Воронцов. Перезагрузка

Глава 1

Алексей впечатал кулак в стол с такой силой, что стакан с водой подпрыгнул, разбрызгивая воду на отчёты — кропотливый труд бессонных ночей. Бумаги, пропитанные надеждой и амбициями, теперь размокали на глазах.

— Игорь Семёнович, вы даже не представляете, сколько крови и пота я в это вложил! Эти цифры реальные! Прибыль гарантирована — проверено и перепроверено десятки раз!

Генеральный директор «МосИнвест» даже не оторвал взгляда от смартфона, где мелькали мемы очередного развлекательного канала. Его лицо, выражало лишь то, что могло — холодное высокомерие человека, привыкшего решать чужие судьбы между просмотром котиков и завтраком.

— Алексей Владимирович, — процедил он, — вы в компании всего три года, а ведете себя так, как будто что-то из себя представляете, — телефон наконец лёг на стол, словно директор оказал великую милость. — Ваша презентация — просто бумажка, не более. Совет директоров её похоронит.

— Да вы даже не взглянули на расчёты! — Алексей ткнул пальцем в распечатки, как в последнее доказательство своей правоты. — Их проверил ваш зам по финансам, их подтвердили три независимых эксперта! Три!

Игорь Семёнович демонстративно перевёл взгляд в панорамное окно, словно перед ним капризничал ребёнок, а не опытный специалист:

— Вы не понимаете, Романов. Проект уже согласован с «вышестоящими инстанциями», — он изобразил в воздухе кавычки пальцами с маникюром безупречнее, чем у его секретарши. — И будет реализован компанией «АртСтрой». Весьма перспективная фирма, должен я вам сказать. И принадлежит, между прочим, племяннику нашего глубокоуважаемого вице-губернатора.

Реальность обрушилась на Алексея подобно ледяному душу. Все эти бессонные ночи, бесконечные переговоры с поставщиками, выбитые со скрипом разрешения — всё улетало в мусорную корзину. Проект отдали очередному блатному, чья компания по традиции разворует бюджет, провалит сроки, а потом получит ещё миллионы на «доработку».

Та же пьеса, те же актёры, тот же финал. Только декорации меняются.

— Значит, так, — в груди Алексея начал разгораться опасный огонь, тот самый, из-за которого его служебная биография напоминала список покупок в магазин, которые жены подсовывают своим мужьям. — Предлагаю поговорить начистоту.

Игорь Семёнович вздохнул с видом Христа, которого ведут на распятие:

— Я вас внимательно слушаю, но только быстро, у меня через десять минут встреча с людьми, которые действительно важны.

— Какой процент отката вы получаете в этой сделке? — Алексей произнёс это почти шёпотом, но каждое слово резало воздух, как лезвие.

Наступила тишина такой хрустальной чистоты, что на сороковом этаже бизнес-центра «Москва-Сити» стал слышен гул автомобилей далеко внизу.

— Что вы себе позволяете? — голос генерального обледенел до температуры жидкого азота.

— То, что должен был сказать давно, — Алексей впервые за много месяцев почувствовал удивительную лёгкость, будто сбросил невидимый рюкзак с камнями. — Вы — жалкий коррупционер, компания погрязла в откатах, а проекты получают не те, кто может их реализовать, а те, кто умеет делиться. Вы даже не представляете, как меня тошнит от этого дерьма!

Игорь Семёнович медленно поднялся, расправляя плечи, как хищник перед броском:

— Вы уволены. Немедленно. Пропуск оставите на стойке охраны. И считайте, что вам несказанно повезло, если я не подам на вас заявление за клевету.

Алексей нарочито медленно взял портфель и направился к двери, остановившись на мгновение у порога:

— Не трудитесь, заявление об увольнении скину по электронке. И да, Игорь Семёнович… идите на хер. Искренне ваш, Алексей Романов.

* * *

В переполненном вагоне метро Алексей стоял, вцепившись в поручень побелевшими пальцами, пока адреналин пульсировал в венах раскалённой лавой, не думая утихать. Мысли разрывали сознание на куски. Переезд с Машкой в светлую квартиру с видом на парк — перечеркнут. А кредит за машину… Господи, о чём он только думал?

«Станция Баррикадная. Будьте осторожны при выходе из вагона».

Вагон внезапно дёрнулся с такой силой, словно на полном ходу врезался в бетонную стену. Людей швырнуло вперёд, как тряпичных кукол. Пальцы Алексея скользнули по поручню — его голова со всего размаха встретилась с металлической стойкой.

Вспышка боли, ослепительная, как сверхновая. Потом темнота и странный, нарастающий гул, будто приближается что-то огромное и неотвратимое.

В последний момент сознания он успел подумать только одно: «Маша меня убьёт, если я опоздаю на ужин знакомства с её родителями…»

* * *

— Господин Егор! Господин Егор, просыпайтесь, Христом Богом молю, батюшка с матушкой уже все глаза проглядели!

Я с трудом разлепил веки, словно они были запечатаны сургучом. Меня трясла за плечо невысокая полная женщина в тёмном длинном платье со странным платком на голове. Мой затуманенный мозг выдал первую версию: косплеерша? Ролевой фестиваль?

— Чего тебе? — просипел я, пытаясь сфокусировать взгляд.

И застыл, пронзённый внезапным осознанием. Это был не мой голос.

Я резко сел на кровати. Это была не моя кровать — массивная, с резными деревянными спинками и балдахином, будто украденная со съёмочной площадки исторического сериала.

Комната тоже была чужой — высокие потолки, стены, обитые тканью, тяжёлая дубовая мебель, источающая запах воска и времени. В углу мерцала лампада перед тёмной иконой, бросая на стены причудливые тени.

— Что за хрень? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

— Ох, опять браниться изволите с утра пораньше, — всплеснула руками женщина, словно я совершил привычное, но всё равно шокирующее святотатство. — А ведь Прасковья Никитична сказывала, что вы с колыбели были ангелочком…

Я уставился на свои руки, которые тоже оказались чужими — более узкие, с длинными аристократическими пальцами, без мозолей от штанги и сбитых костяшек после спаррингов, зато с небольшим шрамом возле безымянного пальца. На запястье отсутствовали часы Garmin, с которыми я практически сросся.

— Я… где я? Кто ты? — холодный пот покрыл спину, которая тоже ощущалась иначе — сильнее, но уже.

— Господи, да никак вы опять не в себе? — женщина заглянула мне в глаза с тревогой матери, чей ребёнок внезапно заговорил на неизвестном языке. — Это я, Агафья, ваша нянька — Агафья Петровна. Вы в родительском доме… пока что, — последние слова она добавила шёпотом, словно выдавала государственную тайну. — Сами знаете, батюшка гневается страшно. Мне велено вас одеть да к столу проводить.

Она развернулась к массивному шкафу и начала доставать одежду — рубаху из тонкого полотна, брюки, какой-то странный удлинённый жилет…

— Постой, — я с трудом подавил приступ тошноты, подступившей к горлу. — Какой сейчас год?

Агафья посмотрела на меня так, словно я спросил, сколько будет дважды два:

— Лето 1807 года от Рождества Христова, как и вчера было. Ох, неужто вы так сильно головушку зашибли, когда с квартальным сцепились? Николай сказывал, вы на ногах еле держались, когда домой заявились…

1807? Что за чертовщина? Розыгрыш? Сон? Галлюцинация после удара головой? Ещё вчера я, Алексей Романов, был менеджером среднего звена в крупной IT-компании, послал начальство к чёрту и поехал домой в метро…

Но ощущения были болезненно реальными — запах дерева и свечного воска, жесткое бельё, щекочущее кожу, солнечный свет, пробивающийся сквозь окно с частым переплётом, рисующим на полу геометрические узоры.

— Агафья, — осторожно начал я, словно ступая по тонкому льду, — а я… кто?

— Ну вы и впрямь умом тронулись, — женщина покачала головой с искренним беспокойством. — Вы — Егор Андреевич Воронцов, сын боярина Андрея Степановича и Марии Фёдоровны. Двадцати лет от роду, не женаты, хотя давно пора бы.

Она протянула мне одежду, как беспомощному ребёнку:

— Одевайтесь скорее, не то батюшка ещё пуще разгневается. И так беда — по дому слух ходит, будто вас нынче из семьи выгонят за вчерашнее буйство. Помилуй нас всех Господи!

Меня словно окатили ледяной водой из колодца. Всё это слишком реально для сна и слишком абсурдно для розыгрыша. Каким-то непостижимым образом я оказался в чужом теле, в чужом времени, в чужой жизни. И, судя по всему, в крайне невесёлом положении.

— Мне нужно одеться? — я беспомощно посмотрел на разложенную одежду, как на инопланетный артефакт. — Как… как это надевается?

Агафья округлила глаза до размера чайных блюдец:

— Да вы точно не в себе! Ну-ка, давайте помогу, как в детстве, когда вы ещё от горшка два вершка были.

Следующие десять минут превратились в сюрреалистичный балаган. Агафья, причитая и крестясь, помогала взрослому мужчине надеть рубаху, застегнуть штаны и облачиться в кафтан. Я чувствовал себя беспомощным идиотом, но выбора не было — я действительно понятия не имел, как совладать с этими загадочными застёжками и завязками, словно созданными, чтобы испытывать человеческое терпение.

Наконец, одевшись и, кое-как пригладив волосы (которые оказались гораздо длиннее, чем я привык носить), я последовал за Агафьей, как потерявшийся ребёнок за матерью.

— Нянюшка, — прошептал я, пока мы шли по длинному коридору с портретами хмурых предков на стенах, — а что вчера случилось? За что меня хотят выгнать?

Агафья огляделась по сторонам, словно заговорщица, и зашептала ещё тише, едва шевеля губами:

— Ох, грехи наши тяжкие… Вы ж вчера опять в трактире пировали, в карты проигрались вчистую — говорят, чуть не тыщу рублей спустили! А потом квартального надзирателя поколотили, когда тот вас усовестить пытался. Насилу откупились, чтоб под арест не взяли. Батюшка вне себя от гнева!

Я внутренне застонал. Судя по всему, тело, в которое меня занесло неведомой силой, принадлежало редкостному дебилу с талантом находить неприятности.

Мы спустились по широкой лестнице в просторный зал, где за длинным столом уже сидели несколько человек. Во главе стола — представительный мужчина с окладистой седеющей бородой и пронзительным взглядом, способным просверлить насквозь. Рядом — женщина средних лет в строгом тёмном платье, с высокой причёской, затянутой в сетку, будто на приём к императору собралась. По другую сторону — сухощавая старуха с крючковатым носом и недобрым прищуром, напоминающая ведьму из народных сказок.

Все трое уставились на меня, как на приговорённого к казни, ожидающего последнего слова.

— Явился, голубчик, — голос бородатого мужчины звенел от еле сдерживаемого гнева, как натянутая струна. — Изволь сесть, нам предстоит серьёзный разговор. Весьма серьёзный.

Я неловко опустился на стул, чувствуя себя преступником перед судом. В голове царил хаос. Как объяснить этим людям, что я не тот, за кого они меня принимают? Да и поверит ли кто-то в такую дикую историю? Меня сочтут безумцем или, того хуже, одержимым нечистым духом. От последней мысли по спине пробежал холодок — костры инквизиции, возможно, уже не жгли, но смирительные рубашки наверняка существовали.

Но больше всего меня ужасала мысль, что всё это — реальность. Что каким-то невероятным образом моё сознание перенеслось на два столетия назад, в тело молодого дворянина-дебошира. Читал я иногда на самиздате про такое, посмеиваясь над фантазией авторов. И кто теперь смеётся?

— Егор Андреевич, — отец (а это, несомненно, был отец Егора) тяжело вздохнул, словно каждое слово причиняло ему физическую боль, — терпению моему пришёл конец. Вчерашний твой поступок переполнил чашу. Почти тысяча рублей карточного долга за последние три года, бесчисленные попойки, драки, распутство… Ты позоришь наш род, и я не могу более этого терпеть.

— Мы столько лет молились о твоём исправлении, — подхватила женщина (очевидно, мать), прижимая к глазам кружевной платочек, словно собиралась лить слёзы ведрами. — Нанимали лучших учителей, возили за границу…

— И всё впустую, — отрезал отец, ударив ладонью по столу. — Посему я принял решение: ты более не являешься сыном своего рода. Фамилии тебя пока не лишаю. До первой весточки позорной, но надела и всякого содержания считай, что и не было. Бумаги уже готовы.

Я сидел, оглушённый, словно громом. Меня, то есть, Егора только что официально лишили наследства и выгнали из семьи. В двадцать первом веке это было бы просто громкой семейной ссорой и несколькими вспыльчивыми постами в социальных сетях, но в 1807-м…

— Что… что теперь будет? — прохрипел я голосом, который отказывался слушаться.

— Теперь? — отец поджал губы, как будто ему было противно даже говорить со мной. — Теперь ты волен идти на все четыре стороны. Ты уже не ребёнок, чтобы я за тобой надзирал. Хочешь — иди в услужение, хочешь — в монастырь. Мне всё едино.

Я не знал, что сказать. Вся эта ситуация была настолько чудовищно нелепой, что слова застряли в горле, словно рыбья кость.

В этот момент заговорила старуха голосом, скрипучим, как несмазанная дверь:

— Андрей, мальчишка — дурак и повеса, кто ж спорит. Но всё ж тебе не чужой. Я так мыслю — пусть едет в Уваровку. Я ему ту деревню отписала, что мне от дядюшки Прохора досталась. Там и имение имеется. Пущай там сидит, хлеб растит. Может, на свежем-то воздухе да за сохой ходючи, за ум возьмётся.

— Маменька, вы опять его балуете, — сурово произнёс отец, сверкнув глазами. — После всего, что он натворил!

— Не перечь, — старуха стукнула по столу костлявой рукой с такой силой, что зазвенели приборы. — Моё имение — моя воля. Отписала, значит отписала. Деревня, конечно, дрянь — всего-то дворов пятнадцать, да и те едва концы с концами сводят. Изба того хуже — полвека никто не жил, крысы да тля хозяйничают. Но крыша над головой будет, не на большой дороге околеет.

Она повернулась ко мне, прожигая взглядом насквозь:

— Слышал, оболтус? Будешь в Уваровке сидеть, пока не образумишься. Хоть каторжный труд тебя уму-разуму научит, коли университеты не смогли!

Я медленно поднялся из-за стола. В голове мелькнула абсурдная мысль: «Кажется, я только что получил повышение». Я уволился из крупной компании, хлопнув дверью, и тут же стал землевладельцем, пусть и с пятнадцатью дворами.

Мне хотелось истерически рассмеяться, но я каким-то чудом сдержался.

— Благодарю вас… бабушка, — произнёс я неожиданно твёрдым голосом. — Я постараюсь оправдать ваше доверие.

Все трое уставились на меня с таким изумлением, словно я заговорил на китайском. Они явно ожидали буйства, слёз, молений о прощении — чего угодно, но только не спокойной благодарности.

— Экипаж будет готов через час, — отец поднялся, давая понять, что разговор окончен и приговор обжалованию не подлежит. — Прощай, Егор. Дальнейшая твоя судьба — в твоих руках.

«Да уж, — подумал я, направляясь к выходу из столовой. — В моих руках, которые, кстати, даже не мои».

Я ещё не понимал, что ждёт меня в этой новой, чужой жизни. Но одно знал наверняка: если это реальность, а не бред воспалённого сознания после удара головой, то впереди меня ждёт нечто более интересное, чем бесконечные отчёты и корпоративные интриги.

Загадочная Уваровка, в любом случае, звучала куда заманчивее, чем очередная корпоративная летучка. А мои знания из будущего… может, они помогут мне не только выжить, но и преуспеть в этом странном мире начала XIX века. В конце концов, в каждом кризисе скрывается возможность, надо только уметь её разглядеть.

Глава 2

Агафья суетилась вокруг моего гардероба быстро и деловито. Её руки мелькали между сундуком и баулами, аккуратно складывая мой новый-старый гардероб — шёлковые рубахи, несколько кафтанов, штаны, жилеты и прочие атрибуты беспечной жизни юного дворянина, чьё тело я теперь незаконно оккупировал.

— Сюртук берёте, господин Егор? Почитай три года как из Парижа привезли, а надевали только раз, на именины графини Протасовой, — Агафья бережно сложила тёмно-синий сюртук с серебряными пуговицами. — Такая вещь, а пылится!

Рядом угрюмо возился мужик лет сорока — коренастый, с окладистой бородой и мозолистыми руками. Николай, как я узнал, дворовый человек, приставленный помогать с переездом опального барина в его почётную ссылку.

— А книги? — спросил я, осматривая комнату в поисках хоть чего-то полезного для выживания. — У меня должны быть книги.

Николай хмыкнул выразительно, но вслух ничего не сказал. Агафья же всплеснула руками:

— Какие книги, Егорушка? Вы ж их все в трактире позакладывали да в карты проиграли! Только и осталось что Евангелие от матушки да тетрадка с французскими стихами. Весь ваш, с позволения сказать, университет!

Я прикусил губу. Похоже, прежний владелец этого тела был не только игроком и дебоширом, но ещё и редкостным идиотом. Отлично. Просто великолепно. На случай зомби-апокалипсиса я всегда планировал взять с собой тетрадку с французскими стихами.

Что-то внутри меня буквально кричало о том, что мне нужно гораздо больше, чем пара сундуков одежды и Евангелие. Я оглядел комнату в поисках чего-нибудь полезного.

— Николай, а инструменты какие-нибудь можно взять? Топор, пилу, гвозди? — я старался говорить уверенно, как подобает барину, хотя внутри себя чувствовал неловкость.

Мужик тяжело вздохнул и почесал бороду:

— Не велено, господин. Батюшка сказал — только одёжку. А инструмент — это хозяйское добро. — В его глазах промелькнуло что-то вроде жалости. — Да и зачем вам? Вы ж молотка в руках не держали отродясь.

— А оружие? — возник у меня следующий логичный вопрос. — Пистолет или хотя бы охотничий нож?

— Господь с вами! — ахнула Агафья, крестясь быстро-быстро. — После того как вы в прошлом году чуть целую улицу не перестреляли? Батюшка все ваши пистолеты под замок упрятал, а палаш на чердак забросил. Слава богу, что руки у вас кривые, а то б полгорода уже на погосте лежало!

Прекрасно. Меня отправляют в глухомань без инструментов и оружия. Только модный гардероб, Евангелие и тетрадь с французскими стихами.

— Агафья Петровна, — я решил зайти с другой стороны, — а помощник мне полагается? Дядька какой-нибудь? Холоп?

Нянечка аж ахнула, округлив глаза:

— Какой холоп ещё⁈ Что ты такое говоришь, Егорушка? Срамота какая! Дядька был у тебя, как положено, Федотом звали, да не выдюжил — ушёл. Сказывал, даже каторга спокойнее, чем с тобой день провести. — Она понизила голос до шёпота. — Месяц потом еще заикался, как вспоминал ваши похождения.

И тут меня вдруг осенило. Что-то категорически не сходилось в этой картине. Холопы, бояре… 1807-й год. Из ещё не вытесненной пивом школьной программы я помнил, что Пётр Первый ликвидировал Боярскую думу, заменив её Сенатом, и холопство отменил. Екатерина II модернизировала государственную систему Табелью о рангах.

Бояр не было. Откуда же тогда «сын боярина»?

Я осторожно присел на краешек сундука, лихорадочно перебирая в голове всё, что помнил из школьного курса истории, которого, как назло, оказалось преступно мало.

— Агафья Петровна, — начал я, стараясь выглядеть беспечным, — а кто сейчас правит-то? А то я со вчерашнего… — я выразительно постучал себя по голове, изображая сотрясение мозга, — память отшибло напрочь.

Нянечка посмотрела на меня с укоризной, но, к моему удивлению, не стала отчитывать за странный вопрос.

— Государыня-матушка наша, Екатерина Алексеевна Вторая, — ответила она, продолжая складывать вещи. — Беспокоится только народ — который год хворает. Говорят, совсем плоха стала. Наследник-то, Павел Петрович, уж извёлся весь, ждёт своего часа. Иные болтают — не по-христиански так о матушке-государыне думать!

Я даже переспросил, чувствуя, как по спине пробежал холодок:

— Екатерина Вторая? Великая? Сейчас правит?

— А кто ж ещё? — Агафья посмотрела на меня с укоризной. — Ты ж в Смоленском институте учился, почти первый курс кончил, а там небось по истории не одну розгу получил. Уж должен знать, кто на престоле-то сидит. Или опять всё пропускал, по постоялым дворам шлялся?

Моё сердце забилось очень сильно. Екатерина Великая правит в 1807 году? Но это же абсурд! Она умерла в 1796-м, после неё был Павел, потом его убили, и престол занял Александр I…

Это означало одно из двух: либо вся история, которую я учил, была мифом, либо я попал не просто в прошлое, а в какую-то альтернативную версию прошлого. В параллельную реальность, где ход истории свернул не на том перекрёстке.

Перед глазами замелькали страницы учебников и карты империй. Если Екатерина до сих пор жива, значит, не было убийства Павла, не было наполеоновских войн в том виде, в каком я их знал… Весь мир мог быть принципиально другим!

Моё оцепенение прервал громкий стук в дверь, от которого я едва не подпрыгнул. На пороге стоял суровый мажордом с каменным лицом:

— Время истекло. Экипаж подан. Извольте отбыть.

Я ещё не успел осознать все последствия своего открытия, а меня уже выставляли из дома. Агафья, причитая и крестясь, тащила один из моих баулов, Николай взвалил на плечи сундук, а я семенил между ними, всё ещё оглушённый мыслью: «Я не в своей истории. Не просто в прошлом — в альтернативном прошлом»!

Выйдя во двор, я едва удержался от горького смеха. Экипаж — громко сказано. Перед крыльцом стояла обычная деревенская телега, запряжённая одной лошадью, которая выглядела очень усталой. Никакой кареты, никаких лакеев в ливреях.

— Это… экипаж? — растерянно спросил я. — А где кучер?

Нянечка только шикнула:

— Радуйся, что с лошадью будешь. Зорька — спокойная лошадка, не то что ты. Управишься. Не впервой тебе, чай, не барышня кисейная.

Отлично! Теперь у меня есть Зорька — единственное живое существо, которому, похоже, предстоит стать моим компаньоном в этом безумии. По крайней мере, хоть не пешком.

К моему облегчению, возница всё же нашёлся. К телеге подошёл один из крепостных — мужичок в косоворотке и лаптях, с хитрым прищуром.

— Велено вас доставить, барин, — сказал он без особого почтения, привязывая повод ещё одной лошади к телеге. Сам же уселся возле люшни, взяв в руки кнут. — Забирайтесь, Егор Андреевич, не гоже батюшку злить, а то ж и пешком можете пойти. Мне-то что? Сказали — правлю, нет — другим делом займусь.

Я неловко взобрался на телегу, чувствуя себя актёром без единой репетиции. Вещи были увязаны, прощание с семьёй не предусматривалось — судя по всему, я был персоной нон грата в собственном доме. Боярском доме. В мире, где царствовала Екатерина II в 1807 году.

Агафья всхлипнула, крестя меня на прощание:

— Господь с тобой, Егорушка. Не пропади там. Пиши хоть иногда… Если грамоту не забудешь в своей глуши!

Телега тронулась, колёса заскрипели по гравию подъездной дороги. Я обернулся в последний раз на огромный дом, который мог бы быть моим наследством, если бы «я» не был таким идиотом.

По дороге, наблюдая бескрайние русские пейзажи и ощущая каждую кочку (амортизация в те времена заключалась в пучке соломы, брошенном на дно телеги), я погрузился в размышления.

Мир вокруг был абсолютно реальным — каждый толчок телеги, запах лошадиного пота, скрип колёс, жужжание мух… Солнце пекло сквозь тонкую ткань сюртука, который я надел поверх рубахи. Где-то в небе пел жаворонок. Возница негромко посвистывал, изредка пощёлкивая кнутом, не обращая никакого внимания на свой живой груз.

И всё же это был не мой мир. Не та история, которую я изучал. Что произошло иначе? В какой момент история пошла другим путём? И что мне теперь делать с этим знанием, которое стало бесполезным?

Может, это всё же сон? Или бред человека, находящегося в коме после аварии в метро? Или, может быть, я умер, и это какое-то странное посмертие?

— Далеко до Уваровки? — спросил я возницу, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей.

— День пути, барин, — ответил тот, не оборачиваясь. — К вечеру доберёмся, коли Бог даст. Да, дорога нынче не ахти, мосток размыло после дождей. Придётся кругаля дать, через Верхние выселки.

Я вздохнул и попытался устроиться поудобнее на жёсткой телеге. Впереди был целый день тряски и целая жизнь в чужом времени, чужом теле и чужой истории.

Глядя на бескрайние поля и леса, раскинувшиеся по обе стороны дороги, я внезапно осознал: что бы ни случилось, назад пути нет. Только вперёд — в неизвестность, в деревню Уваровку, в разваливающуюся избу, в новую жизнь.

Одно я знал точно: менеджер Алексей Романов умер в том метро. Теперь я — Егор Воронцов, опальный сын боярина, отправляющийся в ссылку. И мне предстоит заново учиться жить — в мире, где Екатерина Великая не умерла в 1796 году, где история пошла совершенно другой дорогой.

Телега подпрыгивала на ухабах, и каждый раз моя многострадальная пятая точка ощущала всю несправедливость мироздания. На очередном толчке я едва не взлетел, и вцепился в борт, чтобы не выпасть.

— А скажи-ка, любезный, — решил я попытать счастья в разговоре, — Есть ли по дороге какой постоялый двор?

Возница не повернул головы:

— Не.

Ну просто Цицерон, не иначе.

— А разбойники в здешних лесах водятся? — задал я второй вопрос, сам уже понимая его бессмысленность.

— Бывает, — буркнул крестьянин и сплюнул на дорогу.

— Хорошая сегодня погода, — зашёл я с третьей стороны.

— Бывает и хуже.

Я уже решил было сдаться, когда меня осенило.

— А как тебя звать-величать? Негоже ехать с человеком, не зная его имени.

— Митрохой кличут, — с неохотой ответил он, будто я пытался выпытать у него секрет государственной важности.

— А давно у батюшки моего служишь?

— С покрова третий год пошёл.

Ого, аж целых шесть слов за раз! Прогресс.

— Скажи, Митроха, а кто у нас сейчас на престоле-то сидит? — решил я зайти издалека.

— Ась? — он наконец повернулся ко мне, недоуменно выпучив глаза. — Вы что ж, барин, из ума выжили? Кто ж на престоле-то, как не матушка наша Екатерина, упаси Господи. Сорок-то годков почитай правит уже.

Ну, хоть что-то. Но информации всё равно маловато.

— А вот говорят, будто в Америке бунт случился, это правда? — спросил я, чтобы прощупать, как тут обстоят дела с американской независимостью.

— Нешто, — Митроха снова отвернулся, явно теряя интерес к беседе. — Не наше крестьянское дело. Бояр спрашивайте, они грамотные.

С каждой попыткой начать разговор крестьянин замыкался всё сильнее. То ли он в принципе не любил болтовню, то ли конкретно ко мне — вернее, к Егору — испытывал какую-то неприязнь.

— Митроха, я тебе дорогу где-то перешёл, что ли? — решил я взять быка за рога.

— Чего? — он даже поперхнулся от неожиданности.

— Не разговариваешь почти, отворачиваешься. Я тебе чем не угодил?

— Так это… — крестьянин помялся, а потом внезапно выпалил: — Вы ж, барин, в прошлый раз, как в наших краях были, Сидоровой дочкой на сеновале кувыркались. А потом Кузьму-конюха до полусмерти плёткой отходили, когда он вам про то слово молвил. Я его потом две версты на себе волок, до самой деревни.

Твою мать. Ну, спасибо тебе, Егор Андреевич! Не мог оставить мне тело с более приличной репутацией?

— Послушай, я… — я замялся, не зная, что сказать. Не объяснять же крестьянину про параллельные миры, перемещение сознания и прочую мистику. — Я изменился. Это больше не повторится.

Митроха кинул на меня такой взгляд, в котором читалось всё его недоверие и скепсис:

— Да уж, на меня не кидаетесь, и то хорошо, — и снова отвернулся.

Разговор явно не клеился. Я решил помолчать и насладиться пейзажем, если такое вообще возможно, когда тебя подбрасывает на каждой кочке. Поля сменялись перелесками, иногда встречались деревушки — маленькие, в десяток дворов. Крестьяне при виде нашей телеги низко кланялись, и я кивал в ответ, чувствуя себя при этом самозванцем.

Через какое-то время дорога свернула в лес. Деревья сомкнулись над головой плотным пологом, оставляя лишь узкую полосу голубого неба. Стало прохладнее и темнее. Даже Митроха как будто напрягся, поглядывая по сторонам.

Проехав с полкилометра по лесной дороге, мы упёрлись в поваленное дерево, перегородившее путь. Я быстро осмотрел ствол — не трухлявый, не подгнивший. Срезы ровные. Срублено, не само упало.

«Ну отлично — классика. Сейчас нас будут грабить», — мысленно выругался я.

И не успел я открыть рот, чтобы предупредить Митроху, как из-за ближайших кустов выскочили четверо здоровенных мужиков. У троих в руках были увесистые дубины, у четвёртого — вилы. Рожи небритые, в глазах — смесь жадности и тупой решимости. Краем глаза я заметил шевеление в кустах напротив — там прятался ещё один, поменьше ростом.

— Ну чё, господа хорошие, приехали, — осклабился самый мордатый, видимо, главарь. — Чаво везём по нашей землице?

Глава 3

Митроха, вместо того чтобы прикинуться ветошью, вдруг расправил плечи:

— Да это ж земля боярская! Боярина Романова! — и, гордо кивнув на меня, добавил: — И между прочим, как раз вот боярский сын сзади!

«Ой, дурааак. Кто ж тебя за язык-то тянет, олух⁈» — я чуть не застонал вслух.

Душегубы переглянулись и заметно оживились.

— Дык это лучшее, чё могло случиться! — радостно оскалился щербатый разбойник. — Значить, и в сундуке не сено, да и в бауле чавой-то ценное найдётся.

— Слышь, барин, — подал голос третий, с перебитым носом, — ты не серчай. Мы тебя не тронем. Так, пощупаем малость, чё везёшь. Подать, значица, соберём за проезд.

— По нашей-то земельке, — добавил четвёртый с вилами, гнусно хихикнув.

Пока трое разбойников пытались изобразить из себя таможенников, один медленно обходил телегу с явным намерением зайти со спины. Я заметил манёвр, но виду не подал. Решил потянуть время.

— Послушайте, мужики, — сказал я спокойно, — я сын боярина. Если сейчас разойдёмся миром, сделаю вид, что ничего не было. Одумайтесь.

Разбойники заулыбались, переглядываясь.

— Слыхал, Хромой? — обратился один к главарю. — Барчук сказывает, чтоб мы адумались. А чаво думать-то? И так всё ясно! — и довольно загоготал.

— Дык это!.. мы ж то не со зла, — подхватил другой, криво улыбаясь. — Мы ж только малость поглядим, чаво у тебя. Может, сам и отдашь чаво? По доброй воле?

Из кустов напротив раздался тонкий голос:

— Дядя Хромой, а может, правда не надо? Вон там на дороге стража была…

Я повернул голову и увидел молодого парнишку, едва ли старше шестнадцати. Худой, с испуганными глазами — он явно не вписывался в компанию матёрых разбойников.

— Заткнись, Митька! — рявкнул главарь.

Понимая что ситуация накаляется, я спрыгнул с телеги и в этот момент тот, что зашёл мне за спину, замахнулся дубиной, целясь по голове.

Я, тот который Алексей, ещё в институте получил первый кю по айкидо — почти первый дан, между прочим — и сейчас интуитивно попытался применить один из базовых приёмов: уйти с линии атаки и, используя инерцию противника, швырнуть его на остальных.

Почти всё получилось, если бы не два казуса.

Во-первых, тело-то было не моё — ни гибкости, ни плавности движений. Хотя сила, надо признать, имелась.

Во-вторых, мужик оказался крепкий, стоял как вкопанный. Выходит, в удар особо не вкладывался — просто хотел слегка «тюкнуть по темечку».

Но всё же, дёрнув его за руку с дубинкой, я вывел нападавшего из равновесия и провёл стандартный котэ-гаэси — захватил запястье державшее дубинку и, выворачивая его, бросил его через разворот кисти. Тот завалился с диким воплем.

Те трое явно не ожидали, что их приятель вместо успешного нападения вдруг полетит на них. Чем я и воспользовался. Пока они соображали, что происходит, я подбил колено ближайшему из них — тому, что с вилами. Он тоже с воем повалился на землю, выронив своё оружие. От второго я ловко отскочил в сторону когда он замахнулся дубиной, а третий, с гнилыми зубами, бросился поднимать первого упавшего.

Я кружился вокруг них как волчок, стараясь держать всех в поле зрения. Габариты мужиков, конечно, впечатляли — каждый на полторы головы выше меня и раза в два шире в плечах. Но двигались они с грацией беременных коров, каждый замах дубиной телеграфировали заранее, будто давая мне время подготовиться. Против такого даже неповоротливое тело Егора оказалось в выигрыше.

— Держи его, леший! — орал главарь, пытаясь ухватить меня за сюртук.

— Руку! Руку сломал, ирод! — взвыл его подельник, когда я перехватил его запястье и резко вывернул.

Через минуту трое из четверых выбыли из строя: у двоих скорее вссего переломаны кисти рук, у третьего выбито колено. Они катались по земле, воя от боли и поминая всех святых вперемешку с грязными ругательствами.

Митроха, видя, что шансы неожиданно переместились на нашу сторону, проявил завидную сообразительность. Выхватив откуда-то из-под сена небольшой топор, он подкрался сзади к Хромому и коротко, без замаха, тюкнул его обухом по затылку. Главарь рухнул, как подкошенный.

— Надобно связать душегубов да боярину сообщить, — сказал Митроха деловито, будто каждый день разбирался с разбойными шайками.

В этот момент из кустов вышел тот самый парнишка — без оружия, с расставленными в стороны руками.

— Не губите, батюшка, — дрожащим голосом попросил он. — Я не хотел с ними идти. Они меня силой заставляли…

Я повернулся к Митрохе:

— Бери коня, скачи к боярину. Одна нога тут, другая там. Только свяжи их хорошенько сначала. А я тут подожду, с предводителем душегубов пообщаюсь.

— Кто предводитель-то? — не понял крестьянин, озадаченно глядя на бесчувственного Хромого.

— Так вот же он, — сказал я, кивнув на парня.

Тот побледнел так, что, казалось, вот-вот грохнется в обморок.

— Я? Нет! Нет, батюшка, это неправда! Это Хромой, он главный! Я просто… я…

— Ты-то откуда здесь взялся? — перебил я его, внезапно осознав, что этот разговор может оказаться куда информативнее всех моих расспросов Митрохи. — Говори, если жизнь дорога.

Парень сглотнул, явно соображая, стоит ли врать или лучше сказать правду. В его глазах читался тот особый сорт страха, который бывает только у людей, случайно оказавшихся не в то время и не в том месте — я сам испытывал нечто подобное, когда очнулся в теле Егора.

— Я… я из Высоких Прудов, — наконец выдавил он. — Сирота я. У тётки жил, да только она померла по зиме. Работы нету, есть нечего… На большак вышел, думал, в город подамся. А тут они, — кивок на разбойников, — прибились. Говорят, кормить будут, денег дадут, только помогай нам малость… А как понял, чем промышляют, уйти хотел. Так Хромой сказал — только через его труп. Убьёт, говорит, ежели сбегу.

Я вздохнул. История банальная до зубовного скрежета: голодный сирота связался с бандитами от безысходности. Не то чтобы я сильно ему сочувствовал, но какая-то часть меня понимала его положение.

— Ладно, — сказал я, наблюдая, как Митроха споро вяжет разбойников. — Давай, подходи, не трону. Пока. Лучше расскажи, что там в твоих Высоких Прадах такого, что ты решил уйти оттуда?

— Так, а чего там? Тетка как померла, так староста и сказал, что-либо иду как мужи работать на деревню либо чтоб виметался, ему мол дармоедов не надо. Я и пошел. Да только… не поспевал за ними. Сначала те молчали, а потом дядька Дима взял да сказал, что меньше всех работаю. А я старался, из шкуры лез.

— И что дальше было?

— А дальше староста сказал, что дом то вовсе и не тётки моей, а жила в нем, пока податок уплачивала. А я выходит и не могу его уплачивать. А я просился к старосте работать. Я и читать умею и считать.

— Грамоте обучен?

— Да не. Просто умею.

— А что в мире делается, знаешь? А то давно я из дома не выбирался, новостей не знаю.

Митька замялся, переминаясь с ноги на ногу, словно ему неловко было стоять перед барином — пусть даже и его подельники уже обезврежены.

— И… с чего начинать-то? — наконец выдавил он, комкая в руках потрёпанную шапку.

— Для начала представься, — предложил я. — По-человечески, а не как в разбойной шайке.

— Митька я, — буркнул парень, глядя куда-то мимо меня. — Митькой и кличут.

— Дмитрий, значит, да? — уточнил я.

Парень замотал головой, словно я предложил ему что-то непристойное:

— Не-е, боярин, Дмитрием меня не кличут. Митька, так всегда звали. Батюшка до крещения не дожил, а матушка… — он запнулся, — словом, Митька я.

— Ну, Митька так Митька, — кивнул я. — Давай, расскажи, что знаешь. Что в деревнях творится?

— Так что рассказывать-то? — он пожал плечами, но глаза его вдруг оживились, будто кто-то поднёс огонь к промасленному фитилю. — Беда у нас, боярин, неурожаи большие, третий год кряду. Подать большу́ю платим, тягло тяжкое. Староста в Высоких Прудах уж который месяц волком воет — жаловался намедни, что ничего не останется на засев на следующий год. А не засеешь — и вовсе с голоду помрём. А сам приворовывает.

Я оценивающе посмотрел на парня. Информации с такого болтуна можно получить немало — умеет же судьба подкидывать нужных людей в нужный момент!

— Слушай, Мить, а ты Уваровку такую знаешь? Деревушку.

— Дак конечно, знаю, — он даже фыркнул, словно я спросил его, знает ли он, что солнце на востоке встаёт. — То ещё захолустье! Староста ихний, как к нам ходит за солью аль дёгтем, всё жалуется.

— На что жалуется?

— Да уйти всё хочет. Говорит, деревня заглохла совсем. Боярин-то прежний, что Уваровкой владел, помер давно, а новый носу не кажет. Избы гниют, скотина дохнет. Как зима — так думают, переживут аль нет.

— Ну вот и славно, — кивнул я, принимая решение. — В общем, так, Митроха, скакать никуда не надо, а берёшь гавриков, да и топай себе обратно к батюшке моему. А меня вот Митька проведёт, раз он дорогу знает.

— Эх, — вздохнул Митроха. — Лошадка то одна, а груз тяжелый.

Мы с Митькой подошли помочь. Сначала, взялись за тех, кто не мог идти сам. Взвалили их на лошадь, словно мешки с картошкой. Митроха связал им через живот лошади руки и ноги, чтоб не попадали. Двух других, у которых были сломаны кисти он привязал к седлу, достав веревку из телеги. Перекрестился зачем-то, да и отправился в обратный путь.

Я же продолжил расспрос Митьки. Тот, слово за слово, разошёлся — будто плотину прорвало. Начал рассказывать, что стало много разбойников, особенно на дорогах.

— Народу деваться некуда, боярин, — говорил он, жестикулируя так, словно пытался нарисовать в воздухе карту губернии. — Кто с земли бежит, кто из острогов вырывается, кто от рекрутчины хоронится. Вон, намедни к нам в деревню заявились ночью какие-то, всю скотину перерезали. А до этого на Покров целый обоз с купеческим товаром под Озерками перехватили, всех до единого положили. Такая страсть была — люди боялись вёрст на десять вокруг из домов выходить!

— А у нас как — доедем до Уваровки то? — спросил я, мысленно прикидывая что еще может случиться по дороге.

Митька лишь кивнул, отмахнулся рукой и продолжил рассказ:

— Вот недавно — в Волчьем яру — трактирщика-немца всей семьёй вырезали. Даже девчонку малую не пожалели… — перекрестился, зажмурившись, словно видел эту картину перед глазами. — Говорят, беглые каторжники шалят. А по зиме — возле Сухого моста — целый санный поезд разграбили, что из столицы с товаром шёл. Десять человек охраны положили, а товару на три тыщи рублей увели! Купец, сказывают, умом тронулся с горя.

Я слушал, понимая, что мой путь до Уваровки, похоже, не будет лёгкой прогулкой. Митька же, распалившись, перешёл на внешнюю политику:

— А на южных границах, в государстве-то нашем, набеги продолжаются, — говорил он с таким видом, словно сам недавно вернулся с дипломатических переговоров. — Басурмане шалят, людей уводят. Мой двоюродный брат, Фёдор, в третьем годе под Ростовом в кабалу татарскую попал. Насилу выкупили, двести рублей собрали всем миром!

— А в городах что? — спросил я, пытаясь построить в голове картину этого параллельного мира.

— В городах порядки ужесточились, — Митька понизил голос до шёпота, хотя вокруг не было ни души. — Просто так уже не подойдёшь, особливо к казённым зданиям. Если на рожу не вышел — могут документы спросить на проверку. А не дай Бог, найдут чего запретное — секут нещадно! Вон, Кузьму-сапожника из соседнего села забрали в часть за то, что пьяный песни непотребные орал. Так он неделю в каталажке сидел, да ещё потом двадцать плетей получил.

Я решил перейти к более важному вопросу:

— А про государыню нашу Екатерину Алексеевну что слышно? Правда, что болеет?

Митька понизил голос, словно опасаясь, что его услышат шпионы, спрятавшиеся за каждым деревом:

— Истинная правда, боярин! Ноги у неё отниматься стали, — он сделал страшные глаза. — Но… — тут голос его упал до шёпота, — последние полтора десятка лет у неё появился новый лекарь. Мудрёный такой, сказывают, не нашенский. И лечит не как все прочие — ни пиявок, ни кровопусканий, а какими-то зельями да притирками заморскими. Поговаривают, что он то ли чернокнижник, то ли масон какой…

— Масон? Что ты такое несёшь? — удивился я.

— Дак не я это, боярин! Люди сказывают, — заторопился Митька. — Болтают, что с тех пор, как этот лекарь матушку-царицу взял в оборот, стала она после хворей быстрее оправляться.

— Что ещё знаешь? Что в мире творится?

— Дык это… В Польше волнения были, — Митька почесал затылок. — Бунтовали поляки-то. Говорят, что к нам собирались идти, но казаки наши их шибко потрепали — три тыщи одних убитых! Так, сказывают, по тракту кровь текла, пока дожди не пошли видно было. А Суворов-то наш, Александр Васильич, так разъярился, что велел всех пленных пороть, а предводителей на колы сажать. То давно уже было, но с тех пор поляки тихие стали, как мыши.

— А что с престолонаследником нашим? С Павлом Петровичем?

— Он сейчас самый первый помощник Екатерины Великой, — тут голос Митьки стал особенно серьёзным. — Она хворает крепко, и часть власти перешла в его руки. Он войском занимается, казной ведает. И что сказать — жёсткий он, Павел-то Петрович! Многих бояр, что при матушке-царице в фаворе были, разогнал. А кой-кого и под суд отдал за казнокрадство. Готовится, как говорят, к возможной войне с французами.

— С французами? — удивился я. — Почему?

— А Бог его знает, боярин! Я ж тёмный человек, почти не грамотный. Только болтают, что у них там революция случилась — царя своего сбросили. А теперь и до нас добраться хотят, чтоб и наши бояре того… без голов остались.

Я внимательно вслушивался в рассказ Митьки, пытаясь составить в голове картину. Ход истории здесь явно сильно отличался от того, что я знал из учебников.

— Вы, стало быть, в Уваровку направляетесь? — переспросил Митька, заметив, что я задумался. — Дорогу-то я знаю, провожу, тут можете быть уверены.

Я кивнул, осматривая поваленное дерево. Ситуация с разбойниками могла закончиться куда хуже, но теперь у меня появился неожиданный проводник. И, похоже, источник бесценной информации об этом чудном мире, в который меня занесла судьба.

— Ладно, Митька, рули к Уваровке, поговорить и в дороге можно. А там, глядишь, и до Уваровки моей доберёмся.

Митя со знанием дела обошел телегу, поправил завязки на упряжке лошади. Оглядевшись, я указал на брошенные вилы и дубинки душегубов. Митька кивнул и принялся укладывать их в телегу — в хозяйстве пригодятся. Уложив так, чтоб не мешали в дороге, и мы тронулись в путь.

Глава 4

По дороге я продолжил расспрашивать Митьку:

— А вот откуда ж ты всё про это знаешь-то, скажи мне на милость? Как-то для крепостного, да ещё и такого молодого, слишком познавательно ты говоришь. Буковки складываешь, про стражу размышляешь…

Митька шмыгнул носом и, видя, что я настроен благодушно, осторожно продолжил.

— Так, батюшка Николай из Спасского научил, — сказал он, поглядывая на меня исподлобья, будто опасаясь, что я вот-вот переменюсь в лице и прикажу высечь его за одну только грамотность. — Он в соседнюю деревню каждую осень приезжает, и на неделю или две остаётся. В избе у старосты садится, книги разные с крестами на обложке достаёт.

Парнишка вдруг слегка оживился, тень улыбки мелькнула на его губах.

— А мы, пацаны, с гороховой лепёшкой к нему и слетались, как комары на огонь. Ну, он даже не священник был, а так, дичок, как он говорил, но буквы знал.

— Дьячок, — машинально поправил я, пытаясь представить эту картину: деревенские мальчишки, сгрудившиеся вокруг церковнослужителя, который учит их читать в обмен на гороховые лепёшки.

— Ага, дьячок, — закивал Митька. — Говорил: «Читайте, свет в голове зажжётся». А мы смеялись — какой такой свет, если он у Фомы-то не зажёгся? Он и читать умел и считал в уме, а в сенях всегда об угол бился в темноте.

Я прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Было что-то удивительно трогательное в этой наивной логике: если чтение зажигает внутренний свет, почему же грамотный человек не видит темноте?

— Но батюшка всё-таки был упрямый, — продолжал парень, уже смелее. — Заставлял нас по складам бубнить. И цифры на дощечках углём писал, нас учил. Один раз даже газету привёз, «Санкт-Петербургские ведомости» называлась. Ветхая, правда. А там про войну с турками было написано, про бунты где-то на Урале.

Я резко подался вперёд, заинтересовавшись. Вот оно! Информация из первых рук об этом альтернативном мире.

— И что там писали про бунты? — спросил я как можно безразличнее.

Митька наморщил лоб, вспоминая.

— Ну, что царские войска разбили басурманов на Яике… то есть на Урале, значит. И атамана ихнего казнили — Петру… Пучов… не упомню фамилию.

