наброском. Спасибо тебе за то, что ты всегда поощряешь меня и не просишь убрать кровавые сцены.

Я благодарна Ребекке, моему чудесному редактору, за то, что она помогла мне выявить лучшее в этой истории и довести ее до совершенства, и невероятной команде Hyperion.

Выражаю благодарность Зарин Джонсон за то, что она сделала эту книгу совершенно великолепной и внутри и снаружи, а также Тран Нгуен за жутковатую обложку.

И, конечно же, я благодарна читателям, которые прочли мой дебютный роман и остались со мной. Спасибо вам, спасибо огромное.

Примечания

1

Пер. В.П. Бетаки.

2

Ричард Сайкен (р. 1967) – американский поэт; сборник «Война лис» (War of the Foxes) опубликован в 2015 г.

3

В переводе с корейского это слово означает «странный».

4

В оригинале Dorma Ouse, намек на персонажа «Приключений Алисы в Стране чудес» – Соню (Dormouse).

5

В корейском языке – обращение юношей к девушкам старше себя.

6

В оригинале – Ya, geokjeongma. Транслитерация корейских слов на английском языке.

7

Уважительное обращение к мужчине, который, как правило, старше говорящего.

8

Фамилия героини (Carousel Rabbit) – отсылка к Белому Кролику (White Rabbit), персонажу «Алисы в Стране чудес».

9

В переводе с корейского «Ккуль» означает «мед», также «милый», «очень хороший».

10

Намек на Шляпника (Hatter) из «Алисы в Стране чудес» (Болванщик в переводе Н. М. Демуровой).

11

В оригинале – Hajima.

12

Намек на персонажа «Алисы в Стране чудес» – Гусеницу (Caterpillar).

13

Ханбок – традиционный корейский костюм, состоящий из распашной куртки или кофты, штанов и юбки, которая подпоясывается под мышками (в женском ханбоке).

14

Обращение к учителю, преподавателю.

15

Обращение девушки к старшей сестре или молодой женщине старше себя.

16

Гибискус (кор.).

17

В оригинале – halmeoni.

18

В оригинале – shibal.

19

Блюдо корейской кухни, паровые булочки с начинкой.

20

В оригинале – Hajima.

21

Диалог Алисы и Чеширского Кота (пер. Н.М. Демуровой).

22

В оригинале – Annyeonghi gaseoyoh.

23

В оригинале – yudeung.

24

В оригинале – Maja.

25

Обращение девушки к молодым людям старше ее.

26

В оригинале – A-annyeong hashimnikka.

27

Корейская сладость, батончик из жареных семян, орехов, бобов или воздушных зерен, смешанных с рисовым сиропом.

28

Формальная фраза при представлении.

29

Блинчики из рисовой муки с начинкой.

30

Блинчик или пирожок из рисовой муки со съедобным цветком.

31

В оригинале – Arasso, arasso.

32

В оригинале – halmeoni.

33

«Все страньше и страньше!» – фраза Алисы, пер. Н.М. Демуровой.

34

В оригинале – Mianhabnida.

35

В оригинале – Geogjeong hajima.

36

Все в порядке (корейск.).

37

Все хорошо? (корейск.)

38

Мед (Ккуль) (кор.).

39

Мама (кор.).

40

Ккуль.

41

В оригинале – Jinjja.

42

Фраза Чеширского Кота (пер. Н. М. Демуровой).

43

Пер. Н. М. Демуровой.

44

В оригинале – Halsu eobseo.

45

В оригинале – Kajima.

46

Я люблю тебя. Я люблю тебя (кор.).

47

В оригинале – Shibal.

48

В оригинале – Jal ja.

49

В оригинале – Gwaenchanhayoh.

50

«Ведьмы» (The Hex Girls) – вымышленная музыкальная группа из мультфильма «Скуби-Ду и призрак ведьмы» (1999), состоящая из трех девушек.

Content

Зои Хана Микута
Головы с плеч

Часть I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Часть II

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Эпилог

Благодарности

Примечания