«Пугачёв?» — хотел было подсказать я, но вовремя прикусил язык. А вдруг это был совсем другой бунтовщик? В этой реальности даже Екатерина II дожила до 1807 года. Кто знает, какие ещё сюрпризы история здесь преподнесла?

— Мы когда читали газету, я даже как-то спросил: «А правда, батюшка, что царица — немка?» — Митька нервно глотнул. — Он аж побледнел и зашипел: «Молчи, говорит, дурак!» Но потом, спустя время, втихаря объяснил, мол, Екатерина Алексеевна — мать земли русской, а прочее — всё это брехня бунтовщиков да подстрекателей.

Я задумчиво потёр подбородок. Сведения, которые давал мне Митька, были бесценны для понимания этого мира. Да и выглядел он толковым малым, не чета этим лесным душегубам.

— Продолжай, Митька. Что ещё дьячок рассказывал?

Парень, приободрённый моим интересом, продолжил:

— Вот от него я и про французов узнал, и про поляков. Говорил, там у них народ королей на плаху тащит, а у нас тихо. — Митька улыбнулся. — А ещё я любил в щель в заборе подслушивать, когда сборщик подати приезжал от боярина да со старостой и мужиками разговаривал. Про налоги, про рекрутов, про то, что в мире творится. Вот в голове оно и складывалось. Вот и знаю кое-что.

— Ну, я смотрю, ты молодец, — похвалил я его. — Образованный. Дальше то куда намылился?

Он смущённо потупился и говорит:

— Ну, если вы меня наказывать не будете… То и сам не знаю. Вот сейчас до Уваровки вас провожу. А там, может, в монастырь подамся.

Я взглянул на этого тощего паренька, в котором странным образом сочетались крестьянская наивность и недетская смекалка. Что-то подсказывало мне, что он может пригодиться. В конце концов, мне предстояло как-то выживать в чужом времени, в полуразрушенной избе посреди заброшенной деревни. Помощник, особенно такой смышлёный, не помешает.

— Ты это с монастырём брось, — сказал я решительно. — Давай-ка пока при мне побудешь. Мне толковые люди нужны.

Лицо Митьки просветлело, словно солнце выглянуло из-за туч. — Ой, спасибо, боярин, за доброту вашу!

— Да что уж, — смутился я. — Да и не боярин я, а так… помещик получается мелкопоместный. — Я невесело усмехнулся, вспомнив про пятнадцать дворов деревни Уваровки, которая теперь, по воле судьбы, была моей.

— Да хоть горшком назови, только в печь не ставь, — выпалил Митька и сам смутился от своей дерзости.

Я рассмеялся — первый раз за весь этот безумный день. Парнишка был прав: титулы и звания сейчас значили меньше всего. Главное — выжить в этом странном мире, и желательно не превратиться в такого же никчёмного прожигателя жизни, каким, судя по всему, был настоящий Егор.

Телега с каждой кочкой всё сильнее пинала меня в пятую точку, будто мстя за всех начальников, которым я когда-либо дерзил. Народная мудрость не врёт: русские дороги — это отдельный круг ада, особенно в начале XIX века. То, что в моём времени гордо называлось «грунтовка», здесь считалось шикарной магистралью.

Несмотря на все прелести дорожного дискомфорта, я находил время, чтобы разглядывать всё вокруг. Всё-таки девственная природа разительно отличалась от той, с которой меня перебросило сюда из XXI века. Никаких линий электропередач, разрезающих горизонт, никаких пластиковых бутылок в кустах, никакого запаха выхлопных газов. Воздух был настолько чистым, что с непривычки кружилась голова — словно я забрался на высокогорье.

Леса стояли сплошной стеной, тёмные и непроходимые, подступая вплотную к дороге. Временами между деревьями мелькали тени — возможно, лесные жители, которым не было никакого дела до ещё одного человека, проезжающего мимо их владений.

— Глянь-ка, барин, — внезапно подал голос Митяй, указывая куда-то в сторону. — Ишь, лосиха с лосёнком. Редкость по нынешним временам.

И действительно, метрах в ста от дороги, на небольшой поляне, величественно и невозмутимо щипала траву лосиха, а рядом с ней топтался тощеногий лосёнок, неуклюже тыкаясь мордой в бок матери.

— А что, много лосей повыбили? — спросил я, наблюдая за животными.

— Дык это… Зверья-то много извели. Охоты барские, да голодные годы, вот мужики сами и промышляют… — Митяй неопределённо махнул рукой. — Раньше, сказывают, столько было всего, что за день пяток лосей можно было добыть. А теперь по неделе в лесу сидишь — хорошо, если след какой увидишь.

Ближе к вечеру мы стали подъезжать к Уваровке, о чём мне с нескрываемым облегчением сообщил Митяй.

Первое, что поразило меня при виде деревни — это тишина. Тихо, как на кладбище, только ветер шелестит в высокой траве, да где-то вдалеке лает собака.

— Ну что ж, скажу, впечатления специфические, — пробормотал я себе под нос, оценивая свои будущие владения.

Правильно бабка сказала — захудалая деревенька. Подъезжая, я насчитал семнадцать домов, три из которых были покосившимися и, можно сказать, на ладан дышали. Один вообще стоял с провалившейся крышей, зияя пустыми глазницами окон.

Увидев один, самый крепкий дом, с высоким тесовым забором и резными наличниками на окнах, я указал на него Мите, чтобы правил туда. Издалека он производил внушительное впечатление — добротный, крепкий, явно принадлежащий не последнему человеку в деревне.

— Не так уж и плох, — с надеждой подумал я, что самый приличный дом в деревне и есть мое имение.

Подъезжая к дому по центральной, так сказать, улице (на самом деле — просто широкой полосе утоптанной земли между рядами изб), я заметил, что с некоторых дворов стали выходить люди и поглядывать на нас. Женщины в длинных сарафанах и платках, прикрывая рот рукой, что-то шептали друг другу. Мужики, опёршись на заборы, провожали нас настороженными взглядами. Мальчишка лет десяти, с вихрастой соломенной головой, помчался впереди телеги, видимо, оповещая деревню о прибытии важного гостя.

Подъезжая к дому, я до последнего надеялся, что именно он и есть бабкиным, но каково же было моё разочарование, когда дверь раскрылась и на порог вышел довольно крепкий мужик лет пятидесяти, с окладистой бородой и пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. Он был одет лучше большинства крестьян — в чистую рубаху и штаны, заправленные в начищенные сапоги, не лапти.

Он неторопливо спустился со ступеней и остановился у забора. Мы тоже остановились. Я спрыгнул с телеги, в очередной раз разминаясь и пытаясь вернуть чувствительность отбитой пятой точке.

— Кто такие? — достаточно сурово спросил мужик, осмотрев меня с головы до ног.

— А ты кем будешь? — нагло ответил я, чувствуя, что нужно сразу показать характер. В моём положении проявить слабость — значит, подписать себе приговор.

— Я староста Уваровки, Игнат Силыч, — гордо выпрямился мужик. — А вы представьтесь, будьте уж так добры.

Я представился, стараясь соответствовать образу дворянина:

— Егор Андреевич Воронцов, сын боярина Андрея Степановича.

Староста с явным отсутствием уважения слегка поклонился:

— О-о, боярин пожаловали… — и тут же, будто защищаясь, добавил: — Так подати-то недавно мы платили. Приезжал уже от боярина человек.

Я пристально посмотрел на него и со всей серьёзностью сказал:

— А я не за податью. Прибыл я к себе на землю, что мне бабка отписала. Покажи-ка мне, где тут имение моей бабушки.

Староста хмыкнув, чуть не рассмеялся в голос. Что-то в его глазах мелькнуло — то ли злорадство, то ли хитрость, — но он быстро справился с собой и указал на дом, расположенный в двух дворах от его. Как раз между нами был один из покосившихся, но «бабкин» выглядел не намного лучше. Ну хоть не тот, который один из трёх совсем разваливающихся.

— Вот, извольте видеть, — с деланной вежливостью произнёс староста, — имение вашей бабушки… богатое, щедрое, как и сама Аграфена Никитична,.

Я мысленно выругался. Дом представлял собой жалкое зрелище — кривой забор, скособоченная крыша, заросший бурьяном двор. Даже отсюда было видно, что дверь висит на одной петле, а окна затянуты бычьим пузырём вместо стекла. И то не все.

Глядя на моё вытянувшееся лицо, староста сменил тон на елейный:

— Боярин, так, может, у меня заночуете? Утро вечера мудрёнее, а там что-то придумаем. Может, найдём кого избёнку поправить, почистить маленько…

Я снова посмотрел на старосту — вот что-то он сразу мне не понравился. Какой-то хитрый взгляд, глазки бегают, а в голосе фальшивые нотки участия. Нет уж, с такими типами лучше дело не иметь.

— Нет, — отрезал я, — у меня есть своя изба, там я и буду ночевать. — Развернулся и пошёл к Мите.

Потом притормозил и через плечо крикнул:

— Свечи нам сообрази, да снеди пусть принесут.

И сам указал Митяю править к дому, на который указал староста. Было видно, что крестьяне, которые повыходили на улицу, все слышали наш разговор, что шушукаются друг с другом, указывая пальцами то на меня, то на покосившуюся избу. Ну, хоть какая-то им веселуха в их однообразных буднях.

Чем ближе мы подъезжали к моему новому дому, тем сильнее становилось моё уныние. Избу окружал покосившийся плетень — кое-где он вообще лежал на земле, сгнив от времени и непогоды. Двор зарос такой высокой травой, что казалось, будто здесь паслось стадо динозавров, а потом внезапно исчезло, оставив после себя нетронутые природные заросли.

Сама изба была… Как бы это помягче выразиться. Если сравнивать её со средневековым замком, то она тянула разве что на собачью конуру при этом замке. Две кривые ступеньки вели к покосившейся двери, висящей на единственной петле. Крыша, крытая соломой, во многих местах прохудилась, и сквозь дыры было видно небо.

Подходя к дому, я с каждым шагом убеждался в том, что я совершенно не готов к такой жизни. Я, собственно, не имел ни малейшего представления, как его отремонтировать. А то, что требуется капитальный ремонт — это и ежу понятно.

«Ну хоть петля есть, и то хорошо», — мрачно пошутил я про себя, пытаясь сохранить хоть какой-то оптимизм, глядя на дверь.

Сказал Митяю, чтобы загнал лошадку с телегой во двор, а сам попытался обойти дом, но быстро бросил эту затею. Трава была выше пояса, такая, что пройти было сложно. Где-то в этих зарослях мог притаиться кто угодно — от безобидного ежа до стаи голодных волков.

Я остановился, разглядывая своё новое жилище, и почувствовал, как в душе поднимается волна отчаяния. В Москве у меня была квартира с тёплым туалетом, душем и микроволновкой. Здесь — кривая изба, в которой, судя по всему, не ступала нога человека последние лет десять.

— Ну что, Митяй? — вздохнул я, оборачиваясь к вознице. — Давай, пошли, будем смотреть, где нам ночевать. Надеюсь, хоть крыша не рухнет на голову в первую же ночь.

Митяй, впервые за весь день, посмотрел на меня с неподдельным сочувствием:

— Эх, барин… Видать, крепко вы батюшке насолили, раз он вас в такую дыру сослал. Мужички в деревнях работящие, помогут избу подправить. За денежку-то любой возьмётся!

«За какую денежку, — мысленно простонал я. — У меня всего-то пара монет в кармане, которые мне Агафья сунула на дорожку».

Однако вслух я произнёс уверенно, как подобает барину:

— Обживёмся. Не в таких передрягах бывали.

С этими словами, я медленно, но уверенно зашагал к покосившейся двери своего нового дома, изо всех сил стараясь не думать о том, что ждёт меня внутри.

Глава 5

Двери дома, доставшегося мне от бабушки, скрипнули так, словно жаловались на непрошеных гостей. Даже представить нельзя было что от единственной деревянной петли будет столько скрипа.

Я вошёл первым, за мной несмело переступил порог Митяй. Через щели в заколоченных ставнях, рисуя золотистые полоски на полу, пробивались лучи солнца, в которых танцевали в броуновском движении тысячи пылинок, поднятых нашими шагами и сквозняком от открытых дверей.

— Вот, стало быть, и дом, — сказал я больше себе, чем Митяю, который переминался с ноги на ногу у входа, явно не решаясь пройти дальше без приглашения.

Запах затхлости и сырости ударил в нос так, что я невольно поморщился. Дышать было тяжело — воздух словно загустел от времени и забвения. Дом был в плачевном состоянии — годы запустения сделали своё дело. Пыль лежала толстым слоем на всех поверхностях, паутина свисала с потолка, словно траурные гирлянды, а в углах виднелся мышиный помет. Но под всем этим запустением угадывалась добротная постройка — в общем то, еще крепкие стены, крыша, хоть и прохудилась, но была, что радовало.

Я прошёлся по просторной гостиной, проводя пальцем по поверхности ближайшего комода. На нём остался толстый слой пыли, которая прилипла к коже, образовав серый налёт.

— Давно же здесь никто не жил. Видать, бабуля не частый гость сюда была, — сделал я вывод, пытаясь открыть одну из ставен. Она с трудом, но поддалась, и с протяжным скрипом наконец отворилась. Комнату залил свет заходящего солнца, открывая взору всё великолепие моего наследства.

Передо мной предстала большая комната с обеденным столом посередине. Несколько стульев с поломанными спинками стояли неровным полукругом, будто их кто-то в спешке отодвинул от стола и так и оставил. У стены массивный буфет с треснувшими дверцами, одна из которых была просто вставлена, без петель, готовая отвалиться при первом же прикосновении.

На стенах висели потускневшие портреты незнакомых мне людей — вероятно, предыдущие владельцы — предки, моего нового тела. Мужчины с окладистыми бородами и суровыми взглядами, женщины в тяжёлых платьях с высокими воротниками. Все смотрели на меня неодобрительно, словно говоря: «И это тебе мы должны доверить наше наследие?»

Выцветшие гобелены уныло свисали по углам, на одном ещё можно было различить сцену охоты, на другом — какой-то библейский сюжет, не то Давид с Голиафом, не то что-то еще. Половицы под ногами скрипели, а кое-где и прогибались, угрожающе потрескивая.

— Да, могло быть и хуже, — со вздохом сказал я, окидывая комнату взглядом. — По крайней мере, не всё разграблено.

Я поёжился. Прекрасное наследство — дом-развалюха и репутация кровожадных тиранов. Но к делу — надо было как-то обустраиваться, ночевать на улице не хотелось.

Удивительно, но в этой убогости я почувствовал некую странную надежду. Да, дом был запущен, но не безнадёжно, и если приложить определённые усилия, можно в него вдохнуть новую жизнь. А знания из будущего… что ж, они должны дать мне некие преимущества. Правда, не помню, чтобы на курсах выживания нас учили, как реставрировать помещичьи усадьбы XIX века, но что-то подсказывало, что самые базовые вещи вроде дезинфекции и гигиены уже будут неплохим стартом.

— Митяй, — я повернулся к парню, который всё ещё стоял у порога, рассматривая портреты, — найди-ка, чем можно убраться, ветошь там, вёдра.

Он растерянно заморгал, явно не ожидая такого вопроса от барина. В его мире, видимо, дворяне не снисходили до обсуждения уборки, тем более до прямого в ней участия, и, не скрывая удивления, пробормотал:

— Барин сам убираться будет?

— А ты думал, я буду сидеть в пыли и ждать, пока кто-то это сделает за меня? — усмехнулся я. — Давай, давай, впрягайся, и воды нужно принести, много воды.

Митяй прошвырнулся по углам и в сенях, заглядывая в каждый закуток, словно охотничий пёс, идущий по следу. Минут через пять его голова показалась в дверном проёме, а глаза светились азартом находки.

— Нашёл, барин! — воскликнул он с гордостью кладоискателя. — Вот, глядите!

В руках он держал деревянное корыто, потемневшее от времени и воды, с небольшой трещиной сбоку, но всё ещё вполне пригодное для дела. За его спиной в сенях я заметил ещё несколько таких же деревянных вёдер, сложенных одно в другое, словно матрёшки.

— Отлично, — кивнул я, засучивая рукава дорогой рубашки.

Тонкая ткань не предназначалась для подобных работ, но выбора не было. Странно было осознавать, что эти руки, привыкшие к клавиатуре и сенсорным экранам, сейчас будут отмывать вековую грязь. Впрочем, за последний день моя жизнь настолько перевернулась, что уборка старого дома казалась наименьшей из странностей.

— Значится так, — начал я, входя в роль распорядителя работ, — пол вымыть, пыль везде протереть. Паутину сбить со всех углов. Тряпки найди, если нету, возьми какие-то старые простыни или полотенца — что-нибудь, чем можно работать.

Митяй огляделся по сторонам, почёсывая затылок, словно пытаясь вспомнить что-то важное. И тут как будто бы его озарило:

— Да в сенях видел ветошь старую! Там, за дверью, в сундуке, — он махнул рукой в сторону сеней. — Много всякого тряпья. А воду из колодца придётся носить, он во дворе недалече, я видел.

Митяй принес воды и я взяв тряпку из старого сундука, начал протирать мебель. Занимаясь всеми этими делами, я почувствовал, как непривычно заныли мышцы. Тело Егора, хоть и было крепким, явно не привыкло к физическому труду. Руки помещика, не знавшие черновой работы, быстро устали, спина тоже ныла от непривычной нагрузки. Ну, впрочем, это поправимо — пара недель такой работы, и мускулы окрепнут.

— Так, бери матрасы и несём их во двор, потом ты снова за водой, а я займусь мебелью, — отдал я новое распоряжение, закончив с одним из шкафов.

— Слушаюсь, барин, — в голосе Митяя по-прежнему звучало странное удивление, словно он наблюдал за диковинным животным в зверинце. Ещё бы — барин, который сам берётся за тряпку, для него это, наверное, как слон, играющий на скрипке.

Мы вытащили матрасы во двор, кряхтя от их тяжести. Они были набиты слежавшимся сеном, от которого пахло сыростью и мышами. С усилием вытряхнули содержимое, подняв облако пыли и трухи, от которой оба закашлялись.

— Эх, боярин, да тут, похоже, со времён вашего дедушки никто не менял сено, — заметил Митяй, вытирая слезящиеся от пыли глаза.

Мы повесили опустевшие чехлы матрасов сушиться на заходящем солнце, перекинув их через покосившийся забор. Пустые, они казались огромными холщовыми мешками, с прорехами и пятнами, но в целом ещё вполне пригодными.

— Надо будет свежего сена набрать, — сказал я, отряхивая руки.

Пока Митяй ходил за водой для продолжения уборки, я решил осмотреть территорию усадьбы более тщательно. Двор был неухожен, зарос бурьяном по пояс, но всё же можно было различить остатки садовых дорожек, клумб и даже пары лавок под раскидистым деревом.

За домом обнаружилась небольшая постройка — флигель, с пристройкой — видать, сараем. Судя по заросшей тропинке, туда давно никто не ходил.

Я с трудом отодвинул скрипучую дверь, которая сопротивлялась моим усилиям, словно не хотела раскрывать свои секреты, и заглянул внутрь. Флигель же оказался бывшим жилищем для прислуги. Простая обстановка: деревянная кровать, застеленная потёртым одеялом, стол, два стула, сундук у стены. Везде грязь и запустение.

Примыкающий к флигелю сарай стал настоящим сокровищем. Когда я открыл дверь, которая тоже поддалась не сразу — петли ссохлись от долгого бездействия и явно требовали замены. Я сделал несколько шагов, и глаза постепенно привыкли к темноте. Внутри стоял полумрак, лишь косые лучи солнца пробивались сквозь щели в стенах, что позволяло разглядеть содержимое.

Там обнаружился целый арсенал инструментов — лопаты разных видов, грабли, мотыги, серпы и косы висели на стенах, словно экспонаты музея сельского хозяйства. Создавалось впечатление, что когда-то за инструментом следили — все висело аккуратно и упорядоченно.

В углу же стояли плотницкие инструменты — топоры разных размеров от маленького колуна до внушительного лесоруба, пилы с разной формой зубьев, молотки, долото и рубанки, аккуратно разложенные на верстаке. В другом углу меня ждала новая находка — кузнечные принадлежности: клещи разной формы и размера, молоты и даже небольшая наковальня, установленная на крепком пне. Металл покрылся лёгким налётом ржавчины, но это была поверхностная коррозия, которую легко можно было устранить. Я взял один из молотков, примерился — тяжёлый, но удобно лежит в руке, с таким можно работать.

На полках вдоль стены аккуратно лежали бондарные инструменты для изготовления бочек — набойки, скобели, даже специальные циркули для разметки клёпок. Видно было, что ими пользовались.

У противоположной стены стояли вилы разных видов. Видать у каждых была своя особая принадлежность. Рядом лежала цепь для обмолота, мотки верёвок различной толщины и даже конская сбруя, потрескавшаяся от времени. Местами кожа и вовсе рассыпалась.

В дальнем углу я заметил что-то, накрытое парусиной. Отодвинув пыльную ткань, я обнаружил сундук с замком. Замок был не заперт, и я осторожно поднял крышку. Внутри оказались более деликатные инструменты — ножницы для стрижки скотины, иглы для шитья кожи, шила разных размеров, формы для изготовления свечей, и даже несколько хирургических инструментов, завёрнутых в промасленную ткань — видимо, для лечения животных.

— Вот это я удачно зашёл! Находка что надо, — пробормотал я, пробуя пальцем лезвие косы на остроту. Оно было тусклым, но всё ещё достаточно острым, чтобы порезаться при неосторожном обращении. — С этим можно работать. Но подточить все равно не мешало бы.

Я медленно обходил сарай, прикасаясь к инструментам, словно знакомясь с ними.

— Даже удивительно, что крестьяне не растащили инструмент, — задумчиво произнёс я, еще раз оглядывая эти сокровища. — Ведь, насколько я помню из истории, это было самое ценное имущество в деревне. Видимо, либо боялись наказания, либо… — я осёкся, подыскивая другое объяснение. — Нет, скорее всего, просто боялись наказания.

Но что-то подсказывало мне, что дело не только в страхе. Возможно, была какая-то другая причина, почему крестьяне не тронули барское имущество. Уважение? Суеверие? Надо будет расспросить об этом Митяя.

Набрав несколько инструментов, которые могли пригодиться в первую очередь — молоток, пилу, клещи для выдёргивания гвоздей, я вышел из сарая, щурясь от заходящего солнца.

У ворот усадьбы я заметил маленькую фигурку — это была девочка лет десяти, в простом, но аккуратном сарафане, с двумя тугими косичками, перевязанными выцветшими ленточками. Заметив меня, она сделала неловкий реверанс, явно копируя движения, которые видела у взрослых, но не до конца освоила.

— Здравствуйте, барин, — произнесла она тонким голосом, глядя на меня снизу вверх с любопытством и лёгкой опаской. — Меня Аксиньей кличут. Батенька послал вам поесть принести.

Она протянула корзину, накрытую чистым полотенцем, вышитым по краям простым, но аккуратным узором. Из-под ткани шел аромат свежей выпечки, ударивший мне в нос и заставив желудок протестующе заурчать — я вдруг осознал, что страшно голоден — ведь целый день то не ел. Даже завтрак и тот был больше поркой, чем трапезой.

В корзине оказались круглый каравай хлеба, ещё тёплый, с хрустящей корочкой, горшок с молоком, соты с мёдом, с которых стекали янтарные капли, несколько варёных яиц в берестяной плошке и крынка с солёными огурцами — простая, но сытная деревенская еда, от которой шёл такой аппетитный запах, что у меня невольно потекли слюнки. Надо на всякий случай Митяю сказать, чтоб огурцы солёные молоком не запивал.

— Спасибо, Аксинья, — я улыбнулся, принимая корзину, которая оказалась неожиданно тяжёлой. — Передай отцу мою благодарность.

— Да, боярин, передам, — Аксинья присела в таком же неуклюжем реверансе, но не уходила, продолжая смотреть на меня с нескрываемым любопытством. Видимо, моя вежливость и манера общения были для неё в новинку.

— Аксинья, а давно ты здесь живёшь? — спросил я, ставя корзину у забора.

— Всю жизнь, — серьёзно ответила девочка. — Десять годков уж. А вы к нам надолго? — вдруг добавила она, переминаясь с ноги на ногу.

— Да ещё сам не знаю, — честно ответил я. — Поживу пока тут. Может, и останусь насовсем, если понравится.

— И что же теперь будет? — В этом детском вопросе было столько тревоги, что я невольно отступил на шаг назад и слегка к ней наклонился, чтобы быть на одном уровне с ней.

— Всё будет хорошо, — тихо ответил я. — Надеюсь, что лучше чем было.

Девочка смотрела на меня так, словно от моего ответа зависела судьба всей деревни. А, может быть, так оно и было? Я внезапно осознал, какая ответственность легла на мои плечи — не просто выжить самому в этом незнакомом мне мире, но и позаботиться о людях, которые теперь зависели от меня.

— Да, — твёрдо сказал я. — Обещаю, будет лучше.

Девочка кивнула, словно приняла важное обещание, которое нельзя нарушить, и, развернувшись, побежала домой.

— Аксинья, — окликнул я её, — а скажи, где сено можно свежего взять? Матрасы надо набить, а то спать будет не на чем.

— Так, за амбаром стог есть у батюшки, — она махнула рукой, показывая направление. — Там много.

— Спасибо, — поблагодарил её я в след и обратился к подошедшему Митяю, который нёс ведро с водой от колодца. — Сходи, пока светло, к стогу и набери сена для матрасов.

Митяй поставил ведро, утёр пот со лба и кивнул:

— Сделаю, барин.

К позднему вечеру мы сумели относительно прибраться в центральной комнате дома. Вытерли пыль, помыли пол, закрепили ставни так, чтоб не упали сами по себе. Через них теперь проникали последние лучи заходящего солнца, окрашивая комнату в теплые оранжевые тона. Матрасы, набитые свежим сеном, уже лежали на деревянных кроватях, источая приятный аромат летнего луга.

Поужинав принесённой девочкой едой — простым, но сытным крестьянским ужином — я устроился в относительно чистой постели. Было непривычно лежать на матрасе, набитом сеном, тело ощущало каждую травинку, но странным образом это было даже приятно — какое-то естественное, природное ложе. Корка хлеба с мёдом, которую я оставил себе на «десерт», показалась мне вкуснее любых ресторанных изысков из моей прошлой жизни. Возможно, из-за усталости или голода, а скорее всего, потому, что эти продукты были живыми, настоящими, не такими, как в моём будущем, повсеместно напичканными химией.

Лёжа в сумраке комнаты, слушая, как потрескивают стены старого дома, я размышлял о своём положении. Странно, но впервые за долгое время я ощутил некую свободу. В будущем я был лишь винтиком в огромной корпоративной машине — дедлайны, отчёты, бесконечные совещания, где твой голос никому не важен да и не нужен. Здесь же я стал хозяином своей судьбы. Да, сейчас у меня спартанские условия, но всё в моих руках.

Я повернулся на бок, устраиваясь поудобнее. За окном стрекотали сверчки, где-то вдалеке лаяла собака. Тишина деревенской ночи, такая непривычная после городского шума, обволакивала и каким-то магическим образом успокаивала. В голове крутились обрывки мыслей, складываясь в планы на будущее.

Завтра обязательно нужно будет поговорить со старостой, узнать, чем живёт Уваровка, какие у крестьян проблемы и что можно улучшить. Всё-таки мои знания из будущего могут быть полезны в преображении этой захудалой деревушки.

Глава 6

Проснулся я от непривычных звуков — мерного шороха и чего-то похожего на свист. Первые несколько секунд пытался понять, где же я нахожусь, но сознание никак не хотело проясняться. Память настойчиво подкидывала картинки московской квартиры — серые стены, шум машин за окном, запах выхлопных газов, — но нет, реальность была совсем другой. Покосившись на стены, потолок с пучками сухой травы, торчащими между брёвен, я осознал, что вчерашний день был не сон, не бред, а что ни на есть реальность. Деревянный дом скрипел и постанывал, будто живой, приспосабливаясь к утренней прохладе после ночной сырости. Каждая доска имела свой голос, свою мелодию в этом странном деревенском оркестре.

Запах старого дерева и свежескошенной травы окутывал как плед. Воздух… Боже мой, какой здесь был воздух! Ничего общего с тем химическим коктейлем, которым мы дышали в мегаполисе. Чистый, свежий, наполненный ароматами трав и утренней росы. От него даже слегка кружилась голова, как от хорошего вина, выдержанного в дубовых бочках. Лёгкие словно расправлялись после долгого сжатия, жадно втягивая этот нектар.

«Вжих, вжих, вжих» — доносилось со двора, мерно и ритмично. Я с трудом поднялся с кровати — каждая мышца ныла, — и, я, кряхтя, словно дряхлый старик, подошёл к окну. Половицы под ногами скрипели так, словно готовы были в любой момент провалиться.

Ставни как и вчера, поддались не сразу. Деревянные петли разбухшие от сырости, сопротивляясь моим попыткам их открыть. Но когда я наконец справился с ними, приложив немалые усилия, то увидел картину, которая меня искренне порадовала.

Митяй, засучив рукава почти до локтей, размеренно водил косой, укладывая ровные ряды бурьяна. Видно было, что с косой он знаком не первый день — движения плавные, без лишней суеты — такое приходит только с опытом. Пот блестел на его загорелом лице, но работал он легко, будто играя.

Часть двора он уже расчистил, выкосил, и теперь можно было хотя бы представить реальные размеры участка. Ещё вчера это место казалось непроходимыми джунглями, а теперь вырисовывался двор таким, какой он должен быть.

— Молодец, Митяй! — крикнул я, не сдержавшись.

Парень, прервавшись на полувзмахе, аккуратно воткнул косу в землю и поклонился, сняв картуз:

— Доброе утро, барин! Как почивать изволили? Не жёстко ли на новом месте?

— Да уж, почивал, — усмехнулся я, потирая затёкшую спину и покручивая шеей. — А ты, смотрю, времени даром не теряешь. С петухами встал?

— Так ведь не порядок это, чтоб у барина двор бурьяном был заросший, — Митяй опёрся на косу, словно на посох. — Люди что скажут? А я тут и водицы наносил, пока вы спали, умыться вам приготовил. Я вышел во двор, и Митяй, подхватив ведро, полил мне на руки. Ледяная вода аж обжигала кожу, но это было именно то, что нужно — сон буквально как рукой сняло, мозг заработал с непривычной ясностью.

— Ох, хорошо! — выдохнул я, растирая лицо и ощущая, как кровь бежит быстрее по жилам. — Давай-ка пойдём перекусим, что там у нас осталось?

Митяй бережно поставил косу к стене дома и утёр руки о рубаху:

— А много ли там осталось, барин? Вчера же почти все съели.

Мы вернулись в дом. Остатки еды, принесённые вчера вечером дочкой старосты Аксиньей — к сожалению, быстро закончились. Корка хлеба и немного молока в глиняном горшочке — вот и всё богатство. Я прикинул, что надо срочно решать вопрос с пропитанием, иначе нам с Митяем придётся затянуть пояса потуже.

Но для начала требовалось разобраться в общей ситуации, так сказать, понять, что к чему в этом новом для меня мире, где правила игры кардинально отличались от московских.

Мы вышли на улицу. Деревня уже давно не спала — отовсюду доносились звуки начавшегося дня: мычание коров, требующих дойки, кудахтанье кур, переполошившихся из-за пробежавшей кошки. Детишки носились между домами, гоняя друг друга с палками вместо сабель, их смех звенел в утреннем воздухе.

Я увидел мужиков — человек пять или шесть — которые куда-то собирались с косами на плечах, переговариваясь вполголоса и изредка поглядывая в мою сторону. При виде меня все разговоры тут же затихли, и они дружно поклонились, но как-то настороженно, исподлобья поглядывая — будто ждали подвоха или готовились к неприятным новостям.

— Доброе утро, люди добрые! — окликнул я их, стараясь говорить уверенно, но при этом дружелюбно, не слишком по-барски. — Предлагаю собраться всем, да познакомиться как следует. Отговорки не принимаются. Обсудить надо много чего, да и так — узнать как дела в деревне.

Мужики переглянулись между собой красноречивыми взглядами, явно не зная, как реагировать на такое неформальное обращение. Один из них, постарше, с проседью в бороде, даже рот приоткрыл, словно хотел что-то сказать, но не решился. Другой потоптался на месте, переминаясь с ноги на ногу.

В воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Молчание затягивалось, становилось неловким.

И в этот самый момент со своего двора неторопливо вышел Игнат Силыч — староста.

— А, стоите, лодыри! — рявкнул он, его голос прокатился по улице, словно гром. Сено само себя-то не накосит! Зимой скотину чем кормить будете? Корой с деревьев?

Мужики сжались, словно школьники, застигнутые врасплох на шалости. Кто-то замялся, кто-то уставился в землю.

— Так барин велят собраться, — неуверенно протянул кто-то из крестьян, прячась за спины других мужиков.

— Ну да, ну да, — ехидно протянул староста, прищурив глаза. — Боярину-то виднее, как потом скотину зимой кормить будем.

Я намеренно, демонстративно проигнорировал его тон, хотя внутри всё закипело. Игра началась, и я должен был показать, кто здесь хозяин.

— Значит так, — сказал я твёрдо, обводя взглядом всех присутствующих. — Ко мне пойдём. И прихватите штук восемь поленьев, обязательно одинаковых, да досок струганных возьмите штуки четыре.

Сказав это мужикам, я не оглядываясь пошёл обратно к себе во двор. За спиной слышал приглушённые переговоры, но не оборачивался — нужно было держать марку.

Пока мужики выполняли поручение, я зашёл в пристройку флигеля. Там нашёл несколько как будто специально заготовленных металлических прутьев. Не гвозди, конечно, но сойдёт — краешек загнуть, и нормально будет. Молоток тоже прихватил. Железо здесь было на вес золота, но для дела не жалко.

Только я вышел из сарая, как увидел, что во двор уже зашли мужики. Кто-то нёс поленья, кто-то доски. Работали слаженно, без лишней суеты — видно, привыкли к физическому труду. Быстро соорудили простые лавки, на что один из мужиков — тощий, с вытянутым лицом — хмыкнул недовольно:

— Не экономит боярин железо совсем, на лавки решил потратить.

Остальные на него зашикали, мол, не твоего ума это дело. Он боярин, ему виднее. Но я заметил, как многие покосились на куски железных прутьев — действительно, расточительство по их меркам.

Мы расселись все прямо на улице, под окном, под той самой створкой, которую я с трудом открыл утром. Поглядел на неё опасаясь, что упадёт кому-то из мужиков на голову, но — будем надеяться, что обойдётся. Митяй пристроился чуть поодаль, все-таки тут взрослые мужики собрались.

— Ну что ж, давайте знакомиться, — начал я, стараясь говорить спокойно и уверенно.

Я представился:

— Егор Андреевич Воронцов — боярин. Получил Уваровку в наследство от бабушки, теперь вот жить буду здесь, с вами. А теперь расскажите мне, как Уваровка живёт, какие проблемы есть первоочередные?

Немного помявшись, побросав взгляды друг на друга — словно переговариваясь без слов, — сначала робко, односложно, но крестьяне разговорились. Один кашлянул в кулак, другой почесал затылок, третий крутил в руках шапку. Постепенно это замешательство прошло и говорить стали всё смелее.

Выяснилось, что хозяйство у них небогатое — пара коров на всю деревню, две козы, куры в каждом дворе были. А вот лошадь только у старосты — старая кобыла, которая еле ноги переставляла.

— У Степана вон свинья недавно опоросилась, — сказал один из мужиков, кивнув в сторону приземистого крестьянина с рыжеватой бородой. — Водили её аж в соседнее село к хряку. Два дня туда-обратно шли. К вечеру, уже как домой возвращались, представляете, волки увязались — до самой Уваровки по пятам шли. Ну и натерпелись тогда.

— А с инструментом беда у нас, — подал голос бородатый мужик постарше, видимо, самый опытный из них. — Косы старые, тупые, сено заготавливать тяжко. Да и серпов маловато. Жать придётся — половина поля так и останется стоять, наверное.

Я задумался. Проблемы серьёзные, но решаемые.

— Вон, — сказал я — помогите Митяю бурьян докосить во дворе, да берите мою косу, — кивнул я на инструмент, которым работал парень. — В три косы-то всё сподручнее да быстрее будет.

Бородатый мужик аж привстал и поклонился:

— Благодарствуем, барин!

Остальные мужики тоже закивали, в глазах появилось что-то похожее на одобрение.

— К вечеру определитесь, чтобы кто-нибудь пришёл, буду ждать у себя. Дом мне подлатать нужно. А то сквозняки гуляют — ещё простыну, — добавил я.

Мужики переглянулись, но покивали — мол, надо так надо. Негоже, когда боярин с лихоманкой будет мучиться. Дальше разговор начал заканчиваться, но один из них, почесав затылок и добавил с тревогой в голосе:

— Еще ж заморозки в этом году были поздние — вот рассада огурцов, да и редиска померзли. Так что не будет ни солений, ни редьки на зиму. Плохо это, барин, совсем плохо.

Я прикинул, что могу сделать в этом случае, чем могу помочь. Насколько помню из городской жизни, когда ещё помогал родителям на даче, редиска недели три растёт максимум, вроде как, а рассаду огурцов через две-три недели уже можно высаживать полноценно в землю. Хм, а ведь это может получиться! Главное — не дать времени уйти зря.

— Семена остались? — спросил я, чувствуя, как в голове начинает формироваться идея.

— Ну, есть маленько, — снова почесав затылок, ответил тот же мужик, невысокий крестьянин с хитрыми глазками.

Прикинув в уме варианты, я озвучил, что мне нужно:

— В общем так, вы идёте на сенокос, как и планировали, а тут мне оставьте самого рукастого.

Мужики переглянулись, кивнули и дружно указали на одного из них — крепкого, сбитого, лет тридцати, с мозолистыми руками работяги.

— Вот Илюха справный! — хором сказали они.

— Ну и отлично. Илья, ты значит, со мной останешься, будем ситуацию спасать, — я хлопнул парня по плечу, и тот гордо выпрямился. — Еще скажите, есть у кого в деревне пузырь бычий? Или может, из лося или из какого другого животного? Ну, на край шкура тонкая?

Те загомонили между собой, что-то переговаривались, чесали бороды, но оказалось, что пузыря ни у кого нет. Впрочем, шкуры имелись — и это уже было что-то.

— Принесите, сколько есть. И с десяток досок тоже чтоб принесли, — распорядился я, чувствуя себя всё увереннее в роли хозяина.

Один из них тут же побежал, я так понял, за шкурами. А вот с досками вышла заминка — оказалось, что материал был в дефиците. Каждая доска на счету, каждое бревно заранее распределено под определённые нужды.

Староста всё это время бурчал что-то про работу, которую я якобы срываю своими затеями, но я его резко осадил:

— Силыч, когда я тебя спрошу, тогда и будешь говорить. А пока помолчи, не влезай, когда барин говорит, — я аж сам себе улыбнулся от такой реплики. — Всё-таки я здесь хозяин, и мне решать, что делать с моими людьми и моей землёй.

Он потупил взгляд, но было видно, что сделал это сугубо формально — в глазах читалось плохо скрываемое недовольство.

Когда все разошлись по своим делам, мы с Илюхой принялись за работу. Я решил применить знания, полученные когда-то за просмотром роликов на YouTube-канале — как сейчас помню, назывался «Как соорудить примитивную теплицу за копейки».

За забором участка, на котором стояла моя, прости Господи, усадьба, определили кусок земли. Место выбрал с южной стороны, чтобы солнце максимально прогревало будущие посадки.

— Слушай, Илья, — начал я объяснять каждый шаг, который планировал сделать, хотя видел, что парень не особо понимает, зачем и для чего все эти премудрости. — Что нужно сделать. Первое — вскопать землю, подготовить для будущей посадки. Потом, роем две длинные канавки, куда будем ставить каркас из досок, а сверху натягиваем шкуры. Получится как баня, только низенькая — как раз для растений.

Илюха почесал затылок, и кивнул доверчиво. Взял лопату и принялся копать первый ряд, работая размеренно, как человек, привыкший к тяжёлому труду. Я же взял вторую лопату и начал копать второй ряд за ним.

Это его крайне удивило — видимо, не ожидал, что барин будет пачкать руки. Но тут подошёл Митяй, который уже закончил с помощью мужиков бороться с бурьяном и отдал косу. Увидев замешательство Ильи, он, усмехнувшись, пояснил ему:

— Боярин-то наш не чурается работы. Так что не удивляйся, Илья — он не из тех господ, что только приказывать умеют.

Пока копали, завёл разговор:

— А что у вас в округе есть-то? — спросил я Илью.

Тот посмотрел на меня удивившись еще больше. Даже переспросил:

— Простите, Боярин, что значит, что есть?

— Ну, реки там, озёра, болота, лес вот этот, — махнул я рукой в сторону темнеющей стены деревьев, поясняя, что именно я имею в виду.

Тут-то он и сообразил, что гость я тут не частый, вот и не знаю ничего про Уваровку, да про окрестности её.

— А-а-ааа! — протянул Илья, заметно оживившись и воткнув лопату в землю. — Река тут рядом, Быстрянка называется. Треть версты всего будет. Вон за теми деревьями, — махнул рукой, показывая направление. — Места там знатные — где-то глубоко, где-то мелко. Перекаты есть, да перепад такой большой в одном месте — страсть! Вода прям бурлит!

— Перепады, говоришь? — заинтересовался я, вытирая пот со лба. — Значит, течение есть, да ещё какое.

— Весной там такой рёв стоит! — Илья даже руками замахал, показывая силу потока. — Когда, бывало, коров там пасли, то спать невозможно было.

— А ещё есть место, где река по весне знатно разливается. Он поморщился, словно вспомнив что-то неприятное, и добавил понурым голосом: — Потом вода уходит, а там болотина остаётся, до самых морозов не просыхает. Вон в позапрошлом году корова старосты туда забрела, так и засосало животину… Два дня мужики баграми искали — всё без толку.

Я мысленно отметил это место — надо будет тоже обязательно осмотреть.

— А лес? — спросил я, глядя на тёмную стену деревьев, которая казалась отсюда непроницаемой стеной.

— Ооо, лес у нас дремучий! — уважительно качнул головой Илья, и в его голосе послышались нотки благоговения. — Вёрст на тридцать тянется, не меньше. Зверья там всякого, конечно… правда, сейчас меньше стало. Грибов, ягод полно, только… — он понизил голос, перейдя практически на шёпот, и оглянулся, словно боялся, что кто-то подслушает. — Ходить страшновато. Был случай — мужик один пошёл по осени за клюквой, да и сгинул. Нашли только потом лапти да шапку порванную…

Я задумчиво посмотрел в сторону реки, туда, где махнул Илья рукой, указывая её направление. Что-то в его рассказе зацепило моё внимание, особенно про перепады и сильные течения. В голове крутились идеи, но пока ещё слишком туманные, чтобы их озвучить даже самому себе. Нужно всё хорошенько обдумать, а еще лучше сходить посмотреть.

Глава 7

Вскопав достаточно земли, я объяснил ему, что нужно делать дальше. Пока супруга Ильи аккуратно сажала семена огурцов и редиски, разравнивая землю мозолистыми руками, мы с ним отправились к развалившейся избе, которая уже служила как неиссякаемый источник стройматериалов.

Набрали там пусть не самых крепких, но на вид вполне целых и, что немаловажно, широких досок. Некоторые пришлось выдирать с немалым усилием — глина стала каменной и держала доски крепко. Справившись, принесли их к вскопанной земле, установили по периметру, создавая подобие большого ящика без дна.

Вспомнив, что нам необходим будет перегной, я окликнул Митяя, который неподалёку орудовал лопатой, разбивая особо упрямые комья земли.

— Митяй! — крикнул я, не отрываясь от работы. — Оставь пока это дело! — Парень тут же воткнул лопату в землю и подбежал, вытирая грязные руки о штаны. — Слушаю, барин!

— Пойди к коровнику Ильи, — я кивнул на Илью и тот, пожимая плечами, указал рукой в сторону своего дома. — Нужно набрать четыре корыта перегноя и принести сюда, к вскопанной земле. Только смотри — бери самый чёрный, самый перепревший. Тот, что сверху лежит, ещё свежий, нам не подойдёт.

Митяй кивнул как будто с пониманием дела, но по глазам было видно, что исполняет по принципу — барина сказал, я — сделал. В общем, поспешил выполнять моё поручение. На полпути вернулся и, прихватив лопату, снова пошел к дому Ильи.

Мы с Ильёй тем временем, сделали четыре поперечины, таким образом разделив участок на четыре равные части — как шахматную доску, только прямоугольную. В каждую часть я поставил корыто с перегноем.

— Зачем это всё? — спросил Илья, вытирая пот рукавом рубахи и оглядывая наше сооружение с явным недоумением.

— Смотри, — объяснял я, показывая рукой на корыто с перегноем, — днём нагреется перегной, начнёт преть, тепло давать, огурцы же любят тепло.

Илья покивал головой, старательно изображая понимание, но было видно, что ничего не понял. Глаза его блуждали по нашей конструкции, словно пытаясь найти в ней хоть какой-то смысл. Тем не менее работал он добросовестно, не задавая лишних вопросов. В итоге в каждой части нашей теплички стояло по небольшому корыту с перегноем, источающему специфический запах.

И всё это дело мы затянули тонкой кожей — получилось что-то вроде плёнки, не очень прозрачной, но свет пропускала достаточно. Илья старательно натягивал её, морща лоб от усердия, а я следил, чтобы не было складок и провисаний. Работа шла споро — руки у мужика были золотые, что ни скажи.

Те, кто наблюдал, как барин занимается с Ильёй непонятно чем, только головами покачивали, глядя на наши труды. Но были явно заинтригованы — такого раньше никто не видел. Старики морщили лбы, пытаясь понять смысл происходящего, а молодёжь просто глазела, переговариваясь между собой шёпотом. Один парнишка даже ткнул пальцем в сторону теплички и что-то быстро зашептал соседу, тот в ответ только плечами пожал.

Митяй всё это время крутился рядом, помогая то тут, то там. Вообще работящий парень оказался — схватывал всё на лету, даже то, что я не успевал объяснять. Когда понадобилось подержать доску, он уже стоял наготове. Когда нужен был молоток — протягивал, не дожидаясь просьбы. Видно было, что голова то, что надо.

А жена Ильи, которая после того, как посадила семена, уже успела сходить домой, принесла нам обед — простую похлёбку с хлебом и кружку молока, ещё тёплого, видимо, только что из-под коровы. Сев обедать, я понял, что очень проголодался. В похлёбке плавали кусочки картошки и капусты, а хлеб был такой душистый, что аж голова кружилась от аромата. Молоко густое, жирное, настоящее — не то пойло, что продавали в московских магазинах.

— Спасибо, хозяюшка, — сказал я женщине, и она, застенчиво улыбнувшись, поклонилась и поспешила обратно к дому.

После обеда, посмотрев на результат нашей работы, я подумал о том, сколько всего можно сделать, имея знания из будущего. Главное — найти правильный подход к людям и убедить их, заставить поверить в то, что перемены к лучшему возможны и их можно сделать своими руками, причём довольно просто. Люди здесь привыкли к тому, что жизнь идёт своим чередом, год за годом, без особых изменений. А тут вдруг появляется возможность что-то улучшить, сделать по-новому.

— Ну что, Илья, доволен работой? — спросил я, отряхивая руки.

— Доволен, барин, — ответил он, но в голосе слышались сомнения. — Только вот огурцы-то… они в такой штуке расти будут?

— Увидишь, — улыбнулся я. — Совсем скоро увидишь.

Да, оглядываясь на пусть и примитивную, но тепличку, я понимал, что упахался, конечно, знатно. Да ещё и тело Егора весьма капризничало — всё-таки чувствовалось, лопату в руках ни разу он не держал, а спина ныла так, словно её молотом отбили. Руки горели от непривычной работы и плечи тянуло нещадно.

А ещё же скоро мужики должны были прийти — что-то по дому нужно было сделать. Те же ставни, вон, да двери — вот-вот упадут с петель, если их не подправить. Крыша тоже требовала внимания — кое-где соломы не хватало, и в дождь небось текло изрядно.

Поразмыслив над тем, что когда придут мужики, им понадобится какой-то материал для того, чтобы подлатать имение, которое мне досталось от бабули, я потащил Митяя опять всё к тому же покосившемуся дому и ткнул пальцем в пристройку, чьи стены дышали на ладан.

Солнце играло бликами на прогнивших досках, высвечивая в трещинах паутину — целые кружевные занавесы, сотканные терпеливыми пауками за годы запустения. Древесина местами почернела от сырости, местами выбелилась до цвета старой кости. Крыша пристройки провисала так, что казалось — ещё немного, и она рухнет под собственной тяжестью.

— Митяй, смотри осторожно, не дай Бог, обвалится, — предупредил его я, ощущая, как под ногами прогибается пол. — Бери, отковыривай доски, да смотри, чтоб всё же не придавило.

Митяй кивнул и, осторожно ступая, будто по тонкому льду над весенней речкой, пошёл внутрь сарая. Тут его сапог провалился в дыру с таким хрустом, как будто сломалась старая кость, но он тут же махнул рукой:

— Всё в порядке, барин! Всё нормально!

Я же вернулся к яблоне, пристроился к ней спиной, прижавшись к шершавой коре. Тень дерева лениво лизала землю, слабо спасая от нарастающего зноя. Где-то высоко в ветвях копошились воробьи, пересвистываясь и перепархивая с места на место.

В голове роились мысли. Река… болото… заводь. Эх, рыбки бы! Свежей ухи на костре, с дымком, с хрустящей корочкой хлеба… Но как же её поймать-то без удочки? Не голыми же руками? В той жизни я бы, понятно, заказал всё на каком-нибудь маркетплейсе — от удочки до прикормки, доставили бы к утру. А тут…

Посмотрел в сторону леса — он стоял буквально в трёхстах метрах тёмной стеной, манящей своей прохладой. Между стволами мелькали солнечные блики, играя в прятки с тенями. Поднявшись, зашёл в дом, нашёл в столе нож — тупой, конечно, но лучше, чем ничего, — да и направился к лесу. Топор брать не стал, понимая, что последний раз держал его в руках разве что в какой-то компьютерной игре, виртуально рубя врагов.

Подлесок встретил меня запахом прелых листьев и упругой колючестью ветвей, которые цеплялись за одежду, словно пытались удержать. Лещина росла густо, будто сплетённая зелёной сетью — молодые побеги тянулись к свету, переплетаясь и образуя непроходимые заросли. Птицы умолкли при моём появлении, но вскоре снова защебетали, привыкнув к незваному гостю.

Выбрав одну понравившуюся ветку — прямую, без сучков, толщиной с палец, — начал срезать. Всё хорошо, конечно, но если бы нож был острый — вообще было бы здорово. Лещина оказалась вязкой, упрямой, приходилось пилить туда-сюда, прикладывая немалые усилия. Но в итоге я справился.

Когда я срезал уже третий прут, услышал далекий топот. Оглянулся. Митяй, лицо которого было красное от бега и волнения бежал ко мне:

— Куда же вы пошли-то⁈

В глазах его читался неподдельный ужас — а вдруг медведь? Или волки? Или разбойники какие? Дыхание сбитое, руки дрожат слегка.

— Чё, Митяй, за дружков своих переживаешь? — усмехнулся я, поддев его, обрезая веточки с лещины. — Или думаешь, они смогут сбежать из-под стражи, чтобы удочку мне испортить или отобрать?

Он смущённо поковырял носком сапога землю, взметнув облачко пыли и сухих листьев. Но тут же поднял взгляд на меня и уверенно сказал:

— Барин, я же сказал, что не вернусь к прошлой жизни.

— Прямо как я, — хмыкнул я вслух, улыбнувшись.

— Вам буду служить, если не прогоните, — добавил он тише, но твёрдо.

— Ладно тебе, пойдём уже.

Митяй взял у меня из рук срезанную лещину, подхватил и остальные прутья.

И мы пошли обратно — он впереди, я следом, обдумывая, как же всё-таки из этих веток соорудить что-то, хотя бы отдалённо напоминающее удочку. В детстве вроде получалось, но то было давно, как в другой жизни, как бы иронично это не звучало.

Всё хорошо, но… Всю дорогу до усадьбы я думал, чем бы заменить леску — её же здесь ещё не придумали. Современные рыболовные снасти остались в далёком будущем, а рыбу-то ловить хочется уже сейчас. Вот и решил послать Митяя к лошадке, чтобы конский волос навыдёргивал.

Я объяснил ему задачу. Тот удивлённо вскинул брови:

— Конский волос, говорите?

— Да, да, конский, — я махнул рукой в сторону стойла. — Из хвоста, понимаешь. Крепкий он, как раз для плетенки подойдёт.

Митяй, подойдя к лошади и съёжился под её взглядом. Зорька недовольно мотала головой, шлёпая ушами и размахивая хвостом, отгоняла назойливых мух. Явно чувствовала недоброе.

— Она же лягнуть может… — пробормотал Митяй, остановившись в шаге от животного. — Так смирная же, как говорили — я подтолкнул его к крупу лошади. — Давай, давай, нам леска нужна!

— Кто нам нужен? — не понял Митяй.

— Ай, не обращай внимания! Волос конский нам нужен. Да побольше, чтобы его сплести можно было, чтоб не порвался он в самый ответственный момент.

Митяй кивнул и с выражением лица смертника аккуратно потянул пару волосков из хвоста. При этом его физиономия была похожа на лицо сапёра, обезвреживающего бомбу.

Зорька тут же взвилась на дыбы с обиженным ржанием, будто её за живое задели. Митяй с перепугу прыгнул в сторону, сжимая в кулаке драгоценные волосы.

— Видите? — потряс он вырванными волосками. — Говорил же, что лягнуть может!

— Но ведь не лягнула, — философски заметил я, разглядывая трофеи. — Митяй, ну каких-то три жалких волосины! Ты давай придерживай у основания так, чтобы ей было не больно, и отрывай аккуратно. Вот и не лягнет.

Митяй неуверенно кивнул и, осторожно погладив лошадь по шее, успокаивая её ласковыми словами, принялся за работу с удвоенной осторожностью. Зорька фыркала и переступала с ноги на ногу, но постепенно успокоилась, смирившись со странной процедурой.

В итоге у нас была целая охапка конского волоса — тёмного, жёсткого, но на удивление прочного. Теперь предстояло самое сложное — сплести из него что-то похожее на плетёнку.

Плетение же превратилось в какой-то фарс. Мои пальцы путались в волосах, будто в паутине, сплетённой пьяным пауком. Косичка расползалась, едва я пытался её затянуть. А когда старался сделать потуже, то опасался, что просто оборву волос и придётся начинать сначала. Проклятая работа давалась мне с трудом — в современном мире таких навыков просто не требовалось.

— Барин, — Митяй, наблюдая это безобразие и переминаясь с ноги на ногу, робко подал голос, — может, давайте я попробую?

И протянул руку, словно прося разрешения помочь неумёхе.

— Да ради Бога! — я с облегчением передал ему то убожество, которое получилось у меня.

Тот взял конский волос и стал плести — именно плести, а не то жалкое подобие, что до этого изображал я. Его пальцы прямо-таки двигались гипнотически, словно сами знали, что делать. Переплетали, закручивали, завязывали узлы с такой лёгкостью, будто всю жизнь только этим и занимались. Я стоял и смотрел на это, как завороженный.

В итоге минут через десять у наших ног лежала довольно неплохая плетёнка — прочная, ровная, красивая. Прикинул — метра два с половиной, может, и все три получилось.

— В детстве лапти плёл, — сказал Митяй скромно, слегка покраснев от смущения.

А мне только оставалось грызть локти от зависти к этому простому крестьянскому умению, которое в моём времени было бы музейной редкостью. Какие же мы, городские жители, оказались беспомощными без своих технологий!

Тут мне в голову пришла ещё одна идея. Я пошёл в дом и стал перебирать то, что мне дали в сундук и в баул из родительского дома. На глаза попалась шёлковая рубаха из алого шёлка, расшитая золотыми петушками. «Машка бы оценила», — усмехнулся я мелькнувшей мысли, и принялся рвать шов под мышкой. Нитки же сопротивлялись, как юристы при увольнении. Откуда эти мысли у меня? Память упорно подбрасывала обрывки прежней жизни, словно насмехаясь над моим нынешним положением.

— Эх, матушка, пусть и не моя — бормотал я, осторожно распуская узорчатый рукав, — твои предки в моём времени в гробу переворачиваются.

Митяй, зашедший в дом за какой-то мелочью, остановился как вкопанный и наблюдал за этим вандализмом, крестясь чуть ли не каждые три секунды. Глаза его округлились так, будто он видел, как я жгу иконы.

— Барин, да что же вы… — начал было он, но махнул рукой.

— Всё я правильно делаю, Митяй. Из этого добра выйдет куда больше толку.

Зато из распоротого подола получились нити длиной в три моих роста. Шёлк оказался на удивление прочным — видно, в те времена умели делать вещи на века. И что скорее всего — это был самый настоящий импорт — китайский. У меня довольно хорошо получилось сплести плетёнку косичкой, причём очень даже быстро — не то что с конского волоса, который постоянно норовил расползтись. Митяй даже подошёл ближе и попробовал получившуюся плетёнку на прочность. Потянул, покрутил в руках, кивнул сам себе и отдал мне обратно.

— Крепко, — одобрительно хмыкнул он. — Не порвётся.

— Так, теперь крючки, — объявил я, и мы направились в сарай.

Долго рылись на столе и по углам среди всякого хлама. Паутина лезла в лицо, пыль щекотала в носу, но поиски увенчались успехом — на глаза попался железный прут в одном из ящиков. Прям сыромятина! Поставив на стол наковальню и этим же прутом нарисовав на земле будущий эскиз крючка, я взял молоток и стал выгибать конец прута.

Получилось истончить и изогнуть его так, в общем-то, как мне было нужно, хотя результат выглядел весьма сомнительно. Одна заготовка напоминала вопросительный знак, а вторая — серп луны. Руки, привыкшие к клавиатуре и компьютерной мыши, явно не предназначались для кузнечного дела. Хотя, в детстве, в деревне, я даже помогал местному кузнецу, который давал мне мелкие поручения.

Митяй снова в своём репертуаре скромно проронил:

— Позвольте, барин, я поправлю немного, — снова предложил он, глядя то на мой корявый эскиз, то на то, что я держал в руках.

Я с облегчением протянул Митяю молоток, и тот довольно сноровисто стал постукивать им по тому убожеству, что получилось у меня. Под его умелыми руками кривые железяки начали приобретать правильную форму. В итоге четыре крючка вышли хоть куда — каждый как аккуратный полумесяц с бородком, ровный и почти острый.

— Закалить надо, — вспомнил я уроки труда из далёкого детства. — Огонёк бы развести.

Тут же, в сарае, Митяй нашёл всё для этого необходимое — кресало и кремень.

Костёр развели недалеко от колодца, на всякий случай. Подождав пока он разгорелся, и угли разогрелись до ровных, ярко-красных, горячих углей без сильного открытого пламени. Положили заготовки наших крючков в самую сердцевину пламени, придерживая их клещами, которые тоже взяли из сарая.

Когда заготовки раскалились от однородного ярко-вишнево-красного до оранжево-красного свечения, я быстро перекинул их в лохань с водой. Вода зашипела и забурлила, поднимаясь паром. Первый же крючок, брошенный в лохань, лопнул с мелодичным звуком — будто струна порвалась.

— Да вы же его перекалили! — воскликнул Митяй, хватаясь за голову. — Как стекло хрупкий стал!

— Всё-то ты знаешь, — покачал я головой, но без упрёка.

Вторая и последующие попытки дали кривоватый, но всё-таки удовлетворительный результат. И было видно, что железо закалилось и стало более прочным — теперь крючки не гнулись под давлением пальцев.

На радостях мы чуть не плясали вокруг костра, как какие-то дикари. И как назло, в этот самый момент из-за угла дома вынырнула Аксинья с вёдрами на коромысле.

Увидев нас, чуть ли не танцующих у костра с раскрасневшимися лицами, она остановилась и пробормотала себе под нос:

— Белены объелись, что ли?

Мы смущённо переглянулись и рассмеялись, представив себя со стороны. Аксинья покачала головой и пошла к колодцу, но я заметил, как уголки её губ дрогнули в попытке скрыть улыбку.

— Так, Митяй, а сейчас у тебя очень важная миссия, — сказал я, отложив в сторону заготовку самодельной удочки.

Глава 8

Митяй вскинул голову и уставился на меня с готовностью свернуть горы.

— Сходи к курятнику и найди там пару-тройку самых больших перьев.

Тот кивнул — что мне и нравилось в нем, не задавая лишних вопросов, тут же побежал исполнять поручение. Ноги его мелькали между грядок, перепрыгивая через бурьян и кочки с ловкостью горного козла, прыгающего со скалы на скалу.

Пока Митяй охотился за перьями, я принялся осматривать наши рыболовные творения. Удочки получились, прямо скажем, своеобразные — но для наших целей вполне сгодятся. Наверное. Главное, чтоб не подвели в решающий момент.

Вернулся Митяй, держа в руках несколько крупных куриных перьев, слегка взъерошенных, но вполне подходящих для поплавков.

— Вот, нашёл самые что ни на есть лучшие, — доложил он, протягивая мне свою добычу.

В итоге, срезав с перышек пух, я стал привязывать эти, так называемые будущие поплавки, к плетёнке. Поймал себя на мысли, что пальцы начинают лучше меня слушаться — видать привыкаю к телу.

Это был как финальный аккорд в квесте «сделай удочку своими руками из подручных материалов». Ну что ж, получилось вполне себе нормально, даже симпатично, можно сказать.

И тут Митяй, краснея как маков цвет, признался:

— Я это… перья-то у старосты на курятнике…— На живую выдрал, что ли? — я аж поперхнулся от неожиданности.

— Да нет, нашёл, — поспешил успокоить он, — но я ж без спроса…

— Ой, ладно, тебе не убудет, — махнул я рукой. — Игнат Силыч не обеднеет от пары перьев.

В итоге собранные удочки напоминали арт-объект сумасшедшего рыбака или экспонат музея народного творчества.— но именно в этом была их особая прелесть. Мы убрали их в сарай и стали дожидаться мужиков, которые должны были уже прийти для ремонта дома.

Время тянулось медленно. Митяй то и дело поглядывал на дорогу, я же пытался мысленно составить план работ, так как дом действительно требовал серьёзного ремонта.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к лесу, окрашивая небо в медные и золотистые тона, ко мне во двор явились мужики — не все, человек пять, но с топорами да пилами, как я просил. Шли они неспешно, переговариваясь между собой вполголоса, то и дело поглядывая на мой дом оценивающими взглядами.

Староста Игнат Силыч шёл позади, скрестив руки на груди, будто ждал некоего провала моей затеи. Его взгляд скользнул по теплице, и я поймал едва заметную усмешку — мол, барская причуда, ничё, скоро само рассосётся. Видно было, что он относится к моим начинаниям с изрядной долей скепсиса, что, впрочем, было вполне понятно.

— Ну что, боярин, — начал он, остановившись посреди двора и оглядывая строение. — Куда прикажете силы приложить? Двери чинить? Или крышу латать?

— И крышу тоже, — ответил я твёрдо, указывая на прорехи в соломе, через которые виднелось потемневшее от времени дерево. — Да и сперва стены осмотрите — бревна подгнили вон у угла. А после ставни, да, дверь нужно тоже поправить, открывается так, что на всю деревню слышно.

Мужики закивали, быстро распределив между собой задачи. Один, самый ловкий, полез на крышу, цепляясь за стропила с ловкостью белки. Двое других принялись выстукивать стены, выискивая трухлявые и подгнившие участки — звук получался то звонкий, то глухой, выдавая состояние древесины. Игнат остался внизу, наблюдая за работой и прикидывая, что делать с покосившейся дверью да ставнями, которые держались больше по привычке, чем по прочности креплений.

— Эй, Егор Андреевич! — окликнул меня рыжий мужик с крыши, и как он только так быстро наверх забрался. — Тут у вас стропила шатаются, как пьяный на масленицу! Гляди, зимой под тяжестью снега рухнет!

— Меняй, — бросил я, не задумываясь. — Что нужно — бери из сарая. А вон в куче доски лежат, выбирай те, что покрепче.

Он замер, переглянувшись с остальными мужиками — видимо, привыкли, что барское добро это табу, к которому без особого разрешения лучше не прикасаться. Но после моих настойчивых кивков спустился за досками, которые натаскал Митяй с покосившегося дома. При этом бормотал себе под нос:

— Ишь, барин-то наш щедрый какой… может, с перепоя?

Я лишь головой покивал, никак не прокомментировав это замечание. Пусть думают что хотят — главное, чтобы работа спорилась.

И работа действительно закипела. Стук топоров, визг пилы, приглушённые переговоры мужиков — двор наполнился звуками созидания. Митяй крутился между мужиками, то подавая инструменты, то просто подставляя плечо там, где нужна была помощь.

До ночи дом, пусть не кардинально, но преобразился. Ставни стали плотно прикрываться — их смазали жиром, чтобы петли не скрипели и действительно защищали от ветра. Щели законопатили мхом, который Митяй натаскал из леса. Запах струганной древесины смешался с дымком из печи — Митяй растопил её, сказав, что сырость нужно выгнать из дома.

Крыша больше не напоминала решето — новые доски легли ровно, соломенная кровля была подправлена, местами заменена и укреплена. При чем мужики, не спрашивая старосту, брали солому именно из его стога, из которого мы не так давно наполняли с Митяем матрасы. Дверь тоже поправили и она не грозила упасть в любой момент.

Ветер гулял по чердаку под обновлённой крышей и теперь это был не свист сквозняков, а мягкое, почти уютное дыхание дома. Я почему-то думал о теплице, о тех семенах, которые мы посадили. Наверное, через неделю должны взойти уже первые ростки.

Сумерки опустились на Уваровку, будто старуха накрыла деревню выцветшим платком. Тени от изб вытянулись до самого леса, словно чёрные пальцы, тянущиеся к зарослям ольхи и берёзы. Воздух стал гуще, насыщеннее — вечерняя прохлада смешивалась с дымком из печных труб, создавая особую атмосферу покоя и умиротворения.

К нашему двору подошли несколько жён мужиков, которые трудились у меня в избе. Пришли не просто так — с горшками, укутанными в домотканые полотенца, с плетёными корзинами, из которых выглядывали краешки каравая.

Запах ударил в нос раньше, чем я разглядел, что там было в горшках. Дымчатый аромат тушёной репы, смешанный с луком и какими-то незнакомыми травами. Дух ржаного хлеба, ещё тёплого, с хрустящей корочкой. Сладковатый пар от печёной свёклы, который заставил слюнки потечь непроизвольно. А ещё что-то мясное — наверное, солонина или сало, томлённое в русской печи до золотистой корочки.

— Боярин, мы тут ужин принесли. Милости просим! — застенчиво улыбнулась дородная женщина окрасившись в легкий румянец.

Она ловко расставляла глиняные миски на грубом столе, который мужики сколотили из остатков досок.

— Харчи-то простые, не барские, но от души, — добавила она, не поднимая глаз.

Мужики уже закончили работы и толпились вокруг, переминаясь с ноги на ногу. Видать, ждали приглашения от меня. Усталость читалась в их позах — опущенные плечи, медленные движения, но в глазах была какая-то особая теплота. Они смотрели на накрытый стол с тихим удовлетворением людей, которые знают цену честному труду и простой еде.

Я потянулся к ближайшему пеньку, чтобы присесть, но дружный ропот мужиков меня остановил:

— Куда же вы, Егор Андреевич? Главу стола покидать негоже!

Меня чуть ли не силком усадили на пенёк из берёзы, обёрнутый вышитым рушником. Рушник был явно праздничный — с красными петухами и зелёными листьями, вышитыми какой-то хозяюшкой. Сиденье оказалось твёрже судьбы того Егора-дебошира, в теле которого я сейчас был, но что-то в этой простой церемонии тронуло до глубины души.

Ужин разливали в глиняные миски и деревянные чашки с затёртыми краями. Густая похлебка в мисках поблёскивала жиром с кусочков мяса и сала, с плавающими кружочками морковки и довершением этого шедевра кулинарии был чёрный ржаной хлеб, поломаный на куски. Запах поднимался паром, щекотал ноздри, заставлял желудок урчать от предвкушения.

Первый глоток обжёг язык, но буквально через секунду пустил по жилам тепло, как после глотка доброго коньяка. Похлёбка была гуще, чем казалась — насыщенная, с устойчивым мясным привкусом и лесными травами. Хлеб — грубый, но с особым ароматом ржи и дрожжей, который не спутаешь ни с чем.

Ели молча, лишь изредка переглядываясь. Деревянные ложки мерно постукивали о глиняные края мисок. Где-то вдалеке мычала корова, а из леса доносилось уханье филина. Простые звуки простой жизни, но в них была какая-то первозданная гармония, которой так не хватало в городской суете в прошлой жизни.

— Спасибо, — сказал я, когда последняя ложка скрипнула по дну миски. — Без вас бы…

— Да что вы, боярин! — перебил рыжий Степан, смущённо теребя бороду. — Мы же от души… — И замолчал.

Все лишь покивали, понимающе улыбнулись. В этом молчании было больше благодарности, чем в тысячах красивых слов.

Женщины забрали посуду, оставив на столе глиняный кувшин с мёдом. Напиток оказался намного крепче, чем ожидалось — пригубив, я почувствовал, как горло схватило спазмом, зато в голове тут же появился приятный шум. Медовуха была настоящая, крепкая, с привкусом липового цвета и каких-то ягод.

Илья, сидевший справа, хихикнул, глядя на моё слегка перекошенное лицо.

— С пятилетней выдержкой, барин! — подмигнул он лукаво. — Баба Нюра пчёл ещё при бабке вашей держала, когда та тут жила. Секреты-то передаются по наследству, как земля и хозяйство.

Медовуха действительно была отменная. Каждый глоток словно возвращал к жизни, прогоняя усталость дня. Разговоры постепенно затихали, кто-то зевал, кто-то поглядывал на темнеющее небо. Посидев ещё немного, сделав по паре глотков этого янтарного чуда, мужики, поклонившись, стали расходиться. Они ковыляли по тропинкам каждый к себе домой — кто побыстрее, торопясь к жене и детям, кто помедленнее, смакуя остатки вечернего покоя.

Я зашёл в дом, и сел у потухающего огня в печи, слушая, как трещат угли, переговариваясь между собой тихими потрескиваниями.

Ночь пришла внезапно, как нежданный гость, накрыв деревню тёмным покрывалом. Через открытые ставни было видно, как зажглась первая звезда — такая же одинокая, как и я в этом странном времени.

Машка сейчас на кухне, наверное, ставит чайник на индукционную плиту, ругается на вечно глючащий сенсор… Грудь внезапно сжало, будто медведь придавил лапой, а в горле застрял комок размером с куриное яйцо.

Я представил её у плиты в нашей тесной студии, где в то утро я так и не допил кофе. Она, наверное, удивляется моему исчезновению, звонит друзьям, может, даже в полицию обратилась. А я здесь сижу у печки, словно попал в какую-то сказку, из которой нет выхода. Мысли от этих воспоминаний кружились, как осенние листья в ветреную погоду.

Сон пришёл тяжёлый и я провалился в него, не помня, как добрался до кровати.

Проснулся я от того, что кто-то настойчиво тыкал меня в бок. Открыв глаза, увидел Митяя, который стоял над кроватью с дымящейся плошкой в руках. От неё исходил аппетитный аромат — что-то вроде каши с молоком и мёдом.

— Доброе утро, боярин! Пойдёмте завтракать, пока тёплое, — бодро произнёс он.

Я потянулся, разминая затёкшие за ночь мышцы, оделся и подошёл к окну. Солнце только планировало восход, окрашивая небо в багрянец, будто кто-то пролил брусничный морс на небесный холст. Глянул на стол. А на нём красовалась плетёная корзина, туго набитая разными свёртками. Сквозь грубую холстину проступали очертания луковиц, моркови, пучка какой-то зелени — то ли укроп, то ли петрушка. Сверху аккуратно лежали яйца, ещё тёплые, видно, только что из-под курицы. Из-под полотенца выглядывал румяный край пирога, от которого исходил дразнящий аромат сдобного теста.

— Кто? — спросил я, кивая на корзину.

— Да кто ж знает, — пожал плечами Митяй. — Утром услышал только, как калитка скрипнула, вышел посмотреть, а корзина стоит перед сенями. Видно, добрые люди.

Завтрак оказался целым пиршеством. В глиняном горшке оказалсь та самая каша с молоком, запахом которой Митяй меня пытался разбудить. Лепёшка из грубой муки похрустывала с каждым укусом. Пирог с капустой и яйцом просто таял во рту. Я ел, чувствуя, как благодарность за этот завтрак разливается по телу теплее утреннего солнца. Когда ещё я так наслаждался едой? В Москве завтрак — это быстрый кофе на бегу и бутерброд в метро в лучшем случае.

— Митяй, после завтрака пойдем червей накопаешь, — сказал я, доедая последний кусок пирога. — На рыбалку же собираемся! Как раз на утренней зорьке клев должен быть отменный.

Доев и одевшись, мы вышли из дома. Митяй, прихватив лопату, направился в сторону навозной кучи у соседского двора, которая встретила нас резким аммиачным запахом. Я поморщился, зажав нос рукой, но Митяй, кажется, даже не заметил «аромата».

С самого краю кучи Митяй сноровисто вонзил лопату, подковырнув верхний слой.

— Ооо, да тут их! — его голос выражал неподдельный восторг, когда пласт земли открыл копошащийся клубок из червей, которые извивались так, словно пытались сложить ругательства на азбуке Морзе.

Сорвав неподалёку широкий лист лопуха, я подсунул его Митяю:

— Давай, собирай. Только побольше, рыба любит сытно покушать. — Хохотнул я.

Прихватив удочки, которые мы вчера сделали, мы отправились в направлении, которое указал вчера Илья.

Дорога к реке петляла меж берёз, и с каждым шагом я всё больше поражался тому, что открывалось перед глазами.

Лес встретил нас первозданной тишиной, нарушаемой лишь птичьим пением да шелестом листвы под лёгким ветерком. Стройные белоствольные берёзы стояли словно крестьянки в белых сарафанах, их изумрудные кроны переплетались высоко над головой, создавая живой собор из зелени и света. Между ними то тут, то там виднелись могучие сосны — великаны, чьи макушки терялись в небесной синеве, а могучие стволы, покрытые медно-рыжей корой, источали смолистый аромат.

Боже мой, какая же это была красота! Ничего общего с теми жалкими остатками лесов, что я помнил из двадцать первого века — чахлыми посадками вдоль автострад, где каждое дерево боролось за выживание среди выхлопных газов и желанием дорожников их спилить. Здесь же природа царила во всём своём великолепии: нетронутая, девственная, живя настоящей жизнью.

Под ногами пружинил толстый ковёр из прошлогодней листвы, мха и хвои. Воздух был настолько чист, что, казалось, его можно было пить, как родниковую воду. Чуть дальше, он густел с каждым шагом, наполняясь новыми ароматами — пахло мокрым камнем, водорослями и чем-то болотным.

Между стволами мелькали белки, поднимая переполох своей возней, где-то в далеке стучал дятел, выбивая дробь по сухому дереву и куковала кукушка. Вспомнился анекдот, когда кощей бессмертный прогуливаясь по лесу, изгалялся над кукушками, спрашивая сколько ему осталось жить.

Изредка виднелись звериные тропы — может медвежьи даже, а может волчьи или лосиные. Следы жизни были повсюду, но жизни дикой, свободной.

— Вот по всей видимости и Быстрянка, — Митяй остановился на обрыве.

Внизу была река, которая выписывала серебристые петли, разбиваясь о валуны. Издалека вода звенела так, как будто кто-то без конца разбивал хрусталь. Поток несся стремительно, играя бликами на восходящем солнце, то исчезая в тени прибрежных ив, то вырываясь на открытые плёсы, где становился почти прозрачным.

Мы стали обходить обрыв по тропинке, которая шла вниз, петляя между замшелых валунов. И спустя метров триста мы уткнулись в разлив, о котором говорил Илья. Болото встретило нас тихим бульканьем, будто какой-то старик-водяной кряхтел в своей берлоге, переворачиваясь с боку на бок.

Подойдя к самой границе твёрдой земли и зыбкой трясины, я выломал из сухостоя крепкую палку и воткнул её в почву. Земля с хлюпающим вздохом проглотила сухостой почти на всю длину — добрых полтора метра. Тут же на поверхность выползли большие пузыри, лопающиеся с неприличными звуками.

— Боярин! — Митяй прыгнул ко мне и ухватив за руку потянул на себя. — Это ж трясина, боярин! Отойдите, а то засосёт!

Глава 9

— Это торф, — удовлетворённо потянул я, разглядывая чёрную жижу на палке. В ноздри ударил кисловатый запах перегноя и сероводорода. Я достал палку, смотря на эту жижу и показывая ее Митяю. — Видишь, как тянется? Тут сантиметров сорок пласта, не меньше. Так что осенью будем копать.

— Да на кой он… — замолчал под моим взглядом, — то есть, зачем? — выдавил он, явно не понимая. — Есть же лес для дров.

— Лес и для других нужд нам будет нужен, торф же для отопления куда лучше дров, особенно если прессовать, — хмыкнул я, вытирая руки о траву. — Горит он жарко и долго, и дыма мало даёт.

Обойдя болото по едва заметной тропе, петляющей между кочек и ольшаника, мы снова услышали реку — раньше, чем увидели её. Быстрянка металась между валунов, взбивая пену о прибрежные камни.

А вот и тот самый перекат! Вода падала с полутораметровой высоты, высекая радугу в тумане брызг, грохоча так, что приходилось повышать голос. Наблюдая за этим перекатом, можно даже сказать, маленьким водопадом, я погрузился в мысли. Вода с шумом обтекала подводные камни, создавая причудливые водовороты и пенные барашки. Солнце играло в брызгах, превращая каждую каплю в крошечный бриллиант. И только спустя какое-то время я с трудом, но вынырнул из них.

— Здесь! — перекрикивая грохот воды и показывая на сужающееся русло, — колесо поставим здесь! Вода будет бить прямо на лопатки, да с такой силой, что любую мельницу покрутит!

Митяй смотрел на водопад так, будто я предложил запрячь русалок в телегу. Его пальцы судорожно сжимали удилище, костяшки побелели от напряжения. Видимо, представлял, как бурлящий поток снесёт будущее творение неведомо куда.

Я хорошо осмотрел это место, запоминая каждый камень и вырисовывая в голове очередную стратегию. Берега здесь были крепкие, каменистые — самое то для фундамента. Нужно будет сюда еще раз вернуться и хорошо всё обдумать.

Заводь же нашлась метрах в ста ниже по течению — некая тихая гавань с кружевом белых кувшинок, где течение было далеко в стороне. Тут же вода струилась очень лениво, практически стоячая, лишь изредка покачивая стебли осоки. Чуть дальше она переливалась сквозь поваленные коряги, как расплавленное стекло в руках опытного стеклодува.

— Да была бы река горная, лучше форельной ямы не сыскать, — пробормотал я, насаживая толстого червяка на крючок. Митяй же снова посмотрел на меня, явно не зная что за зверь такой форель.

Но железный крючок насмешливо блеснул на солнце — слишком уж он был кривой, слишком ненадёжный. Впрочем, на безрыбье и рак — рыба.

Закинул удочку размашисто, плетенка со свистом прорезала воздух, и поплавок плюхнулся точно в намеченное место. Я присел на тёплую землю и стал наблюдать за поплавком, покачивающимся на лёгкой ряби. Прямо медитативное состояние какое-то — кто рыбачит, тот поймёт. Время словно замедлилось, мысли текли так же лениво, как и вода в заводи.

Поплавок затанцевал на воде буквально через минуту — сначала робко дрогнул, потом качнулся решительнее. Сердце моё ёкнуло. Как только он утонул, я подсёк резко, но не слишком сильно, и тут же серебристый окунь взлетел над водой, сверкая полосатыми боками и отбрасывая солнечные зайчики во все стороны.

— Первый пошёл! — вырвалось само собой, пока я подтаскивал бьющуюся рыбину к берегу.

Митяй завистливо косился на мой улов, поглядывая на собственный поплавок, который упрямо стоял столбиком, словно часовой на посту. Парень нервничал, постоянно поправлял удилище, менял положение.

— Да чё ж они не клюют-то? — проворчал он и резко дёрнул удилище, выхватывая из воды снасть.

Крючок оказался голый, червяка не оказалось.

— Ну вот, сожрали, а я и не заметил!

— Да ты не дёргай так резко! — поучал я его, снимая очередную плотвицу, которая билась в руках и явно хотела выпрыгнуть назад в воду. — Чувствуй, когда поплавок уходит под воду — вот тогда и подсекай. Вот так! — и я снова вытащил рыбу на берег, уже третью по счёту.

Митяй насадил нового червяка, на этот раз более аккуратно, и закинул снасть. Не прошло и минуты, как его поплавок резко дёрнулся, потом ушёл под воду — решительно и бесповоротно.

— Есть! — вскрикнул парень и потянул удочку на себя.

Удилище согнулось дугой, затрещало угрожающе. Митяй вскочил на ноги, крепче сжимая его в руках, и стал выуживать добычу, переступая с ноги на ногу от волнения.

— Будто там сом какой-то! Ну давай же, давай, не отпускай! — подбадривал я его.

Он выуживал, чувствуя, как что-то тяжёлое и сильное сопротивляется на том конце лески. Вода забурлила у самого берега, и тут из глубины медленно, торжественно показался лещ размером с добрый поднос — широкий и золотистый.

— Мать честная! — мы хором ахнули, когда рыба шлёпнулась на берег, чешуя отливала золотом на солнце, словно россыпь старинных монет, а жабры хлопали, как кузнечные мехи в горячей кузнице. Окунь бился на камнях с такой силой, что брызги воды разлетались во все стороны, блестя на солнце радужными каплями. Я не мог поверить своим глазам — такую рыбину я видел разве что на картинках в книгах о рыболовстве.

— Да он же размером с поросёнка! — выдохнул Митяй, не отводя восторженного взгляда от трофея.

Спустя минут сорок я понял, что рыбы наловили достаточно — унести бы столько добра. Митяй, не прекращая причитать от восторга, буквально на коленке сплёл из ивняка подобие корзины — некий шедевр народного промысла. Создавалось впечатление, что она развалится от чиха, но, загрузив туда всю рыбу, он ловко продел палку и забросил всю поклажу на плечо, чуть не согнувшись под тяжестью.

— Ух ты, барин! — пыхтел он, пытаясь удержать равновесие. — Да тут на всю деревню хватит!

Взглянув на него, я понял, что моя помощь не требуется — парень справлялся с ношей, хоть и с трудом. Его лицо покраснело от напряжения, но глаза горели от гордости за такой улов.

Мы ещё раз бросили взгляд на заводь, где всё ещё были видны круги от движения рыбы, и тут Митяй спросил:

— Егор Андреевич, засушим? — Он облизнул губы, явно уже представляя вкус. — Или ушицу сделаем?

Я посмотрел на него и говорю:

— Знаешь, наверное, и то, и другое. Пошли, давай домой, там разберёмся. А то ещё кто увидит наш улов — придётся делиться, — рассмеялся я.

Митяй, нагруженный уловом, словно бурлак на Волге, и я с удочками двинулись обратно в Уваровку. Ещё и обеда не было, а у нас уже рыбы — десятка полтора увесистых окуней, пара карасей размером с блюдце и большущий лещ лоснились в плетёной, прости Господи, корзине, поблёскивая чешуёй, словно мелкие серебряные монеты в кошельке богача.

Я уже предвкушал аромат ухи с дымком, с хрустящей корочкой свежеиспечённого хлеба, который макаешь в наваристый бульон. Слюна невольно наполнила рот от одних только мыслей об этом пиршестве. Но, поразмыслив, понял — возиться с котелком, искать, чем оснастить уху, разжигать костёр — замучаюсь. В конце концов, я же барин, а не простой мужик.

В голове мелькнула мысль: а почему бы не отдать часть улова Илье, чтоб жена его приготовила? Уж она-то, с её сноровкой и умением, сварит уху так, что пальчики оближешь. Да и мне не придётся корпеть над огнём, как какому-нибудь бродяге.

— Митяй! — окликнул я парня, который тащил корзину, пыхтя и вытирая пот со лба свободной рукой.

— Чего изволите, барин? — отозвался он, не замедляя шага.

— Давай бери часть рыбы, хвостов пять самых крупных, и неси к Илье домой. Скажи, чтоб тот жене отдал, а та приготовила уху — так и скажи: барин ухи изволит. Да, и попроси у неё пару щепоток соли, можно даже три или четыре и перца. И не забудь сказать, что верну вдвойне. Как только раздобуду.

Последнее я добавил уже тише, больше для себя. Действительно, где я возьму соль в этой глуши? Но это были заботы завтрашнего дня, а сегодня хотелось просто насладиться результатом удачной рыбалки.

— Сделаю, Егор Андреевич! — бодро отозвался Митяй и принялся перекладывать самую крупную рыбу в отдельную кучку на траве.

Он быстро рассортировал рыбу — мелочь в одну сторону, покрупнее в другую — и умчался так быстро, будто за ним гнались все разбойники губернии. Ноги мелькали, пыль столбом, даже собаки не успели залаять. Я же, глядя на оставшуюся рыбу, призадумался. Жарить не на чём, да и банально как-то. Уху сделают, это понятное дело, а вот закоптить бы… Тут задача посложнее.

Вспомнил, как в детстве с отцом на даче мастерили коптильню из старого ведра — примитивную, но рабочую. Щепки ольховые на дно, решётка наверх, крышка — и дело с концом. Но где ж её взять здесь? Конечно, ни ведра металлического, ни проволочной сетки. Зато я уже пристрастился из подручных средств делать всякие полезные вещи. Руки сами просились к работе, мозг уже чертил схемы будущей конструкции.

Корзину с рыбой оставил в сенях, накрыв холстом, чтобы мухи не докучали, а сам первым делом потащился снова к покошенной избе — той самой, что стала моим личным складом строительных материалов. Каждый раз, проходя мимо, я мысленно инвентаризовал то, что там оставалось: доски, бруски, какие-то скобы непонятного назначения, петли.

Доски там ещё были, не все ещё растащили местные умельцы. Правда, остались кривоватые, с занозами, готовыми впиться в пальцы и ладони при первом неосторожном движении, но всё же смог выбрать четыре штуки — самые ровные из всей этой древесной разношёрстности. И ещё взял пару коротких брусков, которые торчали из стены, словно рёбра какого-то деревянного скелета. Выдернул их, поскрипывая зубами от усилия — дерево намертво вросло в глину.

Взял всё это богатство подмышку да и понёс к себе во двор. По дороге столкнулся взглядом со старостой Игнатом Силычем, который смотрел на меня так, будто я банк ограбил или, на худой конец, церковную утварь тащил. Морщины на лбу углубились, губы поджались. Ничё, пусть смотрит — не впервой уже. Со временем привыкнет к моим чудачествам, или хотя бы перестанет так откровенно возмущаться.

Сложив доски возле сарая, зашёл в него и пробежался взглядом по столу, по полкам. Инструмент был, слава богу, а вот с крепежом беда. Гвозди — дефицит, конечно, каждый на вес золота, но без них никуда, тем более с моими-то навыками. Руки помнили офисную работу лучше, чем молоток и стамеску.

Прикинул в уме, что потом всё-таки придётся их выдёргивать обратно и использовать заново, иначе мужики, если узнают, что просто так выбросил добро, меня же живьём съедят за такое расточительство. Здесь каждый гвоздь берегли, каждую железяку.

Взяв пилу — тяжёлую, с крупными зубьями, явно не первой молодости, — отмерил ровные куски и начал обрезать лишнее. Доски скрипели, опилки сыпались на землю жёлтой крупой. Пот выступил на лбу — работа оказалась тяжелее, чем казалось. Но постепенно начала вырисовываться задуманная конструкция.

Сколотил коробку без дна — просто квадрат, эдакую деревянную трубу, но только квадратную. Стенки старался подогнать плотно, без больших щелей, но идеально всё равно не получалось — то там зазор, то тут неровность. Ничего, исправим. Вверху всё-таки замазал глиной, которую предварительно смешал с соломой — старый дедовский способ. Масса получилась вязкая, податливая, легко заполняла все неровности. Главное, чтобы дым не убегал раньше времени через лишние дыры.

Крышку сделал накладную из двух брусков — чтобы держалась крепко и не свалилась в самый неподходящий момент. Примерил несколько раз, подстругал рубанком. Коробка вышла неказистая, кривоватая местами, но герметичная. Не банковский сейф, конечно, но для моих целей вполне пойдёт.

Внутри сделал небольшие распорки под будущую импровизированную сетку, на которую буду выкладывать рыбу. Прутья ивовые найти нетрудно — у речки полно, надо только нарезать и сплести. После этого будущую коптильню нижней частью для верности поставил в лохань с водой — пусть отсыреет как следует, чтобы не занялась от углей. Последнее, что мне нужно, — это пожар во дворе устроить.

Отступил на шаг, оглядел своё творение. Выглядело странно, конечно, но должно работать. Осталось только дождаться, пока древесина пропитается влагой, нарезать щепок для дыма и можно будет испытывать. Я уже предвкушал вкус копчёной рыбы — такой, какой в Москве не купишь ни за какие деньги.

— Митяй! — крикнул я, когда парень вернулся, неся в мешочке соль и в маленькой деревянной коробочке пару щепоток перца. Дыхание его было сбивчивым — видно, бежал что есть мочи, стараясь побыстрее управиться с поручением. — Давай, дуй в подлесок, нарежь сырых прутиков. Ты же хвастался, что корзины плести умеешь, вот и сделаешь поддон такой, как сетку, чтоб рыба лежала, но дым сквозь неё проходил.

Митяй, ещё не отдышавшись после беготни, округлил глаза:

— Поддон для рыбы? Как же это, барин?

— Как корзина, только плоская, — объяснил я, показывая руками размер и кивая на сделанную мною коробку. — Так, чтоб сюда зашла, сверху и упёрлась на подпорки. Главное, чтобы дырочки были — дым пропускать. А то я думал сначала подвесить, но когда рыба горячая, она мягкая станет, как варёная, порвётся и в угли свалится.

Он почесал затылок, явно прикидывая в уме конструкцию, но спорить не стал и умчался в лес. Ноги его мелькали между стволами, пока не скрылись в зелёной чаще. Я же занялся рыбой.

Выпотрошил её, тщательно промыв каждую тушку в воде из колодца. Вода была такая холодная, что аж пальцы онемели — будто тысячи иголок впивались в кожу. Соль смешал с перцем, добавив туда укроп, сорвавший на участке за домом. По крайней мере, я очень надеялся, что это укроп — он был похож как с пятёрочки, хотя я не особо разбираюсь в таких тонкостях. Может, какой-то местный аналог? Натёр рыбу этой ароматной смесью — буквально пока натирал последнюю, от первой уже запах пошёл такой, что даже слюнки потекли.

Каждую рыбину завернул в лопух, словно в зелёную пелёнку, и накрыл чистой тряпицей, оставив в тенёчке под навесом. Пусть маринуется, пока я буду дальше с коптильней возиться. Время работало на нас — чем дольше рыба пропитывается специями, тем вкуснее получится.

Тут и Митяй вернулся, таща целую охапку сырых лозовых прутьев. Они были тонкие и гибкие, почти как верёвки, яркого зелёного цвета. Присел прямо на землю возле крыльца, уложил прутья вокруг себя веером и начал прямо на коленях плести. Так шустро это делал, что не мог не вызывать улыбку! Руки его двигались с поразительной быстротой — прутья ложились ровными рядами, сплетаясь в аккуратную сетку.

Плетение получалось достаточно плотным, но, как я и просил, с мелкими зазорами — как раз для дыма. Митяй время от времени прикладывал работу к моей коробке, проверяя размер, поправляя тут и там. Я смотрел на него и только восхищался его мастерством.

— Ну ты и мастер! — хмыкнул я, когда он протянул мне готовый поддон размером с хорошую сковородку. Причём сделал именно квадратный, с аккуратной окантовкой из веток потолще, так, чтобы он встал в коробку на распорки, которые я подготовил, как влитой.

— Я ж говорил, что с дедом в детстве корзины плёл, — буркнул он, опять слегка покраснев. — Для грибов, для ягод… А это… это так, ерунда.

Пока рыба мариновалась, набирая вкус и аромат, я объяснил Митяю, что мне нужны угли. Не просто дрова, а именно угли — жаркие, но без открытого пламени. Мы отправились к поленнице сбоку дома и начали выбирать самые сухие берёзовые поленья. Когда кора от них отрывалась, она прямо трещала, как хворост — это был верный признак, что древесина высохла как следует.

Недалеко от колодца, на том же самом месте, где до этого обжигали крючки, мы развели костёр. Место было удачное — ветерок слегка поддувал, но не так сильно, чтобы разнести искры по всему двору. К тому же здесь было удобно таскать воду, если что-то пойдёт не так.

Дрова горели весело, с треском выбрасывая искры высоко в небо, словно праздничный салют. Пламя плясало, переливаясь от золотистого до малинового, так что взгляд было сложно оторвать — завораживающая картина первобытной стихии. Когда пламя ослабло и дрова уже основательно перегорели, в костре образовались идеальные угли — ровные, жаркие, без единого языка огня.

Я ещё немножко подождал, когда пламя всё сошло на нет, и набросал сверху несколько щедрых пригоршней сырой щепы. Ту, что набрал в сарае из остатков, когда делали теплицу — тогда казалось, что эти обрезки только место занимают, а теперь вот пригодились.

Да уж, с этой коробкой пришлось изрядно помучиться, но результат того стоил. По крайней мере, я на это очень надеялся.

Щепа зашипела, пуская густой белый дым с терпким древесным ароматом — запах детства, костров у реки, летних вечеров без забот.

— Барин, а зачем это? — Митяй, как всегда, вертелся рядом, засыпая меня градом вопросов. — Щепа же сырая, она же не будет гореть!

— В том-то и дело, Митяй! — усмехнулся я, осторожно устанавливая сделанный им поддон на распорки внутри коробки. — Тут дым нужен. Горячее копчение — это когда угли греют, а дым вкус даёт. Без щепы рыба просто сварится, а нам надо, чтоб копчёная была, с тем неповторимым ароматом, от которого даже самый сытый человек слюнки пускать начнёт.

Он кивнул, но по глазам ясно читалось привычное: «Опять барин что-то чудит». Впрочем, Митяй уже кажется стал привыкать к моим экспериментам и перестал открыто удивляться. То ли еще будет!

Глава 10

Я аккуратно уложил поддон из лозы на распорки. Разместил рыбу так, чтобы каждая тушка дышала свободно и не прикасалась друг к другу — иначе прокоптится неравномерно, где-то подгорит, где-то останется сырой. После этого плотно накрыл всё крышкой, проверяя, чтобы не было щелей.

Дальше примерил коробку аккурат так, чтобы она накрывала угли, но не касалась их напрямую. Пришлось палкой сместить угли, чтоб те не касались корпуса коробки и добавил еще сырой щепы. Установил коптильню. Низ коробки к тому времени довольно неплохо раскис в лоханке, поэтому я не боялся, что она может загореться и начать тлеть.

Всё же через щели начал потихоньку сочиться дым — сначала тонкими струйками, едва заметными, а затем всё увереннее. Я обмазал глиной. Спустя минут пятнадцать запах был такой волшебный, что слюнки сами собой потекли, а желудок начал петь целые арии из какой-то итальянской оперы. Я чувствовал, как аппетит просыпается с невероятной силой.

Понимая, что придется только ждать, от нечего делать, я нарисовал на земле круг и уточнил у Митяя где взошло солнце, сделал отметку. Потом спросил, где заходит. Тоже отметил. Летом день длинный, прикинул, что часов 9 минимум — разметил по полукругу 9 одинаковых отметок. Воткнул палку так, чтоб тень падала на эти отметки.

— Барин, что это вы делаете?

— Так время же нужно засечь. Рыба в коптилке готовится не больше часа. Даже минут 40, если жар хороший. Вот одна отметка — примерно час.

Митяй только хмыкнул на это.

Пока рыба неторопливо коптилась, обретая тот самый неповторимый вкус, я присел на старый пенёк, наблюдая за дымком, который всё же лениво сочился сквозь щели в импровизированной коптильне. В этом было что-то медитативное — следить за процессом, который нельзя ускорить или подстегнуть, остаётся только ждать.

А Митяй, неугомонный мой помощник, то и дело подбегал к коробке, принюхивался, как охотничья собака, и всё норовил крышку поднять, заглянуть внутрь — что там происходит, не сгорело ли что. Любопытство брало верх над здравым смыслом.

— Даже не думай! — шикнул я на него, когда рука Митяя в очередной раз потянулась к крышке. — Дым уйдёт, температура упадёт, придётся дольше коптить, а то и вовсе всё испортим. Тут технология, Митяй, наука целая. Так что терпение, только терпение.

Он отдёрнул руку, словно ужаленный, но глаза по-прежнему горели любопытством, а ноздри трепетали, улавливая каждый оттенок аромата, который становился всё насыщеннее и соблазнительнее.

Когда запах стал распространяться дальше по деревне, словно невидимые щупальца тянулись от моей коптильни к каждому дому, мужики начали сходиться как по сигналу. Сначала робко, издалека — выглядывали из-за заборов, притормаживали на дороге, делая вид, что по своим делам идут. А потом всё-таки смелее подходили, будто магнитом притягиваемые.

Игнат Силыч, староста, тоже подошёл, скептически щурясь и покачивая головой. Но всё же не удержался — принюхался и высказал своё мнение:

— Барин не успел у нас в Уваровке осесть, а уже рыбу коптит, как на ярмарке, ей-богу!

Но его никто не послушал. Мужики подходили всё ближе, принюхиваясь, словно охотничьи собаки, учуявшие дичь, и смотрели с удивлением на моё приспособление.

— Как же так? — подхватил Илья, разглядывая коптильню с видом учёного, изучающего диковинный механизм. — У нас-то рыбу коптят по осени, да и то яму выкапываем, холодным дымом. На зиму заготавливаем, а вы прям вот так — на углях!

— Да что ты понимаешь, Илья, — то холодное копчение, а это горячее, — пояснил я, стараясь не разглагольствовать и не вдаваться в лекцию о свойствах дыма. — Так гораздо быстрее, и вкус совсем другой. Да и сразу есть можно. Скоро снимем пробу!

Мужики переглянулись, но видно было, что любопытство брало верх над осторожностью. Они всё плотнее окружали коптильню, кто-то даже присаживался на корточки, разглядывая конструкцию снизу.

Окинув взглядом мужиков, я колко намекнул, что если дом не доделаете — рыбы не попробуете.

Те восприняли буквально. Несколько из них метнулись в сторону своих домов, видать за инструментом. А кто посмышлённей, знали, что инструмент есть в сарае — пошли за ним. И работа закипела.

Когда прошёл где-то час, я убрал коробку из-под углей, которые уже почти все перегорели, оставив лишь тлеющие красные точки, и торжественно открыл крышку. Из коптильни вырвался густой ароматный пар, и мужики невольно подошли, побросав работу.

Рыба лежала золотистая, с такой глянцевой корочкой, что она словно светилась изнутри. Пахла так, что, казалось, даже птицы, летящие высоко в небе, и те принюхивались и сворачивали с курса. Воздух стал плотным от этого запаха — он обволакивал, проникал в каждую пору, заставлял сглатывать слюну.

Я аккуратно снял окуня, обжигая пальцы, и разломил его — мясо было сочным, с дымным привкусом, нежным, как в лучших ресторанах моего времени. Белые пласты легко отделялись от костей, источая пар и невероятный аромат.

— Ну-ка, попробуйте, — я отломил по кусочку и раздал каждому.

Они сначала недоверчиво держали рыбу на ладонях, как будто она могла их укусить, и откусывали осторожно. Но стоило им распробовать — лица разгладились, брови поползли вверх от удивления, а глаза заблестели, словно у детей, попробовавших сладость впервые.

— Господи… — прошептал молодой Васька, закрывая глаза и медленно, с наслаждением разжёвывая кусочек. — Да это ж… это ж как масло, только рыбное!

— И дымком так пахнет, — добавил седой Кузьма, облизывая пальцы. — Прямо аж в носу щекочет, а на языке… Господь ты мой, такого отродясь не едал!

— А мясо-то какое! — восхищался Илья, разглядывая свой кусочек на свет. — Рассыпается, как пух, а сока сколько! И костей почти нет, всё само отходит!

Тихий Федька, который за весь вчерашний день и рта не раскрыл, вдруг заговорил:

— Это что, так можно было? — он вытирал руки о рубаху, не в силах скрыть восторга. — Прямо сразу коптить, без всяких бочек и недельного дыма?

— Можно, — кивнул я. — Главное — технологию соблюсти и коробку… ну, уж какую сделал.

— Да вы только понюхайте! — Васька поднёс кусочек к носу и вдохнул на полную грудь. — Аж слюнки текут!

— И правда, — согласились остальные, жадно вдыхая аромат. — Такое и в церковный пост не грех съесть — благодать одна!

Игнат Силыч хмыкнул, но в его хмыканье уже было меньше скептицизма, чем обычно. Только глазами сверкал уж очень не по доброму. Мужики же обступили коптильню, разглядывая её как какую-то диковинку. Кто-то трогал поддон, который сделал Митяй, проверяя его прочность. Кто-то принюхивался к щепе, которая догорала на углях, пытаясь понять секрет. А самые смелые даже заглядывали внутрь коптильни, изучая её устройство.

— Чудеса, право слово, — бормотал Степан, покачивая головой. — И как вы, барин, до такого додумались?

А я смотрел на них — на их счастливые, удивлённые лица, — и думал: вот же оно, начало! Вчера была теплица, сегодня копчёная рыба, а там, быть может, и до мельницы дойдём. Главное — показать, что перемены возможны даже в этой глуши, где время как будто остановилось ещё тогда, когда здесь жила моя бабка.

Солнце взяло вектор к горизонту, заливая Уваровку золотистым светом, и я оглядел мужиков, что всё толпились вокруг коптильни, будто коты у мясной лавки. Решил немножко придать движения событиям. Хотя запах рыбы всё ещё витал в воздухе, дразня ноздри и заставляя думать только о еде, дом сам себя не починит, а работы оставалось еще много.

— Так, хватит прохлаждаться, орлы! — громко сказал я, стараясь, чтобы голос звучал по-барски, но вместе с тем и без перегиба. — Давайте с избой заканчивайте, а то вдруг дожди зарядят, и мне придётся в лужах спать. А ты, Илья, сбегай за пивом. Хвастался же, что есть у тебя. Скажу я вам, под рыбку самое то будет!

Мужики загудели одобрительно, но безропотно разбрелись по двору. Илья же сверкнул улыбкой и умчался в сторону своего дома, перепрыгивая на ходу завалившуюся часть забора, словно мальчишка. А остальные взялись за топоры, молотки, кто-то взял пилу — работа закипела с новой силой.

— Егор Андреевич, а некоторые бревна придется все же заменить. Мы то подлатали, но на зиму нужно будет основательно перебрать, а то холодно в избе будет.

Игнат Силыч, который все смотрел на расстоянии от нас на коптильню, все же не смог, чтоб последнее слово осталось не за ним, покачал головой и сказал:

— Дерево-то, барин, лучше осенью заготавливать, поздней, когда сок из стволов убудет. А зимой выморозить хорошенько — тогда и крепче будет, и надёжнее. Не то что эта весенняя древесина — она мягкая, быстро гниёт.

— Это понятно, — кивнул я, мысленно всё-таки прикидывая, как бы организовать лесопилку. — Осенью заготовим, куда без этого? А пока нужно хоть как-то до ума довести, а то сквозняки гуляют — одеял не напасёшься.

К вечеру изба выглядела уже гораздо приличнее. Крыша скорее всео не потечёт при первом же дожде. Да и ставни с дверями не грозили упасть на голову в самый неподходящий момент. Даже окна удалось подправить — вставили новые рамы взамен прогнивших.

Я махнул рукой мужикам, приглашая к столу, выложив на него копчёную рыбу — золотистую, с лёгким дымным ароматом, который заставлял течь слюнки. Окуни и плотва, аккуратно разложенные на больших деревянных блюдах, поблескивали кожей, приобретшей благородный медный оттенок.

Илья к этому времени уже притащил бочонок литров на двадцать, который тоже поставили на стол. Когда его открыли, разнёсся терпкий запах пива — тёмного, густого, которое пенилось, как в самых элитных пабах моего времени. Разлили по глиняным кружкам, и я подставил свою, чтобы чокнуться. Все меня поддержали, но видно было, что чокаться с барином для них в новинку.

— Ну, за обновленную избу! За дело! — сказал я просто вслух, разламывая окуня и приглашая мужиков к рыбе.

И тут началось нечто удивительное.

— Матушки мои! — выдохнул один из них. — Да что ж это такое-то!

Мясо действительно таяло во рту с лёгкой солоноватостью и приятным привкусом дыма. Копчение получилось идеальным — рыба пропиталась ароматом, но не пересохла, оставаясь сочной и нежной.

— Барин, да откуда ж у вас такое умение? — спросил Игнат Силыч, уже тянясь за вторым куском. — Отродясь такой рыбы не едал!

Остальные мужики сначала робели, но тоже принялись за еду. И началось настоящее восхищение. Один за другим они пробовали копчёную рыбу и у каждого на лице отражалось одинаковое удивление и восторг.

— Господи помилуй, да она ж как мёд! — причмокивал губами Степан. — И солёная в меру, и дымком пахнет так, что аж сердце радуется!

— А мякоть-то какая — от костей сама отходит! — добавил Митяй, аккуратно разбирая рыбу на филе. — Не то что наша вяленая — ту ещё попробуй разгрызи.

Они запивали рыбу домашним пивом, и это сочетание оказалось поистине волшебным. Терпкость напитка прекрасно оттеняла нежный вкус копчёности, а лёгкий хмельной аромат сливался с дымными нотками в единую симфонию вкуса.

— Вот так-то, мужики! — воскликнул Илья, утирая пену с усов. — Живём, как цари! И рыба царская, и пиво моё — первый сорт!

— Да уж, Илья, пиво у тебя знатное, — согласился я, отхлебывая из кружки. — А рыбка эта пусть будет у нас теперь постоянно на столе. Научу вас всех коптить — дело нехитрое, а радости сколько!

Мужики переглядывались, всё ещё не веря своему счастью. Для них это был настоящий пир — такой еды они, видимо, отродясь не едали. Каждый кусочек смаковали, каждый глоток пива ценили, словно это было дорогое вино из барских погребов.

Степан, жуя, аж зажмурился от удовольствия — видно было, как каждый кусочек рыбы просто таял у него во рту. Лицо его выражало такое блаженство, что словами не передать.

— Во, барин, это ж… как на ярмарке в Туле! — выдал он, старательно вытирая пену с усов рукавом рубахи. — Нежная зараза, и с дымком таким… будто сама природа её приправила!

Тут Илья, как бы спохватившись и глядя на меня с нескрываемым любопытством, наклонился вперёд:

— Барин, а… расскажи нам, что это за хитрость такая? Как это выдумал так рыбу-то делать? Мы тут всю жизнь коптим, а такого вкуса отродясь не видывали!

Я хмыкнул, отхлебнул пива и принялся рассказывать. Мужики расселись поплотнее, словно дети у костра, ожидающие сказку.

— Дело-то простое, — начал я, жестикулируя руками. — Мастерил коптильню специальную. Коробку вон из досок сделал. Так то лучше железную, чтоб на много раз хватило. Угли снизу, а сверху — решётка из лозы. Вон Митяй сделал, золотые руки у парня, скажу я вам. Сырую щепу на угли, а рыбу — на решётку, потом крышку закрыл плотно, чтоб дым не уходил попусту. Вот и все, собственно.

Тут Митяй еще вспомнил.

— А вы туда посмотрите — боярин часы солнечные сделал, так, чтоб время засечь правильное, чтоб рыба была готова и не сгорела.

Мужики слушали, развесив уши, будто я им про заморские паровозы рассказывал или про полёты на воздушных шарах. Каждое слово ловили, переглядывались между собой с удивлением. Игнат даже брови приподнял — что для него было равносильно бурным овациям.

— И тут главное, — продолжал я, входя во вкус, — температуру держать правильную. Не слишком жарко, а то пересушишь, не слишком холодно — не прокоптится как следует. Минут сорок или час — в зависимости от жара и величины рыбы и готово дело! Горячее копчение это называется, — закончил я, откусывая очередной кусок золотистой рыбы. — Быстро, вкусно, и сразу же можно есть. А не так, как вы тут привыкли — неделями в коптильне держать.

— Да, мы только по осени да на холодном дыму делаем! — сказал Степан, глядя на коптильню уже с неподдельным уважением, словно на чудо техники. — Надо и нам попробовать такую сварганить. Жёны обрадуются — не нужно будет ждать до холодов, чтоб рыбкой полакомиться.

Я кивнул:

— Надо, конечно, чё ж нет то! — ответил я, пряча довольную улыбку за кружкой пива.

А про себя же думал, что если раздобыть где металла побольше, какой-то хоть сыромятины железной, так и буржуйку можно сделать. Всё быстрее будет нагреваться дом от неё, чем от печи, что дымит половину топлива в трубу. Да и дров меньше уйдёт.

На следующее утро, едва я успел умыться ледяной водой из колодца, ко мне, топая сапогами по росистой траве, примчался Илья. Лицо его было серьёзным, но в глазах мелькала некая надежда на понимание — словно он уже заранее представлял благополучный исход того разговора, который собирался затеять.

Кивнув и слегка поклонившись, он начал слегка нервно теребить край рубахи пальцами:

— Барин, доброго утра. Я что хотел вас спросить…

— Да давай уже говори, чего пришёл-то с утра пораньше? — перебил я его, вытирая лицо грубым полотенцем.

— У меня это… в соседней деревне, в Липовке, брат живёт — Пётр с семьёй. — Илья явно мучился, подбирая слова. — А староста там… жаднюга, каких свет не видывал! Всех зажимает. Оброк дерёт, как с живого кожу. Пётр хочет уйти вместе с семьёй, да некуда. Боится старосту — боярину, батюшке вашему, донесёт. Да какие-то долги на него приплетёт, тот его точно на каторгу за это зашлёт.

Илья говорил торопливо, будто боялся, что я передумаю его слушать. Руки его даже тряслись, и я понял — дело серьёзное. Не просто так крестьянин решается обратиться к барину с такой просьбой.

Я хмыкнул, прикидывая в уме. Каторга, конечно, не курорт, но и Уваровка далеко не Сочи. Зато тут я барин, а значит, могу вертеть делами как хочу. А с батенькой как-нибудь разберусь — да и, собственно, разбираться не придется — все-таки я в ссылке. По крайней мере, пока не пришлёт своего человека проверять, никто про Егора Воронцова и не вспомнит. Эта мысль согревала лучше утреннего чая, которого, кстати, очень даже не хватало. Нужно обдумать этот вопрос.

— Ну что ж, давай съездим, — сказал я, хлопнув Илью по плечу. Крестьянин аж подпрыгнул от неожиданности. — Разберёмся с их старостой. Попробуем к себе сюда забрать, а избу уж как-нибудь поможешь ему сколотить. А пока, пусть у вас жить будет.

Илья просиял, будто я ему амнистию царскую выписал, и побежал готовить телегу. Его радость была так искренна, что даже мне стало тепло на душе. Тут же, буквально за забором, он тормознул, оглянувшись и с виноватым видом снова обратился:

— Барин, лошадку-то вашу… возьмём?

— Да возьмём, возьмём, куда ж я от тебя денусь! — Махнул я рукой. — Иди, готовь сбрую.

В это время из дома выскочил Митяй, видимо, услышавший наш разговор. Парень был взъерошен, словно только что с печи слез:

— Барин, а куда мы собираемся?

— Да так, по делам прокачусь, — отмахнулся я, не желая вдаваться в подробности. — А ты тут оставайся на хозяйстве. Присмотри за всем.

— Как скажешь, барин, — махнул Митяй, но видно было, что он очень серьезно воспринял эти слова, которым я не придал значения. Но я, не став заострять на этом мысли, пошел собираться дальше.

Митяй же стоял как громом ошарашенный — не каждого барин оставит на хозяйстве. Он вернулся обратно в дом, но украдкой глянул в сторону конюшни — видать, тоже хотелось прокатиться.

Тем временем Илья уже возился с упряжью, и я слышал, как он что-то ласково бормотал лошади. Утренний воздух был свеж и прозрачен, роса ещё не высохла. Где-то вдалеке кричал петух, возвещая о начале нового дня, а из труб домов уже начинал подниматься дымок — хозяйки затапливали печи, готовя завтрак.

Я ощутил странное воодушевление. Впервые с тех пор, как оказался в этой деревне, у меня появилось дело — настоящее, важное дело. Не просто наблюдение за тем, как Митяй косит траву, а возможность реально помочь человеку, изменить чью-то судьбу. И пусть это была всего лишь одна крестьянская семья из соседней деревни, но начинать же надо с чего-то.

Глава 11

Через час мы уже тряслись по ухабистой дороге, и телега скрипела так, словно жаловалась на свою долю. Каждая ямка отдавалась в спине, а колёса, казалось, находили самые глубокие выбоины специально. Дорога петляла между полями, засеянными полосками ржи и овса, а дальше начинался лес — темная стена берёз и елей, откуда доносился запах хвои и листьев.

Я, как между прочим, сказал Илье, что по приезду неплохо бы посмотреть, что с телегой. Чё же она так жалуется-то на жизнь?

Илья, ловко управляя вожжами и объезжая особенно глубокую яму, кивнул и сказал:

— Сделаем, барин. Колесо, поди, разболталось, да и оси смазать не мешало бы.

Липовка оказалась недалеко — вёрст пять, не больше. Когда мы въехали в деревню, первое, что бросилось в глаза — она и впрямь выглядела побогаче Уваровки. Избы были покрепче, брёвна потолще, крыши поновее. У колодца красовался резной навес с затейливыми узорами, а во всех окнах были натянуты бычьи пузыри.

Но лица у крепостных мужиков, которые останавливались поглазеть на нас, были такие же хмурые, как и у моих. Видать, и правда, их староста зверствовал.

Дети высыпали из домов и бежали за телегой, босые, в заплатанных рубашонках, но с любопытными, живыми глазами. Женщины выглядывая из-за заборов, шептались между собой. Воздух был наполнен звуками деревенской жизни — мычанием коров, которых гнали на пастбище, скрипом колодезного журавля, стуком топора где-то в глубине дереви.

Пётр, брат Ильи, встретил нас у своего подворья. Мужик был подстать брату — крепкий, широкоплечий, с руками, будто вытесанными из дуба. Но при ближайшем рассмотрении было заметно — что вид у него был усталый и какой-то загнанный. Плечи чуть поникшие, морщины глубже, чем должны быть у человека его лет. Двор же его, надо отдать должное, выглядел ухоженно — видно, что сарай недавно подновил, новые доски ещё отличались от старых. Куры кудахтали бегая по подворью, грядки за домом были ровные, как по линейке выведенные.

Но по всему облику Петра было видно, что жить ему тут тяжко. Что-то гнетёт его, давит на плечи неподъёмным грузом.

— Ну что, Петруха, — Илья спрыгнул с телеги и обнял брата, — как живём-поживаем?

— Да живём, — буркнул он, но брата обнял, видно было, что рад ему.

— Давай не кисни! Вон мы с Егором Андреевичем приехали — боярин наш. Он поможет.

Такому заявлению я конечно удивился, но виду не подал. В конце концов мы именно для этого сюда и ехали. Так, начав расспрашивать что да как, слово за слово и Пётр разговорился.

Он пригласил нас в дом. Мы сидели в его избе, пили квас из глиняных кружек, а за окном медленно ползли тени от облаков.

— Староста наш, Кузьма Егорыч, — продолжил он, понизив голос и покосившись на дверь, — оброк поднял. А за что, спрашивается? И так вон часть полей лишил в прошлом году. И дрова заготавливать на зиму общим скопом теперь не даёт. А у меня вон трое малых, жена на сносях, и куда деваться? А уйти попробуй — сразу боярину доложит. Голос его становился всё горше, кулаки сжимались на коленях. В углу на лавке тихо играли дети — два мальчика и девочка, все как один белоголовые, с большими серыми глазами.

— Слушай, Пётр, — сказал я, отставляя кружку и глядя ему прямо в глаза. — Давай собирайся да переезжайте ко мне в Уваровку. Места хватит, если что — вон у брата поютишься, пока избу новую поставите. А со старостой вашим я поговорю, за это не переживай.

Пётр аж замер, кружка в его руках дрогнула, несколько капель кваса выплеснулись на стол.

— В Уваровку? — переспросил он, щурясь. — Да она ж совсем захудалая… Ой, простите, барин.

— Это она пока захудалая, — усмехнулся я. — Но поверь, мы это исправим. Будут и земли, и дело найдётся. Так что — согласен?

Пётр аж встал в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, взгляд метался между мной и братом. Но Илья, приобняв его за плечи, отвёл в сторону, к окну, и они что-то там зашептались очень активно, как заговорщики перед важным делом. Слов я не разбирал, но по жестам было ясно — Илья убеждает, а Пётр сомневается, взвешивает.

Я тем временем встал и принялся осматривать двор через окно, прикидывая, как бы всё имущество Петра в Уваровку перетащить. Хозяйство у него добротное — и скотина ухожена, и инструмент в порядке висит под навесом. Да и хватка у мужика явно есть — по тому, как всё у него прибрано, было видно, что руки растут из правильного места. Такие люди мне в Уваровке ой как пригодились бы.

Через несколько минут Пётр вернулся, лицо решительное, челюсть сжата.

— Едем, барин, — твёрдо сказал он. — Только вы уж со старостой обязательно переговорите. А то он, зверь ещё тот, может и навредить попытаться.

Далее мы двинули к избе Кузьмы Егорыча. Тот оказался пузатым мужиком с сальными глазками, в кафтане, который трещал по швам. Уже издали было видно, как он суетится возле крыльца, то и дело поправляя подвязанный веревкой живот и нервно оглядываясь по сторонам. Завидев нашу процессию, он заметно побледнел, но попытался изобразить на лице радушие.

Подойдя, я не дал ему даже рта раскрыть.

— Пётр с семьёй переезжает в Уваровку, — отрезал я, глядя прямо в его маленькие, бегающие глазки. — И точка. Возражения есть — пиши своему барину, а я уж с ним как-то сам разберусь.

Кузьма открыл было рот, но увидев мой взгляд, поперхнулся собственной слюной и только буркнул что-то невнятное. Потом, все же набрав полную грудь воздуха, выдал:

— Т-так точно, барин, — прохрипел он наконец, переминаясь с ноги на ногу. — Как прикажете, так и будет.

Я развернулся и пошёл прочь, чувствуя себя как в офисе, когда бывали конфликты с коллегами.

Тут ко мне по дороге подскочил мужик — худощавый такой, но в движениях его читалась привычка быть услышанным, уважаемым.

— Фома Иванович, купец — представился он, снимая поношенную, но когда-то добротную шапку. — Позвольте слово молвить, барин.

Я указал рукой на скамью в теньке под забором, приглашая переместиться туда. Мы присели на лавку, потемневшую от времени и отполированную — видать место для посиделок вечерами крестьян.

Фома, теребя шапку, стал рассказывать, что раньше он торговал специями — скупал в Новгороде корицу, перец, гвоздику, которую привозили на ладьях из дальних стран. Товар дорогой, но и прибыль соответствующая. А потом вёз всё это богатство в Петербург, там и перепродавал богатым домам, трактирщикам, да и простому люду, кто мог себе позволить.

— Дела, в общем-то, шли бойко, — говорил Фома, и в голосе его появились ностальгические нотки. — Лавка была на Гостином дворе, приказчик толковый, покупатели постоянные… Но до тех пор, пока конкуренты не решили подмять меня под себя. Предлагали вступить в их артель за половину дохода — мол, объединимся, и всем будет лучше. Я само собой, отказался — какой купец добровольно отдаст половину прибыли?

Его банально задушили. Начали брать точно такой же товар и продавать его гораздо дешевле. Порой даже в убыток, лишь бы его вытеснить. У них карманы глубже были, могли себе позволить торговать в минус месяцами.

Фома замолчал, глядя куда-то вдаль, словно видел перед собой свою разрушенную лавку.

— В итоге протянул я так с полгода, — продолжил он тише. — Продавал остатки, закладывал что можно, жена украшения свои последние отнесла к ростовщику. Да и разорился в итоге я окончательно. Пришлось продать лавку за бесценок — они же и скупили, голубчики.

— Как же ты в Липовку попал? — поинтересовался я.

— Так, батюшку твоего знал ещё с молодых лет, — пояснил Фома. — Случалось, бывало, дела вести. Вот и попросился к нему, сказал — мол, человек я рабочий, землю пахать умею, скотину держать. Он и посоветовал, что можно в Липовке пристроиться. В итоге осел на земле, хоть и не по нраву мне это дело поначалу было.

Фома снова замолчал. Было видно, что переход от купеческой жизни к крестьянской дался ему нелегко, но и жаловаться он не привык.

Я слушал его рассказ и мысленно потирал руки. Это ж какая удача — купец, да ещё и с опытом! Да это ж просто находка! В голове у меня уже крутился план. — Наладить в Уваровке торговлю. Может, и не специями, конечно, а чем попроще — мёдом, не знаю, той же рыбой копчёной, да хоть тем же пивом, лишь бы его в достатке было. Вся эта торговля требовала опытного организатора, а тут такой подарок судьбы сам в руки идёт. Недолго думая, сразу же предложил:

— Перебирайся ко мне, Фома! — сказал ему я. — Есть у меня задумка, как тебя в дело вернуть. И купцом, и организатором. — Потянешь?

Фома аж подскочил на месте, словно ужаленный, и его глаза загорелись, как у мальчишки, которому пообещали не просто леденец, а целую лавку сладостей. Лицо его преобразилось — исчезла та печальная покорность, что читалась в каждой морщинке ещё минуту назад.

— Барин, да я… — он чуть не задохнулся от радости, хватая ртом воздух. — Пойдём, пойдём скорее! Я жене скажу, да дочке. Это ж… это ж такая новость!

Руки его дрожали от волнения, а в голосе звучали нотки, которых я не слышал с самого начала нашего с ним знакомства — это была надежда, живая, трепещущая надежда на лучшее завтра.

* * *

Митяй же, проводив нас в Липовку ещё какое-то время стоял, почёсывая затылок, и поверить не мог, что барин ему доверил своё хозяйство. Да что там хозяйство — получается, целую деревню! Кое-как это осмыслив, переварив новость, он сделал вывод простой, но твёрдый: раз мне доверили, то нужно сделать так, чтобы, когда барин вернётся, не пожалел об этом решении.

Он огляделся вокруг свежим взглядом — теперь всё это на моей ответственности. Сначала хотел было пойти к Игнату Силычу — он же староста, всё знает. Но потом вспомнил, как барин на него косился, будто тот ему в суп плюнул. Нет уж, Игната трогать не буду, себе дороже. Лучше к Степану схожу. Он мужик дельный, хоть и рыжий, как лисий хвост, но хваткий, и руки из правильного места растут.

Пробежался по деревне, между домами петляя, и нашёл его у сарая. Тот косу точил размеренными движениями, напевая какую-то песенку про девицу и берёзу. Голос у Степана был негромкий, но приятный — сразу видно, что человек в хорошем расположении духа.

— Степан! — окликнул я его. — Барин-то уехал с Ильёй.

Он оторвался от косы, посмотрел на меня с любопытством и выпалил:

— Ну вот и хорошо, отдохни тогда, малой. Заслужил небось.

— Да нет же, Степан! — замахал я руками. — Нужно дом в порядок привести. Илья же с ним уехал, а мне барин сказал на хозяйстве остаться. Так что давай помоги, соберём народ. Дело-то каждому найдётся — дом-то совсем в плохом состоянии. Сделаем так, чтоб к вечеру всё сияло, как медный пятак!

Степан отложил брусок, которым точил косу, и внимательно посмотрел на меня, словно пытался понять, не шучу ли я.

— Вон барин же для нас старается, — продолжал я горячо убеждать его. — И тепличку вон сделал, и коптильню. Что он дальше придумает — только ему известно. И главное, Степан, заметь, — добавил я, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — до сих пор даже никому ни разу плети не дал, не облаял никого. Странный какой-то барин, правда? Но хороший.

— Но тут ты прав, — кивнул Степан, почёсывая затылок. — Помню, как ещё дед рассказывал: боярин-то тутошний, ох и лютый был! Чуть что не так — сразу за плётку, только успевай голову вжимать, чтоб не попало. А этот… диковинный какой-то.

Степан ещё раз оглядел меня с головы до ног, будто впервые видел, потом отложил косу, вытер пот с лица широкой ладонью и решительно кивнул, будто я ему не уборку с работой предлагал, а поход на ярмарку с медовухой и пряниками.

— Ладно, Митяй, убедил. Только смотри, чтоб потом не пожалел. Если барин вернётся и недоволен будет — первого с тебя спросит.

— Не будет недоволен, — заверил я его. — Наоборот, обрадуется.

— Ой, иди уже на подворье, скоро приду, — махнул рукой Степан и принялся складывать инструменты.

И правда, буквально через полчаса на барском дворе собралось человек восемь. Трое мужиков — был Степан, Фёдор и вот этот хмурый, который Прокоп. Последний вечно ворчал на всё подряд, но руки у него росли откуда надо, и любое дело спорилось.

А ещё было пять женщин. Аксинья, мелкая, дочка старосты. Пелагея, что жила у самого края деревни, тётка Марфа — старуха хитрая, но в хозяйстве знающая каждую мелочь. А ещё две какие-то молодые. Позже представились — Настя и Дуняша. Они вечно хихикали, как на посиделках, да поглядывали на меня постоянно, перешёптываясь между собой. То ли над моими распоряжениями смеялись, то ли ещё что — понять было трудно.

Я оглядел эту ораву, собравшуюся во дворе, и подумал: 'Ну что ж, Митяй, теперь главное — не сплошать.

Степан подошёл ближе и спросил вполголоса:

— Ну что, малой, с чего начинать будем? Или ты думал, что само собой всё сделается?

Я глубоко вдохнул и выпрямился:

— Да что ж ты с меня то спрашиваешь, будто я барин. Меня ж только на хозяйстве оставили. Вот и попросил вас о помощи.

Они все засмеялись, но закивали, мол не зазнался малой. В итоге, поговорив с мужиками мы решили, что нужно заняться двором в первую очередь. Сарай вон, покосившийся, стоял словно пьяный мужик после праздника — того и гляди, завалится набок. Степан с Фёдором взялись его поправлять, засучив рукава. Тут же нашли, где доски подгнили — сырость сделала своё дело, превратив крепкую некогда древесину в труху, а какие треснули от времени и непогоды. Степан, мужик дельный и опытный, сразу прикинул объём работы:

— Да тут половину менять придётся, — проворчал он, ощупывая балки. — Хорошо хоть основа крепкая ещё.

Прокоп же, кряхтя и ворча на старые кости, принялся за забор. Тот совсем развалился — колья повыпадали, жерди поломались, а кое-где и вовсе одни пеньки торчали из земли. Я решил ему помочь, потому что был неплох в этом деле — в детстве у деда научился.

Сходили мы с ним до подлеска возле Уваровки — там росла знатная лоза, гибкая и прочная, словно специально для плетения создана. Нарезали её с запасом, благо росла густо. Прокоп, хоть и старик, а в лесу чувствовал себя как рыба в воде — сразу показал, какие прутья брать, какие оставить.

— Вот эта хороша, — говорил он, сгибая ветку в кольцо, — а эта ломкая, только время зря потеряем.

Вместе с Прокопом мы начали плести новую ограду. На удивление, получалось очень быстро — каждый прут был на своём месте, переплетение плотное и крепкое. Прокоп то и дело одобрительно кряхтел:

— Ай да, Митяй! Руки-то у тебя золотые, не то что у нынешней молодёжи.

В доме же Фёдор с топором наперевес начал чинить мебель. Стол там шатался, как пьяный мужик в Масленицу, да лавка всё время скрипела противно, как телега на ухабах. Каждый раз, когда кто-то садился, раздавался такой скрежет, что зубы сводило.

— Эх, мебель-то совсем никудышная, — бормотал Фёдор, переворачивая стол вверх ножками и осматривая его со всех сторон. — Но ничего, управимся!

Про печь не забыли — это дело важное, без неё зимой пропадём. Прокоп, когда увидел, что у меня хорошо получается с забором, оставил меня его доделывать, а сам, ворча на свою старость, занялся печкой. Выгреб золу — её там скопилось видимо-невидимо, где-то нашёл метлу на длинной палке. Трубу прочистил тщательно, выбив оттуда целые залежи сажи.

Женщины все ворчали хором, как курицы:

— Мы только убираться начали, а ты тут затеял! Теперь всё в саже!

Но ворчали без злости — понимали, что дело нужное. Прокоп тем временем, глиной замазал в печи трещины, чтобы и жар держала как следует, и чтобы через щели дым не убегал, да в избе не собирался. Работал аккуратно, со знанием дела — видно было, что не первый раз печи чинит.

Я метался между всеми, как заяц на пожаре — то Степану помочь, доску поровнее выбрать. То за лозой опять с Прокопом ходили в подлесок — материала требовалось много, а выбирать надо было тщательно, чтоб потом не переделывать и чтоб Прокоп лишний раз не ворчал.

А в доме бабы развернулись, как на ярмарке в торговый день! Аксинья, хоть и мелкая, но закатила рукава по локти и полы мыла, орудуя ветошью так, будто с нечистью сражалась. Вода в лохани быстро становилась чёрной от грязи, но девка не сдавалась — меняла воду и скребла дальше.

— Господи, — причитала она, — да как же тут жили-то? Грязи столько, что хоть лопатой греби!

— Да никто тут два десятка лет и не жил вовсе, — ответил ей Прокоп.

Пелагея с Марфой — те перестирали всё, что нашли в доме: рубахи барские да те, что были в избе до того, как мы приехали. Те хоть и были драные, но всё равно годились после стирки. Простыни, что были похоже больше на паруса рыбацкого судна — дырявые и серые от времени, — тоже пошли в дело.

Старые рушники, которые затёрты были до дыр и походили больше на решето, женщины заменили на чистые, с красивой вышивкой — видать, из своих запасов притащили, не поскупились для нового барина.

День был жаркий, но с лёгким ветерком, что шевелил листву и приносил прохладу. Для сушки стирки — самое то! Бабы развесили бельё уже на новом заборе, который мы с Прокопом большую часть сплели буквально только что. Простыни аж хлопали на ветру, как флаги какого-то победного флота, белые и чистые.

«К приезду барина, — думал я, наблюдая за общей суетой, — высохнет всё, и дом будет пусть не как новенький, но, уверен, ему будет приятно». Я даже прищурился, представляя, как боярин Егор зайдёт в обновлённую избу и ахнет от удивления: «Ах, Митяй, какой же ты молодец!»

А работа кипела вовсю — каждый делал своё дело и старался как для себя.

К вечеру, когда солнце уже краснело, как спелое яблоко, готовое сорваться с небесной ветки, двор очень даже преобразился. Сарай стоял уже ровно, словно по линейке выверенный, не покосившийся, как утром. Забор аж блестел новой лозой, которую мы с Прокопом сумели заплести очень ловко. А в доме пахло мокрой глиной — Прокоп успел замазать все щели, и теперь везде было чисто, как в церкви на Пасху.

Бабы, управившись с работой, сидели на лавке перед домом, все судача о том, как барин рыбу коптил над костром, словно заправский рыбак, и хихикали, вспоминая, как Прокоп чуть не застрял в печи, когда полез чинить дымоход.

Я хоть и вымотался, как будто целый день косил в поле под палящим солнцем, но чувствовал себя так, будто мы горы свернули. Успели сделать всё, и даже больше, чем планировали с утра. Хотел, правда, ещё пару курей попросить у крестьян — для хозяйства, — да потом подумал, что не стоит. Кто ж ими заниматься-то будет? Да и зерна у нас сейчас нету, чем кормить-то.

И тут мы услышали, как заскрипела телега где-то за околицей. Звук этот, протяжный и знакомый, заставил всех поднять головы. Бабы прекратили судачить, мужики отложили инструменты.

— А вот и барин Егор вернулся с Ильёй, — промолвила одна из женщин, прикрывая глаза ладонью от заходящего солнца. — И ещё с какими-то людьми, видать, с Липовки.

* * *

Мы зашагали к избе Фомы, которая была довольно скромной, но аккуратной. Видно было, что хозяин, несмотря на все невзгоды, не опускал рук. Жена Фомы — он представил её Пелагеей — оказалась женщиной крепкой, сбитой, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Эти руки, наверное, и тесто месили, и корову доили, и огород пололи от зари до зари.

Она выслушала новость от мужа и тут же всплеснула этими самыми натружёнными руками, а потом, кинулась ставить самовар, приговаривая что-то про Божью милость и неожиданные радости. По кухне поплыл аромат трав — мяты, липового цвета, чего-то ещё домашнего и уютного.

А потом из горницы вышла девушка.

Я замер, как громом ударенный. Время будто остановилось.

— Машка, — непроизвольно сказал я и уже в мыслях додумал: моя Машка.

Глава 12

Те же русые волосы, заплетённые в тугую косу, тот же взгляд — чуть насмешливый, но тёплый, как июльское утро. Те же точёные черты лица, та же манера слегка наклонять голову, когда прислушивается. Даже походка такая же — лёгкая, грациозная, словно она не идёт, а плывёт по воздуху.

— Барин, — улыбнулась она, и эта улыбка пронзила меня насквозь, — а откуда вы знаете, как меня кличут?

Я открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Перед глазами мелькнула Москва — кафе на Арбате, её смех над моим неумением пить латте без пенки на носу, наши прогулки по вечернему городу, когда фонари отражались в лужах после дождя. И вот сейчас она стоит передо мной тут, в девятнадцатом веке. Или всё-таки не она?

Да нет же, она! Каждая черточка лица, каждый изгиб бровей — всё до боли знакомо. Сердце заколотилось, как после спарринга, когда кровь стучит в висках и трудно дышать.

— Угадал, — выдавил я, стараясь не выдать смятения, что творилось в душе. — Бывает, знаешь, имя само на язык просится.

Она засмеялась — это был тот самый смех, мелодичный и чуть хрипловатый, который я помнил так отчётливо. Но в нём не было узнавания, той искорки, которая говорила бы о том, что она тоже помнит. Для неё я был просто незнакомым барином, случайно угадавшим её имя.

— Небось, колдун вы, барин, — подмигнула она, и в этом жесте была вся она, та самая, из другого времени, из другой жизни. Из нашей с ней жизни.

Фома с гордостью посмотрел на дочь:

— Машенька у нас рукодельница, во всей округе такой нет. И грамоте обучена, и счёту. Помогала мне, когда торговлишкой ещё занимался.

Пелагея, суетясь у самовара, добавила:

— А ещё петь горазда, как соловушка. И характер у неё ровный, не то что у иных девок.

Маша покраснела от материнских похвал, но не смутилась, а лишь качнула головой:

— Ну что вы, матушка, при барине-то!

Я стоял и не мог оторвать взгляда. Как такое возможно? Неужели судьба играет со мной, показывая то, что я потерял, в новом обличье? Или это знак, что здесь, в этом времени, у меня есть второй шанс?

Фома с Пелагеей украдкой переглянулись. А Маша, или кто она там на самом деле, только хихикнула, но в глазах её мелькнула искорка любопытства, которую нельзя было не заметить.

Я отвернулся, глядя на приоткрытое окно. «Уваровка, твою мать! Что ж ты мне всё подкидываешь да подкидываешь?»

Ну, если это шанс начать всё заново, я его не упущу. Я и деревню подниму из этой нищеты и запустения, и Фому в дело верну. И, может, даже разберусь, что за чертовщина с этой Машей творится. Слишком уж неожиданно это совпадение. И совпадение ли?

Телега скрипела, как старая шарманка, пока мы тащились из Липовки обратно в Уваровку. Солнце клонилось к закату, заливая поля багрянцем, будто кто-то разлил вино по всему горизонту. Воздух становился прохладнее, и в нём уже чувствовался запах вечерней росы.

В телеге среди узлов и пожитков сидели Пелагея — жена купца Фомы — с дочкой Машей, да жена Петра, брата Ильи, с тремя малыми детьми. К самой телеге на поводу была привязана корова. Пётр с Фомой шагали позади, пыхтя под тяжестью узлов, которые уже не поместились на повозку,

Я с Ильёй плёлся сбоку, поглядывая периодически на Машу.

Она сидела у самого края телеги и придерживала рукой платок от ветра. То и дело бросала на меня взгляды — быстрые, как искры от кремня, но каждый раз, когда наши глаза встречались, она тут же отворачивалась, словно спохватившись. Каждый раз, ловя её взгляд, я чувствовал, как в груди что-то сжимается.

Моя Машка… Хоть и не та, что осталась в Москве XXI века, с её усмешками и подколками про кофе на Арбате. Но как будто она — те же ямочки на щеках, тот же взгляд, будто она знает про меня больше, чем я сам. В её глазах читалось что-то такое… знакомое, родное, что сердце начинало биться чаще.

Я даже себя одёрнул и отвернулся, чтобы не пялиться, но сердце ныло, как после долгого бега. Даже мысль проскочила безумная — а что, если взять и выложить всё как на духу? Но как? «Здравствуй, я из будущего, а ты — копия моей девушки, моей невесты»? Смех, да и только.

Пока я был весь в гляделках с Машей — любуясь, как солнце играет в её волосах, — Илья шагал с другой стороны и всё время что-то бубнил по дороге. Но я его почти не слушал, увлечённый собственными размышлениями.

В голове вместе со всем остальным крутились мысли про три дня, которые я прожил в этом мире, в Уваровке. Три дня — будто три года прошло. И хотя что я там сделал? И то теперь все в деревне смотрят на меня как на диковинку заморскую. А ещё староста Игнат Силыч с его вечно кислой рожей… Во! Вспомнил! Вот о чём я хотел расспросить Илью.

— Илья, — начал я, немного понизив голос, чтобы не слышали Пётр с Фомой, что шли позади, да женщины с детьми, которые сидели на телеге. — Скажи, а что за фрукт наш Игнат? Чего он такой дерзкий-то ходит, как царь в изгнании? Такое впечатление, что всех вас строит и того и гляди за кнут схватится.

Илья посмотрел на меня очень внимательно и даже хмыкнул. Потом сплюнул на дорогу — точно в середину колеи — и заговорил, будто бы ждал этого разговора давно.

— Игнат то, барин, мужик непростой. Он, видишь ли, в прошлом боярином был — настоящим боярином, с землёй, с крепостными. Только провинился чем-то перед князем. То ли подати зажал, то ли еще что-то. Никто этого толком не знает, но что-то да было — да так серьёзно, что князь разгневавшись, в ссылку его отправил — в какую-то глушь, чуть ли не за Урал.

Илья, немного помолчав, продолжил, покачивая головой:

— Земли его с крепостными, ясное дело, мигом растащили — кто поближе к князю стоял, тот и урвал кусок. А когда срок ссылки вышел — а был он там лет пять, не меньше — он, значит, вернулся, а всё тю-тю: ни земель, ни дома, ни гроша за душой. Друзья старые, евонные, что в Туле да в Москве водились, от него отвернулись, как от чумного, боялись дружбу показывать перед князем. Мол, а вдруг и на нас гнев падёт?

Маша прислушивалась к рассказу, и было видно, как она незаметно покосилась на меня — видимо, проверяя, насколько серьёзно я воспринимаю слова Ильи.

— Батюшка ваш, когда вы только родились, — продолжал Илья, смахнув пот с лба, — бабку вашу с Уваровки забрал к себе, чтоб с внуком была рядом, а Игнату, когда тот к нему обратился, сжалился над старым приятелем и предложил старостой с Уваровку сесть. Дружили с ним когда-то, ещё молодыми были, вместе по постоялым дворам шатались. Ну вот он уже и двадцать годков тут сидит — старостой-то. И всё ещё помнит, каково это было — боярином быть, людьми командовать. Потому и ходит гордый, будто корона на нём невидимая. А мужики наши — они это чувствуют, понимают. Ведь и видно — не простой мужик, образованный. Грамоте обучен, счёт знает, с боярами говорить умеет.

— Вот оно что, — протянул я задумчиво. — А я-то думал, просто характер такой вредный.

— Характер тоже, — усмехнулся Илья. — Но больше всего он злится, что судьба так с ним обошлась. Был на коне — и в грязь лицом. А тут ещё вы появились — молодой барин, и всё у вас впереди. Небось, завидует чёрной завистью, хоть и не показывает. Никуда ему больше пути нет, — продолжал Илья, поглядывая на то, как я реагирую на его историю. — Поначалу, верите, требовал, чтобы его барином кликали. А какой же он барин? Смехота одна! Только заносчивый, страсть прямо. Бывало, с мужиками аж в драку лез. Чуть что — за кнут хватался, как бешеный. Пока его пару раз не отмутузили, чтобы угомонился.

Илья замолчал, покачал головой с явным сожалением.

— Ну, видать, мало мутузили. Такой и остался заносчивый.

Я слушал и только головой качал. Игнат… бывший боярин. Это ж надо, как жизнь человека поломать-то может! От земель с крестьянами к старосте в захудалой Уваровке. Это тебе не с менеджера на курьера перейти — здесь вся система координат рушится, весь мир переворачивается с ног на голову.

Теперь-то понятно, почему он такой колючий, как ёж. Гордость боярская осталась, въелась в кости, а власти и мощи — ни гроша. Словно лев в клетке, который помнит вкус свободы, но уже не может разорвать прутья.

Я прикинул, что с таким нужно держать ухо востро. Лучше сразу ставить на место, не давать воли разыграться. Рубить нужно в корне, не давать зазнаться снова.

— А что, Илья? — спросил я, останавливаясь и поворачиваясь к нему лицом. — Совсем он уж безнадёжный, или работать с ним можно?

— Да какой там барин! — махнул рукой Илья и сплюнул под ноги. — Работать-то он умеет, только всё через зубы, со скрипом. Мужики его терпят, но никто не любит. Ты с ним построже, и он, может, тогда и в рамках держаться будет. Ну уж извините, боярин, не мне вас учить.

— Да что ты, Илья, — отмахнулся я. — Мне твой совет дороже золота. Здесь я пока что слепой котёнок.

Илья неожиданно улыбнулся, и лицо его сразу стало добрее, моложе.

— А вы, барин, не гордый. Это хорошо. С таким и мужики работать будут не под кнутом.

Я кивнул Илье и снова погрузился в свои мысли. С Игнатом, может быть, и нужно будет потолковать, но не сразу. Посмотрим, как карта ляжет.

А пока же в Уваровке будут новые люди. Пётр с семьёй — новые рабочие руки, свежая кровь. Фома будет у меня головой для торговли, знает он это дело, как свои пять пальцев. И Машка…

Я снова поймал её взгляд, и она будто нарочно улыбнулась, чуть прищурившись. Сердце снова ёкнуло, пропуская удар. Ведь не моя же Машка… Ну, господи, как же похожа! Те же глаза, тот же разрез, та же улыбка, от которой мир становился ярче. Как будто судьба подмигнула и сказала: «Держись, Алексей, ещё не всё потеряно, всё только впереди.»

Возможно, это и есть тот знак, которого я так долго ждал? Та нить, которая должна связать мою прошлую жизнь с новой? Не может быть всё это случайностью — слишком много совпадений.

Когда мы уже подходили к Уваровке, Илья тронул меня за локоть и обратился:

— Барин, — сказал он, слегка замявшись, — у Петра с Фомой-то там, в Липовке, вещи ещё остались. Можно будет вас просить телегу на завтра взять, сделать ходку, а то и две? Не влезло всё — баулы-то здоровые и скарба много — уйма. Сколько там жили, всё за раз, понятно, что не перевезли.

— Добро, — кивнул я. — Завтра с утра и организуем. Хоть две, хоть три ходки — сколько надо. Главное, чтобы ничего там не забыли. Всё должно быть перевезено до последней ложки. И еще займись тем, чтобы пристроить новых жителей Уваровки как следует. Покажи им, где что, объясни порядки.

Илья аж приостановился, расправив плечи, и гордо кивнул:

— Сделаю, боярин! Даже не переживайте. Всё будет как надо.

В его голосе слышалась такая решимость, что я невольно улыбнулся. Вот оно — когда человек чувствует, что ему доверяют, что на него рассчитывают. Преображается на глазах.

Телега въехала во двор, и я ахнул. Пока меня не было, Митяй вон чего учудил! Двор чистый, сарай возле флигеля стоял ровный, не покосившийся, забор новый из лозы — хоть на выставку выставляй. Чистотой из избы пахло аж сюда. На заборе висели выстиранные простыни, белые, как первый снег. На столе, на улице, стоял большой чан, и по запаху было слышно, что это уха — наваристая, пахучая.

Митяй выскочил навстречу, сияя как медный самовар:

— Барин! Всё по чину! Дом прибрали, забор сплели, печь прочистили!

Парень буквально светился от гордости за проделанную работу. Рубаха мокрая от пота, но глаза горели таким энтузиазмом, что невольно заражали и меня.

Я хлопнул его по плечу, пряча улыбку:

— Ну что ж, приятно, что сказать. Молодец, Митяй. Не ожидал такого рвения.

— А как же, барин! — вскинулся он. — Вы ж меня на хозяйстве оставили. Вон бабы и ужин приготовили.

Дом действительно преобразился. Полы вымыты, мебель подправлена, на столе расставлена немудреная, но чистая посуда.

— Откуда столько энергии, Митяй? — спросил я, искренне удивляясь.

— А когда дело по душе, барин, тогда и силы находятся, — просто ответил он.

Вот она, простая человеческая мудрость. Дай человеку дело по сердцу, покажи, что он нужен, что его труд ценят — и горы свернёт.

Я только присвистнул:

— Ну парень даёт!

Порадовавшись и похвалив Митяя за усердие, я махнул всем прибывшим:

— Айда к столу! Там уха готовая стоит. Давайте все заходим ко мне — Илюхина жена уху наварила, сейчас будем пробу снимать — покушать нужно, подкрепиться. Что ж мы полдня в дороге-то мотались?

Люди потянулись к дому, растирая затёкшие спины и переговариваясь вполголоса. Дети Петра сразу ожили, почуяв запах еды, и принялись носиться вокруг телеги, радуясь, что наконец-то можно размяться.

Уха была просто объедение — пальчики оближешь! Густая, наваристая, с дымком, будто в котелок и правда головешку кинули, как батя в детстве делал на рыбалке. Я хлебнул ложку и аж глаза закрыл от удовольствия.

Мужики, бабы, даже малые дети Петра уплетали уху за обе щеки аж причмокивая.

Машка же сидела почти напротив меня и ела очень аккуратно, будто боялась что-то испачкать или задеть. При этом постоянно улыбалась, поглядывая на меня украдкой из-под длинных ресниц.

Я несколько раз чуть ложку не выронил, встречаясь с её взглядом. Сердце то разгонялось, то замирало — будто я не взрослый мужик, а мальчишка, впервые влюбившийся. Стыдно было признаться себе, но эта девушка что-то во мне перевернула, заставила вспомнить, что значит жить, а не просто существовать.

— Уха-то хороша! — громко сказал Пётр, утирая бороду. — Спасибо, барин, за угощение. Не ожидали мы такого приёма.

— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Все мы теперь в одной деревне будем жить. Надо друг другу помогать.

Маша тихонько улыбнулась этим словам, и мне показалось, что в её глазах промелькнуло что-то особенное — понимание, благодарность, а может, и что-то большее. Но это уже были совсем другие мысли, которые я пока не решался додумывать до конца.

После ужина встал вопрос ночлега. Петьку с семьёй, понятно, к Илье — они, родственники, разберутся, где разместиться. А вот Фому с Пелагеей и Машей я решил к Игнату Силычу отправить. Поманил старосту, что стоял у себя на крыльце, щурясь, как кот на чужой сметане, и говорю ему:

— Игнат, Фому с семьёй прими на постой до завтра, пока не решим, что и как.

Игнат же выпятил грудь, будто генерал перед парадом, и загундосил:

— Это как же, барин? Крестьян да в мой дом? Вас-то, барин, за честь, а этих, — он кинул презрительный взгляд на Фому, — куда? Не по чину это!

Я почувствовал, как вскипела кровь. Подумал: ну, держись, бывший боярин. Встал, выйдя из-за стола и выпалил:

— Значит, так, Игнат Силыч! Ты, видать, забыл или попутал, кто тут барин? Я тебе не князь твой, что в ссылку отправил и не холоп, чтоб твои капризы терпеть. Фома с семьёй — мои люди. И ты их примешь так, как я сказал. А будешь нос воротить — сам в сарай спать пойдёшь, с курями за компанию. И кнут твой, что ты на мужиков поднимаешь сначала на тебе применю, а потом в Быстрянке утоплю. Всё понятно?

Игнат побагровел, словно варёная свёкла, но смолчал — только бородой дёрнул. Мужики же вокруг переглянулись с нескрываемым удивлением. Пелагея кашлянула, прикрывая смущение. А Машка, чёрт возьми, еле сдержала улыбку — видно было, что зрелище ей по душе.

Фома демонстративно подхватив баулы, потопал к избе старосты. Пелагея, понурив голову, поплелась следом, бормоча что-то под нос — наверняка не молитвы. А я подумал: да это ведь только начало. Теперь каждый в деревне будет знать, что новый барин зубы не на полке держит.

Ночь прошла спокойно. Снились мне московские постели с пуховыми подушками. Но просыпался я под пение петухов и мычание коров — звуки, которые в городе услышать было невозможно.

Утром, едва солнце вылезло из-за леса, окрасив небо в розовые и золотистые тона, мы с Ильёй уже были во дворе. К нам подошли Пётр с Фомой — оба с такими лицами, будто всю ночь думали о предстоящих хлопотах. Я показал им на три покосившиеся избы, что стояли, как пьяницы после ярмарки.

— Вот, — говорю, — богатство ваше. Одна изба, та, с которой мы доски дёргали, совсем труха — ветром повалит. Две других тоже так себе, но жить-то пока негде. Так что предлагаю так: Илья и Пётр, давайте дуйте в Липовку за оставшимся добром и смотрите там, чтоб всё забрали — до последнего гвоздя. А мы тут с мужиками прикинем, какая изба побольше или покрепче, и сделаем из неё… ну, как бы два дома в одном, на два входа.

Я не знал, как объяснить им, что такое таунхаус, и лишь добавил:

— Как в городе заморском, короче. Одна стена общая, а живёте отдельно.

Глава 13

Пётр почесал затылок:

— А оно, барин, получится? Не развалится изба-то?

— Получится, — заверил я, хотя сам не был в этом уверен. — Главное — пол крепкий и стены не гнилые. Остальное — дело техники, уж вы то справитесь.

Илья кивнул:

— Ладно, барин, как скажете. Мы с Петром в Липовку поехали, скарб заберем, а мужики, смотрю, рукастые — что-то да сделают.

А я остался с Фомой и мужиками, имена которых я ещё толком не запомнил, те собрались посмотреть на барские затеи. Митяй тоже тут был.

— Ну что, люди добрые, — обратился я к собравшимся, — дело есть. Надо избу под жильё приспособить, да так, чтоб две семьи поместились. Кто что думает?

Один из мужиков, несмело выступил вперёд:

— А я, барин, плотницким делом маленько владею. Глянуть надо сначала, что к чему. Может, и вправду получится что путное сладить.

А Фома хмыкнул и, почесав затылок, проговорил:

— Это вы, барин, ловко придумали. А то староста вчера с нас хотел стрясти деньги за ночь. Ну, мол, постой, предоставил — плати. А я ж купец…

Я не дал ему договорить, перебив:

— Купец, говоришь? — подколол я, ухмыляясь и внимательно всматриваясь в его лицо. — Ну и как, пригодилась твоя торговая жилка, надеюсь, в ноль сторговал?

Тот лишь кивнул, улыбнувшись уголком рта — видимо, что-то сумел вразумительное старосте сказать.

— Ладно, с Игнатом я разберусь, — махнул я рукой, отгоняя эту тему. — Пока что займёмся делом.

Я позвал Степана, Прокопа и ещё пару мужиков. Сперва пошли, посмотрели обе избы. Повезло — та, что была покрепче, она же была и побольше. Брёвна ещё держались крепко, крыша не текла, окна тоже на месте. Можно было работать.

Потом принялся объяснять им, что я хочу из этой избы сделать, что нужно будет переделывать. Мужики стояли полукругом, обступив меня и слушали внимательно, но лица у них становились всё более озадаченными.

— В общем, так, — начал я, размахивая руками. — Одну стену нужно будет посередине поставить. И вот здесь, где окно, с одной стороны нужно будет сделать ещё один вход. В итоге получится, что стена будет делить дом на две части, и у каждой будет свой вход. Очаг будет, правда, один, но это уже как коммуналка. Но я думаю, бабы разберутся на кухне, договорятся как-нибудь. А на следующий год уже и избы нормальные каждый сам себе поставит.

Мужики, конечно, кивали, но в очередной раз в глазах читалось недоумение. Будто, мол, ты точно с луны свалился, барин. Степан даже рот приоткрыл, собираясь что-то сказать, но передумал. Прокоп потирал бороду, явно пытаясь понять смысл затеи.

Мы зашли внутрь избы, и я ещё раз, буквально на пальцах им показал:

— Вот тут вот будет стена, — указал на середину помещения, — а вот тут вот будет дверь, — показал на стену с окном, — а вот здесь вот нужно будет сделать общую кухню.

— Да не смотрите вы так на меня! — воскликнул я, видя их недоумевающие лица. — Ну подумайте сами: возводить сейчас два дома или заниматься ремонтом двух домов — это сколько потребуется времени? И материалов! А у нас нет ни того, ни другого. Два дома чинить — сколько? Месяц уйдёт? А один подлатать, да на два входа сделать — за пару дней управимся. Экономия, мужики, экономия!

Степан почесал голову и неуверенно произнёс:

— Барин, а не будет ли… ну, как бы это сказать… тесновато? Две семьи в одной избе…

— Степан, — терпеливо объяснил я, — посмотри на размер этой избы. Она больше, чем две других вместе взятые. Разделим — и у каждой семьи будет своя половина. Да ещё и общая кухня останется. Это же удобно — бабы могут по очереди готовить.

Прокоп задумчиво кивнул:

— Похоже, и правда барин что-то толковое придумал. Работы меньше, а результат тот же. — Сказал он и мужики принялись за работу.

Удивительно, но Илья с Петром уже прибыли к обеду — сделали одну ходку. Привезли вещи: сундуки, горшки, какие-то узлы — всё это было в телеге сложено так плотно и перемотано верёвками, что казалось, будто всё трещит по швам. Телега скрипела под тяжестью поклажи, а лошадь фыркала от натуги.

— Эх, еле доехали, — пыхтел Илья. — Ещё две такие ходки — и всё перевезём.

— Дороги-то какие, — добавил Пётр, потирая натруженную спину. — Колёса чуть в ухабах не поломали.

Они быстро перекусили тем, что бабы собрали на стол. Запили холодным квасом из кувшина, вытерли рты рукавами и снова уехали.

Фома, глядя им вслед, лишь вздохнул тяжело:

— Эх, барин, завтра-то мне придётся ехать. Мои пожитки там ещё. И вот что хотел ещё спросить, барин…

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил:

— Вот Петька — понятно, зачем он тебе. Рукастый парень, плотник, кузнец от Бога, мастер на все руки. Понятно, зачем за него вступился. А я-то тебе зачем сдался?

Я прищурился, прикидывая, стоит ли говорить всю правду, и выдал ему те мысли, которые крутились у меня в голове по дороге из Липовки в Уваровку — между переглядываниями с Машкой и размышлениями о будущем.

— Фома, — начал я, оглядывая его внимательно, — ты же купцом был, и вроде бы не из последних. То есть голова должна хорошо варить. Есть торговая жилка, связи, поди, какие-то остались. Так что найдём для тебя работу, даже не переживай. Есть у меня мысли.

А сам подумал: знания из торговли XXI-го века вряд ли напрямую пригодятся, разве что какой-то маркетинг применить да рекламу придумать. Понятно, что не интернет и не радио, но на ярмарки каких-то зазывал привлечь, слухи пустить, людей заинтересовать можно. В общем, придумаем.

— Фома, не переживай, — похлопал я его по плечу. — Торговцы везде нужны. А уж с твоим опытом… Может, и лавочку какую откроем, или с ярмарок начнём. Главное — голова на плечах есть, а остальное приложится.

Фома кивнул, но в глазах ещё читалось сомнение. Впрочем, это было понятно — человек привык к одному образу жизни, а тут всё менялось. Но я был уверен: толковый мужик всегда найдёт себе применение.

Тем временем мужики продолжали работать в избе. Работа закипела — и это радовало. Значит, дело пошло.

Заглянул к мужикам, что переделывали избу в импровизированный таунхаус. Я окинул взглядом их работу — Степан с Прохором орудовали топорами, как заправские плотники. Стругая доски, что-то вытёсывая, вбивая клинья — в общем, делали стену, чтобы делила дом пополам — все, как я говорил. На удивление доски ложились очень ровно.

Степан ловко управлялся с рубанком. Стружки летели из-под его инструмента длинными кудрявыми лентами, а доска под его умелыми движениями становилась гладкой, как зеркало. Прохор, все так же ворчал, но подгонял соединения с точностью часовщика. Работали слаженно, как будто много лет трудились в паре.

Щели, которые всё-таки были, их заделывали мхом. А другие места — глиной с соломой, замешанной до консистенции густой сметаны. Не дворец, конечно будет, но для уваровки сойдёт с лихвой.

— Молодцы, орлы! — бросил я. — Главное, над каждой дверью вывеску повесьте, а то Пётр с Фомой вечером напьются пива, да ещё в чужие горницы ломиться будут!

Мужики загоготали, Степан даже рубанок от смеха выронил. Прохор подхватил:

— А мы уже думали об этом, барин, чтобы таблички с именами вырезать! А то и впрямь перепутать можно.

— Только Митяй пусть грамотно напишет, — добавил Степан, утирая пот рукавом. — А то у нас тут не все с буквами дружат.

А я же, прикинув, что они без меня лучше справятся, чем со мной — нечего над головой стоять — вернулся в дом. В доме всё сияло, как после генеральной уборки. Полы выскоблены до белизны, ручники свежие, даже воздух пах чистотой, с лёгким дымком от печи.

Митяй, зараза, расстарался, пока я в Липовку ездил. Даже в углах не осталось ни пылинки. Я прошёлся по горнице, присел на шершавую лавку — новую, видимо, Степан с Прохором успели выстругать. И тут вдруг меня посетила одна мысль.

Интересно, а что на чердаке? Ведь в старых домах всегда должен валяться хлам интересный. Всё, что жалко выбросить, но и пользы особой нет, должно было перекочевать на чердак. А может быть, оно мне и пригодится — мало ли там горшки какие-то годные завалялись, а может, клад какой-то там спрятан столетней давности. Чем чёрт не шутит? И почему бы не глянуть?

Я забрался по скрипучей лестнице, которая под моим весом трещала, как та телега по дороге в Липовку. Чуть не треснулся головой о балку — потолок здесь был совсем низкий. Тут было очень пыльно, пахло прелой соломой и чем-то кисловатым — как квас, который забыли ещё прошлым летом.

Глаза постепенно привыкли к полумраку. Сквозь щели в кровле пробивались тонкие лучи солнца, в которых плясали мириады пылинок. И действительно, вещей было много — целый склад всякой всячины. Тут и какие-то горшки были, причём некоторые выглядели вполне прилично. И кочерга старая, но крепкая. А вон прялка стояла чуть поодаль — резная, красивая, явно дело рук мастера. Наверняка могла бы ещё послужить, если её почистить да смазать. Вон, Фома говорил, что Машка рукодельница — подарить ей, что ли?

Здесь же валялись какие-то инструменты — ржавые, но, возможно, ещё годные к употреблению после основательной чистки. Видел я и связки сушёных трав под самой крышей — должно быть, лекарственные, судя по запаху. А в углу громоздились какие-то мешки.

Но меня больше всего заинтересовала небольшая куча чего-то неизвестного, которая была накрыта рогожей или парусиной — не научился ещё различать эти материалы. Приподняв её и обчихавшись от поднятой пыли — она поднялась целой тучей, заставив меня закашляться и вытереть слёзы — я увидел сундук.

Явно старый, окованный железом, с ржавым замком. Сундук был добротный, из толстых досок, которые потемнели от времени до цвета старого мёда. На крышке виднелись какие-то потёртые узоры — то ли резьба, то ли просто следы от долгого использования.

Замок открылся буквально с третьего пинка. Внутри лежали какие-то тряпки, которые уже вряд ли можно было использовать по прямому назначению — время и моль сделали своё дело. Но я достал, развернул — да, это была одежда. Мужская рубаха, штаны, что-то похожее на кафтан. Материя была добротная когда-то, но теперь местами прохудилась.

Под одеждой обнаружилось ещё кое-что интересное: пару глиняных мисок — целых, только пыльных. Несколько кожаных ремешков, пришедших в негодность. Куски бересты, свёрнутые трубочками. Я стал присматриваться внимательнее и увидел, что несколько свёртков завёрнуты в парусину и ещё и перевязаны бечёвкой.

Эти узелки выглядели по-особенному — аккуратно завёрнутые, тщательно перевязанные. Видно было, что их готовили для долгого хранения, вкладывая в это дело душу.

Сердце забилось чаще. Неужели действительно что-то ценное? Я осторожно развязал первый узелок, стараясь не повредить старую бересту.

Аккуратно развернул, чтобы, не дай Бог, это всё добро не превратилось в пыль. Но на удивление, береста была не пересохшей, а очень даже эластичной — словно вчера содрали с берёзы. Присмотрелся — вот тебе на, записи! Почерк, конечно, корявый, не каллиграфический, но очень даже разборчивый. Видать, кто-то из предков, может, дед Егора Воронцова, а может, ещё и прадед писал, выводя каждую букву с особой тщательностью.

Стал разбираться в записях. В основном всё про то, сколько оброка было собрано с крестьян, какие долги числились за соседними деревнями — в общем, ничего особо интересного. Цифры, имена, расчёты… Но тут взгляд зацепился за небольшие наброски в самом конце, будто приписанные второпях. Как бы это назвать? Заметка, что ли? Записочка на скорую руку.

«За перекатами, но на другом берегу, песок добрый нашёл. Мелкий такой, не как на берегу нашем, да ещё и блестит на солнце, будто звёзды в нём живут. Не ведовал такого ранее. Для чего годится — не знаю, но чует сердце — дело тут важное кроется».

Я ещё раз вчитался, прикинул и аж присвистнул. Песок с блестинками! Да это ж, поди, кварц самый настоящий! А как материал такой может быть полезен… Для стекла, для всяких химических штучек, да мало ли для чего ещё. Вспомнить бы еще как это все делается. В Москве за такой песочек денежки неплохие платили бы.

— Ну, спасибо тебе, дед! — проговорил я вслух, бережно сворачивая берестяную грамоту.

— Митяй! — гаркнул я, спускаясь с чердака. — Бери мешок, идём на Быстрянку, дело есть серьёзное!

Митяй выскочил, как чёрт из табакерки, глаза горят, будто я ему в поход на поляков предложил идти.

— Куда, барин? Зачем? — затараторил он, но при этом уже схватил холщовый мешок и принялся его проверять на прочность.

— Увидишь, — хмыкнул я, держа интригу. — Пошли, не трынди попусту. Дело хорошее нас ждёт. Важное, я бы даже сказал. — Еще напустил загадочности я.

Мы довольно быстро дошли до Быстрянки, до того места, где бурлил перекат. Он прямо пенился, как пиво, только налитое в кружку неопытной рукой. Вода била о камни с такой силой, что брызги летели на несколько метров вокруг, создавая в воздухе мелкую водяную пыль, в которой играли солнечные лучи.

Я приостановился, снова прикидывая, где бы лучше водяное колесо поставить да закрепить для мельницы, о которой я мечтал. Место-то знатное — течение сильное, берег крепкий, камни подходящие. Надо будет сюда Петра сводить. Илья и Фома говорили, что он мужик рукастый, вот с ним и обсужу, как мою идею в жизнь воплотить. Представлял уже, как колесо будет вертеться, как зерно молоть будем, как вся деревня оживёт от такого дела.

А пока нужно было идти дальше, искать тот самый песок с блестинками. Место тут было широкое, река разливалась, будто хотела показать всю свою мощь. Перебраться на другую сторону было бы проблематично — течение слишком сильное, да и глубина, поди, приличная. Поэтому поднялись вверх по течению, туда, где река немного сужалась, зажатая между двумя холмами.

Нашли место, где расстояние между берегами было совсем небольшим. Стали напротив самого узкого места — метров тридцать. Я разулся, стал снимать штаны, аккуратно складывая одежду и сворачивая ее в свёрток.

Митяй на меня смотрел удивлённо, словно барин окончательно ума лишился.

— Ты пойдёшь со мной или здесь будешь ждать, как Хатико? — спросил я, уже стоя по колено в ледяной воде.

Митяй вздохнул, покачал головой, но тоже принялся раздеваться.

— Кто такой эта ваша Хатико, я не знаю, но если барин утонет, кто меня покормит? — проворчал он, ступая в воду.

Вода была холодная — аж зубы сводило, а течение было таким сильным, что так и норовило сбить с ног. Каждый шаг давался с трудом, приходилось нащупывать ногами камни, проверять, не скользкие ли. Дно было неровное — то мелко, по щиколотку, то вдруг провал по пояс.

Митяй несколько раз даже подскользнулся на покрытых мхом камнях и чуть не улетел в поток, но я успел ухватить его за рубаху, крепко держа парня.

— Куда, рыболов! — хохотнул я. — Тебя потом аж в Туле будем вылавливать!

— Ой, барин! — пропыхтел он, цепляясь за меня, как кот за занавеску. — Такое течение! Еле на ногах держусь! А вдруг нас сейчас поток подхватит и понесёт? Кто тогда в деревне порядок наводить будет?

— Не паникуй, — успокоил я его, хотя сам чувствовал, как вода пытается сбить с ног. — Осталось совсем чуть-чуть. Видишь, берег уже близко?

Действительно, до противоположного берега оставалось метров пять, не больше. Но они казались бесконечными — течение здесь было самым сильным, вода бурлила и пенилась, норовя утащить нас вниз по реке.

Наконец, мы выбрались на другой берег, тяжело дыша и отряхиваясь от речной воды.

Дрожа как цуцики под дождём, мы быстренько оделись и двинулись дальше чуть ли не вприпрыжку, чтобы кровь разогнать да чтоб быстрее согреться. Ноги сами пускались чуть ли не в в пляс от холода, а зубы выстукивали целую дробь. Митяй фыркал и подпрыгивал, словно заводной, а я, стараясь не отставать, мысленно проклинал себя за эту затею с переправой.

Но буквально через сотню метров увидели нечто такое, что заставило забыть о холоде. Холмики, с которых земля прямо сползала тонкими пластами, словно кто-то невидимый сдирал её руками.

Обнажался песок — не простой серый песок этих краёв, который можно было видеть возле накатанной дороги, а какой-то особенный, почти белый, переливающийся на солнце тысячами крохотных искорок.

Я подошёл, присел на корточки, взял его в пригоршню. Мелкий, почти пыль, но какой необычный! Подняв ладонь к солнцу, разглядывал пристально. Действительно — были крохотные блестинки, аж переливались всеми цветами радуги, как драгоценные камешки в шкатулке богача.

— Ба, да это ж кварц! — воскликнул я, не веря собственным глазам. — Чистый, как слеза младенца!

В двадцать первом веке имея такое месторождение, любой предприниматель озолотился бы, открыв карьер. А здесь, в девятнадцатом, это была просто находка века! Стекольная промышленность только зарождалась, изделия из стекла шли за бижутерию.

— Ну, дед, ну удружил! — хлопнул я себя по коленям, поднимаясь. — Митяй, давай мешок держи! — скомандовал я. — Наберём хоть килограммов пять-десять, да потащим обратно. Это не простой песок, парень, это будущее наше с тобой!

Глава 14

— Барин, а зачем песок-то? — ныл всю дорогу обратно Митяй, с трудом волоча мешок за спиной. — Для печи, что ли, или во дворе посыпать?

— Ай, не трынди ты, — отмахнулся я. — Узнаешь, когда время придёт. А пока тащи да не хнычь.

По дороге назад я всё думал, и в голове крутились мысли одна другой заманчивее. Ведь кварц — это не просто песок. Это основа для стекла! И если наладить хоть кустарное производство, соблюсти пусть даже примитивные условия, то можно будет… Да можно будет озолотиться! Насколько я помню из университетских лекций по истории промышленности, в девятнадцатом веке стекло было настоящей диковинкой. За качественную стеклянную посуду, окна, зеркала платили бешеные деньги. А уж за стеклянную бижутерию, имитирующую драгоценные камни, вообще сумасшедшие суммы выкладывали!

Мысли опережали одна другую. Можно было бы начать с простого — оконное стекло для себя, для местных помещиков. Потом наладить производство посуды. А там, глядишь, и до художественного стекла дойдём… Да что там говорить, можно будет целую империю построить на этом кварце!

— Барин, а может, отдохнём? — простонал Митяй, останавливаясь и ставя мешок на землю. — Тяжко больно…

— Терпи, казак, — подбодрил я его. — Видишь вон ту рощицу? До неё дотащим, там и передохнём. А потом уж до дома рукой подать.

Вернувшись в Уваровку, когда уже солнце клонилось к закату, окрашивая небо в алые и золотистые тона, мы бросили мешок во дворе. Я сказал Митяю, чтобы в сарай занёс, а то мало ли — дождь пойдёт, чтобы не промок наш драгоценный груз.

— И смотри, никому пока ни слова, — добавил я, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Время придёт — все узнают. А пока молчок.

Митяй кивнул, хотя в глазах его читалось недоумение. Бедняга не понимал, что он только что помог перенести целое состояние.

Заглянул к мужикам, которые трудились в избе. Те вовсю стучали молотками, вбивая клинья как распорки. Работа кипела — внутренняя стена уже была готова, стояла прямо как будто бы здесь и была всегда. Да и дверь уже заканчивали делать с этой стороны — одну ещё когда уходил навесили, вторую сейчас подгоняли по размеру.

Прохор с Фёдором сколачивали топчаны — простые, но крепкие. Не должны развалиться такие кровати, прослужат какое-то время.

— Ай, молодцы, мужики! — похвалил я их, осматривая работу. — Вас тут ещё на пару дней запрячь, так вы дворец выстроите! Будут хоромы получше, чем у барина вашего.

Те смущённо заулыбались, покраснели как маки, и Прохор, которого я окрестил про себя ворчуном, сказал:

— И вам, барин, тоже сделаем хорошую избу. Только времени не хватает на всё сразу. Да вы не беспокойтесь — управимся!

Я лишь кивнул, а спустя каких-то полчаса услышал, как заскрипела телега. Илья с Петром вернулись с Липовки, притащив баулы с вещами. Лошадь тяжело дышала, явно устала от груза и дальней дороги.

Среди привезённых вещей оказался и сундук Фомы, да пара его баулов, от чего тот аж просиял как медный самовар и принялся благодарить Петра.

— Спаси тебя Господь, Петрушка! Думал уж, пропали мои пожитки! А тут вон они, целёхоньки!

Пётр же, вытирая пот рукавом, доложил мне:

— Вот, барин, ещё одну, ну максимум две ходки — и с переездом покончено. Почти все мои вещи забрали и вот, часть Фомы перевезли, да кур этих проклятых осталось забрать. И всё — можно жить по-человечески.

— Молодцы, — сказал я, хлопнув его по широкому плечу. — Но ещё бы, может, какую мебель получится со старых домов перетащить? А то мужики-то всё сразу и не сделают, а жить как-то надо.

Пётр лишь кивнул, а я, отведя его чуть в сторону от остальных, добавил:

— Петь, завтра с тобой на Быстрянку пойдём, дело к тебе есть. Нужен взгляд умельца. Ты же у нас, как говорят, и кузнец, и плотник — мастер на все руки. Поможешь?

Пётр зачесал затылок, явно соображая, что бы это могло значить:

— Помогу, барин. Чего ж не помочь-то? Вы только скажите, что нужно, а я уж постараюсь. — И это, — уже более смущённо и тихо произнёс он. — Мне бы ещё… землицы бы хоть кусочек… Если можно…

— Будет тебе земля, — отмахнулся я великодушно. — Но сперва дело сделаем, а там и подумаешь — сколько тебе этой земли понадобится.

Отойдя ещё дальше в сторону, чтобы никто не услышал, я добавил заговорщицким тоном:

— Мельницу я хочу поставить. А это, Петь, не только мука будет… — Я чуть было не запнулся, едва не ляпнув про модернизацию и промышленную революцию. — Короче, разберёмся. Главное — с жильём управиться, а там я тебе такое поручу, что не только Уваровка ахнет, а вся губерния про нас знать будет!

Глаза Петра загорелись любопытством и предвкушением. Видно было, что мужик не промах, схватывает на лету. Именно такие люди и нужны были для воплощения моих грандиозных планов.

Пётр хмыкнул, но спорить не стал. Видать, наслышан от Ильи, что барин чудной немного, но что делает — то получается. А я ведь и правда после того, что Фома сказал про Петра, прикинул: в двадцать первом веке такого мужика в какие-нибудь стартапы бы засунул без раздумий. Если человек рукастый, то оно везде полезно будет — хоть избы рубить, хоть бизнес строить.

Тут ко мне подошёл Фома, потирая руки и явно что-то обдумывая. Начал немного издалека, осторожно подводя разговор к тому, для какого же дела нужен он мне.

Я не стал ходить вокруг да около, как делают в деловых переговорах, когда все знают суть, но никто не хочет первым показать карты.

— Да есть у меня на счет тебя задумка, — говорю ему прямо, — да и не одна. Товар будем делать разный, поэтому торговлю будем поднимать. Вот для этого ты мне и нужен. У тебя как у купца и жилка же есть, и связи, поди, остались. Потянешь?

Фома на секунду задумался, глаза забегали — считал, прикидывал. Потом медленно кивнул, словно внутри что-то щёлкнуло:

— Потяну, барин, — выдохнул он с облегчением человека, который наконец понял, что в стороне не останется да к делу своему любимому вернется. — Связи, конечно же, есть. В Новгороде, да в Туле людишки остались. Кое-кто ещё помнит старые времена, когда мы с обозами ходили. Только дело дай да товар, а я развернусь так, что по всей округе судачить будут.

— Вот и ладно, — хмыкнул я, чувствуя, как внутри поднимается волна удовлетворения от удачно проведённых переговоров.

К вечеру же деревня гудела, как растревоженный улей. Работа кипела — кто-то тащил доски, кто-то стучал по деревянным клиньям, кто-то что-то обсуждал, размахивая руками.

Бабы накрыли стол у меня во дворе прямо под открытым небом — каша с салом, от которой шёл дух на всю округу, хлеб ещё тёплый, квас в глиняных кувшинах. Не знаю, то ли Илья, а может, Степан принёс бочонок пива — где они его берут, ума не приложу, но слюнки потекли у всех.

Мужики упахались за день, что ели так, что аж ложки стучали по деревянным тарелкам, словно дробь барабанная. Разговоры шли вперемешку с чавканьем — кто-то рассказывал байки, кто-то строил планы на завтра, кто-то просто молча уплетал, набираясь сил после трудового дня.

Машка же, помогавшая Пелагее разносить еду, то и дело мелькала в дверях, появляясь и исчезая, как видение. И я снова поймал её взгляд — быстрый, украдкой брошенный, но от этого не менее пронзительный. Сердце снова ёкнуло, словно молотом ударило. Машка… Я аж отвернулся, чтобы не смущать девчонку своим пристальным вниманием, да и самому нужно было взять себя в руки.

Глаза упёрлись в новый забор, который Прохор с Митяем успели поставить за день. Крепкий, ровный, сделанный на совесть. А в мыслях крутилось одно: пусть Уваровка и не будет городом, но уж точно не останется захудалой деревушкой, такой, как сейчас.

И я чувствовал себя частью этого процесса, даже его движущей силой. Странное ощущение для человека, который ещё недавно сидел в московском офисе и думал о квартальных отчётах, да как твой начальник сливает в унитаз реальные проекты.

Заканчивали ужин уже под первыми звёздами, что мигали, как лампочки в офисе перед тем, как вот-вот предохранители сгорят. Ужин, хоть и был простым, но очень вкусным. Кто-то из мужиков негромко рассказывал байку про соседского кота, женщины переговаривались о завтрашних делах. Дым от печи из избы Ильи медленно поднимался к потемневшему небу, смешиваясь с вечерней прохладой.

Митяй сидел рядом, уплетая кашу за обе щёки. Время от времени он поднимал глаза и довольно кивал, словно говоря: «Вот это дело, барин, вот это жизнь!»

Перекусив, я оглянулся, ища глазами Фому, чтобы что-то придумать ему опять с ночлегом. Но тот уже сам шёл ко мне, вытирая руки после ужина.

— Егор Андреевич! — начал он, сияя, как медный пятак. — Ну что, пора в новую избу перебираться! Неохота как-то у Игната Силыча куковать — он же, зараза, чуть ли не за воздух хочет деньги трясти.

— Фома, погоди, — хмыкнул я. — Дом же ведь ещё не готов, да что-то сделали, но жить-то в нём как?

— Да как не готов! — чуть ли не перебил он меня, размахивая руками. — Мужики же стену поставили, двери во какие! — Он показал большой палец вверх, глаза его горели энтузиазмом. — Топчаны сколотили! Бабы вон матрасы соломенные дали.

Действительно, несколько женщин, сидевших поодаль, одобрительно закивали. Одна из них, пожилая, с добрым лицом, даже подмигнула мне:

— Солома-то свежая, мягкая! Спать будут, как младенцы!

— Да и Петька мои вещи частью привёз, — продолжал Фома, всё больше воодушевляясь. — Переночуем, а там уже сразу и обживаться начнём! Всё лучше, чем у старосты — уже в своём будем, как никак.

Я прищурился, прикидывая и так, и сяк. Как-то неудобно было перед Фомой — забрал его с насиженного места, какой бы дом ни был, но они в нём жили, и им было комфортно. Но раз захотел переехать, просился, значит, что-то его там не устраивало. К тому же в голосе слышалась такая искренняя радость, что отказывать не хотелось.

— Не дворец, конечно, — добавил Фома, заметив мои колебания, — но крыша над головой есть, стены крепкие. А главное — своё! Не надо ни перед кем отчитываться, когда спать ложимся, когда встаём, а когда воды ночью попить да до ветра сходить.

— Ладно, — сказал я наконец, — смотри сам. Только не жалуйся, если солома в бок колоть будет.

Фома кивнул и тут же добавил, ухмыляясь:

— Да… вывески, правда, нет, ну уж как-нибудь не заблужусь!

И засмеялся над своей шуткой — звонко, заразительно. Несколько мужиков тоже усмехнулись, а одна из баб даже прыснула в кулак. Я тоже невольно улыбнулся — этот Фома умел поднять настроение даже в самых простых ситуациях.

Тут поймал взгляд Маши — она сидела с другой стороны стола и помогала Пелагее собирать миски. Посмотрела на меня и так по-бандитски подмигнула… Вот же зараза! А сердце тут же ёкнуло, словно в него током ударили. Чувствует ведь, что не могу на неё просто так смотреть, будто гипнотизёр какой. Глаза у неё такие — серые, с зелёными искорками, и когда она так смотрит, кажется, что весь мир вокруг замирает на секунду.

Вот не зря говорят, что все бабы ведьмы. Эх, Машка… Ну вот, как будто бы точно она моя, сердце-то знает, его не обманешь. Я поспешно отвернулся, чтобы не пялиться, как влюблённый дурак. И думал: «Уваровка, Уваровка, куда ж ты меня доведешь?»

Пётр же тем временем решил до поры остаться у Ильи — но оно и понятно, у брата хоть изба целая, а не этот наш, прости Господи, «таунхаус» на стадии «ещё не рухнул». Стены еще местами кривые, как после землетрясения, крыша местами просвечивает, а пол такой, что ночью без свечки и шага ступить страшно — провалишься куда-нибудь. Благо хоть сторону Фомы привели в порядок и Божий вид.

Я пожелал всем спокойной ночи и отправился в дом.

Завалившись на матрас из соломы, мечтал о тишине и покое. Как-то насуетился я сегодня.

Ну, на этот раз тишина в Уваровке оказалась мифом.

Полночи тявкали собаки — то ли волков почуяли, то ли просто от скуки завыли. Какие-то мыши скреблись под домом, шуршали, будто целая армия грызунов устроила там марш-бросок. Сова где-то ухала зловеще, словно предвещая беду. А как только горизонт начал светлеть, словно кто-то включил розовый прожектор за лесом, проснулись первые петухи.

И орали под окном так, будто попали на рок-концерт! Будильники двадцать первого века и рядом не стоят с этим хором пернатых психопатов. Я чуть не подскочил до потолка — сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Мне как раз снилось, что я с Машкой в нашей московской студии — проспал на работу, а рядом сотовый лежит, и будильник орёт почему-то петушиными глотками. Проснулся в холодном поту, сердце аж колотилось, как после спарринга с профессиональным боксёром.

Встал, потянулся — кости хрустнули, как сухие ветки. Вышел в сени, умылся ледяной водой, которую Митяй, видать, ещё с утра пораньше принёс. Вода была такая холодная, что аж зубы свело. Фыркая, как кот, который в лужу свалился, и стряхивая капли с бороды, вышел на крыльцо.

И чуть было не столкнулся с Митяем, который как раз заходил в сени с деловым видом. С собой он нёс плетёную корзину с едой — видать, снова кто-то из баб расстарался.

— Доброе утро, барин! — бодро поприветствовал он. — Вот, принёс, чем разговеться.

Я не выдержал любопытства и заглянул под рушник, которым была накрыта корзина. Ржаной каравай, ещё тёплый — видно, только из печи. Полдесятка отварных яиц в скорлупе, кусок сала, аккуратно завёрнутый в чистую тряпицу. Да кувшин кваса, от которого шёл кисловатый, но аппетитный запах.

Простенько, но душевно — как и вся эта жизнь в Уваровке. Желудок тут же отозвался голодным урчанием, напоминая, что вчерашний ужин давно переварился.

— Митяй, а кто это так о нас заботится? — спросил я, доставая из корзины ещё тёплый хлеб.

— Да кто ж его знает, — улыбнулся парень. — Видать бабы поставили на довольствие барина. Все стараются, все помочь хотят.

Сердце потеплело от такой заботы. В Москве соседи друг друга в лицо не знали, а здесь… Здесь люди о незнакомом человеке думают, как о родном. Хотя, был бы я не барин — не понятно как бы все сложилось.

— Митяй, ты корзины-то у забора оставь, — сказал я, отламывая ломоть хлеба и намазывая его густым слоем сала. — А то хозяюшки ведь не напасутся.

— Я им новые сплету! — выпалил Митяй с полным ртом. Крошки летели во все стороны, но парень явно был в восторге от собственной находчивости.

— Вот и плети, — кивнул я, жуя сало. Соль хрустела на зубах, и от этого простого завтрака появлялось ощущение сытости, которого не давали никакие ресторанные изыски в прошлой жизни. — В общем, ты делом займись, мужикам помогай. Дом-то доделывать надо, крышу особенно — а то дожди зарядят и затопит там все в избе. А мы с Петром по делам сходим.

Митяй довольно хмыкнул, видимо, представляя себя мастером на все руки. Позавтракав, я допил из деревянной кружки квас и вышел на улицу.

Ещё раз умылся из бадьи. Вода бодрила лучше, чем кофе в моём времени — может, дело было в её чистоте, а может, в том, что организм начинал привыкать к новому ритму жизни. Капли скатывались с подбородка, и я с удовольствием вдыхал утренний воздух, в котором смешивались запахи дыма из печных труб, свежескошенной травы и речной прохлады.

А тут и Пётр подоспел — лёгок на помине.

— О, Пётр! — поздоровался я, вытирая руки о холщовое полотенце. — Только хотел за тобой Митяя посылать, а ты уже тут. Ты позавтракал?

— Да, боярин, — кивнул он, потирая мозолистые руки и поглядывая на меня с любопытством. — Ну что, куда идём? Что хотели показать?

— К Быстрянке пойдём, — сказал я. — Дело есть важное. Там всё покажу и расскажу подробно.

Я повернулся к Митяю, который уже успел приняться за работу и что-то мастерил из прутьев:

— А ты, Митяй, как я сказал, в деревне остаёшься. Мужикам помоги, да гляди, чтоб работа спорилась.

Митяй вроде бы надулся — видимо, ему хотелось пойти с нами и посмотреть что там барин задумал, но спорить не стал. Только кивнул.

Мы с Петром двинулись к реке, идя по тропинке, которая петляла между огородами и задворками. Утро выдалось ясное, солнце только начинало припекать, а в воздухе ещё держалась ночная прохлада. По пути встречались ранние пташки из деревенских — кто с коромыслом к колодцу, кто с кошёлкой за грибами в лес. Все кланялись, но как-то осторожно, будто всё ещё не знали, чего от меня ожидать.

— Далеко идти-то? — поинтересовался Пётр, перешагивая через небольшую канавку.

— Да нет, рукой подать. Вон уже и шум слышно.

И правда, до нас доносился мерный гул воды, разбивающейся о камни. Ещё несколько поворотов тропы — и мы вышли к Быстрянке.

Перекат всё так же бурлил, как котёл с похлёбкой на большом огне. Пена с брызгами летела на все камни вокруг, радуги играли в мельчайших капельках. Я остановился у самого берега, и Пётр притормозил рядом, явно гадая, зачем я его сюда притащил.

— Вот смотри, — сказал я, показывая рукой впереди себя. — Берег крепкий, не илистый и течение сильное. Самое то для мельницы будет.

Пётр, глядя на этот почти маленький водопад, аж перекрестился, будто я ему не мельницу строить предлагал, а в бой с невиданными силами идти заставлял. В его глазах читалось что-то между благоговением и страхом — видимо, такие проекты ему в голову не приходили.

— Мельницу? — переспросил он с сомнением. — Да тут вода-то больно быстрая… Как же её укротить-то?

— А вот как, — я подобрал прутик и присел у воды. — Колесо будет тут, смотри.

Я стал рисовать на мокром песке, чертя будущие схемы. Сперва нарисовал большое колесо с лопастями.

— Деревянное сделаем, дубовое или из акации. Лопасти поставим под углом, чтобы течение его крутило как надо. Видишь? Вода будет ударять в лопасть, колесо поворачивается, следующая лопасть подставляется под струю…

Каждое своё слово я подкреплял зарисовкой — не схематично, а достаточно точно, благо техническое образование никуда не делось. Пётр смотрел на всё это дело и кивал, мол, да, вроде не сложно.

— Посередине выведем ось, — продолжал я, рисуя дальше. — Туда вставим вал, через переходники всё соединим. А уже от вала пойдёт привод на жернова.

Я ухмылнулся, видя, как Пётр старается всё запомнить, и стал усложнять. Нарисовал рядом механизм подъёма.

— Это вот будет механизм отката, — пояснил я. — Нужно для того, чтобы колесо можно было поднять, если по весне река разольётся или просто воды много будет. А то ведь снесёт нашу конструкцию к чертовой матери.

Пётр почесал затылок:

— Оно-то так, да как же его поднимать-то? Тяжеленное ведь будет.

— А вот так, — я нарисовал систему блоков и противовесов. — Верёвки, деревянные ролики… Один человек справится, если с умом подойти.

Дальше я начертил схему примитивного редуктора — системы деревянных шестерёнок, которые позволяли бы регулировать обороты.

— Это затем, чтобы можно было скорость менять, — объяснял я, рисуя зубья на колёсах. — Если нужна сильная тяга — быстрее крутим, если меньше — помедленнее. А то ведь как без регулировки.

В общем, чертёж выходил у меня как из учебника по сопромату, только без формул. Благо, техническое образование не пропьёшь, а проектирование в AutoCAD в прошлой жизни мне нервы так ещё вымотало, но знания остались в голове. Не пропали мои навыки — просто теперь применять их приходилось к дереву и железу, а не к стали и бетону.

— Боярин, — протянул Пётр, разглядывая мои рисунки, — а ты точно знаешь, что всё это работать будет? А то как бы за зря силы не тратить…

— Работать будет, — уверенно ответил я. — Только начать надо с малого. Сперва колесо сделаем, установим и испытаем. Потом уж и к жерновам приступим.

Пётр кивнул, но в глазах у него всё ещё читались сомнения. Впрочем, это было понятно — для него моя затея выглядела, наверное, как полёт на луну.

Глава 15

— Вот здесь, — продолжил я, тыча прутиком в песок на одной из нарисованных мною схем, — ось будем вставлять в колесо.

Пётр присел на корточки рядом со мной, склонившись над импровизированным чертежом. Его натруженные руки с мозолями от топора и стамески осторожно коснулись края схемы, словно боясь стереть что-то важное.

— Подшипник мы, конечно, с тобой не сделаем, но нужно будет что-то придумать. Скорее всего, металлом обшить изнутри, а саму ось из твёрдой породы дерева сделать. И хорошо смазать каким-нибудь жиром, и постоянно это дело обновлять нужно будет.

Я провёл прутиком по песку, показывая, где должны быть втулки. Пётр кивал, его лоб нахмурился — видно было, как в голове у мастера складывается картина будущего механизма.

— Придумать нужно так, чтобы вода туда не попадала, не вымывала. В общем, нужно будет втулки какие-то деревянные сделать, может даже дёгтем смазать. Не знаю, ты подумай.

— Дёготь — это дело хорошее, — впервые подал голос Пётр, оживляясь. — У нас его достаточно, и от воды защищает надёжно. А дерево… дуб взять можно, он крепкий.

— Вот-вот! — обрадовался я его сообразительности. — Вал будет идти к жерновам. А вот здесь, — я нарисовал новую схему рядом, — сделаем шестерёнки. Деревянные.

Пётр наклонился ещё ближе, его глаза сузились, изучая незнакомые линии.

— Ты, я думаю, зубья сможешь вырезать? Ты же у нас мастер.

Пётр кивнул, но было очевидно, что он не понимает, что такое шестерёнки. В его взгляде читалось недоумение, смешанное с любопытством. Я нарисовал их в разрезе — сверху, сбоку — и показал схематично, а потом буквально на пальцах, как они входят одна в другую, передавая энергию крутящегося вала и заставляя таким образом смещать ось движения.

— Видишь? Когда эта крутится в одну сторону, — я провёл пальцем по кругу, — та начинает вращаться в другую. И скорость можно менять, если зубьев разное количество сделать или же по диаметру меньше или больше.

Глаза Петра продолжали расширяться, но в них уже появлялось хоть какое-то понимание. Он взял палочку из моих рук и сам попробовал нарисовать зубцы, неуклюже, но старательно.

— Хитро придумано, — пробормотал он. — Значит, одно колесо другое заставляет крутиться?

— Именно! Если всё правильно сделаем и всё получится, мельница будет работать как станок на заводе.

Пётр смотрел очень внимательно и впитывал всё, как губка. В какой-то момент глаза его заблестели, хотя и читалось в них: «Барин, ты точно с неба свалился». Он даже рот приоткрыл, словно хотел сказать что-то, но передумал, продолжая изучать схемы.

— Барин, — наконец все-таки произнёс он, откинувшись на пятки, — всё, конечно, мудрёно, но если под вашим присмотром, то сделать, конечно, можно. Только вот шестерёнки эти… как их вырезать?

— Научу, — сказал я, отмахнувшись. — Главное тут — размеры чётко выдержать. У тебя глаз точный, руки умелые, справишься.

Пётр почесал затылок, оставив на волосах песчинки.

— А жернова где найдём? В Туле, поди, есть?

— Ну если нет, так в другом городе поищем, — ответил я уверенно. — А нет — и сами сделаем. Камень подходящий найдём, обточим как надо.

— Камень… — Пётр задумчиво покачал головой. — Это дело непростое. Жернова — они особые должны быть, не всякий камень годится.

Я посмотрел на него с новым уважением. Оказывается, мастер понимал в деле больше, чем я предполагал.

— Значит, знаешь толк в жерновах?

— Отец мой на мельнице работал, пока её староста не закрыл. Рассказывал много чего про это дело.

Теперь я понимал, откуда у Петра такой живой интерес к моим чертежам. В его глазах появился огонёк — не просто любопытство ремесленника, а что-то более глубокое, личное.

Он кивнул, потёр подбородок, будто уже прикидывал, с чего ему начинать. Видно было, что он уже хочет приступить к любимому делу. Я смотрел на него и думал: да, в двадцать первом веке сейчас было бы куча вопросов, нужно было бы составлять техническое задание, привлекать какие-то дополнительные службы, согласовывать проект в инстанциях, получать разрешения… А тут так — нарисовал на песке, мастер посмотрел, прикинул размеры — и всё, готов приступить к работе. Никакой волокиты, никакой бумажной суеты.

— Ну вот, будет и революция для Уваровки, — усмехнулся я. — Пётр, — уже сказал я серьёзно, положив руку ему на плечо, — ты пойми главное. Ведь мельница — это будет не просто мука. Это будет дело, которое на ноги поставит всю Уваровку. Понимаешь ты хоть это?

Тот кивнул, и я увидел, что в его взгляде действительно промелькнуло понимание. Не просто понимание задачи, а что-то большее — осознание того, что они участвуют в чём-то важном, что изменит жизнь всей деревни.

— Ну что, потянешь? — спросил я, внимательно глядя ему в глаза.

— Потяну, барин, — твёрдо сказал он, и в голосе его не было ни тени сомнения. — Вы главное показывайте, что делать, а я сделаю, не подведу. Слово даю.

Мы вернулись в Уваровку, когда солнце уже пекло вовсю. Жара стояла такая, что воздух прямо дрожал над дорогой, и даже птицы попрятались в тень. Мужики в «таунхаусе» заканчивали уже вторую дверь. Во второй части дома тоже были сделаны топчаны, которые стояли ровно, словно по линеечке выставленные. Была сделана лавка, крепкая, добротная. Также уже и стол сделали.

Убрались после ремонта в новом доме как надо — даже углы вычистили, где обычно скапливается всякий хлам. Фома, увидев меня, тут же подскочил, словно пружина распрямилась. Лицо его сияло от гордости и радости.

— Егор Андреевич! Егор Андреевич! — заговорил он взахлёб, размахивая руками. — Вот смотрите, дом-то почти готов! Мы вот переночевали, и вы видите — ничего не случилось, все хорошо, живы да здоровы. А сейчас-то вообще смотрите, как здорово стало! Так что всё — новоселье у нас!

В его голосе звучала такая искренняя радость, что и мне стало тепло на душе. Вот он, простой мужик, а радуется как ребёнок. И в этой радости была вся суть — люди были счастливы от того, что у них появился настоящий дом, крыша над головой, место, где можно спокойно жить и работать.

— Здорово! — кивнул я, — только не забудь вывеску повесить, купец.

Он громко засмеялся — да так заразительно, от души, что у всех, кто слышал наш разговор, тоже появились улыбки на лицах.

А Машка, зараза такая, мелькнувшая во дворе с корзиной белья в руках, задорно мне так подмигнула. Я быстро отвернулся, пряча улыбку, но сердце предательски ёкнуло. Чёрт побери, что она со мной делает одним только взглядом! И ведь понимает, какое действие производит, потому и подмигивает так нагло, так уверенно.

«Ой, Уваровка, твою-то мать, — думал я, наблюдая, как Машка, скрывается за поворотом. — Ты меня в оборот берёшь, да корни мои тут пускаешь. И Машка ещё, чёрт… Надо что-то с этим решать, вся душа же наизнанку выворачивается».

Пока я болтал с Фомой, который суетился, раскладывая какие-то свои пожитки по мебели, которая осталась от прежних хозяев этого дома. Руки у купца так и порхали — то коробочку поставит, то мешочек пристроит, то узелок развязывает с видом человека, обустраивающего новое жилище навечно.

Пётр же, как призрак, испарился — видать, к Илье ушёл или, может, опять в Липовку потащился. А Фома, потирая руки и что-то постоянно себе бормоча под нос, носился по комнате.

— Вот, Егор Андреевич, обживёмся, торговлю наладим! — восклицал он, глаза так и светились предпринимательским азартом. — Я уже даже знаю как! Тут такие возможности открываются!

Я кивнул, пряча улыбку. Купец, он и в Уваровке, купец — небось уже думает, как здесь ярмарку какую-то организовать, лавочку открыть или ещё что-нибудь этакое. Похлопал его по плечу, пожелал удачи и подумал себе, что пора в дела вникать посерьёзнее. А то сколько я уже — четвёртый день как барин, а деревня для меня как чёрная дыра. Что в ней творится, кто чем дышит, сколько душ, сколько дворов — один Игнат Силыч только знает.

— Игнат Силыч! — гаркнул я, оглядывая двор и увидев его силуэт у забора.

Поманил к себе рукой:

— Пойди-ка сюда, голубчик!

Староста аж встрепенулся. Подскочил ко мне прямо трусцой, будто его за уши тянули. А в глазах — смесь какой-то наглости и, как мне показалось, нехорошего страха. Ну держись, бывший боярин.

— Через полчаса, — начал я, глядя ему прямо в глаза и стараясь говорить ровно, но веско, — жду тебя у себя под яблоней с отчётами. Дебет, кредит, вся фигня. Сколько деревня выращивает, сколько податей барину платит. С кого сколько берёшь, что утаил — чтоб всё как на духу! И чтоб без чёрной бухгалтерии, понял меня?

Игнат выпучил глаза, будто я ему про паровозы рассказывал. Рот приоткрыл, часто заморгал.

— Барин… простите, — проблеял он, голос дрожал. — А о чём это вы? Какие такие дебеты?

— О чём? О чём⁈ — оборвал я его, чувствуя, как начинаю закипать. Кровь ударила в виски. — О том, сколько овса собрали, сколько сена заготовил! Сколько, в конце концов, крынок молока крестьянам недодал! Сколько в свой карман положил, думая, что новый барин дурак набитый!

Игнат попятился, словно я на него с кулаками кинулся. В глазах мелькнула паника — видать, не ожидал, что буду так въедливо интересоваться хозяйством. Наверняка привык к прежнему барину, бате Егора, который сюда не частый гость был.

— Полчаса, Игнат, под яблоней! — рявкнул я, указывая на раскидистое дерево посреди моего двора. — Время пошло! Кругом марш — раз, два!

Он открыл было рот, собираясь что-то возразить, но я, повысив голос, гаркнул:

— А ну цыц!

И староста, недовольно бурча себе под нос, потопал прочь, как побитый пёс. Только что его поставили на место перед всей деревней. Мужики проводили его взглядами, не зная, радоваться ли им такому развитию событий или опасаться за себя.

Я выдохнул, унимая накатившуюся злость — сердце колотилось, будто молотком по наковальне. И тут же снова поймал взгляд Машки. Она стояла у соседней и смотрела на меня с такой хитрой улыбкой, будто говоря: «Так его, барин!» Вот же чертовка, зеленоглазая.

Сердце снова ёкнуло — как в лифте, что застрял между этажами на тридцатом этаже. Так и до инфаркта недалеко. Эх, те же ямочки на щеках, тот же лукавый взгляд, что в Москве заставлял меня краснеть, как школьника на первом свидании. Только теперь она была не в строгом деловом костюме, а в простом сарафане, который, впрочем, ничуть не умалял её привлекательности.

— Маш, а Маш! — окликнул я ее, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Найди-ка кого-то из баб, что посвободнее, да скажи, чтоб обед часа через полтора организовали. А то так есть хочется, что переночевать негде.

Она кивнула, но вдруг свела брови домиком, что-то обдумывая. Потом захихикала, прикрыв рот ладонью, и в глазах её заплясали весёлые чертики.

— Конечно, Егор Андреевич, — пропела она, и в голосе промелькнул некий азарт, будто она получала удовольствие от этой игры.

— Ой, да брось ты, — буркнул я, чувствуя, как щеки наливаются жаром. — Какой я тебе Егор Андреевич? Не барин я тебе.

— Ну как же, вы ж барин, — отозвалась она, и её щёки тоже порозовели, словно спелые яблочки. — А я — простая крестьянка.

Отвернулась, пошла к избе Ильи. А я только головой покачал и буркнул уже тише:

— Так и ты, Машка, ж не крестьянка, чертовка такая, купеческая.

И ведь как будто знает, что я на неё пялюсь, как дурак! Идёт себе неспешно, время от времени поправляя платок на голове, а я стою и любуюсь, как кот на сметану. Вот ведьма, ей-богу, ведьма!

— Митяй! — гаркнул я, чтобы отвлечься от мыслей о девушке.

Парень выскочил, как чёрт из табакерки, буквально через пару секунд — запыхавшийся, весь в поту, с молотком в руке. Будто за углом прямо стоял и ждал команды.

— Да, барин! — выпалил он, чуть не уронив инструмент себе на ногу.

— Квас с утра остался? — спросил я. День обещал быть жарким.

— Да, на пару крынок будет! — отрапортовал он, сияя от гордости за свою предусмотрительность.

— Отлично! На стол под яблоню организуй, и смотри, чтоб мухи не налетели. А то они тут, я гляжу, особенно назойливые.

Митяй умчался, подпрыгивая от радости, а я решил пройтись по Уваровке. А то что я за барин такой — дальше трёх изб от своего дома за всё время не отходил? Надо посмотреть, что к чему, понять масштаб хозяйства.

Деревня встретила меня разрухой. Дети, игравшие во дворе, при моём появлении притихли и сбились в кучку, как воробьи перед дождём. Бабы, развешивавшие бельё, замирали с мокрыми рубахами в руках и провожали меня взглядами, полными любопытства и опаски.

А деревня… вот она, живая, хоть и хилая. Некоторый избы покосились от времени, заборы кое-где подпирались палками, огороды заросли сорняками. Но чувствовалась в ней жизнь — настоящая, неподдельная. Где-то мычала корова, требуя доения, где-то стучал топор, где-то скрипел колодезный журавль. И всё это создавало какую-то особую симфонию деревенского быта, к которой я ещё только привыкал.

Так и пошёл по тропке, что виднелась между домами, оглядывая округу. Ноги сами несли меня вперёд, а глаза жадно впитывали каждую деталь этого нового для меня мира. Да, Уваровка была в плачевном состоянии — это, конечно, факт. Четырнадцать изб, включая мою, да ещё плюсом три покосившихся, и то одну из которых мы в таунхаус превратили, а одна на материал пошла.

Остальные же дома стояли неказистые — бревна, почерневшие от времени, крыши соломенные, местами прохудившиеся, заборы покосившиеся, как трава на ветру. Но видно было, что крестьяне старались держать хозяйство в порядке: где-то доски подновляли, где-то глиной щели замазывали, где-то новую солому подкладывали на крыши.

Вон у Ильи, заметил я, останавливаясь возле его двора, грядки все ровненькие, как под линейку сделаны. А у Пелагеи во дворе куры кудахтали, важно разгуливая между грядок, а петух — красивый, с переливающимися перьями — гордо вышагивал, словно хозяин всего мира. Так вот эта падла, которая меня утром сегодня так разбудила!

О, а у Степана вон даже колодец есть, хоть, правда, и кривоватый. Деревня живёт, дышит, но еле-еле, как больной после тяжёлой болезни.

Эх, расширяться надо, думал я, продолжая свой обход. Да и то, что есть, обновить не мешало бы. С Петром надо ускоряться, а то такими темпами Уваровка ещё сто лет в глуши будет торчать, пока совсем не сгинет.

Я остановился у крайней избы, где Прохор чинил ворота. Мужик кряхтел, как всегда, о чём-то ворчал себе под нос, но работал исправно, вбивая колья обухом топора с такой силой, будто мстил им за что-то личное. Пот катился по его загорелому лицу, но руки не останавливались ни на секунду — удар за ударом, размеренно и точно.

— Эй, Прохор, — окликнул я его, — Бог в помощь! Как дела?

Мужик выпрямился, утёр пот рукавом и поклонился:

— Да вот, барин, ворота-то совсем прохудились. Зима была лютая, дерево поломало.

Я же тем временем прикидывал: если удастся всё-таки замутить мельницу, да торговлю с Фомой наладить, нужно будет избы подновить и даже новые ставить местами. Может, даже вон школу какую завести, чтобы детишки не только косой махать учились, а и грамоте, и счёту. Представил себе, как малышня с утра до вечера за партами сидит, буквы выводит…

В моей старой жизни для этого нужно было бы бизнес-план написать, инвесторов найти, презентации делать. А тут… тут я сам себе инвестор, сам себе инженер, сам себе директор по развитию. И сам себе барин, как бы ни было смешно, но именно так оно и работает в этом мире, где деньги — не цифры на экране, а реальное зерно, реальный скот, реальные человеческие руки.

По дороге обратно встретил бабу Матрёну — она вела козу на пастбище. Коза упиралась, блеяла, а баба тащила её за верёвку, приговаривая:

— Ну, лешая дери тебя, упрямая! Иди давай, траву жевать будешь!

Увидев меня, она смутилась, поклонилась:

— Здравствуйте, барин-батюшка!

— И тебе здоровья, Матрёна, — ответил я. — Коза, вижу, характер имеет.

— Ох, не говорите! Вчерась в огород соседский забралась, все саженцы погрызла. Теперь с Марфой ругаемся.

Я вернулся к дому, когда солнце уже вовсю пекло. Под яблоней, что раскинула ветви как шатёр, давая благословенную тень, Митяй на столе расставил крынки с квасом и миску поставил с хлебом, накрыл всё это чистым ручником. Молодец парень — хозяйственный, смекалистый.

Игнат Силыч же, как по часам, притащился с охапкой бересты и какой-то парусины, где, видать, его бухгалтерия хранилась — записи о повинностях, о сборах, о том, кто что должен. Лицо же у него было такое кислое, будто он целый лимон прожевал, да ещё и недозрелый.

— Ну, Игнат, — начал я, неспешно усаживаясь на лавку и разливая нам по кружкам прохладный квас, который пенился и брызгал, словно живой. — Давай выкладывай, поражай меня своей честностью. Сколько там овса собрали, сколько сена заготовили? С кого оброк брал, а кому, поди, забыл начислить? Сколько подати выплачиваешь, сколько себе сена на подворье утащил?

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, как грозовым тучам перед ливнем.

— Давай, как на духу, всё выкладывай!

Глава 16

Скрестив руки, я уставился на Игната Силыча, что стоял передо мной, нервно теребя бороду, как школьник перед разъярённым завучем. Вся эта его бухгалтерия — куча бересты и парусины с каракулями — лежала на столе, будто улики с места преступления. Записи были такие корявые, что расшифровать их было сложнее, чем древнеегипетские иероглифы.

Староста принялся в них разбираться, пыхтел, потел, а глаза бегали, как тараканы на кухне. Он явно тянул время, надеясь, что я устану ждать или забуду, о чём спрашивал.

Он замялся, кашлянул, будто в горле застрял комок правды размером с кулак, и забормотал, продолжая теребить бересту одну за другой:

— Овса, барин, будет десять мер, да сена три воза, не более. Оброк с каждого двора по полтине, как положено, всё по чину, клянусь!

Последние слова он произнёс с такой убеждённостью, что впору было поставить ему памятник за актёрское мастерство.

Я хмыкнул, откинувшись на лавку, медленно потягивая квас. Кислота щипала язык, но освежала лучше любого заморского напитка.

— Десять мер овса для Уваровки, где полей — кот наплакал? Да ещё и три воза сена? Да у одного Ильи корова столько жрёт за зиму!

Игнат сглотнул, адамово яблоко заходило ходуном.

— Десять мер, говоришь? — переспросил я, прищурившись и наклонившись вперёд. — А что ж тогда Степан жаловался, что ты ему на посев едва полмешка выдал? Или овёс сам в твою избу пешком пришёл, как заблудший странник?

Игнат Силыч побагровел так, что стал похож на переспелую свёклу, но не сдавался. Всё так же теребил бороду, и казалось, что она сейчас прямо отвалится от такого обращения.

— То барин, Степан врёт! — выпалил он, глаза забегали ещё быстрее. — Я всё раздал по справедливости, а остальное зерно…

Он замялся, подбирая слова, как ювелир подбирает камни для диадемы.

— Ну, часть отсырела. Амбар подтёк весной, а часть мыши погрызли. Бывает такое, барин, природа не спрашивает.

— Ах, мыши, значит! — я аж присвистнул от такой наглости. — У тебя там, поди, мыши размером с телёнка живут? Что за раз воз сена и четырнадцать мешков зерна слопали? Да такие мыши скорее медведи, чем грызуны!

Игнат дёрнулся, словно его током ударило, но промолчал, только губы поджал.

— Ну, с этим понятно, — продолжил я, наблюдая за его мучениями. — А вот оброк — полтина со двора, говоришь? А почему тогда Прохор с его тремя здоровенными сыновьями рубль даёт, а у вдовы Марфы полтора от полтины берёшь? Семьдесят пять копеек с несчастной бабы! А вот в записях твоих про Игната Силыча ни слова нету. Или я, может, плохо разбираюсь в закорючках твоих?

— Ты что, Игнат, Робин Гуд местный? С одних берёшь, другим прощаешь, а себе в карман кладёшь?

Тишина повисла такая, что слышно было, как с другой стороны деревни Матрёна продолжает воевать с козой. Игнат стоял, опустив голову, и только тяжело дышал.

— Барин, — наконец выдавил он, голос дрожал, как осиновый лист. — Да как же так можно думать? Я ведь честно служу…

— Честно⁈ — Перебил я, — небось, с этой самой честностью мешки зерна в свой амбар носил? Да поди, мышей прикармливал государственным овсом, чтоб не проголодались?

Староста дёрнулся, будто его плетью хлестнули.

— Ты мне лучше вот что скажи — где сейчас те самые три воза сена лежат? И те десять мер овса где хранятся? В твоём амбаре, часом, не завалялись?

Староста поперхнулся, закашлялся, будто квасом подавился, хотя за всё время и глотка не сделал. Лицо его покраснело, словно рак варёный, а глаза забегали, как у пойманного воришки. Руки его дрожали, теребя полы грязного кафтана.

Я подался слегка вперёд и стукнул кулаком по столу так, что деревянная столешница аж загудела, а стоявшая на ней глиняная кружка подпрыгнула. Цыкнул, как на пса:

— А ну не виляй, Силыч! Я тебя на чистую воду выведу. А потом в Быстрянке утоплю и скажу, что так и было. А ну, давай правду — сколько зажилил?

Игнат аж попятился, но мой взгляд держал его крепче любых оков.

— Сено, небось, в Тулу на ярмарку сплавил, а овёс в погреб свой утащил, так ведь? — продолжал я, не давая ему опомниться. — Да ещё и уверен, что подать барину не доплатил, говоря, что деревня бедная, а разницу в карман?

Староста попытался что-то промямлить, но я не дал ему слова сказать:

— И не думай врать! Я ж, Игнат Силыч, пойду к тебе домой и посмотрю, и всё найду — и овёс, и сено, и все твои нычки, которые ты припрятал. Мне ж не зазорно будет твой амбар перевернуть вверх дном!

При этих словах Игнат сдулся, как проколотый мяч, плечи его опустились, а вся спесь куда-то испарилась. Забормотал еле слышно:

— Барин… ну, было малость. Да, на ярмарке сено продавал чуток, но на гвозди для деревни! А овёс… ну, корова моя хворала зимой, пришлось подкормить. А подать всю выплатил, клянусь Богом!

— Клянёшься? — Я расхохотался, хлопнув себя по колену. — Игнат, ты в карты с князем так бы лучше блефовал! Может, и не сослали бы тебя в эту глушь после каторги!

При упоминании о прошлом лицо старосты побелело, как полотно. Губы его задрожали, и он инстинктивно потянулся к кнуту.

— Гвозди, говоришь? — продолжал я безжалостно, не обращая внимание на его движение. — Да где они, те гвозди? Кого ни спрошу — ни одного не видели! Вон дом делаем — всё из запасов моей бабки ещё, да на клиньях деревянных распорки делаем. А корова твоя, поди, теперь овёс с сеном на том свете жрёт — в том самом болоте, где сгинула в прошлом году!

Игнат всё больше съёживался, не находя чем ответить.

— А ну, давай колись — сколько в карман положил? — рявкнул я, поднимаясь со скамьи.

Под этими словами он сжался ещё больше, аж борода затряслась мелкой дрожью. Я же прикинул, что овса, поди, половина лежит в его амбаре под замком. Сено — да вон, сам признался — на ярмарке продал, выручку себе оставил. А оброк, что он с мужиков драл, как с купчишек каких-то, тоже к себе в чулан спрятал.

Типичный крысёныш, только в кафтане да с кнутом за поясом! Сколько таких я видел в жизни — мелких воришек, что прикрываются властью и обирают простой люд. В городе они в чиновничьих мундирах ходят, а здесь — вон старосты.

— Значит, так, Игнат, — сказал я, окидывая его взглядом с ног до головы. — Даю тебе пару дней. Нет, даже полтора. На сборы. А послезавтра поутру чтобы я тебя тут не видел.

Игнат дёрнулся, словно его кнутом хлестнули, глаза округлились, но я продолжал, не давая ему вставить слово:

— Всё, что в воз поместится, считай, что своё забрал. Оброк ты две седьмицы назад выплатил — это хорошо. Значит, много ещё не успел наворовать. Но то, что успел насобирать ранее за счёт Уваровки, оставь на столе в избе. Я зайду и проверю.

— Да как же так-то, барин… — начал бормотать Игнат, но я поднял руку, останавливая его.

— Нет, себе на прожитие-то оставь. Но то, что именно твоё, тобою заработанное, — я ж не бандит какой-то. Так вот, послезавтра поутру я гляну, что там осталось, и прикину. Считать я хорошо умею, поверь.

Игнат стоял, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, пойманный на краже яблок.

— И не дай Бог, я заподозрю, что ты обделил Уваровку, то уж не серчай, а придется идти и смотреть, как далеко ты уехал. А так — катись куда себе хочешь. Вон, в Липовку можешь — там как раз две избы освободилось, да и со старостой ты там общий язык явно найдёшь. Тот такой же крысёныш, как и ты.

Собравшиеся мужики переглядывались, кто-то тихонько хмыкнул, кто-то покачал головой. Видно было, что моё решение их не удивило — скорее наоборот, они давно этого ждали.

— Дочка, правда, у тебя Аксинья хорошая, — добавил я, и голос мой слегка смягчился. — И видно, что не в тебя пошла. Вот её жалко. Ну что ж поделать — сам виноват.

— Да как же так⁈ — взорвался наконец Игнат, и в голосе его прозвучали нотки отчаяния. — Я ж тут уже двадцать лет как! Двадцать! Всю жизнь свою положил на эту деревню! А теперь что — как собака последняя на дорогу?

— Я тебе что сказал, Игнат? — спросил я холодно, глядя ему прямо в глаза. — Послезавтра утром. Всё, разговор окончен.

И в этих словах была такая окончательность, что даже воздух вокруг, казалось, застыл. Игнат открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, но звука не издавал. Потом вдруг резко развернулся, схватил разбросанные по столу куски бересты и парусины, сгрёб это всё в охапку и ушёл — да так быстро, что казалось, за ним черти гнались.

Я смотрел ему вслед и думал — правильно ли сделал? С одной стороны, человек тут два десятка лет прожил, корни пустил, привык. С другой же стороны, он тут всем как кость поперёк горла, да и воровал откровенно. Не стеснялся даже. С такими ведь бухгалтерами деревня далеко не уйдёт, так что решение правильное. Вот, кстати, завтра и узнаю, что народ на эту тему думает.

— Митяй! — окликнул я. — Сюда иди!

Тот подскочил, словно за яблоней прятался и только того и ждал, когда его позовут. Подбежал, кланяясь на каждом шагу.

— Начиная с сегодня, даже прямо сейчас, — говорил я, понижая голос так, чтобы только он слышал, — ты мои уши там, где меня нет. Особенно это касается деревни, скоплений людей больше двух человек. Не нужны мне возможные подлянки напоследок от старосты, так что слушай, что народ говорит, и в полглаза за старостой приглядывай. Бывшим.

— Слушаюсь, барин! — прошептал Митяй, и в глазах его блеснуло что-то похожее на азарт. Видимо, роль соглядатая ему пришлась по душе.

— Только не переусердствуй, — предупредил я. — Людей не пугай, не лезь, где не просят. Но уши держи востро.

В этот момент к нам подошли Машка с Пелагеей, неся котелок с похлёбкой и каравай хлеба. От горячей еды шёл аппетитный запах, и мой желудок тут же отозвался голодным урчанием. Маша поставила миску на стол, Пелагея — горшок с похлёбкой рядом.

— Спасибо, дорогие, — сказал я искренне. — А то уж совсем голодный стал.

Пелагея молча кивнула и отошла. А вот Машка задержалась, глянула на меня — и снова эта улыбка, от которой у меня аж голова закружилась. Умеет же так посмотреть, что мужик теряет голову начисто. Или это только меня касается?

— Барин, — сказала она тихо, но так, что каждое слово отчётливо долетало до моих ушей, — если что нужно будет, обращайтесь. Мы люди простые, но помочь всегда рады.

И в этих словах было столько искренности, что я невольно улыбнулся.

Буквально сразу после нашего разговора Игнат Силыч, будто напоказ, демонстративно стал собирать вещи. Телега его — скрипучая, как его жизнь, стояла прямо у избы, а он, пыхтя и багровея от натуги, таскал узлы с каким-то тряпьём, горшки да какие-то мешочки, что подозрительно звенели. Как будто бы там те самые гвозди, о которых он говорил, или монеты припрятаны в них.

Каждый раз, когда он заходил в избу, оттуда доносилась такая ругань, что аж стены дрожали. Кричал он, вопила его жена Прасковья. Даже сюда, через два двора, было слышно, что кричала:

— Куда ж ты всё тащишь, окаянный! Опять в Тулу сплавлять⁈

А тот ей в ответ орал, голос срывался от злости:

— А ну молчи, баба! Не твоё дело!

Потом был слышен грохот посуды — будто кто-то специально швырял горшки об пол, треск чего-то деревянного. Может, лавка под ними сломалась от возни, а может, Игнат в ярости стол опрокинул или другую какую мебель разнёс в щепки. Звуки были такие, что казалось — там не разговор происходит, а настоящий бой.

Мужики, что занимались какими-то своими делами неподалёку — кто дрова колол, кто что-то чинил — только переглядывались да головами качали, но не лезли вмешиваться. Умные люди, понимали: в чужую семью со своим уставом не суйся. Один только Семён, что недавно женился, сделал было шаг к избе старосты, но его тут же за рукав дёрнул Степан:

— Не суйся, парень. Игнат — человек лютый, ещё и тебя изувечит.

Я только хмыкнул, наблюдая этот цирк с крыльца своего дома. Митяй рядом стоял, кулаки только сжимал, глаза тревожные.

— Ну, Силыч, давай, устраивай представление, — пробормотал я себе под нос, — пока терпение моё не лопнуло и я тебя не выгнал с твоим скарбом прямо сейчас.

Крики не утихали. Прасковья теперь голосила:

— Игнат, да что ж ты делаешь! Аксинья наша плачет, соседи смотрят!

— Плакать будет, когда с голоду помирать станет! — рычал в ответ староста. — А пока молчи!

Раздался особенно громкий треск, словно кто-то ногой дверь вышиб, потом крик Прасковьи — не визг уже, а настоящий вой от боли. Аксинья заплакала — тоненько, жалобно, как котёнок потерявшийся.

К вечеру, когда солнце уже краснело над Быстрянкой и воздух наполнился сумеречной прохладой, ко мне, запыхавшись и спотыкаясь, прибежала Прасковья вместе с дочкой Аксиньей. У Прасковьи на пол-лица синяк расплылся — лиловый, багровый по краям, будто кто-то чернилами плеснул. Губа разбита, левый глаз почти закрыт от отёка. А Аксинья так крепко жалась к матери, что казалось — её ничем не оторвать, а у самой глаза красные и опухшие, видно, что рыдала буквально только что.

Я аж отложил пирог с грибами, только хотел скушать его под молочко, которое мне буквально сейчас принесла Машка.

Прасковья же рухнула прямо на лавку у моего крыльца и, причитая, заголосила:

— Егор Андреевич, барин, смилуйся! Этот Игнат окаянный, совсем озверел! Два года с ним живу всего, а жития нет никакого! Я ж вдовой была. Аксинья то не его дочка вовсе, она от мужа моего покойного, Сеньки. Вон, пять лет назад звери в лесу задрали его, а Игнат, ирод этот, давно на меня глаз положил.

Она вытирала слёзы рукавом, а я слушал, понимая, что история эта только начинается.

— Оно ж как в деревне то — без мужика плохо, пропадёшь. Зимой дров некому наколоть, крышу не починить, от разбойников не защитить. Вот и пошла за него, дура. А он, проклятый… — Прасковья всхлипнула. — Я теперь точно знаю, что это он Сеньку в лес отправил! Все ж тогда знали, что волков тьма развелась, а он всё нудил: «Иди, лозы надрать надо для корзин». Я отговаривала, да куда ж там! «Не бабское дело, — говорил, — мужику указывать!»

Аксинья тихо всхлипывала у материнского плеча, а я чувствовал, как в груди закипает знакомое чувство — то самое, которое когда-то заставляло меня вступаться за слабых ещё в московской жизни.

Я слушал, а в груди закипало. Каждое слово Прасковьи било, словно кнутом по спине. Игнат, сука ты такая, как же тебя земля-то носит?

А тем временем Прасковья, утирая слёзы краем передника, продолжала дрожащим голосом:

— Воровал он, барин, всё воровал — сено, овёс, оброк с мужиков драл такой, что те не знали, где копейки брать, а половину себе в карман клал. Я всё пыталась его остановить, говорила: «Игнат, Бог же всё видит, накажет!» — а он только бил в ответ, нещадно бил. Мол, не моё это бабье дело. Раз даже Аксинье влетело, когда она за меня заступалась — и ей под горячую руку попало. И куда он всё это девал — одному ему ведомо? В Тулу, поди, сплавлял, да в погребе что хранил? — продолжала Прасковья, всхлипывая. — Правильно, что вы его гоните, Егор Андреевич, туда ему и дорога!

Я чувствовал, как кровь стучит в висках. Хотелось прямо сейчас пойти к Игнату и дать ему хорошую взбучку старомосковским способом — чтобы запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Аксинья, до этого молчавшая и прижимавшаяся к матери, только кивнула, пряча лицо в платок. По её плечам пробегала мелкая дрожь — то ли от холода, то ли от пережитого страха.

Я глубоко вздохнул, выдохнул, стараясь не сорваться. Ну, Игнат, бывший боярин, ты же не просто крысёныш — ты целый крысиный король! И что теперь с Прасковьей делать? Да с дочкой её? В деревне-то и так тесно, а раз уже ушли из дома, убежали, так сказать, не отправлять же их обратно под горячую руку. Вон и так половина лица синие.

— В общем, так, — сказал я, глядя на Прасковью внимательно, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Это ваши семейные разборки. Будешь уходить — препятствовать не стану. А Игнат пусть катится куда хочет, хоть к чёрту на рога! Но вот куда вас сейчас девать? Ума не приложу — избы-то все заняты.

Прасковья опустила голову, словно готовясь к очередному удару судьбы. Аксинья крепче сжала руку матери — единственную опору в этом рушащемся мире.

Глава 17

А тут, как по заказу, во дворе появился Пётр. Видно было, что уставший, но довольный — за забором на дороге стояла телега, нагруженная узлами и мешками. Видать, с Липовки вернулся с очередной ходкой вещей. Рубаха на нём тёмными пятнами пота пропиталась, но в глазах светилось удовлетворение от хорошо сделанной работы.

Я подозвал его:

— Петька, поди сюда! Скажи мне, ты когда в свою часть… таунхауса перебираться будешь?

— Таунхауса? — переспросил тот, недоумённо почёсывая затылок. — А, в часть избы! — Он потёр лоб, что-то прикинул в уме. — Барин, ну я ещё пару дней у Ильи поживу. Упахался что-то нынче — сил нет с сундуками да баулами возиться, таскать их туда-сюда. Спина, знаете ли, уже не та, что в молодости была.

— Ну и ладно, — кивнул я, хлопнув себя по коленям от облегчения. — Тогда пока Прасковья с Аксиньей эти дни твою часть дома займут. Ты же не против? А то бывший староста той ещё подлюгой оказался, а баб жалко.

Пётр аж брови вздёрнул, когда услышал, что Игнат уже бывший староста. В его глазах мелькнуло понимание — видать, и сам не раз страдал от поборов старосты в Липовке. Но мужик он был дельный, лишнего не стал спрашивать, просто кивнул, буркнув:

— Пусть живут, боярин. Места хватит, а порядочным людям всегда рад помочь.

И ушёл к брату, волоча за собой один из тяжёлых мешков.

Я же повернулся к Прасковье и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще:

— Ну вот и нашлось вам жильё на пару дней! Идите в таунхаус — в часть Петькину. Там и топчан есть, и матрас, и даже мебель какая-то. В общем, жить можно, а переночевать уж тем более. А дальше разберёмся — что-нибудь придумаем.

Прасковья подняла на меня глаза, полные благодарности и неверия в такую удачу. Аксинья тоже выглянула из-под платка — впервые за этот вечер на её лице мелькнула слабая улыбка.

— Спасибо вам, барин, — прошептала Прасковья, низко кланяясь. — Дай вам Бог здоровья за доброту. Мы вам отработаем, не сомневайтесь — я и шить умею, и готовить, а Аксинья моя рукодельница ещё та.

— Да не о чём разговор, — махнул я рукой. — Идите, обустраивайтесь. А завтра утром ещё поговорим — посмотрим, как дальше жить будем.

Она, подхватив небольшой узелок — видимо, всё их нехитрое имущество — потопали к обновлённому дому. Я смотрел им вслед и думал: вот же заваруха, как сериал какой-то! Только отвернулся — а тут на тебе новый поворот, новый сюжет. Сначала с жильем решай, потом со старостой-вором, теперь вот приходится семьи разорённые приютать. А что дальше? Может, ещё и разбойники нагрянут, или пожар случится?

А Игнат, гад ещё тот — он ведь не просто воровал. Он и семью свою терроризировал, и всю деревню под себя подмял. Сколько ещё таких скелетов в шкафу у него найдётся? Надо будет с Фомой потолковать обстоятельно. Может, тот сможет как-то делишки Игната в Туле проверить — может, у того там целый склад всякого добра припрятан? А может, и долги какие имеются, или ещё хуже — связи с кем не надо?

Солнце уже почти почти зашло, окрасив закат в багряный цвет, словно кровь на снегу. Я подумал: ох и длинный же день сегодня выдался! Присел под яблоней, где ещё в обед Игнату разнос устроил, и прикинул обстановку. Эта деревня в плане стартапа — полное банкротство. Игнат воровал направо и налево, крестьяне еле-еле тянут лямку, урожаи скудные, хозяйство запущенное, а я — лишь барин с идеями из двадцать первого века, которые тут могут и не сработать вовсе.

Но ничего, завтра с Петром начнём что-то по мельнице решать. Дай Бог, получится наладить дело так, чтобы и мука была качественная, и доход приносила. А потом и торговлю с Фомой постараемся поставить на ноги — он мужик смышлёный, в людях разбирается. А Прасковью с Аксиньей тоже куда-то пристроим, найду им занятие по силам. Прасковья хозяйка опытная — может, кухней в доме заведовать будет, а Аксинья девка растет ладная, рукодельница, судя по словам матери. А Игнат — да пусть катится к чёрту, куда хочет! Лишь бы подальше от Уваровки.

Тут вдруг появилась Машка, неслышно подошла, будто тень, неся крынку кваса. Поймала мой взгляд и улыбнулась — опять эти ямочки, от которых у меня аж в голове всё переворачивается! Такая же точно улыбка была у той, другой Машки, из двадцать первого века. Даже морщинка у глаза точно такая же появляется, когда смеётся.

— Квасу принесла, — тихо сказала она, ставя крынку рядом. — День тяжёлый был, пить небось хочется.

Я уже и улыбку не прячу в ответ — да и зачем? И так все видят, что творится со мной при виде этой девушки. Она присела рядом на лавку, поправляя сарафан, и я почувствовал тот же самый запах чего-то неуловимо женского.

— Машенька, — начал было я, но она перебила:

— А правда ли, что Прасковью с Аксиньей к себе взяли? Народ говорит уж…

— Правда. А что такого? Куда им деваться-то? Вот только не к себе, а вон пока в танхаус определил, а там видно будет.

— Да ничего такого, — она склонила голову набок, точь-в-точь как та Машка, когда о чём-то думала. — Просто добрый вы. Не всякий барин так бы поступил.

Мы посидели в молчании, слушая, как где-то в траве стрекочут кузнечики, а из деревни доносятся последние звуки дня — лай собак, мычание коров, детский плач. Машка встала, взяла пустую крынку.

— Спокойной ночи, — сказала она и пошла прочь, оглянувшись на прощание.

Я завалился на топчан, но сон, зараза, не шёл. Всё как-то навалилось разом — и день сегодняшний, и мысли о завтрашнем, и эта проклятая загадка с моим попаданием сюда. Лежал, смотрел в потолок, где даже в темноте было видно, как паук плёл свою паутину — медленно, методично, будто мой бизнес-план для Уваровки.

Мысли крутились одна за другой, как белки в колесе. Кто я тут? Егор Воронцов, барин начала девятнадцатого века, или всё ещё Лёха из двадцать первого, что в пробках на МКАД матерился и мечтал о выходных? И главный вопрос — почему я тут? Как я тут оказался? Почему попал в тысяча восемьсот седьмой год, как в сериал или игру без кнопки «выход»?

Да ещё и история, как оказалось, не моя — вон Екатерина правит до сих пор, хотя должна была уже лет десять как почить. Зачем всё это? В чём суть?

Может, всё же я умер там, в Москве? Тогда, в метро, башкой стукнулся и помер там же, на месте? Да, скорее всего, так и было. А Машка моя, небось, плачет сейчас, пересматривая фотографии с нашего отпуска в Сочи. Там я ещё, помню, так сгорел, был красный как рак, а она всё хохотала да сметаной меня мазала по вечерам, приговаривая: «Ну что ты, как дурак, на солнце-то лежишь без крема?»

А тут — вон она, другая Машка, точная её копия. Те же ямочки, тот же взгляд такой, что прямо в душу залезает, да и характер один в один, разве что с поправкой на нынешнее время. То подмигнёт лукаво, то подколет ласково, как будто и вправду она — та самая. И от этого страшно и тошно одновременно, ведь пути назад нет, это я понимал. Жизнь там кончилась, а тут вот она, новая.

И что за жизнь такая? Уваровка с её покосившимися избами, с вороватым старостой да с крестьянами, что смотрят на меня как на диковинку заморскую. Ну ничего, надо жить дальше, надо поднимать деревню, строить мельницу, торговлю мутить, людям работу давать.

И с Машкой… чёрт, не сойти бы с ума от этого сходства. Судьба подкинула её как некий второй шанс или как подколку злую, чтоб я мучился, не зная — любить мне её за неё саму или за память о той, прежней?

Паук наверху всё плёл свою сеть, а я под эти мысли и самокопания уже проваливался в сон, когда вдруг дверь с треском распахнулась и в избу влетел Митяй, весь запыхавшийся, будто за ним не просто волки гнались, а целая стая голодных зверей. Грудь его ходила ходуном, капли пота стекали по лицу, в глазах горел азарт охотника, выследившего дичь.

— Барин! — зашипел он, сбиваясь с дыхания и едва сдерживая возбуждение. — Игнат, староста… он это… дождался, пока темно станет, взял лопату и стал красться к забору! И оглядывается так, будто вор какой-то… Он там сейчас!

Я подскочил с топчана, словно ужаленный — сон как рукой сняло. Сердце забилось часто и громко, кровь прилила к вискам.

— Вот ты, Игнат Салыч, и попался! — пробормотал я, натягивая сапоги и хватая кафтан. — Митяй, веди!

К счастью, ночь была лунной — полная луна висела над деревней как китайский фонарь, заливая всю округу серебристым светом. Пусть не как прожектор, но силуэты и даже очертания всего было видно достаточно хотя бы для того, чтобы не сломать себе шею, пробираясь в темноте.

Мы прокрались к огороду Игната, ступая осторожно, стараясь не хрустнуть веткой, не зацепить забор. Каждый шаг казался оглушительно громким в ночной тишине. Спрятались за сараем, и я почувствовал, как адреналин разливается по всему телу — давно я не испытывал такого волнения, такого ощущения настоящей игры.

Староста в это время, пыхтя как паровоз, орудовал лопатой в дальнем углу огорода, где грядки кончались и начиналась заросшая бурьяном земля. Работал он с остервенением, земля прямо летела во все стороны, будто он копал не простую яму, а искал клад самого Кощея Бессмертного.

Вдруг раздался звонкий металлический стук — лопата обо что-то твёрдое ударилась. Игнат замер, прислушался, оглянулся по сторонам, а потом нагнулся, присел на корточки и начал ковырять уже руками в вырытой яме. Было видно, что он напрягся, поднатужился, и наконец выдернул оттуда здоровенный глиняный горшок. Судя по тому, как он его поднимал — еле-еле, с видимым усилием — штука была неслабо тяжёлая.

«Ба, да неужели?» — пронеслось в голове. «Неужели и впрямь клад?»

Сердце заколотилось ещё сильнее. Я шагнул из тени сарая навстречу Игнату и нарочито спокойно скрестил руки на груди.

— Добрый вечер, Игнат Салыч! — произнёс я с ехидной усмешкой. — Между прочим, какая лунная ночь сегодня, не находишь? Прямо располагает к… огородничеству.

— Мать твою… — простонал староста.

Игнат замер как истукан, и даже в мягком лунном свете было отчётливо видно, что его глаза превратились в блюдца размером с печные заслонки. Горшок в одной руке, лопата в другой — картина маслом! Но недолго думая, зараза такая, он отбросил горшок на землю с глухим звоном, а сам замахнулся лопатой, целясь мне прямо в голову. Видать, собирался череп раскроить к чертовой матери.

— Ну сам напросился! — выдохнул я.

Спасибо айкидо, которым я в своё время четыре года занимался, пока сэнсей не сказал, что из меня толку никакого. Хотя что значит «никакого» — свой «кю» получил! Память сработала сама собой: шаг в сторону, лопата со свистом пролетает в каких-то десяти сантиметрах от моего уха. Тут же захват за запястье, рывок на себя — и Игнат, громко кряхтя и матерясь, летит носом в собственную грядку. Лопата падает рядом с глухим металлическим звуком.

Я заломил ему руку так, что тот взвыл как резаный, да ещё и прижал коленом к сырой земле. Как в каком-то боевике, ей-богу! Он дёргался, извивался, матерился на чём свет стоит, но куда там — мёртвая хватка.

— Митяй! — рявкнул я. — Верёвку тащи!

А парень, как будто заранее знал, что она понадобится — нарисовался с бечёвкой буквально через десять секунд. В два счёта мы Игната связали как рождественского гуся и оставили у сарая. Он пыхтел, плевался проклятиями и угрозами, но толку от этого было мало.

Утром я выспался, будто неделю не спал. Сон был крепкий, без снов — такой, какого я не помнил уже давно. Умылся ледяной водой из колодца, прогнав остатки дремы, и почувствовал, как тело наполняется бодростью. Вода была настолько холодная, что аж зубы свело, но именно это и требовалось — мозг заработал с кристальной ясностью.

Первым делом, конечно, пошёл к сараю Игната. Ещё издалека услышал шум голосов — не обычный утренний гомон, а что-то напряжённое, встревоженное. Там уже толпа селян, человек десять, стояли кружком вокруг связанного Игната. Все шепчутся, переминаются с ноги на ногу, но трогать не смеют — пусть и староста, но связанный. А про вчерашнее то уж все знают — вот и не трогают.

Игнат каким-то образом умудрился сесть. Сидит весь в пыли, борода в грязи, рубаха измятая и порванная. Глаза злые, как у волка в капкане, налитые кровью. Да ещё и орёт на всех, огрызается, брызгая слюной:

— Развяжите меня! Прокляну вас всех вместе, вместе с барином вашим! Сами себе же хуже делаете! Вот разберусь с ним — и увидите, кто здесь главный! Кому говорю — развяжите!

Голос его хрипел, срывался — видно, всю ночь не молчал. Мужики стояли вокруг него полукругом, словно зрители в театре, не зная, что делать дальше. Кто-то покрякивал, кто-то почёсывал затылок, но все поглядывали в мою сторону, ожидая.

Я неспешно подошёл, лениво, так, будто мимо проходил. Не торопился — пусть подождут, пусть напряжение нарастает. Крестьяне же, завидев меня, расступились, как волны перед носом корабля, глядя на меня, как на судью. Кто-то шепнул:

— Барин идёт!

— А чё он связанный-то?

— Тихо, дурак!

Я молча сделал пару шагов в сторону и поднял горшок — тот самый, что Игнат ночью в сторонку бросил. Глиняный, обычный, каких в любой избе дюжина найдётся. Развязал бечёвку, которой горлышко было перетянуто. Откинул тряпицу и, даже сам не заглядывая, показал односельчанам содержимое.

А внутри были монеты — серебро, медь и даже пара золотых сверху поблёскивала на утреннем солнце. В Уваровке, поди, и не каждый видел такое богатство. Золото особенно сверкало, переливалось, гипнотизировало взгляды.

Толпа разом ахнула, словно воздух из неё выпустили. Прасковья же, жена Игната, всплеснула руками и чуть не упала — еле ноги держали. Аксинья её за подол только дёрнула, придержала, шепча что-то успокаивающее на ухо. Лица у всех вытянулись — одни от удивления, другие от возмущения.

— Вот! — начал я, потрясая горшком и показывая всем его содержимое. — Вот что ваш староста насобирал, пока вы сено косили да оброк платили! Овёс в Тулу сплавлял, а деньги, что за него получал, себе в карман складывал! А вчера, когда его на чистую воду вывел, он, сукин сын, ещё и с лопатой на меня кинулся! Хотел, значит, барина пришибить, чтоб дальше воровать!

Голос мой крепчал с каждым словом, наполняясь праведным гневом. Мужики да бабы заохали, загудели, заговорили все разом. Степан аж сплюнул в пыль под ноги бывшему старосте — плевок получился меткий, прямо у сапог Игната. А Прохор, самый ворчливый из мужиков, пробасил своим густым голосом:

— Скотина он, а не староста! Сколько лет нас дурил!

Шум нарастал, толпа начинала кипеть. Кто-то уже сжимал кулаки, кто-то выкрикивал проклятия. Я поднял руку, утихомиривая толпу — движение получилось властное, как у настоящего барина.

— Игнат Силыч! — продолжил я, глядя на него, как на таракана. — Ты не просто вор, ты деревню обдирал, как липку! А ещё Сеньку, мужа покойного Прасковьи в лес на верную смерть отправил — за то, что она тебе приглянулась!

Игнат дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал:

— Я б тебя князю сдал за воровство да покушение на барина, но вот знаешь — так сложилось, что воспитание не позволяет. Так что так уж и быть, сделаю тебе одолжение. Убирайся из Уваровки, чтоб духу твоего здесь не было! И если увижу хоть раз, даже случайно… — Я сделал многозначительную паузу, давая понять всю серьёзность угрозы. — Надеюсь, ты меня понял?

Игнат смотрел на меня с такой ненавистью, что, казалось, готов был сгореть от неё сам, лишь бы меня спалить. Но что он мог сделать, связанный, опозоренный перед всей деревней?

Он что-то промычал, но в глазах его был такой страх, как у крысы, загнанной в угол. Взгляд метался из стороны в сторону, ища поддержки среди односельчан, но встречал лишь отвращение и холодное презрение. Даже те, кто ещё вчера заискивающе кланялись перед ним, теперь отворачивались, словно от прокажённого.

Я кивнул Митяю, и тот развязал верёвки, стягивающие руки старосты. Пальцы его дрожали — то ли от холода, то ли от страха, то ли от унижения. Игнат, кряхтя и потирая запястья, разминая затёкшие конечности, медленно встал. Каждое движение давалось ему с трудом, как будто годы вдруг навалились на плечи свинцовой ношей. Отряхнувшись и не глядя на толпу — а толпа эта смотрела на него с таким выражением, будто он был последней тварью — побрёл к своей телеге, что так и стояла у избы, запряжённая заранее, словно он и сам чувствовал, что пора убираться восвояси.

Крестьяне какое-то время молчали, переваривая увиденное. Но потом я стал слышать шёпотки, сначала робкие, потом всё смелее: «Так ему и надо», «Пусть князю ноги целует», «Пусть боярину кланяется, что живым оставил». Голоса становились увереннее, злее — столько лет копившееся недовольство наконец вырвалось наружу.

Прасковья же сделала неуверенный шаг ко мне, всё ещё не веря в произошедшее. Лицо её было мокрым от слёз, но слёзы эти были не горькими — радостными, облегчения. Она шепнула едва слышно: «Спасибо, барин», — и ушла с Аксиньей, которая крепко держала мать за руку, боясь, что всё это окажется сном.

Мужики закивали одобрительно. Степан пробурчал: «Всё по справедливости, Егор Андреевич. Слишком уж вы по-доброму к нему отнеслись. Я бы за такие делишки…» — он не договорил, но по лицу было понятно, что наказание предложил бы куда более суровое.

Глава 18

Я посмотрел на горшок в руках — тяжёлый, звенящий от серебра и медных монет — и подумал: «Вот тебе и стартовый капитал». И на мельницу хватит, да ещё и на пару изб останется, а может, и на что-то более амбициозное. А Игнат — да пусть катится, куда хочет. Уваровке без него будет только легче дышаться. А то что — князю не отдал, на суд не повёл? Ну может, я ещё не прижился здесь окончательно, но справедливость есть справедливость.

В общем, если откинуть этот неприятный инцидент с Силычем, то в принципе утро в Уваровке выдалось хорошим — ясным, тёплым, пропитанным запахами сена и утренней свежести. Но я всё ещё кипел после этой сцены, адреналин медленно отступал, оставляя после себя странную пустоту. Горшок с игнатовыми сбережениями так и был в моих руках, как трофей после выигранной битвы.

Крестьяне, что толпились возле того самого сарая, где был связан Силыч, всё гудели, обсуждая изгнание старосты. Разговоры становились оживлённее — люди словно проснулись после долгого сна, обретя голос. Я окинул их взглядом, прикидывая, как бы побыстрее разогнать этот сельский митинг. Дел было невпроворот, а день только начинался.

Я окликнул Прасковью, к которой жалась Аксинья чуть в сторонке, как будто боялась, что я их тоже выгоню вслед за Игнатом.

— Прасковья, — начал я, стараясь говорить помягче, — давай, бери Аксинью и шуруйте домой, обживайтесь.

Она удивлённо заморгала, как сова на ярком солнце. А Аксинья ещё крепче за подол матери уцепилась, маленькие пальчики вцепились в ткань так, что костяшки побелели.

— Как обживаемся, барин? Куда обживаемся? Куда нам… — начала она бормотать, голос дрожал от неуверенности.

— Домой, говорю, возвращайтесь, — я кивнул на избу, где ещё буквально вчера они с Игнатом жили вместе. — Нечего чужую жилплощадь занимать. Вот ваш дом теперь, только без ворюги этого. Идите да живите спокойно.

И тут-то наконец до них дошло. Прасковья закивала, глаза заблестели — не от слёз, а от неожиданного счастья. Аксинья вытаращила на мать глаза и робко улыбнулась:

— Мама, мама, а мы обратно будем дома жить?

И тут Прасковья вдруг всплеснула руками и аж заголосила:

— Барин, Егор Андреевич! Так, а может быть, вам в дом перебраться? Он и новее, и крепче! А то ведь ваша изба… ну, того… не барская вовсе!

Селяне тут же загомонили, подхватывая: «И правда, боярину-то лучше в хороший дом перебраться!» «Что вам в старой избушке маяться!» «Игнатова изба — она крепкая, добротная!»

Я же только хмыкнул, махнув рукой:

— Э, нет, голубушка. Мне и моя изба сойдёт, а там, глядишь, и новый дом поставим, как дело завертится. Да с окнами резными, как в Туле или в Питере видел. А вам же там привычно — вы ж там жили, вещи там ваши, каждый уголочек знаете. Так что идите, обживайтесь, и никого не бойтесь.

Прасковья чуть не в ноги кинулась, благодарила, будто я ей не избу, а целое поместье подарил. Руки её тряслись, когда она крестилась, бормоча что-то невнятное о божьей милости и барской доброте. Крестьяне снова одобрительно загудели:

— Барин-то наш какой справедливый, добрый, щедрый!

— Дай ему Бог здоровья!

— Не то что батюшка его с дедом были…

Я только ухмылялся про себя, наблюдая за этим театром благодарности. Конечно, им было от чего радоваться — наконец-то появился хозяин, который не драл с них три шкуры и не устраивал самодурства по каждому поводу.

Позвал Петра, что стоял неподалёку и смотрел на всё это с некоторым недоумением. Понятно почему — для него это были ещё чужие люди, не его родня. Кого он здесь знал? Пару мужиков, да брата своего Илюху с семьёй, и всё. Остальные — так, лица без имён.

— Петька! — сказал я ему, всё ещё держа в руке горшок. — Давай перевози свои пожитки в новые хоромы.

Тот подошёл, потирая руки, как будто уже плотничать собирался, глаза заблестели предвкушением работы.

— Какие хоромы, Егор Андреевич? — спросил он, хотя по лицу было видно, что уже догадывается.

— В таунхаус свой, в свою половину, чтоб жена твоя с малыми пока обустраивались, а мы с тобой делом займёмся серьёзным.

Крестьяне навострили уши, как коты на запах рыбы. Что там за дело барин задумал? В их глазах читалось любопытство вперемешку с опаской — уж больно быстро всё менялось в их размеренной жизни.

Я нарочно громко вздохнул, чтоб все слышали:

— Да, утро-то хорошее, а во рту ни маковой росинки не было с самого вчера.

Бабы тут же засуетились, как муравьи в разворошенном муравейнике, но Митяй, зараза такой, как чёрт из табакерки, подскочил и аккуратненько так кивнул на порог моей избы. Смотрю, а там уже корзина стоит, покрытая чистым полотенцем. Ну точно, на довольствие приняли! Предупредительные какие, прямо сердце радуется.

— Даже и поворчать нельзя, — махнул я Митяю. — Пошли уже перекусим, что Бог дал. А то сейчас с голоду еще кого выгоню.

Митяй хихикнул, представив, видимо, эту картину.

Не успел я толком доесть кусок хлеба с салом и запить всё это дело квасом — кислым, но очень вкусным — как заявился Пётр. Стоял во дворе, переминаясь с ноги на ногу, явно что-то обдумывая. Я кивнул ему через открытое окошко и вышел наружу.

— Чего встал, как столб? Пошли, покажу тебе наше богатство.

Повёл его к себе в сарай, где хранился инструмент ещё от моей бабки. Я-то знал уже, что в нём есть, а вот ему стоило показать весь арсенал. Пётр окинул взглядом содержимое сарая: пилы разных размеров, топоры — от маленьких до двуручных, стамески, долота, даже рубанки были. Видно, что всё старое, что-то ржавчиной покрылось за долгие годы без дела, но с правильными руками вполне было рабочее. Что он и сказал, взяв в руки один из топоров и проверив, как сидит топорище.

— Инструмент добрый, но маловато будет, и не всё есть, что для серьёзной работы надо, — почесал он затылок. — Я вот что, барин, думаю. Илья мне говорил, что у Игната этого, старосты-то бывшего, скарба было тьма-тьмущая. Только, как брат говорил, зажимал он всё, как скупердяй какой. Может, переговорите с Прасковьей? Она теперь хозяйка в том доме, авось что и найдётся полезное.

— Да пойдём глянем, — я аж присвистнул. А ведь правду Пётр говорит! У того должно было быть всё, и инструмент в том числе. На кой он теперь Прасковье? Да и не собирался я навсегда брать. Возьмём, что нужно, попользуемся, да и вернём, когда своим разживемся.

Двинули к Прасковье. А та уже по дому шуршала, убирая разгром после бывшего сожителя. Осколки разбитой посуды звенели под веником, а она, причитая себе под нос, складывала в кучу то, что ещё можно было спасти. Увидев нас, поспешно вытерла руки о передник и поклонилась.

— Барин! Проходите! Кваску может испьете?

— Прасковья, — начал я деликатно, — слышал, что у Игната инструмента всякого было в достатке. Нам бы кое-что одолжить на время, пока свой арсенал не обновим.

Объяснил ей суть вопроса — нужен инструмент, материалы для большого дела. Хозяйка аж руками взмахнула, словно спешила отделаться от непрошеной обузы: 'Берите, барин, конечно берите! Вон сарай — там этот ирод много чего прятал годами. Боком и то не пройтись от добра всякого, а мне того барахла вовек не надо!

Она суетливо пошла вперёд, ведя нас к большому сараю за домом. Когда распахнула тяжёлые деревянные двери и мы зашли в сарай Игната… А там — настоящий клондайк для мастера. Петька так и присвистнул от удивления. По углам растыканы молотки всех размеров — от малюсеньких ювелирных до здоровенных плотницких. Рубанки выстроились рядком, будто солдаты на смотру, даже сверла какие-то нашлись — где он их достал — не понятно. Пара добрых пил с зубьями, острыми как у голодной акулы, блестели в полумраке. Молот кузнечный, весом не меньше пуда, рядом клещи разного калибра и наковальня — не большая, но добротная.

А в углу стоял деревянный ящик, битком набитый металлом — полосы, прутья, куски железа всякого. Странное дело: зачем всё это было Игнату, если на деревню всё это не применял, все тут хранил, при себе держал? Я только головой покачал от недоумения, а Петька тем временем нашёл настоящее сокровище — мехи, настоящие кузнечные мехи для горна! Смотрю, глаза у парня заблестели как у ребёнка в игрушечной лавке.

— В общем, Петь, — говорю, — бери что надо и тащи ко мне. Вон, Митяя возьми в помощники, он парень крепкий. Как управишься, начинай давай свою половину таунхауса обживать. А я пока другим делом займусь.

Тот кивнул понимающе и принялся сортировать добро, найденное в сарае бывшего старосты. Прикидывал, что куда складывать, что в первую очередь утащить, что оставить на потом. Пока он составлял планы и мерил глазами инструменты, я вернулся к себе в дом.

Поднялся на чердак, достал кусок той самой парусины, которой был укрыт таинственный сундук. Материал плотный, добротный — для чертежей самое то. Из остывшей печи выковырял не до конца прогоревший уголёк, чёрный и мягкий. Разложил парусину на большом столе, разгладил руками складки.

Ну что ж, пора было воплощать в жизнь то, что уже давно созрело в голове. Тут же, словно в автокаде, выстроился детальный план: водяное колесо, жернова, редуктор. Ну редуктор мы заменим набором деревянных звёздочек. В общем, всё как по учебнику, всё как в политехе когда-то учили на втором курсе.

Поставил на края парусины тяжёлые глиняные миски, чтобы полотно не съёживалось, и начал с главного — нарисовал колесо. Понятно, что в масштабе, иначе какой толк. Прикинул в уме: для начала нужно будет сделать метра три в диаметре — не слишком большое, но и не игрушечное. Взял старую тряпку, отмерил нужное расстояние, прижал один её конец точно в центре будущего круга, другой придержал уголёк и вычертил ровную окружность.

Далее принялся пририсовывать лопасти с одинаковым шагом — тоже всё измерял банально тряпкой, но зато точно. Их изобразил чуть изогнутыми, как в современных турбинах, чтобы речное течение лучше цепляли и энергию эффективнее передавали. Всё тщательно измерил, несколько раз пересчитал — лопастей получилось ровно двенадцать. Что и зафиксировал в подробном чертеже.

Прикинул, что нагрузка будет равномерная на каждую лопасть. Отметил их ширину — полметра будет в самый раз, угол наклона думаю сделать градусов пятнадцать к плоскости вращения. Пётр мастер опытный, он из крепкого дуба вырежет как надо. Скрепим железными гвоздями — благо их в Игнатовом сарае нашлось не мало.

Далее стал чертить ось колеса, главную несущую деталь. Прикинул, что понадобится идеально ровное бревно сантиметров сорок в диаметре, из твёрдой породы, чтобы под нагрузкой не треснуло. Причём обить нужно будет железными полосами и ободами — не столько от воды защитит, как прочность добавит.

Втулки для вала — тут задача посложнее будет. Начертил их отдельно, с разных сторон. Деревянные сделаем, с внутренним диаметром точно под ось, но внутри тоже обобьём железом, чтобы истирание было минимальным. В общем, схема получалась хоть и примитивная, но продуманная.

Пусть предусмотрел не всё до мелочей, но многое учёл на первое время — лишь бы с основным справиться и запустить механизм. Ниже приписал, что ещё понадобится: смазка обязательно — дёготь берёзовый или жир какой-то, что найдётся. Ну, до поры до времени подшипники шариковые не изобретём — обойдёмся дедовскими методами.

Тщательно описал главный вал, его крепления. Подробно расписал соединение с жерновами — тут особая точность нужна. Нарисовал механизм в разных проекциях: вид сбоку, сверху, разрез. Шестерёнки деревянные, звёздочки с приводом. Зубья отдель — под какими углами их вырезать, потом в трафарете переведу на деревянные заготовки.

Главное правило — чтобы всё было выполнено строго по чертежам, тогда и вся конструкция будет работать как часы. Редуктор получился совсем примитивный — пара шестерёнок разного размера, чтобы обороты шли либо быстрее с меньшей силой, либо медленнее, но с большим крутящим моментом. Закон сохранения энергии никто не отменял.

Отложил уголёк, потёр ладони. Основа готова. Теперь дело за малым — воплотить всё это в дереве, железе и в труде.

Встал, потянулся всем телом, хрустнув шеей, как кощей бессмертный. Парусина на столе была вся исчерчена линиями, стрелками, мелкими пометками — колесо, лопасти, втулки, шестерёнки. В голове ещё продолжали крутиться бесконечные расчёты и всякие технические компиляции. Ей-богу, как в том самом автокаде работаешь, только без привычного кофе и матов на глючный софт.

Потянулся ещё раз, размял затёкшие плечи и вышел на крыльцо, потирая уставшие глаза, и замер от неожиданности. Солнце, оказывается, уже давно перевалило за полдень, висело над Уваровкой, как спелое наливное яблоко, готовое вот-вот упасть. Обед-то, мать твою, давно прошёл! Это ж сколько времени я просидел над чертежами? Часов пять, что ли, а может и больше? Вот что значит по-настоящему погрузиться в работу — время летит как один миг, словно его и не было вовсе.

Хотел было гаркнуть в сторону огорода: «Митяй, обед давай неси!» Но тут из-за соседского забора, словно птичка вспорхнула, выпрыгнула Машка в цветастом платке, с тугой косой, что мерно покачивалась за спиной при каждом шаге. Она легко пропорхала ко мне во двор, поднялась по скрипучим деревянным ступеням на крыльцо и остановилась, посмотрев на меня с лёгкой укоризной в зеленых глазах.

— Егор Андреевич, — начала она, и в голосе её мелькнула какая-то едва заметная грустинка, что ли? — Я приходила к вам часа два назад, спрашивала, будете ли обедать. Мне никто не ответил. Заглянула тогда в избу, а вы сидите за столом и что-то старательно пишете, рисуете углём, что-то под нос себе бурчите, как заведённый. Я вас окликнула. Громко окликнула, даже руками помахала. А вы даже внимания на меня не обратили, даже голову не подняли.

Она опустила глаза и тихо добавила:

— Ну, я и не стала больше отвлекать от важного дела, а кушать-то надо. Вон совсем исхудали за эти дни, лицо заострилось.

Я аж рот приоткрыл от удивления — меня звали, а я и не слышал ничего! Вот же зарылся в свои чертежи с головой, как настоящий инженер перед горящим дедлайном. Но другие слова зацепили меня куда сильнее.

Я прищурился, чуть склонив голову набок, и выдал с улыбкой, которую просто не в силах был скрыть:

— Маш, а ты чего это, боишься, что совсем худым стану и не буду тебе больше таким нравиться, что ли?

Она замерла на месте, будто громом поражённая. Щёки тут же вспыхнули и порозовели, как наливные яблоки в бабушкином саду, но глаза с какой-то неожиданной хитрецой блеснули, словно лесные озёра под ярким солнцем. И вдруг, совсем тихо, но твёрдо выпалила, не отводя взгляда:

— Будете. Любым будете.

Вот так поворот. Мир будто качнулся на незримых петлях, и земля ушла из-под ног, словно кто-то выдернул ковёр. Я смотрел на неё, а она на меня — этот взгляд будто в душу влез острым ножом и всё там перевернул. И всё, что держало меня в незримых рамках, все воспоминания о прошлой жизни, что были тем спасительным якорем — лопнули, как старая верёвка под непомерным грузом.

Шагнул к ней, не думая о последствиях, притянул к себе и обнял так крепко, будто боялся, что она растворится, как утренний туман. А она не сопротивлялась — наоборот, обвела меня руками так нежно и решительно, что сердце ухнуло куда-то в пятки, а в груди будто костёр разгорелся, жаркий и всепоглощающий.

Я слегка наклонился и заглянул в её глаза. Бездонные, с золотистыми искринками, что тонули в зелёной глубине омута, и я утонул в этих глазах, потерялся окончательно. Склонился и поцеловал её — осторожно сначала, потом всё смелее.

Губы её были нежные, как лепестки, тёплые, с лёгким привкусом мёда и чего-то ещё — может, счастья. Время как будто остановилось, исчезла Уваровка с её избами и заботами, исчезло вообще всё — только она, её дыхание, её руки, что обвили меня за шею, как за спасательный круг в бурном море.

Сердце колотилось так бешено, что казалось — сейчас выпрыгнет из груди и покатится по земле, а в голове звенела сладкая пустота, заполненная только её запахом — травы, солнца и чего-то неуловимо родного. Восторг накрыл меня, как гигантская волна цунами, и я подумал: я жив, я здесь, и она здесь, и это, чёрт возьми, важнее всего на свете.

Мир вокруг мог гореть синим пламенем, и я бы этого не заметил. Всё, что было до этого момента — институт, прежняя жизнь, попадание в этот странный мир — всё растворилось в этом мгновении, остались только мы вдвоем. Так не бывает, твердил разум, но сердце его заглушало.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, Машка тут же высвободилась из объятий, отступила на шаг, прижимая ладошки к раскрасневшимся щекам. Глаза её горели, но она зашептала, оглядываясь по сторонам:

— Егорушка, срамота-то какая! Люди же увидят, что подумают!

А у самой в глазах огоньки плясали, как те звёзды в безлунную ночь. Я ухмыльнулся, всё ещё чувствуя её тепло на руках.

— А пусть смотрят, — сказал я и, лукаво сощурив глаза, спросил:

— Маш, ты… ты это… не ведьма часом? А то заколдовала меня совсем.

Она звонко хихикнула, сверкнула глазами, как озорная девчонка, и убежала лёгкой походкой, только подол цветной юбки мелькнул за углом. А я стоял, как последний дурак, глядя ей вслед, и думал: «Да, вот так попаданец.»

Глава 19

Тут из-за угла выскочил запыхавшийся Митяй с плетёной корзиной в руках.

— Барин! — выпалил он, переводя дух. — Обед вам Аксинья принесла от матери! Там похлёбка густая, хлеб свежий, сало, квас холодный. Где ставить-то? А то, говорит, барин наш оголодает совсем, работает с утра до ночи.

И эта туда же.

Я очнулся, будто из сладкого сна вынырнул, и махнул рукой в сторону крыльца:

— Давай сюда неси, Митяй. — И после небольшой паузы, стараясь говорить как можно естественнее, спросил: — А ты это… Машку не видел случайно?

А он, зараза, только ухмыльнулся хитро и промолчал — мол, нет, ничего не видел, ничего не знаю. И корзину поставил как ни в чём не бывало, будто ничего необычного не происходило. Я думаю, может, на самом деле показалось? Может, от усталости или солнечного удара такое придумал себе?

Да нет же, чёрт возьми! Вкус её губ ещё оставался на моих, сладковатый, тёплый. И руки явственно чувствовали её тело под тонкой рубашкой — округлые плечи, тонкую талию, которую я буквально только что обнимал. Всё это было слишком реально, слишком осязаемо, чтобы быть плодом воображения.

Я тяжело сел на лавку, потряс головой, пытаясь прояснить мысли. Да нет, была же, в самом-то деле была! Не мог же я придумать такие подробности, такие ощущения. Открыл полотенце, которым была накрыта корзина, и сразу ароматы ударили в нос — домашний хлеб, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. Отломил кусок, достал деревянную ложку из похлёбки и вдохнул глубоко — гороховый суп с дымком, точь-в-точь как батя в детстве варил в старой чугунной кастрюле.

Жуя всё это нехитрое, но сытное угощение, я смотрел на деревенскую жизнь, которая кипела вокруг. Мужики всё ещё стучали молотками возле таунхауса — видать, Пётр свою лепту активно вносит в обустройство, и правильно делает. Работа спорится, когда руки умелые и желание есть.

Прасковья вон с Аксиньей суетились во дворе возле своей избы — то ли бельё развешивали, то ли что-то другое по хозяйству. А вон и Пётр с Ильёй тащили тяжёлый сундук уже в новое жильё Петра — справляются вдвоём, хоть и нелегко им.

Да всё-таки удачное место себе бабка выбрала для дома. Прямо с крыльца всех видно, всю деревню как на ладони — кто куда идёт, кто что делает. Настоящая смотровая площадка получилась.

Но в голове всё-таки была одна назойливая мысль — Машка, её пухлые губы, её зеленые глаза с искорками. Тряхнул головой ещё раз, пытаясь отогнать видения. Но наваждение так и не проходило, крепко засев в голове.

Через час ко мне зашёл Пётр, довольно потирая натруженные руки и улыбаясь во весь рот.

— Барин, — начал он, — вещи, значит, как полагается в таунхаус перенёс. Илюха здорово помог, силёнка у парня есть. А вон сейчас жена с малыми всё разбирает по местам, раскладывает. Правда, я её отругал строго, чтоб тяжести не поднимала без нужды. Мы ж малого ещё ждём к осени. Так вот, барин, что дальше будем делать-то? Дело не ждёт же, я так понимаю.

— Молодец ты, Петька, — кивнул я одобрительно, — завтра с утра пораньше на Быстрянку пойдём, ещё раз всё хорошенько прикинем на месте. Нужно нам подходящий материал искать — брёвна ровные, доски. Может, пилы да топоры с собой возьмём, хоть часть заготовим сразу на месте. А сейчас, вон, давай пошли — чертежи покажу подробные. Вы же инструменты у Игната забрали?

— Забрали, конечно, забрали, — хмыкнул он удовлетворённо. — Прасковья всё отдала без разговоров, говорит: «Мне ничего этого не надо, а для барина ничего не жалко». Там и пилы добрые, и рубанки разные, и для кузницы всё добро есть. Я всё перетащил, как вы велели. Митяй помог — парень, хоть и молодой, а толковый.

— Ну, добро, — сказал я, поднимаясь с лавки, — тогда пошли, покажу, что у меня получается. И потом отдохнём до завтра как следует — завтра день тяжёлый будет.

Мы зашли в избу, я развернул парусину с чертежами на столе. Пётр наклонился над рисунками, внимательно разглядывая каждую деталь: колесо с лопастями, втулки, ось, редуктор.

— Всё оно вот вроде как понятно, — проговорил он задумчиво, водя пальцем по линиям.

— Так то оно так, да только на схемах пока. — Ответил я. — Осталось теперь всё это сделать руками, да чтоб работало как надо.

Пётр всё вглядывался в мои чертежи на парусине, будто это не схема водяного колеса, а карта сокровищ капитана Флинта. Его глаза, прищуренные немного от старания, бегали по линиям лопастей и втулок, а мозг, видать, уже прикидывал, как всё это вырезать и строгать, какой инструмент понадобится, где брать материалы.

Вопросы сыпались, как горох из дырявого мешка:

— Барин, а лопасти точно если гнуть не треснут? А втулки как смазывать будем? Дёготь-то не вытечет со временем? А если вал перекосит чуть-чуть, как шестерни будут держаться? И ещё — зубья на звёздочках какой глубины делать?

Я отвечал как мог, вспоминая сопромат и уроки физики, которые в школе казались абсолютно бесполезными. Вот оно, практическое применение теории!

— Гнуть, Петька, будем осторожно, не сильно, отмеряя угол точно. Можно будет попробовать под паром — распарим древесину, тогда гнуться будет легче. Но если не получится, то проще сделать внахлёст. Просто сделаем каждую лопасть из двух частей под углом, скрепим намертво. А дёготь смешаем с салом, с жиром растопленным — так смазка будет держаться дольше и не будет вымываться. Для вала нужно будет взять обязательно очень ровное бревно, без сучков и трещин. Металлом укрепим по всей длине — и не поведёт никогда. Получится всё, если не лениться и всё делать строго по чертежам, без самодеятельности.

Он кивнул, потёр подбородок мозолистой рукой, но сомнения в глазах всё-таки остались. Видать, привык к простым вещам — табуретки там, лавки, а тут механизм сложный. Ну ничего, инженер из 21 века и плотник из Уваровки, хотя он все-таки из Липовки, конечно, что не важно — горы свернут, если захотят.

— Слушай, Петь, — перебил я его размышления, — чето так жрать захотелось. Пошли похлебаем чего-нибудь, а то я с голоду сейчас чертежи эти жрать начну. Парусина небось на вкус как подошва.

Сели под яблоней, куда Митяй уже перетащил корзину с нехитрой снедью. Пётр, видать, у брата своего наелся раньше, только ковырял ложкой так, для компании, а я же проголодался, как после марафона — вон уплетаю за двоих, даже стыдно немного, потому что ел буквально недавно.

Между ложками Пётр заговорил снова, не оставляя тему:

— Барин, ты про акацию говорил для втулок? У нас её нет, не растёт в наших краях. Я вон у Фомы спросил вчера, он сказал, что в Туле найти сможет, так что если без неё никак, то найдём, но дуб у нас сколько угодно растёт. Есть ещё ясень — он тоже твёрдый, прочный, но колется легко, трескаться может под нагрузкой.

Потом он понизил голос, будто государственный секрет выдавал:

— А на шестерни… под Липовкой у меня морёный дуб есть припрятан. Мы, как в Тулу лет пять назад ходили торговать, у реки ночевали — по осени это было, и воды было мало в русле. И как-то пошёл я до ветру, увидел, что кусок дерева выглядывает из воды. Да не просто какая-то коряга, а гладкое, обработанное.

Пётр отложил ложку, глаза заблестели от воспоминаний:

— Я место заприметил хорошенько и на следующий год по лету туда сходил специально. Воды было больше после весеннего половодья, но я понырял с полчаса. И понял тогда, что там ладья целая затоплена. Не знаю, чья она и когда затонула, но таких конструкций я не видел никогда — и киль особенный, и крепления странные, — рассказывал он так, как будто сейчас был там.

— Так вот, — продолжал он, отламывая кусок хлеба, — борта у неё полностью сгнили за годы, истлели, а киль дубовый остался целёхонький. Сколько он на дне в иле пролежал, не знаю — может, триста лет, а может, и полтысячи. Но дуб в итоге получился морёный, чёрный как смоль. Он там и до сих пор лежит на дне, я его не трогал. Но если понадобится для дела…

Я аж ложку отложил, не веря своим ушам.

— Мореный дуб? Да это ж просто золото для мельницы! Петька, да ты гений! — Выдохнул я, представляя себе возможности. Мореный дуб — материал мечты любого мастера. Он на шестерёнки пойдёт идеально, на втулки, на самые ответственные узлы. Прочность у него что надо, и вода ему нипочём.

— Тяжёлый, небось? — спросил я, уже предвкушая трудности с транспортировкой.

— О, как чёрт! — хмыкнул Пётр. — Я было пытался выдернуть один чурбак, но не смог и на сантиметр сдвинуть. Это разве что телегой дёрнуть с парой лошадей, и то не уверен, что потянут.

— Ладно, — прикинул я мысленно объёмы работ, — хоть часть какую-то заберём. Может, на месте отпилим нужные куски? На ключевые узлы точно хватит, а остальное уже сделаем из обычного дуба.

Пётр кивнул, явно довольный похвалой, и собрался уходить. А над Уваровкой появились уже первые звёзды. Ох и засиделись мы за обсуждениями. Я проводил его долгим взглядом, размышляя о будущем. Вот он, главный мой инженер и мастер золотые руки. С таким помощником мельницу мы за месяц-полтора поставим, и будет она работать как швейцарские часы.

Тут в дом ввалился Митяй — уставший, как после трёхдневного покоса, но сияющий гордостью, словно медный самовар, до блеска натёртый хозяйкой.

— Барин! — выпалил он, тяжело дыша. — Мужики в этом таунхаусе вашем меня просто загоняли работой, но мы всё сделали как надо! Стены подновили, щели все заделали, печь новую сложили — такую, чтобы она на обе стороны работала, посередине стоит. А я ещё забор плёл весь день…

Митяй воодушевлённо замахал руками, рассказывая:

— Мужики все аж ахнули, говорят, что такого плетения даже в Туле, да что там — в самой Москве не сыщешь! Узор-то какой вышел, загляденье!

— Молодец, плетун, — хмыкнул я, искренне радуясь его энтузиазму. — Слово-то какое прижилось у нас — таунхаус! Скоро, глядишь, и всю Уваровку в город переименуем.

Митяй заржал от души, но тут разговор прервался — на крыльцо вышла Машка, неся очередную плетёную корзину, видимо, с ужином для нас. Пироги с яблоками, ещё тёплые, от которых шёл такой дразнящий дух, что слюнки потекли. И здоровенная глиняная крынка с парным молоком — аромат такой, что я чуть язык не проглотил, хотя вроде бы недавно и обедал плотно.

— Маш, — сказал я, отодвигаясь на скамье, — садись с нами, поужинаем вместе.

Она кивнула, улыбнувшись той самой улыбкой, от которой всё внутри переворачивалось. Опять эти искорки в её бездонных глазах, от которых у меня просто мозги плавились, и все разумные мысли разлетались прочь.

Митяй, было присев рядом на деревянную скамью, внимательно глянул на нас обоих, что-то понимающе хмыкнул и вдруг как испарился, будто деревенский домовой. Пробормотал на ходу что-то невнятное про то, что не забыть бы потом корзину забрать, и растворился в вечерних сумерках.

А мы остались вдвоём. Взяли по кусочку ароматного пирога, запили молоком. Но я больше смотрел не на еду, а на неё — на то, как отблески лунного света играют на её лице, как шевелятся пряди волос от лёгкого ветерка. Она же ловила мой взгляд и не отводила своего. В глазах её играли таинственные огоньки, как далёкие звёзды на бархатном небе.

— Маш, — сказал я, отставив глиняную миску с недоеденным пирогом, — иди сюда.

Поманил её к себе, и она, тихо хихикнув от смущения, пододвинулась ближе. Усадил её на колени, крепко обнял, прижался лицом к её волосам, вдыхая знакомый запах полевых трав и домашнего тепла. В этот момент я был, наверное, самым счастливым человеком на всём белом свете.

— Моя, — прошептал я ей на ухо, — никому не отдам.

И мы слились в долгом поцелуе — таком же бесконечном, как летний закат. Мир вокруг остановился, перевернулся, и остались только мы двоём. Её тепло, её сбившееся дыхание, её руки, что прижимали меня к себе с такой силой и нежностью одновременно, что всё остальное вокруг просто исчезло, растворилось в этом моменте.

Все вокруг закружилось, как в каком-то водовороте, но, черт возьми, эти шнуровки — кафтан, рубаха, её платье, сплошные завязки, как в какой-то дьявольской головоломке. Я дёргал их, чертыхаясь под нос, а Машка хихикала, наблюдая, как я чуть не запутался, как муха в паутине. Пальцы дрожали от нетерпения, узлы словно издевались надо мной. В итоге, психанув окончательно, рванул посильнее — чуть не порвал её подол.

— Да погоди ты, Егорушка! — смеялась она, но руки её тоже дрожали.

В итоге бросил и свой кафтан, и её одежду куда-то в угол — пусть лежат до утра. Машка, заливаясь смехом, шепнула:

— Егорушка, ну ты горе-барин совсем!

Я только ухмыльнулся в ответ, подхватил её на руки — лёгкая, как пушинка, как облачко летнее. И мы оказались на топчане.

Ночь была… Господи, как сон, который не хочешь забывать никогда. Её кожа мягкая, как дорогой шёлк, нежные руки обвивали меня, ласковые прикосновения сводили с ума. Мы тонули друг в друге, и каждый её вздох, каждый тихий шёпот отзывался где-то в груди сладкой болью.

Лунный свет лился через щели в ставнях, рисуя на её плечах серебряные узоры, а я смотрел и не верил, что это реальность — что мы здесь, что она настоящая, тёплая, живая рядом со мной. Мы любили друг друга то яростно, как будто бы завтра конец света и больше не будет никогда такой возможности, то медленно, замирая, как будто у нас целая вечность впереди и спешить некуда.

Её пальцы скользили по моей спине, оставляя невидимые следы огня, а я шептал её имя, как молитву, как заклинание. И она вторила мне, повторяла моё имя так нежно, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Мир просто исчез за пределами этого топчана — только мы, только она, её тепло, её сердце, что билось в унисон с моим.

Уснули мы только под утро, измученные и счастливые. Сплетённые, как лоза в том заборе, что делал Митяй. Засыпая, вдруг подумал сквозь дрёму: «Эх, судьба, ты закинула меня чёрт знает куда, но спасибо, что хоть одного не оставила».

Утро же встретило нас петушиным оркестром за окном, но я впервые за все эти дни не злился на горластых птиц. Машка спала рядом, её ровное дыхание щекотало мою шею, и я смотрел на неё как на самое настоящее чудо, спустившееся в мою жизнь.

Да… Вот теперь-то, вот это уже точно мой дом. Не просто крыша над головой, а настоящий дом — там, где она.

Аккуратно поцеловав Машу в макушку, я осторожно выбрался из её объятий, стараясь не разбудить. Она что-то пробормотала во сне, потянулась рукой туда, где только что лежал я, нащупала пустоту и недовольно сморщила носик. Ухмыльнувшись на эту милоту, я натянул рубаху и вышел на двор.

Сходил до ветра, умылся ледяной водой из колодца — холод пробрал аж до костей, как в армии на зимних учениях. Вода была такая студёная, что дыхание перехватило, а кожу словно тысячей иголок кольнуло. Но зато проснулся окончательно, голова прояснилась.

Входя в сени, поймал взгляд Машки — она стояла у печи, поправляя платок, который накинула на плечи, и смотрела на меня так, что я опять чуть не поплыл. Столько было обожания в её взгляде, такая нежность, что сердце ёкнуло. Но тут же, зараза такая, с лёгкой насмешкой выдала:

— Егорушка, а мне полей на руки, умыться же надо. Не один ты тут красавец.

Я хмыкнул, плеснул ей воды из ковша. Она, аж фыркая от холода, умылась, потом взяла и брызнула на меня остатками.

— Ах ты, бесстыдница! — засмеялся я, уворачиваясь.

— А то! — звонко рассмеялась она в ответ.

Мы вернулись в избу и оделись как следует. Машка достала корзину с остатками вчерашнего ужина — пироги с яблоками, молоко в глиняном кувшине, кусок мягкого хлеба. Неспешно перекусили, сидя на лавке у окна. Она прижималась ко мне, уткнувшись носом в плечо, и я чувствовал, как её волосы щекочут шею.

— Егорушка, — шепнула она, поднимая голову, — мне вчера так было хорошо. Так просто не бывает… А вон девки в деревне говорили, что мужики — они все такие фу, что просто нужно потерпеть и все. А мне… мне было очень хорошо.

Я обнял её крепче, прижал к себе — и прям не хотелось отпускать. Такая она была тёплая, родная, словно всю жизнь ждал именно её.

— Не бывает, — повторил я, целуя макушку, — но с тобой, видать, всё бывает. Ты у меня особенная.

— Правда? — тихо спросила она, заглядывая в глаза.

— Правда, — кивнул я. — Самая особенная на свете.

Тут в дверь постучали — робко, но тем не менее настойчиво. Машка тут же соскочила с моих колен, поправляя подол и разглаживая волосы, а я крикнул:

— Входите!

Глава 20

В избу ввалился Митяй, неся корзину с завтраком, и выпалил на одном дыхании:

— Доброе утро, барин! Вот обнаружилось кто корзины приносит — Пелагея передала, велела сказать — чтоб не голодный ходил.

— Ну привет, пташка ты наша ранняя, — хмыкнул я, разглядывая корзину. — А там уже стандартный набор — каравай, яйца, сало, квас… — Чё не спится-то? И где ночевал, боец?

— Так во флигеле же, барин! — гордо ответил он, расправив плечи. — Там и топчан, и матрас — всё как у людей! Хорошо так-то там!

— Ну и отлично, что догадался, — кивнул я одобрительно. — Давай жуй пирог, запивай и дуй за Петькой. Дел сегодня уйма, мельницу строить начинаем.

Митяй, понимая, что я серьёзен и времени на раскачку нет, быстренько откусил здоровый кусок пирога, запил вчерашним молоком, остаток сунул в карман и умчался прочь, как заяц от охотника.

Машка же, стоя рядом со мной, тихо сказала:

— Пойду я, Егорушка, а то батюшка с матушкой переживать будут.

Я посмотрел на неё, и в голове крутились фразы с уроков истории, когда-то давным-давно перечитанная «Война и мир», какие-то сериалы про помещиков, исторические хроники, документальные фильмы. Чёрт возьми, ну это же не двадцать первый век, где можно просто съехаться и плевать на всё вокруг!

Машка хоть и не крестьянка, но и не дворянка — дочь мелкого торговца, среднее сословие, если не ниже, с учетом, что Фома уже не первый год как не купец. Вольную ей оформить не получится — она и так вольная. Статус поднять отцу, как купца, чтобы у семьи положение было? Но это нужно очень сильно постараться, деньги немалые вложить, связи налаживать. И то тогда придётся наплевать на пересуды соседей и как-то узакониться перед обществом.

Нужно всё это дело подробнее узнавать, законы изучать, а то ещё подставлю и себя, и семью Воронцовых. В эти времена репутация — дело тонкое и легко ломающееся.

Я взял её за руку, посмотрел в глаза зелёные — как малахитовая россыпь:

— Маш, — сказал я нежно, но при этом твёрдо, — ты моя. Не потому, что я барин и барин так велит. А потому что я так хочу, так сердце просит. Ты ж не против?

Она даже не моргнула, только кивнула и ответила, причём голос её был хрипловатым:

— Не против. Хочу быть твоей.

И тут же зараза такая подмигнула:

— Пусть хоть даже фавориткой.

Я аж присвистнул про себя — всё-то она знает, всё-то понимает, вот же умница.

— Перебирайся ко мне, — сказал я. — Официально будешь помощницей. Батя твой говорил — грамоте обучена, считать умеешь?

— Да, умею, — с гордостью подтвердила она, улыбнувшись широко, словно солнышко из-за тучи выглянуло.

Мы помолчали, наслаждаясь этой тишиной и близостью. Она подняла взгляд и тихо добавила:

— А я ведь тоже с первого дня… ты мне в душу запал. Как в глаза посмотрел, так и всё, и тянет к тебе, так, что ни о чём больше думать не могу. Даже во сне снишься, представляешь?

— Ну вот и хорошо, — выдохнул я, поцеловав её в лоб, потом в щёку, потом в губы.

Она прижалась ко мне крепче, и мы ещё немного посидели в тишине, слушая, как за окном просыпается деревня — где-то петух прокричал, где-то собака залаяла, где-то скрипнула калитка.

А тут во двор ввалились Митяй, Пётр и Илья, топая, как целое стадо коней по мёрзлой земле. Маша тут же вскочила, подошла к топчану, посмотрела на него внимательно, а потом быстро сдёрнула простыню. Я же увидел на ней красное пятно, а Машка вся тут же покраснела, как маков цвет.

— Застираю, — пробормотала она, торопливо скручивая ткань в комок и прижимая к груди.

— Беги уже, — хмыкнул я и шутливо шлёпнул её по упругой попке.

Она захихикала звонко и умчалась к выходу, разминувшись в сенях с мужиками. Слышно было, как они переговариваются у порога, обстукивая с сапог грязь.

Мужики, пропустив Машку, ввалились в избу, как медведи в малинник.

— Доброе утро, барин! — чуть ли не хором рявкнули Пётр с Ильёй, снимая шапки.

Петька же проводил взглядом слегка растрёпанную Машку, что выскользнула в сени с простынёй, и как будто бы кивнул чему-то своему, но промолчал. Только в глазах промелькнуло понимание.

Я прищурился, но не стал развивать мысль. Итак ясно, что он там думает. Деревня — не город, тут всё на виду, да и не скроешь ничего.

Он повернулся ко мне, деловито потирая руки:

— Егор Андреевич, я тут прикинул. Илюха ж на заготовке леса каждую зиму в Уваровке работает. Вот вчера только вечером разговаривали — он там крутится и знает, что где лежит и что по прошлым годам не убрали. А нам же с вами это неведомо, а он в курсе. Вот и думаю — взять его с нами в лес. Да и рукастый он, хоть и меньшой. Вдвоём-то сподручнее будет.

Илья при этих словах важно кивнул и добавил:

— Точно, барин. Знаю там каждую делянку. И где брёвна хорошие лежат с прошлого года — сухие уже, но не прогнившие. И где дорога получше, чтоб вывозить удобнее было.

Я на это лишь кивнул.

— Хорошо придумал, Петька. Я и сам хотел Илюху звать, только не вдвоём, а втроём будем работать. Да и Митяй ещё на подхвате будет. Введем ему должность — старший куда пошлют.

Пётр слегка закашлялся, переглянувшись с Ильёй, будто я им в суп плюнул.

— Так-то оно так, барин, — начал он осторожно, — но вы уж не серчайте… лучше вы руководить будете, да показывать, что и как, а мы уж сделаем. Негоже барину молотком да пилой махать.

Я аж расхохотался.

— Да что ж вы, мужики! Я же не какой-нибудь столичный щёголь! Руки у меня есть, и работать умею.

— Может, оно и так, — упрямо продолжал Пётр, — только всё ж таки вы наш барин, не гоже вам. А мы — мужики рабочие. Каждому своё место.

— А вот это, Петруха, как раз мне решать, что гоже, а что нет, — отрезал я. — Хочу с пилой работать, хочу с молотком, а хочу и с кнутом дисциплину наводить. Ладно, не о том спор.

Пётр поджал губы, но промолчал. Видать, понял, что переборщил с советами.

— Теперь решаем: пешком идём или Зорьку сразу запрягаем? — продолжил я, оглядывая собравшуюся компанию.

— Так сразу и запрягаем! — выпалил Пётр. — Че два раза ходить-то⁈ — Колесо и опоры у Быстрянки делать сподручнее будет, да и тащить не придётся к реке, — продолжал он, размахивая руками, — а мелочь всякую — шестерёнки, втулки, то, о чём вы говорили, — в сарае тут доделаем. Ночевать там не будем, тут до уваровки треть часа пешком.

— Верно мыслишь, — согласился я, кивнув. — Илюх, пока мы с упряжью будем возиться, попроси жену снеди на четверых собрать, да и двинем.

Пока Илья побежал домой за снедью, Пётр пошёл запрягать Зорьку. А Митяй принялся шуршать по избе, наводя порядок с усердием настоящей хозяйки. Молоко аккуратно спрятал в подпол, чтобы не скисло, хлеб ручником накрыл от мух, крошки со стола старательно вытер и даже лавки расставил по местам.

— Ну прям хозяюшка, ей-богу, — хмыкнул я, наблюдая за его хлопотами.

Парень — золото настоящее. Вот в дворецкие бы его к какому помещику, цены бы не было такому работнику.

В итоге из Уваровки выехали буквально минут через пятнадцать. Как оказалось, Пелагея уже всё приготовила: хлеб свежий, сало домашнее, яйца отварённые, квас в глиняной бутыли — всё уже лежало в просторной холщовой торбе, перевязанной бечёвкой.

Мы, к удивлению моему, двинулись не к Быстрянке, а в другую сторону — там тоже начинался лес, но более редкий. Шли недолго, буквально минут десять по утоптанной тропинке, и вышли к настоящему сокровищу — аккуратно сложенным штабелям брёвен. Толщиной сантиметров по сорок-семьдесят, длиной метра по три каждое.

— Вот, с позапрошлой осени лежат, — махнул рукой Илья, словно извиняясь за то, что не сразу вспомнил про эти запасы.

Обошли штабеля, внимательно посмотрели на качество древесины. Ни плесени, ни жуков-короедов — бревна отлично просохли на сквозняке между укладочными брусками, и ровные, словно по линейке отобранные. Хороший материал, видать, мужики знали толк в заготовке леса и умели правильно складывать.

В основном тут были осина, сосна, ольха и вон там берёза — белоствольная красавица. Я прикинул в уме: для опор мельничного колеса вполне сойдёт любая из этих пород. Но вот для самого колеса и ответственных шестерёнок нужен дуб — твёрдый, надёжный, не боящийся воды.

Илья, поймав мой задумчивый взгляд и угадав мысли, сказал:

— Там, барин, дальше дубрава начинается, где-то верста отсюда будет. Там и дуб заготовленный есть, хороший.

— Веди, — кивнул я решительно.

— Петь, Митяй, вы тут останьтесь и отберите штук пять-шесть стволов самых ровных, чтоб без сучков были и трещин, — распорядился я. — А мы с Ильёй за дубом сходим, так быстрее управимся.

Пётр с Митяем принялись деловито перебирать брёвна, простукивая их обухом топора и прислушиваясь к звуку — опытный плотник сразу определит, хорошее дерево или нет.

Оставив их у штабелей, мы с Ильёй двинулись дальше по едва заметной тропе. И действительно, лес менялся на глазах, словно мы переходили из одного мира в другой. Сосны постепенно редели, потом и вовсе сошли на нет, уступив место дубам — сначала корявеньким придорожным, но крепким на вид.

Прошли ещё с километр и вот она — настоящая дремучая дубрава. Вековые великаны стояли плотной стеной, их кроны переплетались так густо, что солнце с трудом пробивалось к земле отдельными золотыми пятнами.

Дошли до места, о котором знал только Илья — видать, не каждому доверяли местоположение такого богатства. И действительно, несколько внушительных куч брёвен лежали аккуратно сложенными, и что особенно порадовало — с деревянными перемычками между каждым слоем для лучшего проветривания.

— Гляди-ка, как грамотно сложено, — присвистнул я, обходя штабеля. — Каждое бревно дышит, влага выходит равномерно. Кто ж такой мастер был?

— Да старый Герасим ещё, царствие ему небесное, — ответил Илья с почтением в голосе. — Он всю жизнь с лесом работал, знал каждое дерево в округе. Говаривал: дерево — живое, с ним ласково надо, тогда и служить будет верно.

Подошёл ближе, провёл ладонью по коре. Дуб действительно отменный — плотный, тяжёлый, без единой трещинки. Такой и через сто лет будет как новый стоять.

Мужики, сушили как положено, как для себя, знали в этом толк, чтоб не гнило и на ветру сохло быстрее. Каждое бревно проверяли, постукивая костяшками — глухой звук означал гниль внутри, звонкий говорил о здоровой древесине. Илья даже нюхал торцы — опытный плотник по запаху определит качество дерева лучше любого прибора.

Выбрали в итоге семь стволов в диаметре сантиметров по сорок-шестьдесят. Благо не длинные были — метра по три каждый, и, кряхтя от натуги, используя шесты как рычаги, кое-как закинули их в телегу. Зорька, когда трогалась с места, аж фыркнула недовольно от тяжести, но сдюжила в итоге — поехали назад, к Петру с Митяем.

Те уже справились, выбрали самые лучшие стволы и мы догрузили воз берёзовыми брёвнами. Колёса телеги заскрипели тревожно под двойной нагрузкой, и мы, подтолкнув в помощь Зорьке телегу, двинулись вперёд. А дальше направились к Быстрянке, к перекатам, где я планировал начать делать мельницу.

Проходя мимо Уваровки, из-за забора внезапно выскочила Машка с котомкой в руках. Подбежала быстро, всучила мне свёрток, видно было — пироги ещё тёплые да квас в бутыли, и как будто бы случайно придержала руку на моём плече. Её пальцы были тёплыми даже через рубашку чувствовал. Затем улыбнулась вроде украдкой, но мужики всё заметили — в деревне от любопытных глаз не скроешься.

Я поймал её взгляд, кивнул благодарно, и она умчалась обратно за забор, только русая коса мелькнула на бегу. Сердце екнуло от такой заботы.

Илья, шагая рядом с телегой, как бы невзначай заметил, покашливая:

— Хороша девка Машка, барин. Умная, работящая. Таких нынче и не сыскать.

Петька же шёл рядом и подхватил мысль:

— Вы уж простите, Егор Андреевич, но прошу — не обижайте её. Я её знаю ещё с Липовки, как Фома с Пелагеей и с ней переехали, так с тех пор и знаю. Добрая она, хорошая, не сыскать таких нынче. Сердце у неё золотое.

Митяй молча кивнул, поддерживая товарища. В его глазах читалась та же просьба.

Я зыркнул на них строго, но не озлобился — понимал, что говорят от чистого сердца.

— Правы вы, мужики, только не ваше это дело в конечном счёте. Но скажу точно — обижать не буду и никому другому не позволю. Ясно⁈

Они лишь кивнули разом.

И тема, собственно, закрылась.

Я шёл дальше, поглядывая на воз, как бедная Зорька его еле-еле тащит, перебирая уставшими ногами, а сам думал о Машке. Она ведь стала моим всем в этом странном мире. Она мне как якорь спасительный, который я бросил в бурном море неопределённости. Но тут не двадцать первый век, где можно просто съехаться и жить в своё удовольствие.

Здесь вольная, купчая для Фомы, свадьба — всё это такая тонкая шахматная партия, где ничего нельзя упустить и ни одного хода не сделать зря, иначе улечу на самое дно социальной лестницы. Одно неверное движение — и считай, жизнь сломана. А тут репутация боярского рода, как ни как.

Ну а пока… пока она просто рядом со мной. И это самое главное, что у меня есть в этом мире.

У Быстрянки перекат все так же бурлил и пенился. Вода била о камни с такой силой, что брызги летели на несколько метров. Идеальное место для водяного колеса — течение мощное, постоянное.

Мы разгрузили тяжёлые брёвна, отвязали измученную Зорьку, чтоб походила по берегу и отдохнула. Сами же перетаскали брёвна к тому месту, где я планировал ставить колесо — выбрал участок, где берег был покрепче и поровнее.

Я вытер пот со лба и прикинул: вот достанем дуб морёный, про который Петька говорил, да с такими опытными мастерами — наверное, даже меньше чем за месяц управимся со всей конструкцией. Главное — не торопиться и делать всё по уму.

— Петь, — сказал я, показывая рукой на камни у самого берега, — будет стоять наше колесо вот там. Видишь, как удачно природа всё устроила? Основание крепкое, течение подходящее.

— Собираем здесь на месте? — уточнил Пётр, прикидывая глазами расстояния.

— Да, здесь и будем собирать. Только инструмент весь сюда притащить нужно будет. А вот шестерни и звёздочки как ты и говорил, лучше в сарае делать — там и верстак есть, сподручнее будет точную работу выполнять.

Пётр кивнул, явно уже прикидывая последовательность работ в голове.

— Ну что ж, начнем? — Предложил я. — А ты, Митяй, пока мы тут разбираемся, наверное, за Прохором сходи. Лишние руки точно не помешают — работы предстоит непочатый край.

— Сделаю, барин, — тут же кивнул Митяй и пошел обратно в Уваровку.

Пётр украдкой посмотрел на меня, видно, что-то его беспокоило.

— А чертежи вечером покажете? Хотелось бы ещё раз внимательно изучить, особенно соединения.

— Покажу, — согласился я. — А пока давайте с едой разбирайтесь, а то я на Зорьку поглядываю уже нехорошо — желудок требует своего.

Мужики рассмеялись и принялись разворачивать холщовые торбы. Расположились прямо у реки, на плоских камнях. Пелагея, жена Ильи, явно расстаралась — пироги с капустой, сало аж розовое с прожилками, квас в глиняной посудине прохладный. Видать, в погребе держала до последнего.

Жуя сытный пирог, я смотрел на этот небольшой водопад на быстрянке и думал: ну вот и начали мои планы воплощаться в жизнь. Не на бумаге, не в мечтах, а по-настоящему. Руки уже чесались взяться за работу.

Мы неспешно перекусили, сидя прямо на тёплых камнях у бурлящей Быстрянки. Вода здесь падала почти отвесно, метра на полтора, образуя внизу пенную воронку.

Доедая нехитрую снедь, я от души похвалил жену Ильи:

— Илюх, передай Пелагее спасибо. Знает она, как поднять боевой дух работнику и настроить на дальнейшие подвиги. Уж очень вкусный был перекус.

— Передам, барин, она будет рада, — улыбнулся Илья.

Над рекой деловито стрекотала крупная стрекоза, переливаясь на солнце изумрудными крыльями. Солнце к полудню разошлось не на шутку — пекло так, будто решило нас всех в смолу расплавить. Благо, тут была живительная прохлада от реки, да и деревья росли так густо, что давали превосходный тенёк.

Отёр пот рукавом, окидывая взглядом бревна, что привезли.

— Ну, орлы, — хмыкнул я, поднимаясь с камня, — хватит пузо набивать. Пора бревна в доски превращать, а то мельница сама себя не построит.

Пётр, пыхтя от усердия, полез в телегу за инструментом. Достал топор с широким лезвием, пару деревянных клиньев для раскалывания, молот. Не сказать, что прямо кузнечный, но достаточно увесистый для плотницкой работы.

Илья, прищурившись, осторожно потрогал пальцем лезвие топора — проверял, не затупилось ли. Потом одобрительно кивнул.

— Острый. Хорошо заточен.

— Ну, Петька, — сказал я, хлопнув мастера по плечу, — давай рули парадом. Это теперь твоя вотчина.

— Каким таким парадом, Егор Андреевич? — переспросил Пётр, почёсывая затылок.

— Да процессом, говорю, руководи. Что кому делать, за что хвататься. Да и погнали уже!

— Барин, кого погнали? — Илья растерянно оглянулся по сторонам.

— Ай, много вопросов задаёшь, давай работаем! — махнул я рукой.

Глава 21

В общем, Пётр ухмыльнулся и выбрал дубовое бревно, что побольше. Присмотрелся к нему внимательно, покрутил, простукал костяшками пальцев. А оно — вон какое ровное, прям как под линеечку! И сучков практически не было — словом, материал что надо.

Он первым делом принялся делать надрубку с того конца, что потолще был. Так, чтобы туда клин вошёл как нож в масло. Сначала сделал пару аккуратных, пробных ударов топором, примериваясь к древесине. Потом посильнее замахнулся, причём попадал точно в то самое место, где бил до этого — мастерство сказывалось.

В итоге топор вгрызся в древесину с таким сочным хрустом, что аж щепки отлетели во все стороны, как искры из растопленной печи. Дубовый запах тут же ударил в ноздри.

Вытащив топор из бревна, Пётр аккуратно вставил острый кончик клина в получившуюся щель. Сам клин был достаточно длинный — ладоней пять, но к концу расширялся, становился где-то с ладонь шириной. Настоящий разрывной клин, по всем правилам сделанный.

Взяв увесистый молот двумя руками, стал постукивать по этому клину, будто гвоздь забивал. Каждый удар отзывался глухим звоном. Бревно нехотя, но стало поскрипывать, потрескивать изнутри.

— Илюх! — скомандовал Пётр, не прекращая работы. — Давай подпирай!

Илья тут же схватил второй клин — он был гораздо толще первого, и носик у него не такой острый, зато мощнее. Сунул его в щель, в которую уже провалился первый клин, чуть сбоку. Потом добавил усилий — забил его молотком поглубже, потом взял ещё один, потолще, потом ещё один.

Я стоял в сторонке и смотрел, как они, пыхтя от натуги, методично расширяли трещину. Подбивали клинья по очереди, всё больше и больше раздвигая волокна древесины. Молот мерно стучал — тук-тук, тук-тук. Бревно скрипело и потрескивало, будто жаловалось на свою незавидную судьбу.

Пётр, аж красный как свёкла от напряжения, вбивал клин всё глубже и глубже, а Илья ловко добавлял новые клинья, чтобы щель не смыкалась обратно, а наоборот — неуклонно расширялась.

— Петь, ты прям как доктор на операции! — не удержался я от подколки. — Так приловчился, что бревно само скоро на доски будет расщепляться.

Мужики заржали, но работу не прекращали. Дело шло к концу — щель росла с каждым новым ударом молота, древесина поддавалась всё охотнее.

И вот в какой-то момент — хрясь! — бревно лопнуло надвое с таким треском, что птицы с ближайших деревьев взлетели испуганно. Получились две ровные половинки, почти одинаковые.

— Ух ты! — присвистнул Илья. — Как по маслу пошло!

— То ещё не всё, — усмехнулся Пётр, вытирая пот со лба. — Это только начало.

Потом закрепили одну из получившихся половин в самодельных тисках из брёвен, так чтобы можно было с ней работать дальше, и всё началось заново. Пётр снова вбивал клин в свежий торец, Илья помогал ему расширять щель — второй клин, потом ещё и ещё, и так раз за разом, методично и неторопливо.

— Главное — не спешить, — приговаривал Пётр, примериваясь к очередному удару. — Дерево само подскажет, где слабое место.

И действительно, эта половина треснула ещё быстрее. Потом принялись за вторую — и та тоже поддалась их упорству.

В итоге получились доски сантиметров пять-семь толщиной. Не шедевр столярного искусства, конечно, но для водяного колеса вполне сойдёт — прочные, из хорошего дуба.

Не прошло и полутора часов неспешной работы, как у нас уже лежали четыре таких доски, ровные и добротные. Обрубки же, которые остались с краёв бревна, аккуратно отложили в сторону.

— Эти тоже сгодятся ещё, — сказал Пётр, оглядывая результаты работы. — На втулки пойдут или на крепежи всякие.

— Неплохо получилось, — кивнул я одобрительно.

Пока Пётр устанавливал следующее бревно, аккуратно подгоняя его под нужный размер и проверяя, чтобы волокна шли ровно, Илья, не теряя времени даром, схватил с телеги старый, но добротный рубанок. Пристроил между устойчивыми камнями получившуюся доску и принялся методично строгать первую заготовку.

Стружки вились длинными золотистыми лентами и падали к его ногам, источая тот самый, ни с чем не сравнимый аромат свежего дуба — терпкий, чуть горьковатый, но удивительно живой. Доска буквально на глазах становилась всё более гладкой, и каждое движение рубанка оставляло за собой идеально ровную поверхность, словно шёлк.

Тут над рекой неторопливо пролетела серая цапля, лениво и размеренно махая своими широкими крыльями. Создавалось странное впечатление, что она специально наклонила свою голову на длинной шее, посмотрела прямо на нашу небольшую артель и что-то тихо курлыкнула, будто одобряя всю эту человеческую суету у речного берега. Может, и вправду одобряла — кто знает, что у этих птиц на уме.

Буквально в тот момент, когда Пётр с характерным треском расколол очередное толстое бревно ровно пополам, к нам притопал запыхавшийся Митяй, а следом за ним, неспешно, но шёл вечно ворчащий Прохор. Тот деловито поплевал на свои рабочие ладони, как положено настоящему мужику перед серьёзным делом и тут же бодро спросил:

— Что делать-то, барин? Говорите, чего надо.

— Что-что, — махнул я рукой в сторону кучи брёвен, — коли да строгай вместе с остальными, а то Петька с Ильёй до самой зимы пыхтеть будут, не управятся вдвоём.

Митяй, сияя довольной улыбкой как начищенный самовар, моментально схватил тяжёлый топор и принялся примериваться к бревну. Прохор же взялся за молот — инструмент явно по его силе и опыту. И да, дело сразу пошло заметно быстрее.

К самому вечеру, когда солнце уже направилось в сторону горизонта и бросало длинные тени от наших фигур, мы успели расколоть почти половину всех заготовленных брёвен на добротные доски толщиной по пять-семь сантиметров каждая. Удивительное дело — в общем-то ровные получились, как под копирку сделанные, что не могло не радовать глаз. Видно, руки у мужиков правильные, опытные.

Строгать решили уже завтра — света маловато стало, да и устали все порядочно. Сложили доски аккуратной штабелем так, чтобы между ними воздух гулял свободно, чтобы не прели от сырости, а наоборот — сохли равномерно на сквознячке.

— Ну что, молодцы мы сегодня, — похвалил я всех нас, отряхивая штаны от древесной пыли и стружки, — завтра доделаем остальное. Петь, прикинь заранее, что из инструмента на завтра брать с собой. Хорошо?

— Так что, барин? — переспросил Пётр, вытирая пот со лба рукавом рубахи. — Клинья, молот, рубанки точно понадобятся. Да пилу ещё, ежели подрезать что придётся по размеру.

— А с материалом как? — поинтересовался я.

— Ну, доделаем завтра дуб полностью, — ответил он, оглядывая оставшиеся брёвна, — а берёзу-то пока ещё даже и не начинали толком.

— Добро, — кивнул я одобрительно. — Илюха, ты снедь на завтра организуй с утра пораньше, уж больно вкусная она получается у жены твоей. Работать на голодный желудок — себе дороже.

Повернувшись к Митяю, добавил:

— А ты корзины у забора не забудь с вечера выставить, а то бабы наши нас без пирогов горячих оставят, обидятся на нерасторопность.

Мы неспешно двинули в сторону Уваровки, шагая по узенькой, но хорошо утоптанной тропинке, где густо пахло свежескошенным сеном и вечерней прохладной росой. Лёгкий ветерок шевелил листья на придорожных деревьях, создавая приятное шуршание, а где-то над широким полем монотонно гудел крупный жук, как какой-то дрон из моего далёкого времени.

По дороге я прикинул в уме, что пора бы уже глубже изучить повседневную жизнь деревни, а то со своими техническими внедрениями обязательно что-то важное и существенное пропущу. Местные традиции, порядки, негласные правила — всё это нужно знать.

— Илюх, — сказал я, — на утро организуй сходку всех крестьян и Фому обязательно позови, без него теперь никуда. Надо дела общие обсудить, планы на будущее, а он в счёте самое то — толковый мужик.

— Сделаем, барин, — покладисто кивнул Илья. — Фома, небось, уже всю голову себе сломал от размышлений и с нетерпением ждёт, когда вы его к настоящему делу пристроите.

Я хмыкнул, представляя, как Фома с его ухмылкой будет торговать на ярмарке. Наверное, тут ещё зазывала из него получится — голос громкий, речь бойкая.

Уваровка встретила нас уже привычным гомоном. Куры кудахтали где-то в закутках, мужики были в вечной суете — там подправить, тут починить. Вон Прасковья с Аксиньей таскали какие-то горшки от колодца, видно, воду на завтра запасали. Бабы переговаривались через заборы, делились новостями дня. Кто-то дрова рубил — слышался мерный стук топора.

Смотрел на это и думал: деревня живёт, дышит. Хорошо же! Не то что в городе, где каждый сам по себе, а тут — общее дело, общие заботы. Один другому поможет, не бросит в беде.

Зашёл в избу, а там — как в другой мир попал. Чистота сияла такая, что глаз радовался. На столе скатерть была, пусть и латанная местами, но была. Половики постелены, лавки скоблены добела. Даже запах особый — мёдом и сосновой смолой отдавало. А у печи стояла Машка в цветастом платке и улыбалась так, что от этой улыбки сердце аж спотыкалось.

— Перебралась, значит, — сказал я, и она подскочила ко мне, прижалась, обняла крепко-крепко.

А я вдохнул её запах — молоком парным пахла, травами луговыми — и чуть не растаял, как масло на сковородке.

— Как же хорошо, — выдохнул я, склоняясь к ней.

Поцеловал мягко, но жадно.

— Здравствуй, солнце моё.

Она лишь зарумянилась.

— Здравствуй, Егорушка, — шепнула. — Будешь ужинать?

— Разве что чуток, — хмыкнул я. — Дай только ополоснуться хочу, а то пахну, наверное, как Зорька после дубравы.

Машка кивнула, указывая на горшок в печи, где вода уже грелась.

— Вот и отлично, — сказал я. — Пошли во двор.

Ухватив полотенцем горшок с водой, мы вышли на улицу, где уже зажглись первые звёзды. Воздух стал прохладным, но приятным — день жарким выдался, а теперь легче дышать стало. В стороне, за сараем, я скинул рубаху, и Машка, хихикая, поливала мне тёплой водой из ковша.

— Ой, не брызгай так! — смеялась она.

Я фыркал от удовольствия, как кот под дождём, а она подкалывала:

— Ой, Егорка, моешься ты, а мокрая буду я — с головы до ног!

И тут меня осенила мысль.

— Маш, а ты не знаешь — баня в деревне есть у кого-то?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Завтра спрошу у Прасковьи, она то точно знает.

— Спроси, спроси, а то если нету, так первым делом поставить надо, — хмыкнул я.

А сам подумал: «Ох, и планов-то у меня! Когда всё делать, не знаю. Мельница, баня, торговля… Да ещё и хозяйство наладить надо.»

— Ладно, разберёмся, — сказал вслух, вытираясь грубым полотенцем.

Вернулись в избу, и ночь накрыла нас, как одеяло. Машка задвинула дверь на засов, погасила лучину. Только отблески от печи играли на стенах, создавая уютный полумрак.

Машка, огонь и шёлк… Мы тонули друг в друге так яростно, будто завтра могло не наступить. Её вздохи, шёпот — было видно, что она поднималась на небо, волна за волной. А я смотрел, как её глаза сияют, как звёзды, и думал: «Боже, как же мне хорошо с ней!»

Она цеплялась за меня, и её пальцы скользили по спине, оставляя огненные дорожки. Я целовал её шею, плечи, ловя каждый её стон, как музыку. Время остановилось — была только она, только мы, только этот момент счастья.

Мы любили друг друга, пока горизонт не начал багроветь. И уснули, сплетённые в одно целое.

Утром Машка сонная прижалась ко мне и шептала:

— Нет, не я ведьма, Егорушка, это ты колдун. Ну не бывает так…

Я расхохотался, поцеловал её в макушку.

— Бывает, солнце. Сама же видишь, что бывает.

Она улыбнулась, потянулась сладко, как кошка на солнышке.

— А я думала, что такое только в сказках случается…

— Значит, мы с тобой в сказке и живём, — подмигнул я.

Перекусили на скорую руку — хлеб с молоком, что Машка ещё вчера приготовила.

Я крикнул в окно:

— Митяй, иди к Илюхе, пора народ собирать!

И буквально через десять минут двор гудел, как улей. Крестьяне толпились под яблоней, где Пётр с Ильёй уже тащили лавки, а кто-то просто сел на траву. Мужики переговаривались, строили догадки — о чём, мол, барин говорить будет?

Я вышел на крыльцо, оглядел собравшихся. Лица серьёзные, внимательные. Чувствовалось — ждут перемен, готовы к новому.

Я уселся во главе стола, потемневшего от времени и покрытого неглубокими зарубками. Рядом пристроились Пётр, Илья, Степан и Фома. Последний явился с такой ухмылкой, будто уже пол Тулы скупил и в кармане звенели золотые червонцы.

Мужики расселись кто на лавке, кто просто прислонился к стене. Аксинья рядом с Прасковьей — стояли поодаль в сторонке, но слушали во все уши, изредка перешёптываясь и бросая любопытные взгляды.

Я начал, медленно оглядев всех собравшихся:

— Ну что, дамы и господа?

Увидев недоумённые лица — видно, не совсем понимают мою городскую манеру говорить — чуть-чуть прокашлялся и добавил проще:

— Давайте в общем, колитесь, сколько у нас земель под пахотой, что сеем, что собираем тоже. Я не в курсе, что у вас есть, чем живёте. Знаю лишь, что Игнат, зараза, всё зажимал да не давал вам жить нормально. Предупреждаю сразу. Нужна правда, без утайки — узнаю, что утаиваете и обмануть хотите — пеняйте на себя. А чтоб понимали — по осени оброк с вас брать не буду, и так от старосты бывшего пострадали. Сам уплачу. Так что, я с вами по честному и от вас того же требую.

Степан почесал седую бороду, сплюнул в сторону и заговорил обстоятельно:

— Земли, значится, Егор Андреевич, десятин двадцать, а может, и тридцать будет. Поля есть у Быстрянки — рожь, овёс да ячмень растут. В этом году посевов мало вышло…

Он помолчал, глянул исподлобья на других мужиков, те понимающе кивнули.

— Игнат зерно зажал. На ярмарку сплавлял, сука такая. Ржи всего-то три десятка десятин засеяли, овса два, ячменя одну, может, полторы.

Прохор подался вперёд, добавил с горечью:

— В прошлом году собрали, миром считая: десять мер ржи, пять овса да три ячменя. Мало, барин, совсем мало.

Степан тяжело вздохнул:

— С учётом того, что в этом году засеяли, на зиму точно не хватит. Голодать будем.

Я нахмурился, быстро прикинув в уме: десять мер ржи на всю Уваровку — да это ж впроголодь жить всей деревней. Хлеба на такой урожай от силы до Рождества хватит.

Степан, тяжело пыхтя, добавил с нескрываемой злостью:

— Игнат, сукин сын, семенное зерно в Тулу таскал бочками. Мы просили — дай нам на посев, хоть немного, а он не дал. Вот и сеяли, что после его воровства осталось.

— Понятно, — кивнул я, чувствуя, как закипает внутри справедливый гнев. — Значит, так, Степан, Фома, вам поручаю сейчас за посевами следить. Что когда делать — вы уж простите, но лучше меня знаете. Я ни разу не агроном, в земледелии не смыслю.

Встаю, начинаю расхаживать перед столом:

— А зерна докупим. Раз Игнат всё разворовал, тебе, Фома, скоро придётся в Тулу сходить. Дам подробный список, что нужно прикупить. Нам для дела надо, вот и приценишься заодно, прикупишь.

Фома выпрямился, глаза заблестели:

— Найду там, где рожь взять да овёс. Заодно и привезу одной ходкой немного на пробу.

— А тебе, Степан, с мужиками поля готовить. Так, чтобы к зиме вскопать все. Да на следующую весну всё было готово к полноценным посевам.

Степан понимающе кивнул:

— А Фома прикупит столько, сколько понадобится, чтобы нормально перезимовать, а не впроголодь жить.

— Купим, не переживайте. Лишь бы деньги были.

— Сделаем всё, барин, не переживай, — твёрдо кивнул Степан.

Фома же добавил с усмешкой:

— Егор Андреевич, всё, что скажете, куплю в Туле. И зерно, и…

Он ухмыльнулся пошире и добавил:

— … и сено, а то корова Игната мычать будет с голодухи!

Мужики дружно заржали — видать, зашла шутка. Вспомнили как Игнат про корову свою брехал. Я махнул рукой:

— Ладно, орлы, давайте за дело! Но сено покупать не надо.

Обвёл взглядом собравшихся:

— Ты лучше вон со Степаном посоветуйся. Да кто ещё тут из мужиков на покос пойдёт?

Несколько рук поднялось.

— Покос организуйте нормальный. Мы пока ходили до Быстрянки — видел, трава растёт отменная, много её там. Сколько нам надо? У нас корова да коза, теперь уже две правда на всю деревню. Хватит, накосите на зиму.

Степан потёр подбородок:

— Точно, с голоду скотина не подохнет. Потом в стога сложим как положено — нормально будет. Выкрутимся.

Поднимаюсь, хлопаю в ладоши:

— В общем так: Пётр, Илья, Прохор — мы к Быстрянке идём. Митяй, ты с нами.

Тот кивнул, поднялся с лавки.

— Все трудимся, народ! Дела много, а рук мало.

Крестьяне одобрительно загудели, стали постепенно расходиться. Кто-то ещё переговаривался о предстоящих работах, кто-то уже строил планы. Чувствовалось: люди воспрянули духом, появилась надежда на лучшую жизнь.

Я посмотрел на Машку, которая стояла у крыльца и поправляла платок. Пересеклись взглядами, и подумал вдруг с неожиданной для себя силой. Вот ради неё-то и стоит эту Уваровку подымать. Ради неё-то не то что зерно, паровоз достану, если понадобится. Она смущённо отвела глаза, но я успел заметить, как в них мелькнуло то обожание, которое сводило меня с ума.

Глава 22

Ещё подходя к реке, услышали, как бурлила вода, перекатываясь через камни. По дороге уже обсудили что будем делать, планы были ясны всем, поэтому распределились по работам быстро. Прохор с Ильёй, пыхтя и отдуваясь, кололи массивные бревна на ровные доски. Я же с Петькой взялся за главное дело — водяное колесо.

Доски, что Илья вчера настрогал своими золотыми руками, так и лежали аккуратно, уложенные одна к другой. Запах такой от них дубовый стоял, аж банькой потянуло — древесина ещё живая, только вчера строганная. Пётр принюхался и одобрительно крякнул.

— Петь, — начал я, раскладывая доски, — вымеряем каждую доску, чтоб как из-под станка выходило. Не хочу, чтоб колесо хромало на ходу. Нужно, чтоб ровное было и середину отцентровать главное точно, чтоб один в один было, иначе всё дело насмарку пойдёт.

Пётр хмыкнул понимающе и достал из кармана верёвку с завязанными через равные промежутки узлами.

— Ага, местная рулетка, — усмехнулся я.

— Дедовский способ, — отозвался Пётр, явно не понимая что такое рулетка, — показывайте на каком расстоянии делать.

Выбрали доски, которые ближе к середине кололись — все с полметра шириной. Все были как на подбор, словно дуб сам знал, для чего растёт. Сантиметров семь толщиной каждая — самое то для нашего дела. Я чертил угольком на каждой, где резать, чтобы лопасти были ровные, как под линейку выведенные. Пётр пилил уверенно, с нажимом, я подгонял рубанком, бранясь про себя, когда стружка летела в лицо и щекотала нос.

— Гляди, как стружка завивается, — заметил Пётр, останавливаясь передохнуть, — значит, дерево хорошее, не пересохло.

— Это радует, — согласился я, отряхивая опилки с рубахи.

Доски на лопасти аккуратно отложили в сторонку. Каркас же принялись собирать с особой тщательностью. Получился хороший ровный круг — диаметром ровно три метра, как и планировал. Для надёжности делали перемычки крест-накрест. Пётр считал, что двух хватит для прочности, но я настоял на четырёх.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — сказал я, выставляя их как спицы колеса. — Мало того, что дуб сам по себе тяжёлый, так ещё и нагрузка постоянная будет. Вода будет давить на лопасти с приличной силой, поэтому лишним не будет.

Пётр кивнул, прикидывая нагрузку в уме.

— С другой стороны, правильно говорите. Река у нас быстрая, особенно после дождей. Снесёт, если хлипкое будет, как щепку.

Скрепляли всё гвоздями из игнатовского клондайка — железо оказалось отменное, не гнулось и не ломалось. Пётр ещё для верности обвязывал соединения верёвкой, промоченной в дёгте.

— Двадцать первый век прямо отдыхает, — пошутил я, глядя на эту надёжную, хоть и архаичную конструкцию.

Илья с Прохором между тем справились со своей задачей и подошли поглядеть на наше творение.

— Ничего колесо выходит, — одобрил Прохор, обходя его кругом. — Только вот как крепить будем к берегу?

— Об этом я уже думал, — ответил я, вытирая пот со лба. — Нужно будет соорудить крепкие опоры. Сделаем площадку над водой, плюсом укрепим распорками по диагоналям.

Работа спорилась, и я чувствовал, как растёт уверенность в успехе всего предприятия.

К обеду первая часть колеса уже была готова, она стояла, прислонённая к дубу как некий памятник нашей упёртости и терпения. Я отошёл на несколько шагов назад, прищурился, посмотрел критическим взглядом.

— Ну, вроде ровный получился, — пробормотал я, обходя конструкцию со всех сторон. — Даже, можно сказать, идеальный круг вышел.

Петька вытер пот со лба, оставив на коже древесную стружку, и гордо кивнул. Митяй тоже подошёл поближе, восхищённо разглядывая плоды нашего труда.

— Что ж, вроде вырисовывается, — сказал я, присаживаясь на большой камень у берега. — Мужики, перекур!

Митяй уже слышал от меня эту заветную фразу множество раз, поэтому тут же достал из прохладной тени корзину. Там, как всегда, лежали румяные пироги — на этот раз с капустой и яйцом. Кусок сала, толстый как ладонь, завёрнутый в чистую тряпицу. Квас в глиняном кувшине, ещё прохладный с утра.

Над рекой неторопливо летали стрекозы, и прочая живность — их крылья переливались на солнце как витражи. А солнце между тем пекло нещадно, как в настоящей сауне — влажность тут повышенная была, речная. Рубашки на всех промокли насквозь.

— Слушай, Петька, — сказал я, откусывая кусок пирога, — а как думаешь, выдержит такая конструкция как мы задумали речной поток?

— Выдержит, барин, — уверенно ответил мастер, жуя сало. — Дуб-то какой взяли, сердцевинный. Да и крепления железные, не подведут.

Митяй молча кивал, слушая нашу беседу и периодически поглядывая на полуготовое колесо с нескрываемым восхищением.

Перекусив и обсудив мелкие технические детали, распределили дальнейший план работ. Прохор с Ильёй должны были продолжать колоть доски, а мы с Петькой займёмся второй частью колеса — зеркальной копией первой.

— Главное, чтобы размеры точно сошлись, — повторял я. — Миллиметр в миллиметр, иначе вся конструкция будет бить и вибрировать.

— Понял, барин, — кивнул Петька. — По чертежу буду делать, одинаковые получатся. Потом еще примерим.

В итоге так и занялись каждый своим делом. Митяй был назначен старшим по хозяйственной части — принеси, подай, подержи. Парень оказался на удивление сообразительным помощником, схватывал всё с полуслова.

Работа спорилась. Петька орудовал инструментами как виртуоз, а я следил за точностью размеров, периодически сверяясь с чертежом. К середине дня вторая дуга была готова, к вечеру — вся вторая половина колеса.

— Вот это да! — присвистнул Митяй, когда мы установили обе части рядом. — Прям как две капли воды одинаковые!

Что очень радовало — размеры сошлись идеально. Поставили половинки колеса рядышком друг с другом, отошли подальше посмотреть на результат.

— Ей-богу, как щит какой-то богатырский, — пробормотал Прохор, любуясь творением наших рук.

— Илья Муромец позавидовал бы, — хмыкнул я.

Я так подумал: да, когда всё это дело закрутится, завертится от речного потока, мужики, наверное, ахнут от изумления. В деревне такого точно не видывали.

— Завтра будем соединять половинки, — сказал Петька, собирая инструменты. — А послезавтра можно и лопасти крепить начинать.

— Дело движется, — согласился я. — Глядишь, через пару недель и запустим.

В Уваровку уже возвращались, когда закат начал красить небо яркими мазками, как какое-то дорогое полотно в музее. Краски переливались от золотистого до багряного, отражаясь в речной воде.

Машка на этот раз встречала меня на крыльце особенно нарядная — в новом сарафане с мелкими цветочками, с крынкой холодного кваса в руках. Я, вспоминая документальную хронику, как всё это выглядело в былые времена, с важным видом подошёл к ней.

Принял квас из её рук, испил, крякнув с наслаждением, как настоящий боярин после трудового дня.

— Ну, солнце, ты меня прям как царевича встречаешь, — сказал я, подмигнув.

Она хихикнула, зарделась, а я обнял её крепко, чмокнул в макушку. Пахла она полевыми травами и домашним хлебом.

— Пойдём, Петька, чертежи ещё раз глянем, — позвал я мастера. — Завтра сложный день будет.

Он кивнул, и мы зашли в избу. Над горевшей лучиной, мерцающей жёлтым светом, ещё раз тщательно рассмотрели чертежи. Я указывал пальцем на некие важные моменты и детали, на которые стоило обратить особое внимание при сборке.

— Вот тут, видишь, соединение должно быть особенно прочным, — объяснял я. — Здесь вся нагрузка будет концентрироваться.

Петька несколько раз задумчиво почесал затылок, вникая в технические тонкости.

— Понял, барин. Железными скобами усилим, — наконец сказал он. — Сделаем, не сомневайтесь.

С этими словами он и ушёл в свою половину дома, унося с собой один из чертежей для утреннего изучения.

Я так умаялся за день, что едва коснувшись подушки, почувствовал, как Машка осторожно пристраивается рядом, ложится головой на моё плечо. Просто вырубился моментально. Её тепло убаюкивало лучше любой колыбельной, а за окном тихо скрекотали сверчки, словно напевая песню о завтрашнем дне.

Утром, едва солнце поднялось над крышами, похватав каравай с квасом для перекуса, мы с Петькой набрали металлических пластин из сарая Игната — добрых полтора десятка железных полос разной толщины — и снова двинули толпой к Быстрянке. Митяй тащил на плече длинную пилу, Илья нёс топоры, а Петр с Прохором волокли верёвки и клинья.

У речки долго выбирали подходящее бревно для главного вала — дело это ответственное, от него вся мельница зависеть будет. Перемерили все стволы, что выбирали для этой цели, пока наконец нашли то, что нужно. Длинный, ровный как стрела, сантиметров сорок в диаметре, без единого сучка и червоточины. Пётр, оценив бревно, довольно хмыкнул:

— Вот это дерево! Лет сто росло, не меньше. Из такого и корабельные мачты делают.

Взял топор и принялся методично снимать кору широкими, размашистыми ударами. Стружка летела во все стороны, обнажая светлую, крепкую древесину. Потом ещё прошёлся рубанком, выравнивая поверхность до идеальной гладкости. Я же тем временем прикидывал, как лучше крепить металлические пластины — защиту от трещин и усиление конструкции.

Разложил вдоль бревна железные полосы, показывая Петру расположение и способ крепления:

— Смотри, вот так будем прибивать, через каждые полметра. Гвозди длинные бери, чтобы насквозь проходили. И главное — в случае трещины металл должен держать всё бревно в кольцо, понимаешь? Как обруч на бочке.

Пётр кивал, внимательно слушая объяснения, уже прикидывая в уме последовательность работ.

Как тут вдруг прибежал запыхавшийся парнишка из деревни — Ванька, сын Степана. Весь красный, пот с лица вытирает рукавом:

— Барин, барин! — кричит ещё издалека. — Там приказчик от боярина Андрея в Уваровке ждёт вас! Уже с час сидит, всё спрашивает, когда вернётесь!

Тьфу ты, сплюнул я на землю от досады. Ну точно, не может день спокойно пройти без всяких помех. Дал мужикам чёткие указания на продолжение работ:

— Пётр, продолжай подгонять доски по размеру, которые вчера отметил. Митяй с Ильей, если успеете, то смотайтесь ещё брёвен набрать из дубравы — а то мало выходит, еще нужны. Да и берёзовых не мешало бы ещё привезти, они полегче будут. Прохор, ты смотри, чтобы никто не бездельничал, — подколол я нашего ворчуна.

Сам же, отряхнув руки от древесной пыли, направился в деревню. Шёл быстрым шагом, мысленно прикидывая, что за дела могли привести сюда отцовского человека. Ничего хорошего, это точно.

У меня во дворе, под той самой раскидистой яблоней, на скамье сидел приказчик — тощий мужик средних лет в потёртом, но чистом кафтане. Из себя вид такой корчил, будто он тут не меньше губернатора, а то и самого царя представляет. Спина прямая, подбородок задран, только глаза при этом отводил — видать, самому неловко за поручение.

Поравнявшись с ним и поздоровавшись достаточно сухо, я уселся напротив. Он достаточно официально, словно указ зачитывал, начал свою речь:

— Егор Андреевич, батюшка ваш, боярин Андрей Петрович крайне недоволен вашими… хм… действиями. Говорит, мол, этот непутёвый сын людей из другой деревни к себе забирает, чем порядки нарушает. Староста из Липовки к нему приходил на днях, жаловался горько. Мол, лучших работников переманивают.

Приказчик помолчал, явно готовясь к самому неприятному:

— Так вот, батюшка ваш строго-настрого передаёт: ещё раз узнает про такие дела — выгонит к чертям собачьим, так и велел передать слово в слово, хоть и бабка ваша, молила его не лезть к вам с наставлениями. Вы уж простите меня, Егор Андреевич, но передал так, как ваш батюшка велел, не смею ничего от себя добавлять.

Я хмыкнул, скрестив руки на груди, и внимательно посмотрел на этого бедолагу. Видать, самому тошно было такие речи произносить, но служба — она служба.

— Значится так, — сказал я, нарочито медленно и внятно, — батюшке моему так и передай, слово в слово. Староста Липовки — тот ещё ворюга и хитрец, как и Игнат был. Почему был? Потому что выгнал я его за воровство и обман, да еще и нападение. Пусть ещё радуется, что живым оставил. Так и скажи отцу моему. А ещё добавь от себя вот что: раз батюшка пустил меня в свободное плавание, дал землю и разрешил самому хозяйничать, то пусть и не контролирует каждый мой шаг. А в гости, если захочет повидаться по-родственному — милости прошу, всегда рад буду. Дом мой всегда открыт для семьи.

Приказчик весь пунцовый от смущения и неловкости торопливо закивал, видимо облегчённый, что обошлось без криков и рукоприкладства:

— Передам, Егор Андреевич, обязательно передам. А вы… того… не серчайте больно на старика. Откланялся почтительно, да и ускакал на своей лошади, поднимая облачко пыли. Машка же, слышавшая весь разговор и стоявшая поодаль, подбежала ко мне, обняла крепко за шею и тихо, с тревогой в голосе сказала:

— Егорушка, а что ж теперь будет-то? Не прогневается ли батенька твой?

Я обнял её покрепче, чувствуя, как дрожат её плечи.

— Всё будет хорошо, солнце моё, — улыбнулся ей ласково и поцеловал в лоб. — Всё будет лучше, чем было до этого, уж поверь мне. Мы своё дело делаем.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Воронцов. Перезагрузка

Content

Воронцов. Перезагрузка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene