Воронцов. Перезагрузка. Книга 2

Глава 1

Я стоял у дома, глядел на следы копыт в пыли и думал: вот уехал человек, а с ним ушла и последняя ниточка между мной и тем домом, где родился Егор Воронцов. Не сказать, что она была прочной — эта связь. Скорее, паутина. Тонкая, липкая, но всё же существующая.

Теперь даже её не осталось.

Мне не нужно было быть пророком, чтобы понять: батюшка не простит. Он терпел выходки сына, закрывал глаза на долги, на скандалы, на то, как он раз за разом унижал имя Воронцова. Но теперь я перешёл черту. Теперь я не просто безобразничал — я строил свою жизнь. Свою. Без его указов, без его благословений. И это для него точка.

— Егорушка… — прошептала Машка, всё ещё тревожась за меня.

Я хотел ответить ей что-то весёлое, лёгкое, чтобы разрядить напряжение. Но не смог. Пока не смог. Впервые почувствовал, что за моей спиной нет тыла. Нет защиты. Только Уваровка, эти пятнадцать дворов и люди, которые начали мне верить. Люди, которых я выбрал взамен родительского дома.

И знаете что?

Это лучше, чем любая родительская опека.

Завтра мы начинаем строить мельницу. Сегодня — обсуждаем фундамент, завтра — кладём первый камень. После — уже некогда будет думать о том, как отец сидит и читает донос старосты из Липовки. Пусть читает. Пусть пеняет. А мы здесь будем делать то, что должно быть сделано. То, что возможно сделать только здесь, только сейчас.

Потому что если я остановлюсь — то потеряю не только их доверие. Я потеряю самого себя.

А я больше не собираюсь терять ничего. Ни землю, ни людей, ни будущее. Оно моё. Такое, каким я его сделаю

Тут я увидел Степана, что тащил какие-то длинные доски, согнувшись под их тяжестью. Подозвал к себе:

— Степан! Иди-ка сюда.

— Слушаю, — подошёл тот, отряхивая руки от щепок.

Подошли к сараю, и я указал на свободное место метрах в трёх от флигеля:

— Вот тут выкопай ямы и вкопай четыре столба. Вот тут, тут, тут и тут, — я показал пальцем точные места. — На полтора локтя в землю закопай, чтоб было, да притрамбуй хорошенько, камнями обложив, так чтоб столбы крепко держались и не качались.

Степан внимательно кивнул, мысленно отмечая указанные точки.

— Понял, барин. А высота какая нужна?

— Так, чтоб от земли до верха было метра два, может, чуть больше. Главное — одинаково всё, если будет неровно, подпили.

Степан не совсем понял, что значит «метры», и нахмурился. Я ему объясняю:

— Ну так, локтей четыре-пять, чтоб выше меня на локоть было примерно.

Тот понимающе кивнул — такие меры ему были ясны.

— В общем, ты вымеряй так, чтобы внутри получилось три локтя на три локтя ровно.

И показал ему шагами, отмерив нужное расстояние по земле.

— Сверху же доски возьми из той покосившейся избы или жерди крепкие, что под рукой найдёшь — это не столь важно, и накроешь как навес. К вечеру управься, будь добр.

— Сделаю, барин, — кивнул тот, почёсывая затылок и размышляя о новом задании.

— Только смотри, чтоб прочно было, чтоб не придавило потом.

— Всё понял, не беспокойтесь.

Я же, чмокнув Машку напоследок, двинулся к Быстрянке, где кипела работа. Мужики к этому времени уже притащили с десяток здоровых бревён и сложили их у самой воды. А Прохор с Митяем, засучив рукава, вовсю кололи доски топорами по деревянным клиньям. Прикинул я в уме: одно бревно расколоть на четыре-пять приличных досок выходило часа за два-три работы, не меньше.

Да причём доски были не все одинакового размера — где тоньше, где толще. Рубанком, конечно, подправлялись, но тем не менее идеальной ровности не получалось. Да ещё и не всегда прямые выходили — иногда сучок твёрдый попадётся и топор в сторону уведёт, то скол пойдёт не так, как хотелось бы.

— Эх, — думаю, — так до конца лета избы не поправим в деревне.

А хотелось же, пока лето стоит тёплое.

Тут и решение созрело: в первую очередь будет не мельница для зерна, а лесопилка настоящая. С неё уже доски пойдут ровные, как по конвейеру, одна к одной.

Смотрел я, как Пётр, пыхтя и потея, старательно строгал очередную доску рубанком, снимая стружку за стружкой. А сам думал о планах дальних.

За день работы немало сделали. Вон, водяное колесо уже почти доделано — остались совсем немного. Завтра перемычки между спицами поставим, да лопасти как следует закрепим, а потом уже начнём главную ось мастырить.

В итоге мы пыхтели у быстрянки до самого вечера, как кони на пахоте. Пот катился градом, руки саднили от работы с грубым деревом, но дело продвигалось семимильными шагами. Я с Петькой ещё раз перепроверил каркас колеса — он был готов, стоял как монумент. Примерили, как встанут лопасти, всё сходилось идеально. Я бы даже сказал, что встали они как солдаты на плацу — ровно, с одинаковыми промежутками.

Некоторые из них уже скрепили железными гвоздями и пропитанной дёгтем верёвкой, которая воняла так, что глаза слезились. Но зато держать будет намертво — вода её не возьмёт, а прочность только прибавится. Прохор же с Ильёй тем временем кололи массивные бревна на ровные доски, размечая каждое зарубками.

Стружка кудрявая летела во все стороны и уже лежала, как золотистое покрывало, накрыла то место, где мы занимались нашими делами. Воздух наполнился густым ароматом свежеспиленного дуба — запах, от которого голова кружилась, но приятно.

К закату, когда солнце устремилось к горизонту и небо уже полыхало красным, всё то, что планировали было готово — каркас колеса стоял как вкопанный, штабель досок, пахнущих благородным дубом, высился горой рядом с нашим рабочим местом.

— Ну что, орлы, — хмыкнул я, отряхивая штаны от опилок и стружки, — давайте на сегодня хватит. Руки уже еле держат инструмент.

— Илюх, как домой придём, найди мне бочку, вёдер на десять. Можно даже с дырявым дном, а даже лучше, если так будет. Только дырка одна должна быть, такая, размером с кулак. А ещё кожу выделанную притащи — кусок такой, хотя бы локтя полтора на полтора.

Илья понимающе кивнул — парень сообразительный, лишних вопросов не задаёт.

Мы потянулись к Уваровке, ноги гудели от усталости, но на душе было легко — день работы прошёл успешно. В Уваровке мне на глаза попался Степан, крутился возле своей избы.

— Степан! — подозвал его. — Сейчас Илюха бочку найдёт. Придешь ко мне во двор, выкрасишь дёгтем снаружи, чтоб чёрная была, как смоль. Справишься за вечер?

— Так сделаю, боярин, — буркнул он, почёсывая затылок. — Нехитрое дело.

Тут уже и Илюха подскочил, держа уже в руках кусок выделанной кожи. Я взял её, внимательно осмотрел на свету догорающего дня. Смотрю — куски потёртые местами, но крепкие, эластичные. Кожевник работал добросовестно, видать.

Пришёл домой, а там встречает Машка на пороге с глиняной крынкой холодного кваса. Испив залпом почти до дна — жажда мучила нещадно после трудового дня, — я попросил у неё бечёвку.

— Машенька, найди-ка мне верёвку крепкую, да иголку с ниткой.

Та тут же засуетилась, пошуршала в доме и принесла. Иголка оказалась здоровенная, не видел ещё таких — видимо, для шитья каких-то мешков предназначалась. Ну и принялся шить из кожи что-то вроде мешка, орудуя этой самой иголкой, как в школе когда-то в детстве на уроках труда. Чертыхаясь всё время, когда нитка рвалась или выскакивала с ушка от неловкого движения. Пришлось несколько раз начинать заново, пока не приспособился к ритму.

На дне будущего мешка аккуратно проколол в несколько рядов мелкие дырочки. Вставлял иглу и слегка расширял отверстия, чтобы вода могла протекать медленной и равномерной струйкой.

Когда Илья принёс обещанную бочку, я внимательно её осмотрел. Он как специально для моих целей выбирал — дырка в дне была аккурат с кулак размером, идеально подходила под мои расчёты.

Просунул туда кожаный мешок, который у меня получился, продел его в дырку снизу. Обвязал горловину крепкой бечёвкой, чтоб плотно сидело и герметично держалось, и можно было в любой момент бечёвку отвязать и завязать снова, регулируя или полностью пережимая поток воды.

Как раз подошёл Степан с ведром дёгтя и широкой кистью.

Почесав затылок, спросил:

— Барин, а зачем это надо?

— Надо, Стёпа, надо, — ответил, не вдаваясь в подробности. — Ты как будешь дёгтем красить, изнутри кожу чем-то прижми, может, какие скобы возьми, не знаю, гвозди там… Вон в сарае их видел целый ящик, но так, чтобы плотно держалось. Дёгтем хорошенько перемажь, так, чтобы он склеил намертво, чтоб вода не протекала сквозь дырку из-под кожи. Сможешь?

Тот задумался ненадолго, явно прикидывая объём работы, и ответил с привычной деревенской неторопливостью:

— Что ж не смочь-то? Дело нехитрое, — хмыкнул он и принялся за работу.

Через буквально час, пока я неспешно ужинал чёрным хлебом с солёным салом, в дверь постучался Степан. Вошёл довольный, как кот после сметаны, руки чёрные по локоть, но на лице — довольная улыбка мастера, справившегося с поставленной задачей.

— Готово, барин! — объявил он торжественно. — Бочка чёрная, как ночь осенняя, кожу намертво приклеил, дёготь воняет, конечно, но за ночь подсохнет и будет держать крепко-накрепко. Ни капли не протечёт!

— Молодец, — кивнул я с одобрением. — Утром поставишь её на ту конструкцию, что вчера за сараем делал. И водой наполни доверху. Проверим, как держит.

Тот кивнул с готовностью и лишь сказал:

— Да, сделаю, барин, сделаю, как скажете. С первыми петухами примусь.

Вернулся в избу уже с первыми робкими звёздами, когда сумерки окончательно сгустились. Машка сидела на краю деревянной скамьи и клевала носом от усталости, но меня терпеливо ждала, как верная жена прям. Услышав, что я вхожу и снимаю с себя дневную одежду, тут же подскочила, подбежала ко мне на босых ногах. Обнял её крепко, вдохнул знакомый запах её волос — травы, дыма от печи и чего-то родного, домашнего.

— Как же хорошо-то с тобой, — прошептал ей в ухо.

Раздевшись до рубашки, едва коснувшись головой мягкой пуховой подушки, провалился в глубокий сон. Снилось мне, как мы все с мужиками строим мельницу на речке, а водяное колесо, зараза, всё норовило укатиться прямиком в Быстрянку. Ловили его впятером, а оно, словно живое, из рук ускользало.

Утром, подхватив краюху чёрного хлеба с кислым квасом, позвал Фому. Он явился быстро, деловито потирая бороду и поправляя поясок на штанах. Было такое впечатление, что готов выполнить любую команду, какую ни дай.

— Фома, — начал я, откусывая хлеб, — в общем, собирайся в дорогу, в Тулу. Пойдём вон с Петькой, обсудим толком, что нужно брать и в каком количестве.

Тот как раз заходил во двор, неся в руках свежеизготовленную деревянную деталь — видать, всю ночь в мастерской провозился.

Он кивнул понимающе, и мы начали обстоятельное обсуждение списка необходимого.

— Металл нужен, — загибал я пальцы, — железо полосовое, разной ширины. Гвозди кованые, но не абы какие, а крепкие. Напильники нужны обязательно — возьми с десяток разной зернистости, от грубых до тонких.

Ещё я поднял указательный палец, подчёркивая важность следующего момента:

— Закажи в кузнице пять полотен металлических. Толщиной в… — я запнулся, понимая, что сантиметры тут не в моде, — в полпальца мизинца твоего, понял? И длиной каждое… — прикинул на глаз, — локтя в три с половиной будет достаточно. Но чтоб все одинаковые были. И еще скажи пусть сразу один конец, ай, ладно, — махнул я рукой и вернулся в дом за куском парусины, где нарисовал эскиз пилы, так, чтоб зубья было видно хорошо. А еще по концам с выемками для крепления, чтоб самим тут не мучаться — кузнецу то сподручно будет все сделать. Передал зарисовку Фоме, сказал:

— Отдашь кузнецу — ему понятнее будет, чем с твоего рассказа.

Далее подробно рассказал, какими именно должны быть эти полотна — ровными, без изъянов, с одинаковой толщиной по всей длине — чтоб хорошо все это проверил.

— Но, конечно, лучше, чтобы полотно уже было в наличии — это быстрее будет и дешевле выйдет. Но если не будет подходящего, смело заплати кузнецу, чтобы сделал быстро. За срочность доплати, не жалей денег.

Фома слушал внимательно, изредка кивая и что-то бормоча себе под нос — видать, запоминал список.

— Со Степаном сам по зерну договоришься. Рожь, овёс — всё, что нужно докупишь, так чтобы зимой не голодать и на сейчас было из чего готовить — чтоб не экономить.

Фома хлопал аж глазами, как сова на солнце.

— Барин, это ж сколько денег-то нужно!

Ничего не ответив, я зашёл в дом и достал оттуда горшок, который в своё время выкапывал Игнат в огороде. Взял оттуда один золотой да горсть серебра звонкого. И меди немного прихватил на мелкие расходы. Подошёл к Фоме, сыпанул ему монеты в ладони.

— Вот. Чтоб всё по списку взял. Перед отъездом ещё у крестьян спроси, что нужно: соль обязательно, перец. — И я перешёл на шёпот: — Машке безделушек купи обязательно — сарафан красивый, платок, чтоб был самый красивый. На всю округу. И это еще… мыло возьми. Пару кусков.

Фома ухмыльнулся понимающе, мол, барин влюблён по уши.

— А я добавил: — Знаешь ещё что, Фома? Купи картошки. Мешка три-четыре, желательно мелкую семенную, но если не будет, то хоть какую будет, потом порежем.

Фома поднял на меня взгляд недоумевающий, но кивнул.

— Да, слышал, ещё при Петре Первом её завезли заморскую. Знаю, у кого спросить, всё возьму, как велите. Только вот вопрос у меня, барин. Как я всё это на Зорьке увезу? Лошадь-то старая, а груза получается поболе воза.

— Так в чём проблема? — удивился я. — Купи ещё одну лошадь молодую. Как раз в деревне лишней не будет для хозяйства, да телегу к ней обязательно новую. И пока будешь всё собирать по городу, старую телегу отдай, чтоб колёсных дел мастер перебрал — а то скрипит на всю округу, вот-вот развалится по дороге.

Фома кивал, прикидывая в уме расходы.

— И да, — добавил я, — когда будешь назад возвращаться из города, в дружине кого-то пару человек найми в охрану надёжную, чтоб до Уваровки целым добрался. Дорога неспокойная, разбойники шалят.

— Сделаю, барин, — кивнул он, пряча монеты за пазуху. — Всё будет, как велели.

Раздав все указания и наставления, уже перед самым уходом к Быстрянке заглянул к Машке. Та возилась у печи, хлопотала с обедом, вся раскраснелась от жара, как яблоко спелое по осени.

— Солнце моё, — сказал я, обнимая её и прижимая к себе, — как освободишься, в теплице кожу убери и полей рассаду. Вон она уже всходит зелёными стрелочками. Только не заливай, а то утопим мой стартап. Потом обратно накрой.

Она кивнула, улыбнувшись:

— Управлюсь, не переживай. Всё сделаю.

А я, подмигнув игриво, прижав её к себе покрепче, поцеловал в губы сладкие, и мы с мужиками двинулись к Быстрянке.

Когда пришли на место, оставили Прохора с Митяем доски колоть.

— Заняться есть чем, работы хватает до вечера, — говорю им. — Как управитесь с досками, сплетите мне из лозы гибкой четыре квадрата вот таких.

И, отмерив шагами на песке речном, нарисовал палкой острой, какие они должны быть размером.

— Вот так вот нужно четыре полотна плотных. Чтоб без щелей было, разве что совсем мелкими. Так что, Митяй, покажешь свой талант плетельщика!

Митяй заулыбался довольно, а Прохор кивнул понимающе.

— Сделаем, барин. Ивняка тут полно растёт, ступайте.

И мы с Петькой двинулись к тому месту, где он древнюю ладью нашёл когда-то в позапрошлом году. Шли часа полтора, наверное, никуда не спеша. По лесу густому, где пахло хвоей сосновой и прелыми листьями, и птицы орали испуганно, спугнутые нами, как на шумном митинге.

Судя по времени, ещё и обеда не было, как мы добрались до места, где Петя сказал:

— Вот здесь вот! — указывая на тихую заводь, окружённую густыми зарослями камыша.

Подойдя к ней, мы принялись раздеваться. По дороге я уже представлял себе, какой будет эта вода — наверняка ледяная, как там, где мы собирались колесо ставить. Но когда я опустил руку и попробовал воду, она оказалась тёплая, хорошо прогретая солнцем, как чай, о котором я только и мечтал последние дни, всё руки не доходили придумать из чего да заварить нормально.

— Тут самое тёплое место на речке. Солнце с утра до вечера греет, а течения почти нет. — Сказал он, наблюдая за моими манипуляциями.

Ладья же, о которой говорил Пётр, действительно лежала буквально в полуметре под водой. Темнела на дне, как огромная рыба. Можно было ногой опереться прямо на киль и отдохнуть таким способом, держась на воде словно на мелководье. Жара стояла такая, что даже приятно было нырять в относительно прохладную воду у самого дна.

— Смотри какая здоровая, — пыхтел Петька, вынырнув, до этого ощупывая затопленное судно под водой. — Метров восемь, не меньше. И киль-то какой толстый!

— А сколько она тут лежит, как думаешь?

— Да кто ж знает. Может, лет триста, а может и больше.

Глава 2

Пока мы ныряли и осматривали находку, я вспомнил старый дедовский способ. Перед началом работы бросил верёвку в воду, чтобы размокла как следует. Петька недоумённо посмотрел на меня:

— Это зачем?

— Так надо, — объяснил я. — Так она крепче будет. Мокрая верёвка и держит лучше, и не рвётся так легко. — Дед учил в детстве. Он в войну сапёром был, всякие штуки знал. — Кто такой сапер и в какую войну Пётр спрашивать не стал.

Минут через десять вернулись с размокшей верёвкой — она действительно стала заметно толще и плотнее. Осторожно обмотали её вокруг киля затонувшей ладьи, а другой конец надёжно зацепили за толстую берёзу у самого берега, что потолще остальных.

— Теперь главное — петлю правильно сделать, — бормотал я, завязывая узел.

Сделали крепкую петлю, вставили в неё здоровую ветку толщиной с две руки. И, используя её как самодельный ворот, пыхтя как два паровоза, стали медленно скручивать верёвку.

— Тяжело, зараза! — кряхтел Петька, упираясь ногами в землю.

— Потерпи, сейчас пойдёт легче, — подбадривал я его.

Тяжело, конечно, работалось, но дело постепенно пошло. Верёвка натягивалась всё туже, где-то под водой что-то поскрипывало и постанывало. Спустя оборотов десять под водой что-то громко ухнуло, словно выстрел из пушки, и киль резко сорвался с илистого дна.

— Есть! — радостно выкрикнул Петька. — Поддался, сучий отрок!

Ещё минут за двадцать, работая в поте лица и периодически меняясь местами, мы подтянули ладью так, что передний конец киля уже торчал над самым берегом. Чёрный, как смоль, покрытый речным илом.

— Вот это мореный дуб! — присвистнул я, ощупывая древесину. — Петь, смотри какой плотный. Даже ножом не царапается.

— А что, хороший!

— Да это же золото! Такого дуба днём с огнём не сыщешь.

Петька, недолго думая, ухватился за пилу и принялся отпиливать кусок киля. Тяжело шло — древесина была твёрдой как камень, но в итоге метра два отличного мореного дуба у нас появилось.

— Сделаем из него шестерни — будут вечные, не сотрутся и через сто лет.

— Серьёзно настолько крепкий?

— Да ты что! Мореный дуб — это материал для царских дворцов. Из такого паркеты делали, мебель элитную. Нам на шестерни самое то будет.

Закинув тяжёлый кусок балки на плечи, двинулись назад к месту стройки. По дороге забрали мужиков, которые работали у Быстрянки. Отдали тяжесть им — пусть парни теперь тащат, а то аж спину свело. А сами пошли осматривать, что за это время те успели сделать.

Оглянулся вокруг и диву дался — те уже все припасённые бревна раскололи на ровные плахи и даже добрую часть досок успели обстрогать рубанком до гладкости. А ещё в сторонке аккуратными рядами стояли четыре сплетённых щита из гибкой лозы — все плотные, без щелей, каждый прутик к прутику подогнан.

— Молодцы, постарались, — похвалил я работников. — И руки у вас золотые, прям.

— Да уж, Митяй плетельщик тот ещё, — похвалил Прохор паренька.

— Ой, да ладно вам, — засмущался тот, но было видно, что похвала приятна.

Вернулись в Уваровку, когда солнце уже близилось к закату, но ещё не село — небо переливалось всеми оттенками золота и багрянца, а воздух пах скошенной травой и речной прохладой. Ноги за день гудели от ходьбы, но на душе легко — дело идет семимильными шагами.

Машка встречала на крыльце в праздничном сарафане с большой глиняной крынкой кваса в руках.

— Умаялся, соколик, небось? — улыбнулась она, и улыбка эта была такой тёплой, что усталость как рукой сняло.

— Кушать сперва или может водички для начала попить?

Я кивнул, указывая на крынку кваса. Напиток был холодный, с кислинкой, пах хлебом и мёдом — то что нужно после тяжелой работы. Выпил жадно, крякнул с удовольствием, как в старом советском фильме про бояр, я обратился к Митяю, который сзади плёлся с поклажей, явно тоже уставший.

— Митяй, давай тащи сюда свои плетёнки, будем монтировать наконец-то.

— Чего будем, барин? — не понял тот, почёсывая затылок.

— Плетёнки, говорю, тащи. Увидишь — поймёшь.

Закрепили в итоге плетёные щиты между столбами, что Степан вчера так старательно вкапывал, привязали крепкой бечёвкой, чтоб держались хорошо и не развалились от первого же порыва ветра. Конструкция получилась добротная, устойчивая. Машка же, глядя на меня и на то, что мы делаем, прищурилась с любопытством.

— Егора, а что это будет? — спросила она, явно заинтригованная нашими манипуляциями.

— Увидишь, солнце, — хмыкнул я загадочно. — Щас фокус покажу такой, что точно оценишь.

Пошёл в сарай за последним компонентом для своего изобретения. Помнил, что видел там стоял щёлок в глиняном кувшине — едкий, но мыльный, как раз то что нужно. Древняя химия, но работает не хуже современного мыла. Прихватил кувшин, вернулся к Машке и торжественно произнёс:

— Пошли, только полотенце возьми. А лучше два.

Зашли в импровизированную кабинку — четыре плетёных щита стояли плотно, как вкопанные, образуя замкнутое пространство, будто настоящая стена какая-то. Сверху же на жерди красовалась деревянная бочка, а из неё через толстые прутья свисал кожаный мешок как раз внутрь нашей кабинки. Всё было готово для великого эксперимента.

Начал раздеваться, подмигнул Машке с лукавой улыбкой:

— Давай, присоединяйся. Не стесняйся.

Та, не совсем понимая мою затею, но доверяя, стала медленно раздеваться. Боже, какая же она красивая была в лучах заходящего солнца, пробивающихся через узкие щели между лозой — кожа золотистая, волосы рассыпались по плечам шёлковой волной.

Я развязал бечёвку, сдерживавшую воду в кожаном мешке, и тёплая вода, прогретая за день на солнце, побежала на нас десятком струек. Температура была идеальная — как парное молоко, самое то после жаркого дня.

В итоге получился настоящий душ, как в двадцать первом веке, всё точно как и задумывал. Машка тут же пискнула от неожиданности, отпрыгнув в сторону, но сразу же расхохоталась звонко, поняв всю гениальность изобретения.

— Ой, Егорушка, да ты волшебник настоящий! — воскликнула она, подставляя ладони под дождик.

А я начал натирать её щёлоком, потом она меня — тёрли друг друга, хихикая и балуясь, как дети на речке.

Вода стекала по нашим плечам и спинам, сверкая и переливаясь сквозь мелкие щели в плетёнке, в золотистых закатных лучах солнца. Капли висели на ресницах, на кончиках волос. А я думал, глядя на счастливое лицо Машки: «Господи, вот ради таких моментов я и попал в этот далёкий 1807 год. Не за технический прогресс, не за изобретения — а за простое человеческое счастье.»

— Завтра, — сказал я, уже вытираясь грубым холщовым полотенцем, — скажи мужикам, чтоб воду снова натаскали полную бочку. Я этот душ на всю Уваровку распиарю, пусть все пользуются.

— А что такое распиарю, Егор? — спросила Машка.

— Расскажу всем, объясню, покажу. Чтоб каждый мог помыться по-человечески, а не как скотина в речке.

Солнце окончательно село за горизонт, но тепло дня ещё сохранялось в воздухе. Где-то вдали мычала корова, возвращаясь с пастбища, слышались голоса детей, которых родители все никак не могли загнать домой. Обычная деревенская жизнь, но теперь с небольшим, но важным улучшением.

Проснулись, когда петухи ещё дремали в курятниках, а восход багровел над Уваровкой, словно пожар тлел на горизонте. Машкины щёки после ночных поцелуев розовели, как яблоневый цвет по весне. Лежали мы, укрытые льняной простынёй, а я гладил её спинку, проводя пальцами по мягкой, шелковистой коже, будто по тонким струнам касался. Она изгибалась под моими ладонями, как кошка под тёплым солнцем, прижимаясь всё крепче и крепче. Её дыхание, ровное и глубокое, щекотало мне шею, отдавалось приятной истомой где-то в груди.

Я поцеловал её в плечо, потом в изгиб шеи, и Машка ответила с такой страстью, что весь мир за маленьким окошком враз исчез, растворился в утреннем тумане. Её губы, тёплые и сладкие, как летний липовый мёд, тянули меня в сладкий омут. А руки — цепкие, но удивительно нежные — скользили по моей груди, оставляя огненные следы на коже.

Мы тонули друг в друге, сплетённые, как ветви ивы у омута, то яростно и страстно, будто молнии вспыхивали между нами, то медленно и томно, ловя каждый вздох, каждый тихий шёпот, каждое движение. Её зелёные глаза сияли в полумраке избы особым светом, а я целовал её плечи, шею, ключицы, чувствуя всем телом, как её сердце бьётся в такт с моим.

Она шептала моё имя, и каждый звук отдавался где-то глубоко в груди, проникал в самую душу. Наша любовь, наши чувства были словно древний танец под полной луной. И мы тонули в объятиях друг друга, пока утреннее солнце не зажгло избу мягким золотом, не ворвалось через ставни, напоминая, что день уже начался.

Завтракали мы, когда солнце уже высоко светило над Уваровкой, заливая деревню ярким светом. Машка вчера постаралась — завтрак вышел знатный, вкуснющий: и каша пшённая с молоком парным, и яички свежие, и хлеб ещё тёплый, что в печи с вечера томился. А я, степенно жуя и запивая молоком, смотрел на неё и думал: «Спасибо тебе, судьба-злодейка, за такое счастье нежданное.»

Машка хлопотала по хозяйству, то подливая мне молоко, то подкладывая хлеба, а сама всё посматривала украдкой, улыбалась застенчиво. На щеках румянец играл, глаза блестели особенным светом — женщина любимая и любящая.

Позавтракали, вышли на улицу. Утро встретило свежестью и птичьими трелями. Я тут же во весь голос крикнул:

— Митяй! Петьку зови сюда, живо!

Митяй, услышав хозяйский окрик, как молодой заяц умчался выполнять поручение, только пятки засверкали. А я тем временем заметил Степана, который как раз убирал деревянную лестницу от летнего душа.

— Молодец, Степан, не забыл, — одобрительно кивнул я.

Пётр же явился буквально через пару минут, словно за углом дома караулил, когда его позовут. Подошёл, поклонился, приветствуя.

— Что сегодня будем делать, барин? — спросил он, потирая натруженные руки и поглядывая в сторону реки.

Я на секунду прикинул план на день, тут же ответил решительно:

— Пойдём на Быстрянку, а там весь план подробно обрисую. Только скажи Илюхе, пусть снеди на троих берёт.

Пётр лишь понимающе кивнул и пошёл собирать нашу рабочую команду по деревне. Вскоре собрались: я, Пётр, Илья, Прохор, Митяй.

Впятером двинулись к реке неспешным шагом. Утро пахло свежей травой, над полем гудели деловитые мохнатые шмели.

Быстрянка же встретила нас своим привычным серебристым блеском и говорливым журчанием. Река неслась между берегами, играя на солнце, словно живая. Подошли к тому месту, где бурлил самый шумный перекат — вода здесь пенилась и клокотала, перекатываясь через каменистое дно.

Я внимательно осмотрелся, прикинул расстояния и углы, после чего указал мужикам на пригорок, что спускался к самому берегу под крутым углом — градусов шестьдесят точно, может, и круче.

— Вот тут, мужики, и будем строить нашу лесопилку, — объявил я, разворачиваясь к команде.

— Значит так, — начал я, окидывая взглядом собравшуюся артель, — слушайте внимательно. Мы с Петькой сейчас возьмём часть досок и пойдём в Уваровку, а вы тут останетесь. Задача вам такая непростая, но справитесь, коли не станете лениться. Видите вот след от весеннего паводка? — Я ткнул палкой в песок на береге, где чётко было видно тёмную полосу, до каких пор поднялась вода весной. — Вот чуть выше его, на две-три ладони, делайте площадку. От берега и до самого водопада. На опоры будете рубить вон те деревья.

Я указал на пригорок, который по диагонали шёл к берегу, где росли сосны вперемешку с крепкими берёзами.

— Но рубите не под самый корень, а так, где-то полроста оставляете. Вот эти…

Я взял топор и на деревьях тех, что шли по пригорку к воде сделал зарубки. По виду стволы были крепкие, прямые как стрелы, годились на столбы.

— А везде здесь, вокруг, можете смело под корень валить — они не нужны, только место занимают и потом будут мешать. Когда подготовите брёвна на столбы, обложите их хорошенько камнями, между собой скрепите другими брёвнами. Скобы можно взять, верёвками перевяжите, только дёгтем хорошенько смочите, чтоб не гнили от воды.

— А сверху сделайте площадку из досок широкую, метра на три делайте. Столбы поставьте в три ряда, так чтобы средний ряд был ровно посередине. Вот его досками и обкладывайте, чтобы столбы выглядывали. Когда вал от колеса будем тянуть, он аккурат по центру пойдёт, и будет дополнительная опора для всего механизма.

— Ясно, барин, — кивнул Прохор, уже мысленно расставляя столбы по местам.

А Илья хмыкнул:

— Сделаем, Егор Андреевич, не переживайте.

— Ну вот и хорошо. Думаю, дня два-три, если не лениться, то справитесь. Петь, давай берём доски да погнали в деревню!

Мужики закивали, принимаясь за дело, а я с Петькой взял доски — по краю под каждую мышку — и двинули назад в деревню, волоча их за собой. По дороге прикидывал: площадка — это фундамент для мельницы, вал из дуба — это будет сердце всего механизма, а вот колесо — это прямо как душа. Поэтому стоило подойти ко всему со всей ответственностью.

Пыхтя под весом досок и останавливаясь периодически передохнуть, Пётр спросил:

— А мы-то что будем делать, Егор Андреевич?

— Кривошипно-шатунный механизм, Петька, — ответил я и чуть не заржал от его недоумевающего взгляда.

— А что это за зверь такой? — Он прищурился, будто я ему про космический корабль начал рассказывать.

— Ой, Петька, покажу лучше, — хмыкнул я. — На пальцах тут не объяснишь, это не про пирог Пелагеи рассказывать.

Пётр остановился, положил доски на землю, отдыхая, почесал затылок в задумчивости.

— А я вот ещё что подумал вчера, засыпая, — сказал я, — что мукомольная мельница пока подождёт, нет в ней острой нужды — жернова, звёздочки, всё это потом, когда хлеба в закромах будет, как в Туле на ярмарке. А сейчас первым делом нужна лесопилка — доски нужны как воздух. Мы вон полтора десятка досок два дня делали, а избы до осени нужно обновить, да и заборы нормальные поставить…

— Смотри, Петь, — сказал я ему, присаживаясь на поваленное дерево, — мы-то мельницу делаем, да не ту, что ты думаешь. Лесопилка будет у нас первой. Доски — оно ведь что золото нынче, а то и дороже! А если всё пойдёт так, как я задумал, то и Уваровку отстроим, да ещё и продавать станем. Города нынче строится вовсю, материал с руками-ногами оторвут!

— А этот кривой шатун? — не унимался Пётр, тыкая пальцем в чертёж.

— Кривошипно-шатунный, — поправил я его терпеливо. — Это, Петька, чтоб вращение колеса в поступательное движение превратить.

Тот на меня смотрел круглыми глазами, словно я на китайском заговорил.

— Возвратно-поступательное, понимаешь? Колесо крутится по кругу, а пила будет туда-сюда ходить, как в станке. Туда-сюда, туда-сюда, — показал я руками движение.

Он кивнул, хоть в глазах и читалось: «Барин, ты точно колдун какой-то.»

За разговорами с передышками из-за тяжести досок мы потихоньку и дошли до Уваровки. Солнце уже припекало не по-утреннему. А деревня гудела своей обычной жизнью: куры кудахтали, опять Прасковья с соседкой какие-то горшки таскали от колодца, детвора где-то визжала.

Подходя к нашему участку, я кивнул двум мужикам, которые возились возле таунхауса, что-то там прилаживали в фундаменте.

— Эй, орлы, дуйте к Быстрянке, где перекат, и притащите оттуда по две дубовые доски. Мужики там подскажут.

Те закивали и без лишних вопросов умчались.

А мы с Петькой вошли в сарай. Бросив принесённые доски возле входа, первым делом вытащили старый верстак на середину помещения. Старый, потёртый, но на вид крепкий — дубовый, видать, ещё дедовской работы.

Я прикинул: Фома везёт металл, который заказал — полтора метра длиной. Колесо же для лесопилки сделаем диаметром метра на два, самое то для наших целей. А там уже отрегулируем по ситуации.

Глава 3

— Петь, — сказал я, засучив рукава. — Ну чё, начинаем? Давай доски отмерим, распилим, складываем так, чтоб всё было по схеме. Ну, понятное дело, в масштабе.

Пётр хмыкнул, не совсем опять меня понял, но схватил верёвку, и мы взяли все четыре доски, которые принесли, и сложили их друг возле дружки щитом, чтоб плотно было без щелей. Одну пришлось пройтись рубанком, чтобы совсем плотненько легла к соседней. Остальные ещё у берега обработали практически идеально. В итоге получился щит где-то два на три метра.

— Отлично, — пробормотал я, — Сейчас разметим.

Вымерил так, чтобы квадрат получился два на два, и по диагоналям сделал разметку, точно отмерив середину геометрического центра. Дальше с этой середины, с помощью верёвки и уголька, стал размечать окружность.

— Держи тут крепко, — дал Петру один конец верёвки прижать в середине, а сам обошёл по кругу с натянутой верёвкой и начертил ровный круг диаметром ровно два метра.

Прошлись по контуру всё это дело еще раз углём, чтоб пилить было ровно по линии, и взялись за пилы.

Пётр пилил, пыхтел, потел. Когда я видел, что он уставал, подменял его, пока он отдыхает и руки разминает. Всё же дуб пилить — это не сосну. Да ещё когда стружка летела в глаза и набивалась в рот. Работа не из лёгких.

Мужики за забором пялились на наши труды и предлагали:

— Барин, давай подсобим! Дело-то общее, деревенское!

А Пётр на них шикнул, как кот на воробьёв:

— Сами с барином управимся, не лезьте! Тут точность нужна, а не сила!

Он явно гордился, что его к такому ответственному делу приставили. Да и я понимал — чем меньше рук, тем меньше ошибок. Каждому ведь не объяснить, а будет норовить по-своему делать.

— Правильно, Петь, — поддержал я его. — Нам важно, чтоб всё было выверено до миллиметра.

До обеда под палящим солнцем управились с основой. Пот лился ручьём, рубашки прилипли к спинам, но дело двигалось. Круг получился — ровный, добротный, как щит богатырский, хоть на стену вешай для украшения.

— Молодец, Петька, — похвалил я, отряхивая штаны от опилок и стружек, — теперь бы пожрать чё-нибудь путного. Силы на исходе.

А тут, как по заказу, будто нас подслушивали из избы, вышли Пелагея с Машкой и несли корзины, от которых уже издалека тянуло аппетитными запахами. Поставили их на стол под раскидистой яблоней, открыли домотканое полотенце, а там — глаза разбегались от изобилия.

Борщ в глиняном горшке ещё дымился. Хлеб чёрный, душистый, с хрустящей корочкой — такой, что только в деревенской печи получается. Сметана густая, жирная, в которой ложка стоит. Зелень какая-то — укроп, петрушка, лук зелёный пёрышками. И квас! Квас такой ароматный, что я чуть язык не проглотил от предвкушения.

Машка в цветастом платке, видя мои загоревшие от голода глаза, мягко улыбнулась. Я поймал её взгляд и тоже улыбнулся ей в ответ. Вот же ведьма зелёноглазая — знает, как мужика с толку сбить одним взмахом ресниц.

— Егор Андреевич, — сказала она певучим голосом, — покушайте как следует, умаялись небось на солнцепёке. Сил-то сколько потратили!

— Ай, спасибо, красавица, — ответил я, а сам думаю: вот же хитрая, конспираторша местного посола. Знает, как к мужику подойти.

— Питьё отменное! — сказал я, отпивая из деревянной кружки. Квас холодный, освежающий, прямо по жилам разливается. — Давай, Петька, перекусим как люди. Чутка отдохнём в тенёчке, а потом доски будем скреплять. Гвозди вон есть, верёвку дёгтем смажем для прочности и тоже всё укрепим поперечными досками. Сделаем так, чтоб крепко было, чтоб не развалилось от нагрузки.

Пётр энергично кивнул, жуя здоровенный кусок сала с хлебом.

— А потом центр сделаем — просверлим или выпилим, посмотрим, как лучше получится. Нужно так, чтоб потом в него вал встал плотно, без люфта. А уже там, на месте, окончательно закрепим.

— А может, даже квадратом лучше сделать отверстие, чтобы вал одевался ровно, без прокручивания. И штырь — поршень тоже сегодня постараемся выточить, только из мореного дуба. Там нагрузка будет ого-го какая. Обычное дерево не выдержит. Поэтому только из самого крепкого делать будем.

— Барин, всё как надо сделаем, не сомневайтесь — согласился Пётр.

Он кивнул для убедительности, доедая кусок сала и вытирая рукавом рот. В глазах у него горел азарт настоящего мастера — когда работа спорится и результат уже виден.

Машка тем временем подливала нам квас, а Пелагея в плошки борщ. Пар поднимался аппетитными облачками. Да, после такого обеда сил хватит до самого вечера.

Солнце нещадно палило, но под яблоней было прохладно. Листва шелестела от лёгкого ветерка, деревенская идиллия, да только работы ещё — непочатый край.

— Ладно, — решительно поднялся я, отставляя пустую кружку. — Спасибо за угощение, но дело не ждёт. Пока солнце высоко, надо успеть главное закончить.

Пётр тоже поднялся, потянулся, размял затёкшие плечи. Готов к продолжению работы.

В сарае, где пахло дёгтем и стружкой, мы с петькой пыхтели над морёным дубом, черным, как смоль. Твёрдый, зараза, будто камень, но для кривошипа самое то, что надо. Я прикинул, что колесо-щит то уже готово, пора заняться штырём и рычагом.

— Петь, — сказал я. — Начинаем вот с чего. В круге, давай дырку ровно посередине сделаем, под ось.

Пётр замялся.

— Барин. Так то, что вы линиями отводили — середина уже стерлась, пока пилили. А если мы… неровно сделаем то… не угадаем середину. И колесо тогда будет бить, когда на ось то оденем.

— Эх, Петька, Петька, — хмыкнул я.

Взял в сарае две рейки небольших. Два края соединил, забив в них гвоздь. Один топором заточил, сделав острым. A второй смочил в дёготь, чтоб чертить можно было.

— Что это вы делаете, барин?

— А вот сейчас и увидишь. Давай клади на землю колесо наше.

Петька было сам дёрнулся, но куда там — тяжеленное. В итоге, помог ему и уложили на землю вместе. Используя нехитрое приспособление, я сделал один полукруг так, чтоб один конец был на крае нашего щита. Потом, с другой стороны, второй полукруг. В точках пересечения провёл линию, потом перпендикулярно сделал так же.

— Циркуль то никто не отменял, — сказал я поучительно.

Так, соединив две линии, на пересечении получился ровно центр круга. Петька аж затылок зачесал.

— Ну вы и выдумщик, барин.

Отметив точку, я сказал Петьке:

— Вот здесь вот делай дырку. А я сейчас приду.

Он взял сверло, топор, кусачки и начал вгрызаться в дуб. Сверло скрипело, как телеги на ухабе, но стружка отделялась еле-еле. Я же сходил в дом и принёс чертёж, где довольно наглядно был нарисован сам штырь с набалдашником на конце.

Вымерял от центра до края такое расстояние, чтобы оставалось сантиметров двадцать, я сказал, что здесь нужно просверлить ещё одну дыру, и Пётр, уже не задавая вопросов, стал сверлить её там. Предупредил, что не очень большую, так, чтоб туда вошёл штырь. И потом его закрепим с другой стороны.

Дальше уже, когда Петька просверлил, мы взялись за обработку морёного дуба. Это было конечно, что-то с чем-то. Такое впечатление, что топором да по камню или по металлу били. Ещё б чуть-чуть и искры бы летели. В результате у нас получилось сделать точно так, как на чертеже было. Дырку пришлось немного увеличить, но Пётр с этим быстро справился и в итоге с усилием, но штырь встал в паз как влитой.

— Ну а теперь рычаг, — продолжил я. — Вот здесь, — показал я на оставшийся кусок киля. — Нужно будет сделать некую коробочку, чтоб когда её скрепим, туда набалдашник вошёл и потом держался крепко.

Сделали мы на конце запил. Потом одну часть отпилили и выбрали с горем пополам середину и там и там. В общем, сделали коробочку, так что штырь в неё входил и даже немножко места оставалось, всё это скрепили бечёвкой. Основательно крепить было ещё рано. Присмотрелись. Зазор под смазку был. Дёготь с салом туда загоним, чтоб не стиралось и не скрипело.

Пётр аж красный от натуги, все бурчал:

— Егор Андреевич, так для чего все это, как оно крутить то будет, как пилить?

— Ой, Петька, терпи, — хмыкнул я. — Сейчас покажу, не на пальцах же объяснять.

Работа с морёным дубом намаяла нас, как покос в жару, руки гудели, но в итоге все получилось так, как я и планировал.

— В общем, смотри, Петь, — достал небольшое брёвнышко сантиметров двадцать толщиной в диаметре.

Закрепили его с Петькой на верстаке так, чтоб намертво было, и одели в него круг. Верстак аж заскрипел, но держался крепко. Я взялся за рычаг, который был вставлен в набалдашник на штыре. Придержал его и говорю Петьке:

— Ну, давай, крути наше колесо.

Он на меня посмотрел и стал крутить. А я придерживал рычаг рукой. Он крутил, а рычаг пошёл туда-сюда, как маятник. Пётр замер, глаза, как блюдца, аж на лоб полезли.

— Вот смотри, — объяснил я, — колесо крутится, рычаг ходит поступательно. Тут, — ткнул я в конец, — удлиним, сделаем переходник уже к пилам, сами пилы поставим в модуль, чтоб разом ходили туда-сюда, вот и будет лесопилка. А не просто мельница.

Пётр на какое-то время завис, а потом аж вскрикнул, хлопнул себя по ляжкам.

— Да вы, Егор Андреевич, прям изобретатель, каких свет не видел. Это ж чудо какое-то.

Он кинулся к верстаку, несколько раз крутанул колесо, глядя, как рычаг двигается, и восторгался при этом, как ребёнок с новой игрушкой.

— Гляньте, гляньте, как ходит! Прям туда-сюда! Барин, это ж когда сделаем, доски то сами пилиться будут!

— То-то, Петька, — ухмыльнулся я.

Он ещё несколько раз крутанул колесо, бормоча что-то про то, что это чистое чудо. А я смотрел на него и думал: вот он, мой главный инженер, дай ему чертежи да покажи, кто чему, и сделает что угодно.

Машка поднесла нам по крынки кваса, мы испили. Я посмотрел, что солнце ещё высоко, и глянул на Петра:

— Ладно, Петь, — сказал я, отряхивая рубаху, — пошли, мужиков заберём, заодно глянем, что там у Быстрянки наворотили.

Мы двинулись к реке. Пётр же шёл всю дорогу, бормоча что-то про чудо-рычаг, а я прикидывал: ну, в общем-то, кривошип готов, вал есть, выбрали. Металл привезёт Фома. Мужики за пару дней доделают помост, останется закрепить колесо, сделать механизм подъёма. Потом только собрать всё, пилы закрепить да желоба для подачи брёвен сделать.

А на берегу Быстрянки нас ждал культурный шок. Как будто я, в 21 веке зашёл на стройку. Пригорок, на котором я, велел рубить деревья, был чист, как после бритья. Пеньки стояли ровно, как я сказал, по пояс, все ровные, как под линейку. А над водой на высоте полутора метров красовался деревянный помост, крепкий, основательный, доски лежали плотно, столбы почти под самый верх были обложены камнями. Стояли, как солдаты. Я аж присвистнул, глядя на Прохора, Илью и Митяя, что пыхтели, вытирая пот.

— Мужики, ну вы даёте, вы что за день все это сделали? — хмыкнул я. — Да вам ордена нужны каждому.

Илья, красный как свёкла, буркнул:

— Доски закончились, барин, так бы до конца все сделали.

Я присмотрелся. Да, до водопада ещё оставалось метра три, нарастить помост. Ну и то, что они сделали, просто выбивалось из понимания. В моём веке такое бы, наверное, на неделю растянулось бы.

— Молодцы мужики, ой, молодцы, — похвалил я их ещё раз. — Завтра деревья будем валить. Прям под корень не жалейте, их же и на доски поколем, чтоб помост доделать.

Мужики закивали, а я прикинул, что завтра навалим лес и из досок уже как придётся сделаем. Пусть и сырые, но помост доведут до перепада. А то, что быстро износятся — ничего страшного, потом перестелим.

В итоге двинули в Уваровку. Пётр, сияя как самовар, все трещал без умолку:

— Там такое, мужики! Там, Егор Андреевич, он такое сделал! Такая выдумка! Кривошип то ваш, барин — чудо. Мы теперь все сделаем, все, как вы на схеме нарисовали.

Я лишь хмыкал и в какой-то момент успел вставить слово, когда образовалась пауза в его тираде:

— Петь, Илюх. Вопрос к вам. Кроме Липовки, есть ещё деревни поблизости?

Они чуть ли не в один голос ответили:

— Есть, барин, в двух верстах, — и махнули в сторону, противоположную Липовки.

— И как там живут? — спросил я, щурясь от солнца.

— Да не худо, — сказал Илья, — деревня справная.

— А лошадь там с возом есть у кого? — уточнил я.

— Да как не быть то, — хмыкнул Пётр. — Деревня да без лошади — да это ж как Уваровка без пирогов, — рассмеялся он.

— Ну и отлично, — кивнул я. — Значит, завтра сходим и попросим лошадку напрокат на пару дней.

— Да кто же её просто так даст? — засомневался Илья.

— Я договорюсь, это не твоя забота, — отрезал я. — Ты главное дорогу покажи. Но только ты — все же не пойдем туда!

— Покажу, Егор Андреевич.

На том и порешили.

В уваровку вошли, когда уже вечерело. Мужики, довольные успехом, всю дорогу галдели и обсуждали завтрашний день. А я всё думал о том помосте. Хорошо вышло, крепко. Но ведь это только начало.

Подошли к моему двору, а там цирк — детишки, визжа, играли с колесом для лесопилки, крутя его на верстаке. Ох, хорошо, что закрепили с Петькой на совесть, а то ещё придавило бы кого, дубовая же.

Но я не выдержал и расхохотался.

— Глянь, Петь, уже тест-драйв устроили, надо им качели сделать да карусель. Пусть веселятся.

Мужики лишь посмотрели на меня да головой в очередной раз покивали. А на крыльце меня ждала Машка в сарафане да с крынкой кваса. Я поднялся, испил, крякнул, как барин настоящий и, не дав ей слово сказать, как бы ненароком подтолкнул её в сени, она аж растерялась.

— Егорушка, что такое?

А я обнял её, поцеловал, чувствуя, как её губы, такие тёплые и нежные, отвечают на поцелуй, вдохнул её запах и шепнул:

— Соскучился я, солнце.

В этот момент её зелёные бездонные глаза так сияли, что я в них просто тонул. И было видно, что она тоже по мне соскучилась.

Машка прильнула ко мне, положив голову на плечо. От её волос пахло травами — верно, днём была на покосе. Я провёл рукой по спине, чувствуя, как колотится её сердце. Такое родное, такое близкое.

— Думала, не вернёшься к ночи, — прошептала она. — Слышала, что вы с Петькой что-то мастерите важное.

— Да уж, намаялись мы сегодня, — я легонько отстранил её, чтобы видеть лицо. — Зато дело движется. Скоро увидишь, что получится.

Машка улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда что-то переворачивалось внутри.

Вечером же мы с Машкой сходили в душ. Вода, прогретая под солнцем, лилась из бочки, а щёлок шипел, как змея, но мы хихикали, тёрли друг друга, будто в двадцать первом веке под гидромассажем. Капли скатывались по коже, оставляя прохладные дорожки, а запах щелока смешивался с ароматом трав и цветов. Машка подставляла лицо под струи и жмурилась от удовольствия, словно котёнок, которого гладят за ушком. Я наблюдал за ней, ловя каждое движение, каждый изгиб её тела, освещённого закатным солнцем, пробивающимся сквозь щели.

— Ты чего смотришь так? — спросила она, улыбаясь одними глазами.

— Любуюсь, — ответил я просто, проводя мыльной ладонью по её плечу.

Машка улыбнулась и плеснула в меня водой. Брызги разлетелись серебряным облаком, заставив обоих расхохотаться. Эхо нашего смеха, наверное, было слышно во всей деревне, но нам было всё равно. Здесь и сейчас были только мы и никого вокруг, словно на острове посреди бескрайнего океана времени.

Поужинали. В этот раз пироги были с грибами и луком, собранными в лесу прямо возле покосов. Корочка хрустела, а начинка таяла во рту, оставляя приятное послевкусие. Машка уплетала уже третий кусок, смешно причмокивая и облизывая пальцы. Я наблюдал за ней, думая о том, как удивительно быстро я привык к этой жизни, словно всегда был здесь, в этом месте, среди этих людей.

Глава 4

Я понимал. Здесь всё было настоящим — и еда, и люди, и чувства. Никакой фальши, никаких масок и притворства. Жизнь в её первозданной простоте и сложности одновременно.

Легли спать, но уже, как обычно, уснули только глубоко за полночь. Машка прижалась ко мне, и мы, сплетённые, как лоза, уснули под далёкий лай собак. Её дыхание щекотало мне шею, а сердце билось где-то рядом с моим, словно они разговаривали на своём, только им понятном языке. Сквозь маленькое окошко был виден кусочек неба, усыпанный звёздами — яркими и крупными. Они подмигивали нам, будто знали какую-то тайну, которую мы только начинали постигать.

Ночь окутала деревню тишиной, нарушаемой лишь стрекотом сверчков да редким уханьем совы в лесу. Время здесь текло иначе — медленнее, весомее, наполненное смыслом каждого мгновения. Я лежал, вслушиваясь в эти звуки, ощущая тепло Машкиного тела рядом, и думал о странностях судьбы, забросившей меня сюда, в прошлое, которое вдруг стало настоящим.

Утро встретило росой и пением жаворонка над полем. Я, жуя хлеб, увидел Степана, что возится, доливая воду в бочку, окликнул его:

— Степан, ты скажи мне, что там с покосами? Что там с лесом? Дрова на зиму когда готовить будете?

Степан подошёл, здороваясь и кланяясь.

— Так, боярин, вчера мужики косили, — ответил он, потирая бороду, — ещё, наверное, седьмицу будем косить, а потом да, в лес пойдём дрова рубить.

— Отлично, — кивнул я, отламывая ещё кусок хлеба и макая его в мёд. — Вы там не ленитесь только, для себя же стараетесь. Ты уж давай, бери в свои руки это дело. Сколько ещё земли, сколько дров… Так, чтоб с запасом всего хватило на всю деревню. А то уж больно цифры, что ты назвал мне, маленькими показались.

Степан переминался с ноги на ногу, теребил край рубахи. В глазах читалась смесь уважения и настороженности — он ещё не до конца привык к новому барину, не понимал, чего от меня ожидать.

— Так отчего же они маленькими не будут, коли староста ни сеять не давал, ни земли под пахоту не выделял, — ответил Степан, сетуя на Игната.

Я посмотрел на него внимательнее. Крепкий мужик, лет сорока, с обветренным лицом и руками, покрытыми мозолями. В глазах — природный ум и смекалка, но придавленные годами подчинения и страха. Такие люди могут горы свернуть, если им дать волю и показать цель.

— В общем, ты меня услышал, Степан?

— Услышал, барин. Всё сделаю, всё. Вот, как скажете, так и сделаю.

— Вот и сделай. А потом отчитаешься. Я с тебя буду спрашивать. Понял меня?

Степан поклонился, чуть ли не до земли:

— Спасибо, боярин, за такое доверие великое.

Он ушёл, а я остался сидеть, наблюдая, как деревня просыпается. Женщины выгоняли скотину на пастбище, дети с криками носились между избами, старики грелись на солнышке. Жизнь здесь текла своим чередом, по законам, установленным ещё нашими далёкими предками. Я чувствовал странное родство с этими людьми, с их заботами и радостями, словно всегда был частью этого мира.

Повернулся к Машке, что крутилась у печи, говорю:

— Солнце, ты в теплице полить там не забудь.

— Обязательно, Егорушка, — тихо сказала она и улыбнулась. — Я вчера днём, когда заглядывала, то видела, что листочки какие-то вяленькие были, может, глянешь?

— Ну, пошли, покажешь, — сказал я, слегка нахмурившись.

Вышли во двор, где утренний воздух еще хранил прохладу ночи. Земля под ногами была влажной от росы, и трава блестела, словно усыпанная мелкими алмазами. Машка шла впереди, придерживая подол длинного сарафана, чтоб не намочить. Её коса покачивалась в такт шагам, отражая солнечные лучи.

Подошли к теплице, сняли кожу. А там росточки уже сантиметров четыре-пять, зелёные такие, прям из земли торчат, пробились, значит, уже, но листья и правда слегка поникшие. Я присел на корточки, осторожно прикоснулся к одному из листочков. Он был теплый и слегка липкий, как бывает, когда растению не хватает воздуха. Пальцами прощупал землю — влажная, но не сырая, значит, с поливом всё в порядке.

— Видишь, Егорушка? — Машка тоже наклонилась, так близко, что я почувствовал запах её волос — травяной и сладкий. — Вроде и поливаю как надо, а всё равно чахнут.

— Значит, так, — начал я. — Скажешь кому-нибудь из мужиков, чтоб навоз убрали, он их уже душит. На улице и так жарко. Вот сейчас кожу снимаем и днём, оставляй открытую, пускай дышит, а за пару часов до заката обратно натягивай. — Ясно?

— Ясно, ясно, Егорушка, что ж не ясного то, — кивнула Машка, поправляя платок, из-под которого выбилась непослушная прядь волос.

Я провел рукой над росточками, словно благословляя их на рост, и тихо, так, чтобы Машка не слышала, прошептал:

— Ну, растите, родимые. Не подведите.

А сам хмыкнул, прикидывая: картошку, которую Фома должен принести, её нужно будет сразу же сажать. Так, глядишь, скоро и пюреху с котлетами кушать будем. От одной мысли о таком привычном, но таком недоступном сейчас блюде желудок предательски заурчал. Машка услышала и улыбнулась:

— Что, проголодался уже? Ведь только завтракали.

— Да нет, — отмахнулся я, выпрямляясь и отряхивая руки от земли. — Просто думаю о будущем урожае.

Я обнял её за плечи, и мы немного постояли так, глядя на посадки.

Позвал Степана, который ещё не успел уйти:

— Степан, организуй, чтоб землю подготовили, вскопали. Где-то две-три десятых части от десятины. Пока хватит.

— Это под что будет, Егор Андреевич?

— Ты землю приготовь, а там дальше я всё расскажу. Только не прям всё бросай и готовь. Это к приезду Фомы должно быть готово.

— Хорошо, Егор Андреевич, всё будет сделано, — Степан поклонился и пошел к воротам, но потом обернулся. — А Фома-то когда будет?

— Дней через пять, думаю, должен вернуться, если в дороге не задержится.

Степан кивнул и скрылся за воротами. Я проводил его взглядом, думая о том, сколько всего еще нужно сделать и как мало времени у нас осталось до осени.

Я взял снеди — Машка с Пелагеей наготовили пироги с грибами, квас. Зашёл в избу и взял ещё пару медяков из горшка.

Крикнул Петьку, и мы в итоге впятером — я, Пётр, Илья, Прохор да Митяй — двинули к Быстрянке.

Река встретила нас, как обычно, весёлым журчанием. Солнечные блики играли на воде, словно россыпь серебряных монет, брошенных щедрой рукой. Прохладный утренний ветерок шевелил листву прибрежных ивняков, создавая причудливую игру теней на поверхности воды. Я на мгновение залюбовался этой картиной — такой простой и в то же время бесконечно прекрасной.

У помоста оставили Прохора с Ильёй да Митяя. Да они уже и сами, как пчелы, схватились за топоры и принялись работать, рубя деревья под корень, как я велел. Удары топоров эхом разносились по округе, сливаясь с птичьим гомоном и шелестом листвы. Кора летела щепками, а стволы с тяжелым гулом падали на землю, вздымая прошлогоднюю листву.

Илья же стал досками заниматься из брёвен, которые вчера нарубили.

— Барин, — окликнул меня Прохор, утирая пот с лица рукавом льняной рубахи, — мы с Митяем ещё камней натаскаем и продолжим устанавливать столбы.

Я кивнул.

— Добро, — ответил я, оглядывая фронт работ. — А сколько ещё брёвен нужно?

— Да с десяток ещё срубим, — вмешался Илья, не отрываясь от своего занятия. — К вечеру управимся.

В общем, указывать мне ничего не пришлось, сами все знали, что делать.

— Орлы! — бросил я с искренним восхищением.

Они смущённо улыбнулись, явно довольные похвалой. Всё, что им было нужно — немного доверия и уважения.

— В общем, фронт работы ясен, — подытожил я, — а мы с Петькой двинули в деревню соседнюю за лошадью.

Шли где-то часа полтора по небольшой тропинке. В лесу пахло хвоей, свежей смолой и влажным мхом — запахи, которые я почти забыл в своём бетонно-стеклянном мире XXI века. Здесь, в этой глуши, всё было настоящим — от каждой иголочки на ветке сосны до муравья, деловито ползущего по стволу с какой-то добычей вдвое больше него самого.

Солнце тем временем подымалось все выше, и уже стало хорошенько так припекать, благо что шли по лесу, где спасал тенёк. Сквозь кроны деревьев пробивались яркие солнечные лучи, создавая на тропинке причудливый узор из света и тени.

Дошли до деревни, та была действительно справной, с избами, покрытыми свежей соломой. Заборы были все ровные, ни одного покосившегося не увидел. Деревня выглядела гораздо богаче Уваровки. Люди здесь явно жили лучше.

— Эвона как живут, — протянул Петька, озираясь по сторонам с нескрываемым восхищением. — Прям как господа какие!

— Не господа, а просто хозяева крепкие, — поправил я его. — И мы так заживём, вот увидишь. А то и лучше.

Тут смотрим — со двора мужик выгоняет корову. Он, увидев нас, прищурился, оценивающе разглядывая незнакомцев. А я заметил, что из соседнего двора женщина какая-то тоже корову выводит.

— Утро доброе, — сказал я мужику, — позови-ка мне старосту.

— А че ж не позвать-то, коли спрашивают, — хмыкнул он, искоса зыркнув и махнув рукой, мол, идёмте.

Мужик шёл впереди, изредка оборачиваясь и бросая на меня любопытные взгляды. Одет он был просто — рубаха из домотканого полотна, подпоясанная веревкой, штаны, заправленные в стоптанные лапти, а на голове — видавшая виды шапка из овчины, хоть день и обещал быть жарким.

— Далеко ли идти? — спросил я.

— Да вот, считай, пришли уже, — ответил мужик, махнув рукой в сторону ближайшей избы, — староста наш тут живёт, Иван Филиппыч.

Он открыл калитку и гаркнул во двор:

— Иван! Тут к тебе важный кто-то пришёл, да спрашивает тебя!

Двор был ухоженный, видно, что хозяин — человек рачительный. Ровные грядки тянулись вдоль забора, в углу — аккуратная поленница, крытая берестой от дождя, рядом — сарай, из которого доносилось хрюканье свиньи и кудахтанье кур. На верёвке, натянутой между избой и яблоней, сушились какие-то травы, распространяя пряный аромат.

На крыльцо вышел мужик подтянутый, видно, что работяга, руки вон мозолистые, которые кричали, что топор да соха с рук не выпускается. Он окинул нас взглядом. Глаза у него были светлые, а в русой бороде уже проглядывала седина, хотя на вид ему было не больше сорока.

— Чем обязан? — спросил он. Видно было, что его оторвали от какой-то работы.

Я, скрестив руки, представился:

— Егор Андреевич Воронцов.

Иван слегка запоздало поклонился, пробормотав:

— Простите, барин, не узнал…

— Да будет тебе, — махнул я. — На мне ж не написано. Да не жмись ты, не от батюшки я, а по делу.

Староста выпрямился, но во взгляде всё равно читалась настороженность. Ещё бы — не каждый день бояре захаживают в деревню просто так, обычно с них только подати требуют да работу. А тут вдруг сам явился, да ещё и с утра пораньше.

— Лошадь с телегой хотел бы взять на пару дней, — продолжил я. — Нашу-то вон в город отправили, а мне брёвна возить надо.

Иван слегка замялся, почесал бороду:

— Дак, конечно же, барин, берите… Только это… не загоняйте, пожалуйста, Ярку.

— Да не боись, — улыбнулся я. — Брёвна повозим, гонять не будем, отдыхать давать будем. Всё путём будет. Не переживай.

Староста заметно расслабился, даже плечи распрямились, словно камень с них свалился. Видно было, что лошадь для него — ценность немалая, и отдать её чужому человеку, пусть даже и боярину — решение непростое.

— Тогда, ваше сиятельство, телегу покрепче надо, — кивнул он.

И тут вдруг спохватился:

— Егор Андреевич, может, позавтракаете?

— Не, Иван, спасибо, дел невпроворот, — отказался я.

— Ну, пойдёмте тогда.

А сам повернулся к мужику, что привёл нас, и крикнул:

— Фрола позови!

Тот же умчался, словно заяц подстреленный.

Мы обогнули избу, с другой стороны — там было подворье. Как на картинке два воза стояли — один поменьше, а второй точно, видать, для перевозки чего-то крупного и тяжёлого. Колеса на нём были такие, что выдержат не один десяток брёвен, Пётр аж хэкнул.

— Ох, барин, добрый воз.

И тут ввалился на подворье Фрол — детина метра два ростом, а в плечах как три меня. Шёл он вразвалку, уверенно и мощно. Руки узловатые и сильные, такими можно и подкову согнуть, и бревно в одиночку поднять.

Иван же махнул:

— Яру запряги, в воз вот этот вот, — он ткнул пальцем в больший из двух.– Барину дашь.

— Сделаю, буркнул Фрол, уходя за сбруей. Голос у него был под стать внешности — глубокий, рокочущий, будто из-под земли доносился.

Фрол скрылся в сарае, откуда послышался звон упряжи и негромкая, но забористая ругань — видать, что-то не сразу нашлось. Через пару минут он появился снова, держа в руках сбрую, которая для обычного человека показалась бы тяжёлой, а в его ручищах выглядела игрушечной.

— Благодарю, Иван, — сказал я честно, — не ожидал, что так просто будет договориться.

— Так, а чё ж то не помочь барину, коли нужда, — хмыкнул он. — Андрею Петровичу поклон.

— Да как-нибудь в другой раз, — ухмыльнулся я.

И сказал:

— Да видишь, Иван, не все старосты такие справные, как ты, что за деревней следят и на контакт идут, так что благодарствую.

Иван приосанился, явно довольный похвалой. Он был из тех мужиков, что понимают цену хорошему слову от барина.

— Стараемся, барин, как можем, — ответил он, поглаживая бороду. — Оно ведь как? Деревня — она что семья. Как ты к ней, так и народ к тебе. Без этого никак.

Фрол тем временем вывел из стойла Яру — кобылу гнедой масти, с белой звёздочкой на лбу. Животное ступало важно, с достоинством, словно понимало свою ценность.

— Хорошая лошадь, — с гордостью сказал Иван. — Сильная, как бык, но послушная, как ягнёнок. С ней хоть куда.

Я развернулся к Петьке, сунул ему медяк и шёпотом сказал:

— Как Яру отдавать будешь, отдашь старосте Ивану, скажешь — барин передал, благодарит.

Петька кивнул, зажимая монету в кулаке, словно боялся, что она исчезнет. Его глаза блестели от восторга — ещё бы, мало того, что не каждый день барин доверяет такие поручения, так еще и случай то какой — боярин казалось бы за обыденное дело медяком чествует.

— Готово, барин, — сказал Фрол, протягивая вожжи.

Двинули к Быстрянке, по пути заехали в дубраву и набрали брёвен дубовых. Яра оказалась кобыла крепкая — тянула, как танк, даже не фыркала. Лес встретил нас прохладой и тишиной, нарушаемой лишь стуком дятла где-то в вышине да шелестом листвы.

По пути догрузили ещё берёзы с сосной. Телега поскрипывала, но не так безжалостно, как та, что мне досталась в наследство с Зорькой. Лес постепенно редел, уступая место полям. Вдалеке уже виднелась речка.

— Знатная будет мельница, барин, — сказал Пётр, вытирая пот с лица. — Такой ни в одной деревне окрест нет.

— Будет, — согласился я. — Главное, чтобы все работали дружно. Один в поле не воин.

— Это верно, — кивнул Пётр.

Когда подошли к Быстрянке, там кипела стройка. Мужики рубили деревья, было видно, что уже некоторые на доски распустили. Топоры взлетали и опускались чуть ли не в едином ритме, словно участвуя в каком-то древнем танце.

— Эй, люди добрые! — крикнул я, подъезжая ближе. — Принимайте подмогу!

Мужики обернулись, вытирая пот с лиц. Кто-то помахал рукой, кто-то просто кивнул. Все они были заняты делом.

— Митяй, говорю, давай, бросай. Чем ты там занимаешься? Иди, будем воз разгружать.

Митяй, кряхтя, выпрямился, потирая поясницу.

— Иду, боярин, — отозвался он, направляясь к возу.

В итоге разгрузили воз, отправили Прохора с Ильёй за новой партией брёвен, сами же сели перекусить тем, что Машка с Пелагеей утром сунули.

Жуя, я прикидывал, что помост, в общем-то, почти готов. Осталось метра два с половиной догнать. Колесо с шипом тоже готово, пора уже начинать жёлоб делать. В голове уже крутились расчёты — угол наклона, ширина, расстояние между направляющими. Всё должно быть идеально, иначе механизм не заработает как следует.

— О чём задумался, боярин? — спросил Петька, заметив мой отсутствующий взгляд.

— Да вот, прикидываю, как желоб лучше сделать. Чтобы брёвна скользили плавно, без задержек.

Перекусив, мы принялись за работу. Солнце медленно ползло по небу, а мы рубили, пилили, таскали брёвна. Руки гудели от усталости, но останавливаться не хотелось — каждое движение приближало нас к цели.

До вечера мужики сделали ещё две ходки брёвен, навезли в основном дубовых, так как мы и говорили, а мы же рубили деревья, расчищая место под будущий сарай-ангар для лесопилки. Работа спорилась, каждый знал своё дело.

Как говорится, лучший отдых — это смена деятельности, поэтому периодически собирали камни и складывали: часть у воды, а часть прям на помост, чтоб потом укреплять столбы. Камни были разные — от небольших голышей до увесистых валунов, которые приходилось катить вдвоём или втроём. Пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине, но мы продолжали работать.

Митяю нравилось это дело — бросать прям с помоста камни так, чтобы они падали друг возле друга, опираясь на столб и подпирая его. Он приноровился делать это с особым шиком, словно играл в какую-то замысловатую игру. Мужики даже спорили — попадёт Митяй камнем в этот раз точно в нужное место или нет.

Вечером, уставшие, но довольные, мы возвращались в деревню. Солнце уже садилось за лес.

— Завтра закончим помост, — сказал я, больше себе, чем остальным. — А потом займёмся желобом.

— А колесо когда ставить будем? — спросил Петька, шагавший рядом.

— Скоро, Петь, скоро. Всему своё время.

Глава 5

На следующий день продолжили. Мужики по очереди таскали брёвна, а мы то с Петькой то с Ильёй из досок доделывали помост. Работа шла быстрее, чем я ожидал — руки уже привыкли к инструментам, тело к нагрузке. Мозоли, поначалу саднившие при каждом движении, теперь загрубели и уже не обращал на них внимание.

К полудню помост был готов — крепкий, широкий, способный выдержать и колесо, и механизм, и брёвна. Я прошелся по нему, проверяя каждый стык, каждое соединение. Всё было сделано на совесть.

— Ну что, барин, — спросил Митяй, вытирая пот со лба, — дальше что делать будем?

— Дальше, Митяй, самое интересное начинается. Желоб делать будем.

Перекусив, начали делать желоба для подачи брёвен на распил. Работа требовала точности — желоб должен был иметь правильный наклон, быть достаточно широким для брёвен, но не настолько, чтобы они болтались внутри. Я объяснял, показывал, а мужики слушали внимательно, стараясь понять, что же я задумал.

Петька всё не мог понять, как это всё будет работать, зачем делать спуск такой из желобов по холму вниз, прямо к помосту.

В итоге сделали два яруса, причём так, чтобы внизу всё сходилось на расстоянии сантиметров семьдесят друг от друга. Я прикинул, что толще вряд ли будут брёвна, если что, потом подправим. Желоб вышел на славу — ровный, с плавным спуском.

Потом же мы с Петькой взяли бревно, поднялись наверх, установили его чётко на жёлоб и отпустили. Бревно достаточно плавно спустилось вниз и упало прямо на берег у помоста. Мужики, наблюдавшие за нашим экспериментом, одобрительно загудели.

— Это что же получается, — сказал Петька, глядя на скатившееся бревно с таким видом, будто увидел чудо.

— А получается, Петь, — ответил я, довольный результатом, — что внизу мы поставим механизм, который мы сделали в Уваровке, будет дёргать пилы, бревна под своим весом будут опускаться на эти пилы, а сзади будут выходить готовые доски.

— Барин, это что ж вы снова такое придумали, что бревна сами пилиться будут, что ли?

Я улыбнулся, видя изумление на лицах мужиков. Для них это было почти волшебством, хотя на самом деле — простой инженерной мыслью, до которой человечество додумалось много веков назад. Но здесь и сейчас я был для них чем-то вроде волшебника, приоткрывающего завесу будущего.

— Будут, Петька, будут, ещё как будут, только успевай подавать сверху.

— Чудеса какие-то да и только, — хмыкнул Петька, почёсывая затылок и щурясь на солнце.

— И они прямо сами пойдут, бревна-то? Под своим весом? — переспросил он недоверчиво.

— Под своим весом, и попрут прямо на пилы, — кивнул я, представляя, как это будет работать. — Главное — уклон правильный сделать и направляющие хорошо закрепить. Бревно по ним скатится, как по маслу, прямо к пилам подойдёт, а там уж и распилятся под своим весом.

Петька покачал головой, всё ещё не до конца веря, но уже загораясь этой идеей. Мне нравился его энтузиазм, его желание учиться новому.

На следующий день мы уже грузили в Уваровке колесо с кривошипом на телегу. Тяжёлое было, но справились. Мужики, что помогали в деревне грузить кряхтели, потели, но в итоге затащили эту махину на телегу. Я руководил процессом, указывая, куда и как поворачивать, где подстраховать.

В итоге перевезли колесо в Быстрянку, поставили прямо у помоста. Я смотрел на то, что получилось, и так и эдак крутил головой, прищуривался, представляя, как всё будет работать. Если фантазию включить, то уже практически вырисовывалась картина: вода, бьющая в лопасти, вращающееся колесо, пилы, режущие брёвна на доски… Красота!

Оставалось только дособирать колесо с лопастями, да пилы дождаться, которые с Фомой приедут. И уже можно будет приходить к финальной стадии.

Отправил Петьку в деревню вернуть Яру с возом.

— Ты про медяк-то не забудь Ивану отдать, — шепнул ему на прощание. — Скажи, барин благодарность выражает.

Пётр кивнул, хитро подмигнул и умчался, подгоняя лошадь. А я сел на помост у реки, свесив ноги прямо над водой, глядя, как солнце движется к закату и отражается зайчиками на воде. Течение было быстрым, вода журчала, обходя камни и коряги, образуя маленькие водовороты и буруны.

Мужики ещё стучали топорами, Прохор таскал камни. Он клал их один на другой, примеряясь, чтобы легли плотно, без зазоров. Работа шла споро, с песнями да прибаутками.

А Митяй в стороне плёл корзину из ивовых прутьев, его пальцы двигались быстро и ловко, словно сами знали, что делать.

— Чтоб с пустыми руками не возвращаться, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Всё в деревне пригодится.

— Молодец, Митяй, молодец, — похвалил я, и он расплылся в улыбке.

Солнце уже касалось верхушек деревьев на западе. Воздух наполнился вечерней прохладой и запахами трав.

— На сегодня хватит, мужики, — скомандовал я, поднимаясь. — Завтра с рассветом продолжим.

Работники начали собираться домой, укладывая инструменты, отряхивая одежду от опилок и пыли. Усталые, но довольные — день прошёл не зря, дело двигалось к завершению.

Я шёл в деревню неспешным шагом, любуясь закатом и вдыхая свежий вечерний воздух. Все никак не мог к нему привыкнуть. В голове крутились мысли о мельнице, о том, что ещё нужно сделать, какие могут возникнуть проблемы и как их решить. Но была в этих размышлениях какая-то приятная усталость, удовлетворение от хорошо проделанной работы.

Вернулись в избу, где пахло свежим хлебом. Машка в сарафане, с крынкой кваса встретила меня и улыбнулась, аж на душе приятно стало. Свет от лучины падал на её лицо, подчёркивая такие родные черты и блеск в глазах. Волосы, заплетённые в косу, лежали на плече, перевитые красной лентой.

— Умаялся, Егорушка? — спросила она, подавая мне квас.

Я жадно выпил холодный напиток, чувствуя, как он освежает пересохшее горло. Капли стекали по подбородку, и Машка, смеясь, вытерла их краем передника.

— Умаялся, — признался я, обнимая её и шепнув на ухо: — Не то слово. Но вот тебя обнял, увидел, и как сто бабок пошептало.

Она только захихикала:

— Ох, и выдумщик же ты, барин. Скажешь такое…

Но в глазах её плясали весёлые чертики, и я знал, что ей приятны мои слова. Машка прильнула ко мне, положив голову на плечо, и мы стояли так некоторое время, наслаждаясь моментом близости и тишины.

* * *

Следующие дни в Уваровке закрутились, как колесо лесопилки в моих чертежах — быстро, шумно, с треском и скрипом. Мы кололи бревна на доски с таким остервенением, будто от этого зависела наша жизнь. Руки, стертые в мозоли, спина ныла, но мы не останавливались. Звенели топоры, пели пилы. А после доски причёсывали рубанками, так что стружка золотистыми волнами уже была по щиколотку. Пахло смолой и свежим деревом. На месте нашей стройки помост рос не по дням, а по часам, как надежда на то, что все будет хорошо. Сначала заложили основу — крепкую, надежную, как сама земля. Каждое бревно примеряли, словно драгоценность. Я всё высчитывал, прикидывал — тут подрезать, здесь доложить. А Петька смотрел на меня, разинув рот, будто я не плотник, а волшебник какой.

— Егор Андреевич, а вы точно уверены, что всё так и должно быть? — спрашивал он, почёсывая затылок.

— Точнее не бывает, — отвечал я, хотя сам порой сомневался.

К концу третьего дня мы доделали желобы и площадку — широкую, как и планировали. На помосте, по центру, через каждый метр, были расположили опоры под вал — массивные и крепкие. Обложили все это камнями так что, казалось, даже весенний ледоход не сдвинет.

Сделали опоры под будущее колесо уже прямо возле самого водопада — там, где вода с оглушительным грохотом падала вниз, разбиваясь на тысячи брызг. Солнечные лучи играли в этих брызгах, создавая радугу. Я смотрел на это великолепие и думал: «Вот она, сила природы. И скоро она будет работать на нас».

Опоры тоже максимально обложили камнями, скрепили их брёвнами потоньше. В итоге гвозди стремительно заканчивались. Уже каждый гвоздь был на счету, забивали аккуратно, с оглядкой — не дай Бог, погнется! Выпрямляли, берегли.

В общем, все было готово к тому, чтобы само колесо уже ставить на воду. Но нам нужен был еще один элемент — самый важный.

Мы ещё раз сходили с Петькой к той заводи, где была затонувшая ладья. Там, где кусок киля, чёрный, как смоль, торчал из воды. Вытащили его с помощью той же верёвки — ещё немного на берег оттащили, отпилили еще метра полтора. Морёный дуб — твёрдый, как камень, но нам именно такой и нужен был.

В сарае же вытесали из него планку. Насколько смогли, сделали это полукругом, неким полумесяцем, где с наружной стороны сделали по всей длине зубцы, как звёздочки. Работа была адская — руки гудели, пот заливал глаза. Петька даже пару раз топор бросал:

— Не могу больше, Егор Андреевич! Это ж не дерево, а железо какое-то!

— Терпи, казак, атаманом будешь, — подбадривал я его, хотя сам готов был взвыть.

Но мы справились. Закрепили эту планку на берегу, на самом колесе. А на опоры же сделали небольшую звёздочку, сантиметров двадцать в диаметре. И там её закрепили так, чтобы потом она входила в пазы зубьев на самой планке, как ключ в замок.

К звёздочке же приладили кривую рукоять — вот и получился некий механизм: крутишь его, а колесо ползёт вверх или вниз, регулируя нужную высоту погружения в воду. Я аж загордился проделанной работой — просто, надежно, а главное — работать будет.

Придумали штопоры для рукояти, штырь, который бы фиксировал на нужном уровне, как некий стопор.

— Вот, Петька, — говорил я ему, указывая на наше творение, — это и есть лебёдка.

Показываю ему, как крутится ручка, объясняю:

— Колесо, оно же у нас тяжеленное, а подниматься будет как пёрышко.

Пётр аж вытаращился:

— Егор Андреевич, да как же так? Мы же впятером это колесо еле ворочаем, а ручкой что будет? Раз — и готово?

— Лебёдка, Петь, и не такое поднять может, — с гордостью ответил я, поглаживая свое детище. — Если вести себя хорошо будешь, я тебе ещё потом покажу, что такое домкрат!

Он ещё более удивлённо на меня посмотрел, словно я был не человек, а какое-то диковинное существо из сказки.

— В двадцать первом… — начал я и осекся, чуть не проговорившись. — Тьфу ты! В общем, не в каждом городе такое сыщешь.

Слово «лебёдка» ему никак не приживалось, мямлил что-то вроде «лебядки», «лелёдки», но я упорно твердил, что это именно «лебёдка» — чётко, с ударением на «ё».

Пётр даже несколько раз сам крутил ручку и сиял, как самовар на Пасху. Глаза его горели, и он всё приговаривал:

— Чудо будет, барин, чистой воды чудо!

А я смотрел на наше творение и думал: «Да, Петька, чудо. Только ты даже не представляешь, какое…»

Умаялись за эти дни, конечно, как черти. Спина ныла, руки дрожали, ноги гудели. Вечером падали на лавки и сидели, молча глядя в огонь, не в силах даже разговаривать. Но утром снова брались за работу — с рассвета до заката.

Помня, что отдых — это смена вида деятельности, мы начали параллельно делать ангар так, чтоб лесопилка оказалась внутри. Потели до рубах мокрых, но дело двигалось. Разметили площадку, выложили уже в три ряда брёвен из свежесваленных деревьев, которые пахли смолой и лесной свежестью. Я ходил вокруг, прищуривался, примерялся — всё ли правильно делаем.

— Егор Андреевич, — окликнул меня Илья, — может, тут ещё подпорку поставить? Для надёжности?

Я посмотрел на указанное им место и кивнул:

— Ставь. Лишняя опора не помешает.

Размер, конечно, ангара получился приличный — шагов тридцать в длину и почти двадцать в ширину. Но я думал, много не мало будет, где доскам будущим сохнуть. Зимой снег заметёт всё кругом, а у нас — сухо.

Доски же для стен понемногу копились. Степан с Прохором и Ильёй кололи — только щепки летели во все стороны.

— Хороша будет лесопилка, барин, — говорил Прохор, вытирая пот со лба. — Такой в округе ни у кого нет.

— И не будет, — добавлял Илья с гордостью.

Я только кивал, довольный их работой и своими расчётами. Всё шло по плану, даже лучше. Скоро запустим уже, если темп не сбавим.

Каждый вечер я возвращался в избу к себе, где Машка ждала меня с ужином и тёплым взглядом. И каждый раз тонул в её взгляде, как в каком-то омуте — глубоком, затягивающем. Её глаза, зелёные, как молодая трава весной, смотрели прямо в душу.

— Устал, Егорушка? — только и спрашивала тихонько, когда я садился за стол.

— Есть немного, — отвечал я, хотя руки гудели, а спина ныла так, будто на ней пахали.

После ужина она подсаживалась ко мне ближе, клала голову на плечо, и мы сидели так, слушая, как потрескивают дрова в печи и поют сверчки за окном. А потом… потом наступала ночь, и мы забывали про усталость и заботы, растворяясь друг в друге.

И вот сегодня, лёжа в её объятиях, я засыпал, чувствуя, как её дыхание щекотало шею, а сердце ещё колотилось после страстной ночи. Машка что-то шептала мне на ухо — нежное, ласковое, — а я улыбался, проваливаясь в сон. Её волосы, рассыпанные по подушке, пахли травами и дымом — запах, от которого у меня кружилась голова ещё с первого дня.

Как вдруг двор взорвался криком Митяя.

— Барин! Барин! На Быстрянке что-то нехорошее творится! — кричал тот во дворе так, что соседские собаки залились лаем.

Я вскочил, ещё не до конца понимая, что происходит, впрыгнул в штаны, чуть не порвал их и выскочил на крыльцо. Босой, как дурак, с растрёпанными волосами и сонными глазами. Сердце колотилось где-то в горле.

Машка же, накинув платок на голые плечи, выбежала следом, испуганно вглядываясь в ночную темноту.

А на горизонте, где мы строили лесопилку, полыхало зарево. А в лунной ночи было видно, что столб дыма вился, как змея, чёрный на фоне звёздного неба.

Сердце ухнуло где-то в пятки.

— Чёрт! — выругался я. — Это ж наша работа там горит!

Машка вцепилась в мою руку, шепча что-то про дурной знак и порчу. А я стоял, не в силах оторвать взгляд от этого страшного зрелища.

Во двор влетел запыхавшийся Пётр. Глаза, как блюдца.

— Егор Андреевич, там пожар, походу! Там же… там же… всё там! — выпалил он, задыхаясь.

Глава 6

Я смотрел на пламя вдалеке и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Столько труда, столько планов — и всё коту под хвост? Нет, этого я допустить не мог.

Я спохватился, как будто меня кипятком ошпарили, очнулся резко, словно кто пощёчину отвесил. В груди что-то сжалось, а в голове только одна мысль колотилась — пропало всё, пропали труды наши!

— Да что ж я стою-то, мужики, погнали скорее! — заорал я во всё горло.

Петька, Прохор, Илья, Митяй, ещё кто-то — даже не обратил внимания, кто именно. Все стояли, разинув рты, глядя на полыхающее зарево. Но моего крика хватило — сорвались, как с цепи, и все мы толпой побежали к Быстрянке.

Не успел добежать до забора, как услышал с порога, как Машка окликнула:

— Егорушка, ты хоть обуйся!

Обернулся — бежит ко мне с лаптями, платок сбился, волосы растрепались, в глазах страх и забота.

На ходу сунул ноги в обувь, чуть не споткнувшись, и крикнул:

— Солнце, дома жди!

Ночь вокруг тёмная, хоть глаз выколи — только луна круглая, как блин, да зарево впереди путь освещают. Спотыкались о корни, проклинали всё на свете, но мы бежали, будто сам чёрт за нами гнался.

А сам подумал — только бы не увязалась следом, там сейчас не до неё будет. Ноги сами несли вперёд, будто не я ими управлял, а они мной. Впереди Петька нёсся, как угорелый, за ним Прохор. Илья с Митяем рядом со мной, пыхтят, как самовары, но не отстают.

Бежали, не разглядывая дороги. Ноги гудели, будто не свои, сердце колотилось, как молот в кузнице — быстро, гулко, до боли. В висках пульс стучал, во рту пересохло, словно песка насыпали. Прохор начал отставать, хрипя как загнанная лошадь.

— Давай, Прохор, не отставай! — крикнул ему Петька, обернувшись.

Два километра до Быстрянки пролетели на одном дыхании, будто не бежали, а летели. Благо тучи расступились и луна теперь светила, как фонарь — круглая, яркая, прямо над головой висела. А зарево впереди только усиливалось с каждым шагом — было оранжевым, а стало почти красным. Дым уже тянуло к нам — горький, едкий, от него глаза слезились и першило в горле.

Я только стиснул зубы:

— Ничё, потушим и заново отстроим, — процедил я, сам себя успокаивая.

У перепада пылал пожар, горела куча брёвен из тех деревьев, что мужики сложили, из свежесрубленных. Странно — они должны были плохо гореть, сырые ведь. А полыхали, как сухие. Воняло едким дымом и чем-то ещё кислым, как будто бы поджигатели маслом плеснули запах резкий, не древесный. Сразу мысль мелькнула — не само загорелось, да и от чего.

Желоба, что мы с Петькой так старательно делали, тоже пылали, как факелы. Языки пламени лизали их жадно, с треском, искры летели в разные стороны, словно огненные мухи. А ещё пламя уже лизало край помоста — того самого, что мы сколотили для лесопилки. Сердце оборвалось — если помост сгорит, считай, всё заново начинать.

— Мужики, перекинется дальше, а там, гляди, и на опоры! — закричал я, чувствуя, как страх сменяется злостью.

Мужики тут же разбежались, как муравьи. Кто затаптывал мелкие очаги ногами, обжигаясь, но не отступая, кто, пыхтя, тащил вёдра от реки. Я даже не заметил, что они их прихватили с собой, пока мы бежали. Умно — значит, думали головой, не то что я, сломя голову понёсся.

— Помост тушите! — рявкнул я, перекрикивая треск и гул огня. — Желоба уже не спасём!

Прохор с Ильёй кинулись к речке, черпая воду. Бегали как угорелые — от берега к пожару и обратно, ведро за ведром. Вода шипела, встречаясь с огнём, пар поднимался, а пламя словно злилось, взвиваясь ещё выше. Митяй сбрасывал уже занявшиеся доски в реку, руки все в волдырях, а он хоть бы что — в глазах решимость.

А я с Петькой набросились на горящие брёвна. Они лежали как раз на возвышенности, и если бы огонь пошёл дальше, прощай все труды — всё бы сгорело дотла. Сбросили их вниз, к воде, уперев палками и топорами, задыхаясь от дыма.

Я прокричал ему, перекрикивая треск разгоревшегося дерева:

— Гляди, Петька, как занялось! Смолой пахнет, чуешь?

— Чую, Егор Андреевич! — крикнул он в ответ, откатывая очередное бревно. — Не само это, кто-то руку приложил!

— Разберёмся потом! — бросил я, чувствуя, как внутри всё кипит от ярости. — Сейчас потушить надо!

Вокруг было настоящее пекло. Жар опалял лицо и руки, дым забивался в лёгкие, заставляя кашлять до хрипоты. Но мы работали — молча, зло, отчаянно. Каждый понимал: сейчас на кону всё — и лесопилка наша, и надежды на лучшую жизнь, и сама судьба.

— Давай сбрасываем их в воду! — заорал я, толкая ближайшее горящее бревно.

Тут как раз подскочил ещё один мужик. Мы втроём налегли изо всех сил, толкая пылающие брёвна топорами и какими-то палками, что под руку попались. Древесина трещала и шипела, огонь лизал нам руки, но мы не отступали.

Горящие чурбаки скатывались с грохотом в воду, подняли целую тучу искр, словно праздничный фейерверк, только страшный. Искры сыпались, как золотой дождь, а брёвна, шипя и клокоча, плюхались в Быстрянку. Вода аж взбурлила от жара, пар повалил такой густой, будто в бане на раскалённые камни добрую шайку плеснули.

— Митяй, лови их, чтоб не уплыли! — крикнул я сквозь дым и треск пламени.

Митяй зайцем рванул по берегу, догоняя брёвна, что уже начали было отплывать по течению. Бегал взад-вперёд, как угорелый, цепляя их какой-то палкой и разворачивая обратно к берегу. Задыхался от дыма, но не сдавался — вытаскивал одно за другим.

Я огляделся, протирая слезящиеся от копоти глаза. Оба колеса — и с лопастями, и с кривошипом — стояли поодаль целёхонькими, словно их кто-то специально обошёл стороной. Удивительно даже — то ли поджигатели в темноте не заметили, то ли решили, что желоба с помостом главнее всего остального.

Вдалеке, за деревьями, мелькнули какие-то зловещие отблески. Присмотрелся — факелы, три или четыре, не разглядеть в точности, мельтешат между стволами, но они удалялись вглубь леса, словно призраки растворялись в ночи.

Чёрт возьми, это же поджигатели! Первая мысль была — сорваться с места и погнаться за негодяями, настичь, разобраться по справедливости. Но по помосту еще трещало яростное пламя, лизало его доски жадными языками — некогда было думать о погоне, тушить надо было, и срочно.

Прохор, сплёвывая сажу, лил воду из вёдер, что приносил не переставая. Илья же, как заведённый, быстро набирал одно ведро за другим, бегая к реке и обратно. Пётр, надсадно кашляя от дыма, сбивал огонь рубахой, намочив ее в реке.

Я кинулся к помосту, поддевая топором горящие доски, что пылали, как свечки. Руки горели от жара, но я продолжал сбрасывать их в реку. Каждая брошенная в воду доска шипела и дымилась, словно раненый зверь.

Дым, едкий и густой, ел глаза нещадно, въедался в лёгкие, но мы не останавливались. Работали, как проклятые, не давая огню ни секунды передышки. Пот смешивался с сажей, стекал по лицам чёрными ручьями, но никто не жаловался.

Пожар мы затушили к рассвету, когда небо на востоке уже стало розоветь, обещая новый день. Помост, слава богу, спасли. Почернел, правда, местами, словно его углём обмазали, да часть досок пришлось выбить и сбросить в воду, чтобы огонь дальше не перебрасывался. Но по большей части конструкция была цела.

Желоба же сгорели в хлам, остались только обугленные остовы. Жалко до слёз — столько труда вложили, а теперь заново делать придётся.

Брёвна Митяй из воды выловил и все до единого, вытащил на берег — мокрые, дымящиеся, но целые. Потом мы залили водой всё, где хоть намёк был на какой-то дымок, чтобы даже малейшей искорки нигде не осталось.

Я, вытирая сажу с лица рукавом рубахи, устало выдохнул. Повернувшись к мужикам, которые стояли, чумазые, но довольные, что справились, с искренней благодарностью сказал:

— Спасибо вам, мужики. Без вас лесопилка наша сгинула бы дотла. Долг я перед вами имею теперь.

Петька только махнул рукой, смущённо улыбаясь:

— Да что вы, барин, разве можно было бросить? Дело общее ведь.

Митяй, тоже весь перемазанный в копоти, сказал:

— Егор Андреевич, я тут останусь, покараулю. Вдруг вернутся, так я успею предупредить. Че тут бежать-то?

— Хорошо, — кивнул я, — только не высовывайся и не геройствуй. Неизвестно, сколько их там и что у них в голове. Покалечат ещё.

— Да вроде убегали быстро, как нас увидели, — хрипя, буркнул Пётр. — Да, точно. Игнат, сукин сын. Или же с Липовки, может, кто. Больше некому.

— Ладно, Петь, разберёмся, — отрезал я. — Главное, колеса оба целы. Остальное отстроим, не беда.

Мужики, умаянные, кивнули, а я прикинул: желоба заново придётся делать, помост подлатать. Основа ангара же совсем нетронутая осталась — можно сказать, что повезло нам.

Вернулись домой, когда петухи уже орали, как на митинге. Ноги гудели, от нас пахло гарью. Скинул с себя одежду, рухнул на лавку, и меня прямо отключать стало. Машка присела рядом, подложила мне подушку под голову:

— Живой, Егорушка, — с облегчением произнесла она.

— Да куда ж я денусь, солнце моё, — пробормотал я, уже засыпая. — Раз уже умирал и хватит.

С этими словами я и провалился в сон, тяжёлый, словно в омут.

* * *

Позавтракав, мы с мужиками уже собирались топать на Быстрянку, чтоб по свету прикинуть фронт работ — что переделывать, а что заново делать. Как вдруг Петька ткнул пальцем куда-то за деревню:

— Барин, гляньте, обоз едет!

Я повернул голову — смотрю, и правда, к деревне катились две телеги, доверху набитые скарбом. И люди были — двое верхом на лошадях. Я прищурился:

— Ох, Фома, ну наконец-то!

Две телеги были предсказуемы, но глаз тут же зацепился за корову, которая была привязана на верёвке к возу. Молодая, пузатая — вот-вот отелится. Рядом же на лошадях — два явно кавалериста в одинаковой форме с палашами, а вот к их сёдлам на верёвках были привязаны два мужика, связанные, как куры на базаре.

— Петька, а ну-ка глянь, кто это там в путах? — спросил я, напрягая зрение.

Пётр прищурился, поставил ладонь козырьком над глазами:

— Егор Андреевич, так ведь это… Господи, да это ж Игнат! И Семён с ним!

Вот это поворот!

— Живо за мной, — скомандовал я, поднимаясь. — Посмотрим, что Фома там привёз.

Мы быстрым шагом направились навстречу обозу. В деревне уже выглядывали самые любопытные. Все столпились у околицы, переговариваясь и показывая пальцами на связанных.

Фома, увидев меня, соскочил с телеги. Лицо у него было мрачное, усталое. Плащ в пыли, сапоги стёртые — видно, гнал без остановки.

— Егор Андреевич, — сказал он, подходя ко мне, — вот напали на нас утром сегодня. Верстах в десяти от Быстрянки.

Я подошёл к связанным.

Пригляделся, смотрю. Игнат. Рожа злая, весь в саже перемазанный. А с ним кто-то незнакомый, но харя явно бандитская и тоже в копоти.

— А вот и поджигатели нарисовались, — хмыкнул я. — Земля-то, видишь, какая круглая.

Из-за спин конвоиров вышел Фома.

— Егор Андреевич! — подошел он ко мне. — Всё, как велели, сделал, привёз! Только вот вопросы срочные имеются.

Но я махнул рукой, приобняв его и хлопнув по спине:

— Потом с вопросами. Молодец, купец! А где этих гавриков взял? — кивнул я в сторону Игната и того второго.

Фома слегка замялся, запыхтел, но тут вояки, спешившись, шагнули вперёд. Старший из них, видать, поклонился низко.

— Здравствуй, боярин. Я Глеб, это Савва. Про этих вот узнать хотите? — кивнул он в сторону пленников.

— Да, про этих рассказывай, — хмыкнул я и скрестил руки на груди, приготовившись слушать.

Глеб начал свой рассказ. Голос у того был ровный, прям как у приказчика:

— Значится, так. Переночевали мы, немного не дойдя до Уваровки. Уж больно медленно шли — телеги-то гружённые. К утру с Саввой решил лошадей к воде сводить, напоить. Только отошли, а слышим — Фома орёт не своим голосом! Вернулись, глядь — трое душегубов стоят и Фому к телеге прижимают, окружив. С ножом один, с вилами второй. Явно лихо замышляли.

Глеб перевёл дух, глянул на Савву, тот кивнул, мол, да, так и было.

— А Фома ж нас в охрану нанял, заплатил щедро. Ну, мы и набросились на них. Один слишком борзый оказался — с вилами который. Прям кидался на нас. Уж пришлось на месте порешить. А этих, — кивнул он на Игната с другим мужиком, — повязали на твой суд привели.

Я зыркнул на Игната, который стоял, понурив голову, но в глазах всё равно злоба плескалась.

— Ты что ж, Силыч, на большую дорогу подался? На разбой решился?

Тот фыркнул, сплюнул под ноги, но промолчал. Второй с бандитской рожей тоже молчал, только глаза бегали, как у загнанной крысы.

Я прикинул в уме. Пожар на Быстрянке, сажа на мордах у этих двоих. Всё сходится. У себя там, в моём двадцать первом веке, я бы полицию, конечно, вызвал. А тут выходит, что сам себе и прокурор, и судья. Но суд вершить совсем не охота — не переступил я ещё эту грань как-то.

— Так, — распорядился я. — Кавалеристов накормить, напоить как следует.

Повернулся к Машке:

— Пелагею позови. Этих, — ткнул я в Игната и второго бандюка, — с собой заберут. В город на суд отдадите, письмо напишу. Сам мараться не хочу.

Глеб кивнул, Савва повёл связанных к телеге. А Фома, теребя шапку, опять подошёл и тихо сказал:

— Барин, разговор срочный имеется. Вот вообще не терпит.

— Какой ещё разговор? — нахмурился я, чувствуя, что день обещает быть не из лёгких.

— Пошли, — выдохнул я, отводя его в сторону от суетящихся мужиков, — что там, рассказывай всё как есть.

Фома замялся, как школьник перед строгим учителем, теребя шапку в руках и переминаясь с ноги на ногу. Лицо покраснело, будто он лишнего хлебнул.

— Я это… деньги что дали, мне не… не уложился в них, — пробормотал он, опуская глаза. — В долг взял.

— Да вижу, — хмыкнул я, глядя на корову и телеги, доверху набитые разным скарбом.

Фома слегка даже съёжился, но тут же продолжил, словно решившись:

— Металл взял, какой заказывали, гвозди, напильники, соль, перец, картошку аж четыре мешка! — И чуть тише добавил: — Машке сарафан, платок, безделушки — всё как велели. А ещё ж лошадь с телегой купил, да за охрану заплатил — видите, не зря вы настояли…

— Разберёмся, — сказал я. — Что крестьяне заказывали, взял?

— Взял, взял! — закивал он горячо. — Соль просили, кувшинов полдесятка, горшки — всё взял!

— Настоящий купец, — ухмыльнулся я, окидывая взглядом привезённое добро. — С коровой ты, конечно, угадал. С поджигателями вон вообще здорово вышло.

Посмотрел ещё раз на него внимательно. Корова мычала протяжно, словно жалуясь на долгую дорогу.

— Корова — это вообще то, что надо! Уже сто раз себя ругал непотребными словами, что забыл сказать тебе, чтоб ты присмотрел. А ты вон — сообразил сам. Молодец.

— Петь! — кивнул и крикнул я. — Давай, разгружайте телеги! Прохор, Илья, помогите! Степан, ты давай корову отвяжи да напои как следует!

Мужики зашевелились, как муравьи. Петька первым кинулся к телегам, Илья с Прохором следом. Только стук да грохот пошёл — мешки, ящики, свёртки. Всё богатство перекочёвывало во двор.

— Теперь давай по деньгам, Фома, — сказал я, скрестив руки на груди. — Сколько влез в долги, сколько потратил. Хотя нет, давай сперва про долги, чтоб со служивыми передать сумму. С покупками потом разберёмся.

Фома замялся ещё пуще прежнего.

— Давай, Фома, говори как есть. Я, понимаешь, до Уваровки-то счёта деньгам не вёл особо. В ценах разбираюсь не шибко. Выходит, я тебя с копейками сущими послал, а ты справился, да ещё и вон корову притащил! Давай, говори, не стесняйся, как баба на сеновале.

Тот аж в краску вдарил от моих слов, но быстро собрался, выпрямился и, как солдат на смотру, отчеканил:

— Долгу на мне, Егор Андреевич, почти два золотых.

Сердце ёкнуло. Два золотых — это почти вся казна! Я не стал переспрашивать и расспрашивать, развернулся и пошёл в избу решительным шагом. Достал из потайного места глиняный горшок, заглянул в него — золотой блестел, как надежда на лучшее будущее. Достал его, он аж засверкал, да серебряников горсть захватил. После этого ещё раз заглянул в горшок — меньше половины осталось.

— Вот же чёрт, — пробормотал я себе под нос, — тает казна, как снег в апреле. Скоро совсем без финансов останусь, нужно быстрее с лесопилкой управляться. Но дело — важнее всего. Убрал горшок обратно в тайник и вышел во двор.

А там тем временем разгрузка шла полным ходом. Петька тащил мешок с картошкой, Илья — ящик с гвоздями, от которого металлически звенело при каждом шаге. Прохор возился с кувшинами, бережно ставя их в ряд. Степан поил корову, а та жадно пила, фыркая и отдуваясь после дальней дороги.

Фома суетился возле телеги, вытирая пот с красного лица и переминаясь с ноги на ногу. Видно было, что торопится он домой. Я подошёл к купцу, прищуриваясь на солнце.

— Почём нынче золотой? — спросил я, доставая монету.

Фома оживился, глаза его заблестели, как у торговца, почуявшего выгоду:

— По четырнадцать менял, — уверенно ответил тот, но, слегка замявшись, добавил: — Но это по старому знакомству. А так по одиннадцать-двенадцать ходит.

— Долг того же у знакомого брал?

— Ага, — кивнул он.

— Ну добро.

Протянул золотой и отсчитал серебряники. Монеты звякнули в ладони купца, тот быстро их пересчитал и сунул в потайной карман.

— Держи, купец, разберись с долгом, чтоб не висел, — сказал я.

Фома поклонился, приложив руку к сердцу:

— Благодарствую, Егор Андреевич. Знал я, что с вами дело иметь — одно удовольствие.

Я повернулся к воякам, что обедали за столом под яблоней. Пелагея расстаралась — те только ложками стучали, понятно, что не казённые харчи. Положил на стол три серебряника, они мелодично зазвенели о деревянную столешницу.

— Душегубов, — кивнул я на Игната и второго, что сидели связанные у телеги, — на суд в городе сдадите. Это, — кивнул на монеты, — за заботу.

Глеб, старший кавалерист, встал из-за стола, вытер рот рукавом и поклонился:

— Благодарствуем, барин, щедро. Не каждый день такое жалованье видим.

— Письма дождитесь, — бросил я. — Сейчас организуем.

Вернулся к Фоме, что суетился у телеги, подсказывая Петру с Ильёй, что где сгружать. Мешки с зерном, свёртки с инструментами, всякая всячина — купец привез всё, что заказывали и даже больше.

— Фома, пергамент с пером есть? — Возьми, будь добр.

Он метнулся к телеге и притащил свёрток с пергаментом, перо и чернила.

Я взял, хотел было уже сесть писать, но тут спохватился. Вот же чёрт — письменность-то моя явно отличаться будет от местной! Зыркнул на Фому.

— Пиши, купец, а то мы пожар всю ночь тушили, почерк корявый будет.

Тот кивнул и сел за стол, разгладил пергамент. Обмакнул перо в чернила и приготовился писать. А я начал диктовать, расхаживая туда-сюда, как генерал перед битвой:

— Сим прошу провести суд справедливый… — начал я, подбирая слова поторжественнее. — Игнат, бывший староста Уваровки, воровал безбожно. Зерно продавал в Тулу, крестьян голодом морил, за то был изгнан мною, Егором Андреевичем Воронцовым. Помимо прочего, на меня кидался с лопатой, убить желая. Выгнал, как собаку паршивую.

Фома старательно выводил буквы, время от времени поглядывая на меня. А я продолжал, диктовать:

— Нынче с дружками своими, с большой дороги напал на обоз Фомы, купца моего, с намерениями лихими. Кавалеристы, передавшие сие письмо, подтвердят. Двое же душегубов, в поджоге добра моего замешаны. Судите по правде.

— Подпись? — спросил Фома, выводя последние слова.

— Боярин Егор Воронцов, — продиктовал я торжественно. И склонившись, поставил автограф.

Свернули письмо, Фома расплавил сургуч над свечой. Я приложил печать — кольцо с гербом, что от батюшки ещё осталось, и протянул Глебу:

— В город отдадите на суд. Смотрите, не потеряйте.

— Сделаем, барин, — кивнул тот, пряча пергамент за пазуху.

Вояки, доев, ещё раз поблагодарили за щедрость. Глеб с Савой подтянули Игната и второго мужика — те фыркали, но не сопротивлялись — деваться было некуда. Привязали их снова к сёдлам и двинули обратно по пыльной дороге.

Тут корова замычала протяжно, словно тоже попрощаться решила. А я подумал: «Два гаврика минус, а одна корова плюс — вот и хорошо».

— Пётр! — окликнул я.

Тот, пыхтя, подошёл, вытирая руки о штаны:

— Барин, что с телеги разгрузили — куда убирать?

— Картошку в амбар, где попрохладней, — распорядился я. — Металл, гвозди, напильники — всё в сарай, там с тобой разберёмся. Соль, перец — в дом, тоже потом разберёмся.

Дальше сказал уже тише:

— Спроси у Фомы, что там для Машки взял, пусть мне в свёртке отдаст.

А тут и Машка выбежала из избы, словно почуяла, что о ней речь. Глаза сияют, щёки румяные:

— Егорушка, а что это, батюшка корову пригнал?

— Солнце, — хмыкнул я, слегка приобняв её за талию. А Фома, заметив, лишь улыбнулся. — Вот смотри, теперь в Уваровке уже будет две коровы, а скоро и все три. Так что на всех и молока хватит, и сметаны, и творога, и масла — всё будет.

Глава 7

— Пошли, Маш, — позвал я её, слегка наклонившись и кивнув на избу. — Дело есть.

Она, украдкой поправляя платок, улыбнулась, и мы зашагали внутрь. Только переступили порог — и будто отрезались от всей суеты, что бурлила во дворе. Там же Пётр с Прохором таскали мешки с картошкой, Степан что-то орал на корову, чтоб та не бодалась, а Пелагея о чём-то спорила с другой бабой насчёт горшков. Дверь скрипнула, и в избе стало тихо — только печь потрескивала да запах хлеба витал, как дух какой-то уюта.

Я протянул Машке свёрток, что Фома передал, — увесистый, завёрнутый в холстину.

— Что это, Егорушка? — спросила она, а её зелёные глазки заблестели.

— А ты посмотри, — улыбнулся я, протягивая свёрток.

Машка с каким-то придыханием, как маленькая девочка перед тортом именинным, принялась разворачивать. Холстина шуршала, и вот сверху показался сарафан — такой, что даже я, в моде девятнадцатого века не смыслящий, аж ахнул про себя.

Ткань — тонкий лён, мягкий, как облако, с вышивкой по подолу. Алые маки с зелёными стеблями, переплетённые золотыми нитями, будто живые. Цвет же — глубокий, синий, как небо, с лёгким отливом, что играл в свете, пробивающемся из окна. По груди был узор из мелких ромашек, вышитых так тонко, что казалось, будто их ветер колышет. Рукава широкие, с кружевом по краю — лёгким, как паутина.

— Ох, Егорушка! — выдохнула Маша, приложив сарафан к себе и крутанувшись. — Какая ж красота! Глянь, глянь, он же прям по мне будет! Прям как на царевну сшитый!

Я лишь улыбнулся, радуясь за неё, а она охала и ахала — глаза сияли. Я смотрел и думал: вот же молодец, Фома, расстарался!

Машка, прижимая сарафан, чуть не подпрыгивала, а потом аккуратно отложила его на лавку, боясь помять.

Снова полезла к свёртку, достала из него платок. Тут я и сам присвистнул в уме — шёлковый, тонкий, как паутина. Цвет изумрудный, с золотистыми узорами по краям. Ветви с ягодами, вышитые так, что каждая нитка сверкала, как роса на траве. По углам мелкие цветы, алые, будто капли заката на небе. Платок струился в её руках лёгкий, как пушинка одуванчика.

И Машка, развернув его полностью, замерла.

— Егорушка, — шепнула она, не веря глазам своим, глядя на всё это великолепие. — Красота-то какая! Лёгкий, как пёрышко, и глянь, как блестит на свету! Это ж… это ж как у боярыни какой!

Она поднесла платок к щеке и аж глаза закрыла, будто боясь, что он растает от одного взгляда. Потом осторожно положила его рядом с сарафаном, а сама копнула глубже в свёрток и высыпала содержимое прямо на лавку.

Высыпались разные безделушки — то самое, что я просил Фому привезти. А безделушки такие, что её глаза становились всё шире и шире, словно она видела сокровища царские.

Бусы янтарные, как мёд липовый, с бусинками разной формы — от круглых до каплевидных, нанизанных на крепкую шёлковую нить. Ещё там были ленточки шёлковые — алая, голубая, белая, все с вышивкой по краям тонкой, как паутинка. Гребень был деревянный, резной, с узорами в виде листочков и цветов, гладкий, как зеркало.

А вишенкой всему этому была пара серёжек серебряных, с крохотными бирюзовыми камушками, цветом, как озеро в ясную погоду. И браслет плетёный из кожи мягкой, с медной застёжкой в виде цветка и такими же бирюзовыми камушками по краям.

— Егорушка… — выдохнула Машка, перебирая всё эти сокровища дрожащими пальцами. — Это ж… Егорушка, спасибо тебе большое!

Она кинулась ко мне, обняла так крепко, что земля из-под ног чуть не ушла. Я прижал её к себе, вдохнул её запах. Чувствуя, как сердце колотится, словно молот по наковальне. Она же уткнулась мне в грудь и прошептала тише мышки:

— Егорушка, ты… ты для меня как солнышко красное.

— Солнышко — это ты, — шепнул я, целуя её в макушку.

Машка хихикнула, отстранилась немного, но глаза её блестели, как роса утренняя на листьях.

— Маш, — сказал я, поглаживая её волосы. — А давай-ка вечером примеришь сарафан, платок да бусы? Родителей позовёшь, мужиков кликнем, посидим как полагается. Выдохнуть нужно.

— Посидим, Егорушка, — кивнула она, снова прижимая платок к щеке и любуясь собой в медном зеркальце на стене. — К столу всё приготовлю и квас достану самый лучший.

А за дверью уже было слышно, как гудела Уваровка в моём дворе — Пётр что-то орал на Прохора, корова требовательно мычала, видать, ботвы просила. Голоса сливались в один гомон, словно на ярмарке в базарный день. А я всё стоял, обнимая Машку, не в силах от неё оторваться. Её тёплое тело прижималось ко мне и хотелось раствориться в этом моменте навсегда.

Тук-тук-тук! — в дверь постучали, и Петькин зычный голос прорезал тишину избы, как топор полено.

— Егор Андреевич! Все разместили, как велели!

— Иду! — отозвался я, подмигнул Машке и поцеловал её.

Она всё так же держала в руках разноцветные ленточки из свёртка. Улыбнулась так, что сердце ёкнуло — её глаза, будто омут какой, сияли счастьем и обожанием.

Мы вместе шагнули на улицу и словно на базар какой попали — всё кипело, шумело, двигалось. Во дворе стояли две телеги, уже частично разгружены. Люди сновали туда-сюда, таскали мешки, железяки, что-то выкрикивали друг другу.

— Инструмент, Егор Андреевич! — кричал Пётр, тыча рукой в кучу металла, что блестела на солнце. — Вот, полотна, всё, как вы рисовали!

— Не рисовал, Пётр, чертил, — поправил я его, хмыкнув. — Посмотрим ещё, дел пока невпроворот.

Тут же повернулся к Степану, что возился у задней телеги, перекладывая какие-то мешки:

— Степан, землю вскопали?

— Да, барин, — кивнул он, выпрямляясь и отирая пот со лба. — Три десятых части от десятины, как велели.

— Отлично, — сказал я. — Значит, так: организуй бабу какую, можно даже две.

Повернулся к Фоме, который стоял в стороне, мял в руках шапку:

— Фома, где картошка?

— Так в подпол же сложили всё, как вы велели, — буркнул он, продолжая теребить шапку.

— Доставай, давай пару мешков. Степан, далеко землю готовили?

— Дак нет, — махнул он рукой, указывая за деревню. — Вон, за околицей, и ста шагов не будет.

— Добро, — кивнул я.

И тут посмотрел на корову, что привязанную к столбу стояла и жалобно мычала, поглядывая на нас умными глазами:

— Корову, кстати, определите кому порасторопнее. Вон, может, Прасковье?

Прасковья аж подскочила на месте, всплеснула руками:

— Ой, барин! Да что ж вы, Егор Андреевич! Ой, спасибо, родненький!

— Так ты давай там не фантазируй, — строго сказал я. — Корова для деревни.

— Дак конечно, Егор Андреевич, конечно, для деревни! — закивала она так усердно, что платок сбился набок. — Догляжу, как за ребёнком буду глядеть!

Я только махнул на это рукой — Фома уже тащил здоровенный мешок картошки. Я хмыкнул — побольше будет, чем я ожидал. Ну, оно и к лучшему. Развязал, заглянул — мелкая и семенная, с глазками. То, что надо.

— Степан, слушай сюда, — начал я, перечисляя по пальцам. — На тебе будет вся ответственность. Значит, сейчас лопату бери, мешок этот хватай, бабам крикни, чтоб за нами шли, да корзины старые чтоб взяли. И второй мешок чтоб кто-то принес, — добавил я.

Он кивнул и, отвернувшись, что-то стал говорить какой-то бабе в цветастом сарафане. Та сорвалась с места и побежала со двора.

Мы же двинулись к вскопанной земле за деревней. Я кивнул Степану на лопату:

— Значится, так: на пол глубины лопаты копаешь яму вот так, — объяснял я Степану, взяв лопату и вдавив её в недавно вскопанную землю.

Ком земли, тёмный и влажный, легко отделился. Я отступил чуть в сторону.

— Рядом, на вот таком расстоянии снова копаешь. — Объяснял я.

Степан внимательно наблюдал за моими движениями, сопя носом и время от времени кивая.

— Потом копаешь так дальше и ещё, в ряд, пока участок не закончится, — продолжал я, делая ещё несколько ямок для наглядности. — Теперь смотри.

Достал из мешка картофелину — мелкую, повертел в руках, пересчитал глазки.

— Семь глазков, — важно поднял палец. — Нужно, чтоб глазков было штук пять-восемь, не меньше и не больше. Если мелкая, и там всего три-четыре, то можно по две в ямку. Средняя — то одну.

Порылся в мешке, нашёл крупную — чуть больше кулака, показал Степану.

— А вот такие вот в сторону, потом в мешок сложите, домой отнесёте ко мне.

Степан почесал затылок, разглядывая картофелины с таким видом, будто они были какими-то диковинными заморскими плодами.

— В общем, кладёшь картошку в яму. И копаешь следующий ряд — этой землёй прикапываешь ту картошку, что уже в ямке. Понятно?

— Понятно, барин, — кивнул Степан, беря в руки лопату и взвешивая её, словно оценивая предстоящую работу.

— Ну, до вечера чтоб посадили, тут немного, — бросил я, разворачиваясь и чуть не налетев на двух крестьянок — Прасковью и Аксинью, что подоспели с плетёными корзинами.

Те запыхавшись смотрели на меня выжидающе. Я махнул на Степана, мол тот проинструктирует, сам же улыбнулся, радуясь, что не сказал это вслух.

Степан за спиной тут же загундосил:

— Значится, так, девоньки, поручил нам боярин…

Дальше я не расслышал — пошёл к избе, но хмыкнул про себя. Степан справится, всё расскажет, всё покажет. А бабы его за полдня уболтают так, что у того уши в трубочку свернутся. Зато работать будут споро — женские руки для такого дела самое то.

Посмотрел на избу, увидел, как Машка заскочила в сени. Точно будет сейчас на сарафан любоваться да на платок с бусами

Тут же окликнул Петьку, что копошился у сарая, что-то там перекладывал из инструмента.

— Петь, разбираться с добром потом будем. Айда на Быстрянку сходим, глянем масштаб трагедии.

— Чего глянем, Егор Андреевич? — переспросил он, щурясь на солнце и откладывая новый напильник.

— Что восстанавливать надо, — буркнул я. — Пожар, Петь, не шуточки.

Петька сразу посерьёзнел. Ещё бы — столько труда вложено, столько надежд. А тут такая напасть.

Повернулся к Пелагее, что крутилась неподалёку.

— Пелагея, снеди собери, а то Митяй там, поди, голодный остался.

Та упорхала в избу. Буквально через пару минут вернулась с торбой, туго набитой едой.

— Тут на всех хватит, — сказала она, передавая мне торбу.

— Спасибо, Пелагеюшка, — кивнул я, вручив торбу Петьке.

Крикнул Илье, что разглядывал будущие пилы у сарая:

— Илья! Хватит глазеть. С нами пойдёшь.

Тот поднял голову и кивнул.

Махнул Петьке:

— Пошли.

Шагая к Быстрянке, где моя лесопилка чуть не сгорела, я хмурился, прикидывал: что уцелело, что чинить? Сердце аж колотилось, а в голове крутились самые мрачные мысли. Неужели всё коту под хвост? Столько работы, планы, надежды… Пётр пыхтел рядом, время от времени бормоча что-то про Игната и поминая его нехорошими словами. Илья молча тащил топор, а Прохор, что увязался с нами, что-то ворчал себе под нос, качая головой и крякая, как старый дед.

Я ускорил шаг — хотелось поскорее увидеть, что там натворил этот проклятый поджигатель.

Не доходя до перепада метров двести, выскочил Митяй, весь в саже, будто из трубы вылез. Рубаха на нём была чёрная, лицо перемазано, только белки глаз блестели.

— Ну что там? — спросил его я, готовясь к самому худшему.

— Егор Андреевич, сгорело всё! — махнул он рукой, и в голосе его слышалось такое отчаяние, что у меня ёкнуло сердце.

— Как всё⁈ — вскипел я, чуть не врезав ему подзатыльник за такие вести. — Мы ж ночью затушили!

Пётр опередил меня, треснув малого по затылку звонко, как по барабану:

— Думай, что мелешь, а потом трынди! Барин аж в лице сменился. Дойдём, глянем, а то ты нам понарассказываешь! У тебя язык, что помело — всё подряд метёт.

Митяй потёр ушибленную башку, виновато поёжился и буркнул:

— Ну, эти… жёлоба. Они вот и сгорели…

Я хмыкнул, а Пётр зыркнул на него, как кот на воробья, готовый к прыжку. Парень аж поёжился.

Дошли до переката, где стоял едкий запах гари. Дым уже рассеялся, но въедливый дух пожарища ещё висел в воздухе. Глянул — и выдохнул с облегчением: колёса, чёрт возьми, целёхоньки! Стояли в стороне, оба, будто поджигатели их попросту не заметили в темноте. Массивные, добротные, они дожидались своего часа. Три ряда брёвен под ангар — тоже на месте, только в одном углу подпалина виднелась, ерунда. Помост — треть у берега выгорела, доски обуглились и почернели, да часть досок, что в воду сбросили при тушении, отсутствовали, но опоры стояли, как богатыри, не дрогнули.

А вот жёлоба… их как не бывало. Только кучки пепла да кляксы застывшей смолы — Игнат, гад, видать подготовился, смолу где-то нашёл. Может, следил за нами, сукин сын, высматривал, когда оставим без присмотра. Ну, туда тебе и дорога, прямиком в острог.

Подошёл к воде — брёвна, что Митяй вчера собрал у берега, так и лежали нетронутые. Течение их слегка сдвинуло, но не унесло. Прикинул в уме: не всё пропало. Колёса есть — главное богатство цело. Помост подлатаем за пол дня, жёлоба новые сделаем — дело не хитрое, когда руки набиты.

Повернулся к мужикам, что стояли кучкой и ждали моего решения, как на деревенской сходке:

— В общем, так, братцы. Сегодня отдыхаем. Дома стол бабы накроют, силы наберёмся. Завтра с утра пораньше принимаемся за восстановление. А вечером пива выпьем. Да, Петь?

— Да, Егор Андреевич! — оживился тот, и лицо его просветлело. — Фома бочонок пива привёз, добрый такой, пенистый!

— Ну вот и славно, — кивнул я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Митяй, ты чего голову повесил? Дело поправимое. Главное то не сгорело — остальное поправим, да построим заново — ещё лучше прежнего.

Мы ещё раз обошли место пожарища, я прикинул объём работ, что предстоит. Не так уж и страшно, если честно. Пару дней — и всё будет как новое. А может, даже лучше — опыт-то теперь есть, ошибки прежние учтём.

— Айда домой, — махнул я рукой.

Обратный путь прошёл веселее. Мужики уже строили планы, как будут жёлоба новые делать. Пётр рассказывал, какое пиво привёз Фома — крепкое, как раз для такого случая.

А я шёл и думал: вот она, жизнь. То взлёт, то падение. Но главное — не сломаться, не опустить руки. Построим мы эту лесопилку, несмотря ни на что.

— Илюха, берёшь завтра Зорьку или новую кобылу, брёвна привезёшь. А мы из остатков доски колоть будем. Пошли, мужики.

Двинули обратно в Уваровку. Дорога под ногами хрустела сухими листьями, а воздух был напоён запахом гари. Пётр довольно трещал про пиво, размахивая руками и перескакивая с темы на тему, как воробей с ветки на ветку. Митяй, потирая затылок закопчённой ладонью, ныл, что сажа в глазах до сих пор щиплет, а нос заложен так, будто лихоманка прицепилась.

А дома уже стол считай что был накрыт. Фома, сияя, как начищенный самовар, выставлял бочонок пива — литров на пятнадцать, не меньше. Тёмное, пахучее, с пышной белой пеной. Больше чем уверен, что такого живого пива не найти в моём двадцать первом веке — там всё пастеризованное, безвкусное, химией пропитанное.

— Эх, Фома, — сказал я, подходя к бочонку и втягивая носом аромат, — пиво привез — загляденье!

— Да уж постарался, Егор Андреевич, — довольно ухмыльнулся тот, поглаживая бороду.

Пелагея таскала миски с едой да кувшины с квасом для тех, кто пиво не жалует. Мужики уже собрались вокруг стола, гудели, как растревоженный улей — кто о работе, кто о погоде, кто о том, что жена дома ждёт. Запахи шли такие, что слюнки текли.

А тут вышла Маша — и всё разом затихло, будто кто-то невидимый рукой махнул. В новом сарафане, синем, как небо в ясный день, с алыми маками по подолу, она словно царица сошла с парадного портрета. Каждый мак был вышит так тщательно, что казалось — вот-вот лепестки зашевелятся от ветра. Шёлковый платок, изумрудный, с золотыми узорами, что переливались на солнце, струился на плечах, словно живой водопад. Янтарные бусы на белой шее ловили свет и отбрасывали его медовыми бликами. Ленточка алая в русых волосах, серёжки с бирюзой, что качались при каждом шаге.

Мужики головами покачали в восхищении, Прохор аж крякнул, как селезень весной:

— Ишь ты, как хороша, а, Егор Андреевич? Краса-то какая! Прямо заглядение!

— И правда, — поддакнул Степан, вытирая руки о рубаху. — Такую красоту и в губернском городе не всяком встретишь.

Пётр просто стоял, разинув рот, словно первый раз в жизни Машку увидел.

Фома, отец Маши, сиял от гордости, будто сам этот сарафан шил, золотом узоры выводил да бирюзу в серёжки вставлял.

Я смотрел на неё, идущую к столу лёгкой, плавной походкой, и думал: судьба, чёрт возьми, закинула меня в черти куда, в такую глушь, что на карте и не найдёшь, но Машу мою оставила. За что такая милость — не знаю, но благодарен до последней капли крови.

Подошёл к ней, обнял за тонкую талию, ощущая под рукой тепло живого тела, шепнул ей на ухо:

— Солнце моё, ты краше любой царицы, что на троне сидит.

Она покраснела, как мак на своём сарафане, хихикнула, прикрыв рот ладошкой, а глаза её заискрились весёлыми чертиками.

Сел во главе стола, на лавку, поднял тяжёлую глиняную кружку с пивом. Пена белоснежная, как первый снег, медленно сползала по стенкам, а аромат солода и хмеля бил в нос, обещая настоящее наслаждение.

— Мужики! — громко сказал я, поднимая кружку. — За Уваровку нашу! За лесопилку, что не сгорела дотла, за картошку в земле, чтоб уродилась на славу, за корову новую, что скоро отелится! За руки наши рабочие, за головы думающие!

Помолчал, перевёл дух, взглянул на Машу, что сидела рядом, опустив глаза:

— И за Машу, — подмигнул ей, — красу нашу!

Маша сидела рядом со мной, положила свою руку на мою, и я, наверное, в этот момент был самым счастливым человеком на свете.

Глава 8

Утром, позавтракав хлебом с мёдом да запивая всё это парным молочком, я собрал мужиков у крыльца. Пётр, Илья, Прохор, Митяй — все в сборе, ждут, как на сходке деревенской.

— Ну что, мужики, пошли трудиться, время поджимает, — сказал я, посмотрев на них.

Глянув на Митяя, кивнул ему:

— Удочку прихвати, да пока собираемся — червей накопай. Только быстро — одна нога тут, другая там.

Тот аж подпрыгнул и с прытью зайца побежал к сараю. У него глаза заблестели, как у кота на сметану. А я, хмыкнув, вернулся в дом, достал маленький мешочек, отсыпал соли, пару щепоток перца, что Фома привёз из города. Смешал всё это дело, завязал узелок.

Мужики же, поняв, к чему дело идёт, вспомнили про копчёную рыбу и одобрительно закивали. Рожи довольные, предвкушающие.

— Чё, лыбитесь? Как будто чарку предлагаю, — подколол их я.

— А то не знаем, барин, что задумал! — отозвался Пётр, ухмыляясь.

— Вечером ещё не такое попробуете. Точно сроду не ели, — пообещал я.

И уже перед самым уходом шепнул Машке, что возилась с крынкой:

— Солнце, сходи к жене Ильи. К вечеру, чтоб та принесла с литр молока да кусок масла сливочного.

— Зачем, Егорушка? — спросила она, глядя на меня своими зелёными глазами.

— Вот вечером и увидишь, — подмигнул я ей, поцеловал и вышел во двор к мужикам.

Илья с Прохором уже запрягали новую кобылу. Она была чёрная, как смоль, с гривой, что аж лоснилась на утреннем солнце. Красавица, одним словом — и статная, и видно, что сильная.

— Как звать-то кобылу? — спросил я.

Мужики пожали плечами, почесали затылки.

А Машка сзади говорит:

— Ой, какая чёрная вся, как ночка!

— Ну, значит, будет Ночка, — подхватил я.

А кобыла фыркнула, будто одобрила, и мужики заулыбались.

— В общем, запрягайте, да за брёвнами дуйте, — велел я. — Пару ходок до обеда успеете сделать.

Они кивнули, запрыгнули в телегу и поехали, поднимая пыль на дороге.

А я крикнул Степану, что возился у сарая:

— Картошку сегодня достанешь и досадите. Ту, что покрупнее — так же домой принесёшь! — Так как я вчера и говорил.

— Сделаем, боярин! — отозвался тот и пошёл за лопатой, волоча её по земле.

Мы же втроём — я, Пётр да Митяй — двинули на Быстрянку к моей лесопилке. По дороге, подтрунивая над Митяем, который вчера выдал, мол, всё сгорело.

Пётр, подкалывая его, аж ржал:

— Ты б ещё сказал, что французы напали! Такой крик поднял — вся деревня проснулась!

— Тьфу на тебя, — огрызался Митяй. — Я ж не со зла, Егор Андреевич, — оправдывался тот, поправляя шапку. — Испугался за дело наше. Столько трудов вложено…

— Знаю, Митяй, знаю. Но в следующий раз сначала разберись, а потом кричи, — говорил я, хлопая его по плечу.

У переката всё так и пахло гарью — едкий дым, казалось, въелся во всё, что только можно. Но целёхонькие оба колеса радовали глаз. Я обошёл их кругом, проверил каждую лопасть, каждое крепление — всё на месте, всё цело. Сердце отлегло.

Распределили работу быстро, без лишних слов. Пётр с Митяем кололи доски из оставшихся брёвен — топоры звенели, щепки летели во все стороны. А я принялся чинить помост. Где выдёргивал обугленные доски, почерневшие, как головёшки, а где уже прибивал новые. Гвозди из старых приходилось выбивать, обухом топора ровняя их на камне — каждый гвоздь теперь был на вес золота.

Пришлось использовать часть тех, что Фома привёз. Старые-то закончились напрочь, последний позавчера забил. В итоге к обеду подлатали треть помоста, а из новых досок, что Петька с Митяем накололи, доделали ещё добрый кусок. Опоры же стояли целёхонькие — крепкие дубовые столбы даже не закоптились, что тоже радовало.

Сели перекусить в тенёчке, я прикинул — желоба придётся делать с нуля, огонь их подчистую сожрал. Потом пилами с Петром займёмся. Ангар тоже поднимать нужно будет. У себя бы там, в двадцать первом веке, я бы просто бригаду нанял — приехали, сделали, уехали. А тут сам себе и прораб, и мастер, и подручный.

После перекуса отправил Митяя к заводи:

— Дуй рыбачить, малой, только удочку с корзиной не забудь. Ужин сам себя не поймает.

Петька опять заржал, как жеребец, а тот ускакал, довольный, как щенок. А мы с Петькой взялись за доски, пилили заготовки для новых желобов.

В этот раз решили не в два яруса делать, как в прошлый раз, а в один — чтоб ход пилы был побольше. Тогда и брёвна можно будет пошире ставить, доски получатся широкими, добротными.

Пётр пилил и, пыхтя, всё спрашивал, допытывался:

— Егор Андреевич, а когда уже колесо на воду ставить будем? А то руки чешутся посмотреть, как оно крутиться станет.

— Всему своё время, Петь, — хмыкнул я, вытирая пот со лба. — Надеюсь, что скоро. Дня два-три справимся, да и будем ставить.

Илья с Прохором приехали уже со второй ходкой брёвен. Свалили у помоста — целую гору, и принялись их колоть на доски.

К вечеру желоба почти все восстановили — длинные получились, крепкие, под самый помост вывели, туда, где пилы будем ставить. Металл, что Фома привёз, завтра решили начать точить — превратить в настоящие зубастые пилы, способные брёвна, как хлеб, резать.

Быстрянка бурлила и журчала, будто подбадривала нас, а я думал, что не так уж всё и плохо. Ну, подумаешь, пару дней потеряли — не велика беда. Вся жизнь ещё впереди, а тут время бежит вообще как-то размеренно, не торопясь, словно мёд с ложки стекает.

А вот и Митяй плетётся по тропинке, еле тащит корзину — тяжёлая, видать. Смотрим — полна лещей да окуней жирных, упитанных, серебристых, на солнце переливаются.

Я аж присвистнул:

— Да куда ж ты столько рыбы набрал, рыбак ты наш? Всю Быстрянку, что ли, выловил?

— Да клёв был — раз за разом! — сиял Митяй, не мог остановиться от радости. — Только закинешь, а уже тащит! Рыба сама на крючок прыгала! Вот, правда, только крючок оборвал, уж простите, — добавил он виновато, показывая удочку с оборванной плетёнкой.

— Ну, ничё, бывает, — махнул я рукой. — Новый сделаем. Зато ужин обеспечен на пол деревни.

Петька уже слюнки пускал, глядя на рыбу:

— Митяй, ты у нас настоящий добытчик! А я-то думал, ты только корзины плести умеешь.

— Всякое умею, — гордо ответил Митяй. — Дед говорил: мужик должен сто ремёсел знать, сто первое — кормить семью.

— Давай, пока мы заканчиваем, нож бери да кишки выпускай из рыбы, — махнул я рукой в сторону улова.

Митяй тут же ухватился за нож и стал вспарывать рыбу одну за другой. Руки его двигались быстро и ловко — видно было, что дело знакомое. Кишки летели в воду, а рыбу, промывая каждую тушку в Быстрянке, складывал аккуратной горкой на широком листе лопуха. Я подошёл поближе, достал мешочек с солью да с перцем.

— Смотри, Митяй, — показал ему соль с перцем, — сыпь вот так, по щепотке полторы в брюхо сначала, да потом по щепотке по спине присыпай. Потом одну к другой — спинка к животику.

Митяй кивал, старательно повторяя мои движения.

— Так засолка сразу пойдёт, — пояснил я, наблюдая за его работой, — и пока домой дойдём, уже и готово будет почти.

Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени от деревьев на воду.

— Давай сворачиваемся, орлы, домой пойдём, будем рыбку готовить! — объявил я, потирая руки.

Пока Митяй справлялся с последними рыбинами, мы уже инструмент сложили в телегу — топоры, пилы, рубанки. Всё аккуратно, чтобы ничего не потерять и не повредить.

Туда же корзину с рыбой поставили. Митяй предусмотрительно листьями по дну корзины выложил.

— Молодец, догадался, — похвалил я, и он расплылся в довольной улыбке.

Дорога домой показалась короче обычного. Телега мерно покачивалась на ухабах, Митяй напевал какую-то протяжную песню, а я думал о том, как хорошо всё получилось сегодня. Рыбу вон везем, работа спорилась, и теперь предстоял вкусный ужин.

Машка встретила меня на пороге с крынкой кваса — стояла, улыбаясь, в красивом сарафане, волосы аккуратно заплетены в косу, с новой ленточкой. Испив холодного напитка, обнял её, прижал к себе крепко.

— Как же хорошо-то, — прошептал я ей. Постоял так немного и потом спросил отпуская её:

— Радость моя, ты мне скажи, где Степан картошку крупную поставил?

— Дак в сенях, Егорушка, — кивнула она, указывая в угол.

Заглянул туда — стоял мешок, где-то с треть был заполнен. Картофелины все крупные, с кулак да больше, как на подбор. То, что надо для задуманного. Прихватил два ножа, позвав за собой Машку.

— Пойдём, Маш, покажу, что да как делать нужно.

Она, поправив платок, улыбнулась и пошла следом. Мы уселись под яблоней, где тень падала, как одеяло. Прохладно было, хорошо после жаркого дня.

Увидел Митяя, что слонялся без дела, и крикнул ему:

— Давай, Митяй, костёр разводи, чтоб поленья хорошо прогорели! И поддон ещё сплети для коптилки — такой, как ты до этого делал. А саму коптилку в лоханке замочи, чтоб низ опять мокрый был.

Тот закивал и умчался к куче лозы, которая осталась ещё с тех пор, как забор плели они с Прохором. Руки у него золотые — что ни возьмётся делать, всё ладно выходит.

Я же взял картофелину, самую крупную, повернулся к Машке:

— Смотри, солнце моё, как чистить нужно. — Начал снимать кожуру аккуратно, по спирали. — Вот так, где глазки — срезай побольше, чтоб потолще кусочек был.

Машка прищурилась, наблюдая внимательно, взяла нож и стала повторять то, что я делаю. Пальчики у неё ловкие, быстро схватывает.

— Важно, чтоб чисто было, — объяснял я, направляя её руку. — Просто сейчас глазки нужно сохранить, побольше возле них срезать. Посадим потом — может быть, что-то да ещё и вырастет. Всё впрок будет.

В итоге мы с Машкой дочистили всю картошку, хохоча, когда клубни выскакивали у неё из рук и падали то на землю, то ей на подол. Она смеялась звонко, как ручеёк, и я не мог налюбоваться на неё — щёки раскрасневшиеся, глаза блестят от веселья.

Степан, подойдя издалека, уставился на нас, как будто бы мы колдовство какое-то делали. Остановился в трёх шагах, почёсывая бороду.

— Барин, а что это будет? — спросил он с любопытством.

— Увидишь, — хмыкнул я, как раз дочищая последнюю картошину. — Очистки возьми да посади их тоже. По пять-семь глазков выбирай, так как и до этого делал.

Степан кивнул, собирая очистки в корзину.

— Будем надеяться, что тоже ростки дадут. Должны, по крайней мере. Много получилось для посадки из того, что было? — Спросил я его.

— Да, считай, почти всё, что вскопали, и засадили, — ответил Степан, кивая на корзину с очистками. — Уж с этими точно всё будет.

— Ну и славно, — улыбнулся я, вытирая руки о траву.

Хоть Степану и было любопытно, что мы тут с Машкой делаем, всё же взял лопату, корзину с очистками и кликнул через всю дорогу Аксинью:

— Пошли, девонька, поможешь — всё быстрее будет!

Та хихикнула и упорхнула за ним, словно птичка, подхватив подол сарафана. А мы с Машкой помыли картофелины у колодца, сложили в корзину и я отдал Машке:

— Залей водой, посоли да в печь поставь в горшке, пускай варятся.

Она кивнула, улыбнулась и понесла корзину в избу. А я глянул на Митяя. Тот как раз доплёл поддон — шустрый, как заяц, руки у него так и мелькали. Посмотрел на поленья, которые уже догорали, уже тлели, угли были красные, как вон тот закат над деревьями.

Я сделал распорки в коптилке, чтобы второй поддон поставить ровно, и мы с Митяем уложили рыбу — лещей да окуней, что уже явно просолились. Чешуя поблёскивала, а мясо стало плотным, упругим. Набросали дубовые щепки на угли, и те слегка задымились.

Поставили коптилку, и буквально через минут десять запах пошёл такой, что аж слюни потекли. Дым вился белыми струйками, смешиваясь с вечерним воздухом, а аромат — господи, какой аромат! — разносился по всему двору.

Взял полешко, остругал кору ножом, спилил ровно — вот и получилась толкушка. Заглянул к Машке в избу. Достал горшок из печи, заглянул под крышку. Картошка разварилась, мягкая, рассыпчатая. Слил аккуратно воду в ведро, бросил кусок масла, что жена Ильи дала.

Принялся мять картофель, долил молока. Смотрю — густоватое получается, ещё немного долил. Машка с интересом наблюдала, аж высунув кончик языка от любопытства. Я же, закончив, накрыл крышкой и оставил в избе на столе.

А сам вернулся к коптилке, от которой уже шёл такой аромат на весь двор, что мужики, которые ходили возле подворья, аж облизывались. Даже соседские собаки принюхивались, хвостами виляли.

Прохор, проходя мимо, аж крякнул:

— Вот запах, барин! Как в раю!

— Терпите, орлы, — хмыкнул я, — сейчас уже скоро пробовать будем.

Достал оба поддона по очереди — лещи, окуни золотистые от дымка, а запах… Рыба покрылась румяной корочкой, мясо упругое, а аромат дубовой щепы въелся в каждую чешуйку.

Потом поставил поддоны обратно, и уложили на них остатки рыбы. Три больших леща не влезли — слишком крупные оказались.

Отдал их Илье, наказал:

— Жене скажи, пусть завтра уху сварит, только так, чтобы, как в прошлый раз — уж больно вкусно было.

Тот кивнул и побежал домой. Буквально через пару минут вернулся — за ним шла жена.

А я позвал всех к столу под яблоней, где Пелагея с Прасковьей уже накрывали, расставляя миски деревянные, ложки, кувшин с квасом. Квашеную капусту стали раскладывать — белую, хрустящую, с морковкой.

Машка принесла картофельное пюре, разложила по плошкам. Я показал, как пюре раскладывать — горкой, чтобы красиво было. Дымилось всё, запах сливочный, аппетитный. Прасковья добавила капусты в каждую миску.

Народ собрался — Митяй, Илья с женой, Петька тоже с семьей, даже детки прибежали, Прохор, Степан подтянулся да жену позвал. Аксинья прибежала, щёки румяные, глаза блестят, Фома тоже пришел.

Мужики с бабами сидели за длинным столом, но на пюре поглядывали с неким недоверием, как на какое-то заморское диво. Белое, пушистое, дымящееся — непонятно было, что это такое. Некоторые даже нос морщили, принюхиваясь к незнакомому запаху.

Пётр же, самый смелый из всех, набрал деревянной ложкой, осторожно попробовал, и у него аж глаза стали, как блюдца.

— Егор Андреевич, это что за диво-то такое? Вкуснотища какая! — воскликнул он, облизывая ложку.

С этими словами все тут же набросились на пюрешку. Заскребли ложками по мискам, зачавкали, засопели от удовольствия. Даже Прохор не ворчал в этот раз, а усердно жевал молча, только головой кивал своим неведомым мыслям.

— А вы с рыбкой попробуйте — вообще царское кушанье будет! — предложил я, указывая большую тарелку с рыбой.

Прохор поднял большой палец вверх, не в силах говорить с набитым ртом. Аксинья, жуя, аж охала от удовольствия. Все ели так усердно, что аж ложки по плошкам стучали, словно дождь по крыше. Машка рядом улыбалась, поглядывая то на меня, то на довольные лица односельчан.

Я смотрел на их счастливые физиономии и чувствовал какое-то особое удовлетворение. Не от инженерных хитростей, не от механизмов — а от простого человеческого счастья. От того, что люди наедаются досыта чем-то новым, вкусным.

— Барин, — спросил Степан, вытирая рот рукавом, — так это та самая картошка, что мы вот сажали эти дни?

— Она самая, — кивнул я. — Вон полтора-два месяца пройдет, и свой урожай будет.

— Чудеса! — проговорила Аксинья, качая головой. — Кто бы мог подумать, что из этих невзрачных шишек такая благодать получится.

— Но слушайте внимательно, мужики да бабоньки! — я поднял палец вверх, чтобы все меня внимательно выслушали. — Сами запомните, да и детям накажите.

Все притихли, перестали жевать, уставились на меня. Даже малыши, которые крутились у стола, замолчали.

— Когда картошка отцветёт, там такие ягодки появятся — зелёные, как крыжовник. Их есть нельзя ни в коем случае! Ядовитые они, понятно?

Все аж головы вскинули, словно громом поражённые. Прохор даже жевать перестал, кусок так и застыл у него во рту.

— Как же так, барин? — недоумевал Митяй. — Мы ж едим это и вкусно. А тут вдруг отрава?

— Мы-то клубни едим, — терпеливо объяснил я, показывая на остатки пюре. — Это корешки такие. А ягоды — это плоды, вот они-то и есть своего рода отрава. Так что запомните крепко-накрепко и детям скажите, чтоб не вздумали в рот тащить!

Когда все, поблагодарив за вкусную вечерю, разошлись по домам, в деревне ещё долго слышались их голоса. Обсуждали, видно, картофельное чудо, делились впечатлениями.

Мы с Машкой сходили в летний душ. Вода была тёплая от дневного солнца. Я достал кусок мыла, который привёз Фома из города. Оно пахло лепестками роз — нежно, изысканно, совсем не по-деревенски.

— Ну, Фома вот же расстарался! — сказал я, намыливая Машкины плечи. — Небось пол города обыскал, ища такое.

А ночью, уже засыпая глубоко заполночь, я, сплетённый в объятиях с Машкой, думал о том, сколько же ещё всего предстоит сделать. Лесопилка, мельница, может быть, кузница… А потом ещё картофель по всей округе распространить, людей научить его правильно выращивать и готовить.

Машка уже уснула и тихонько дышала у меня на груди, её дыхание щекотало кожу. За окном ухал филин, где-то вдалеке лаяла собака. Обычные деревенские звуки, а для меня — музыка новой жизни, которую я здесь строил по кирпичику, по доске, по картофелине.

И засыпая, я улыбался, чувствуя, как счастье растекается по телу тёплой волной.

Глава 9

— Егорушка… — шепнула Машка, уткнувшись в мою шею. — Ты спишь?

Я не ответил, только чуть сильнее прижал её к себе, чувствуя, как щекочет её дыхание. Ночь ещё не отступила, но в окно уже просачивались первые серебристые полосы рассвета, будто кто-то невидимый стирал тьму ластиком. Воздух пах хвойным дымом и мятой, которую Машка сушила на печи.

Вдруг она отстранилась. Я почувствовал, как постель качнулась, услышал тихий скрип половиц. Холод пробрался на место её тела. Я приоткрыл глаза: Машка сидела на лавке у окна, закутавшись в платок. Плечи её вздрагивали.

— Маш? — Я сел, растирая лицо. — Что случилось?

Она не ответила, только глубже зарылась в платок. Из её груди вырвался сдавленный всхлип.

Поднялся, подошёл, взял на руки, как ребёнка. Лёг на кровать, укладывая рядом, обнял так, чтобы её голова лежала на моём сердце.

— Ну? — прошептал, целуя в макушку. — Рассказывай. Приснилось что?

— Не спалось, — выдавила она, голос дрожал, как пламя свечи на сквозняке. — Всё думаю… Что ты боярин, а я кто? Простая девка, без приданого, без роду-племени. — Она резко вдохнула, словно ныряла в ледяную воду. — А ты… Ты ведь не можешь со мной… Навсегда. Тебе нужна боярыня, с приданным, с положением. А я… — Её голос сорвался на шёпот. — А я скоро надоем. Ты меня прогонишь, как старую собачку.

Я замер. В груди что-то сжалось, будто кто-то схватил за горло. Как она могла так думать? Ведь каждый её вздох, каждый взгляд — это же не просто привычка. Это как воздух, без которого дышать невозможно.

— Маш, — начал я, гладя её волосы. — Ты правда думаешь, что я такой кретин, чтобы не видеть, кто ты? — Она молчала, только пальцы впились в мою грудь. — Да, мир этот не так прост. Но ты для меня — не «никто». Ты… Ты как весна после бесконечной зимы. Как свет после темноты.

Она подняла глаза, и я увидел в них страх — не за себя, а за нас. За то, что не выдержим груза эпохи.

— Я же не боярыня, не графская дочь, Егорушка, — прошептала она. — У меня нет приданого. Только сердце своё могу отдать, а оно уже твоё. Но ты… Ты ведь обязан думать о долге. О семье.

Я встал резко, как ужаленный. По избе прошёлся, как тигр в клетке. Руки сжались в кулаки сами собой.

— К чёрту долг! — выпалил я, и Машка вздрогнула от резкости моего голоса. — К чёрту эти их условности! — Я повернулся к ней, и она увидела в моих глазах огонь, который горел не хуже очага. — Ты думаешь, мне нужна какая-то там барышня, которая не отличит топор от пилы? Которая при виде мозолей в обморок упадёт?

Подошёл к ней, сел рядом, взял её лицо в ладони. Кожа у неё была тёплая, но влажная от слёз.

— Маш, слушай меня внимательно. — Голос мой стал тише, но твёрже. — Я не какой-то барин, каким ты меня видишь. Да, у меня есть знания, есть кое-какие средства. Но душой я простой мужик, который привык работать руками. — Провёл пальцем по её щеке, стирая слезу. — А ты… Ты единственная, кто видит меня настоящего. Не барина, не мастера, а просто Егора.

— Но люди скажут… — начала она слабо.

— А плевать мне на людей! — чуть ли не прошипел я. — Что они понимают в том, что между нами происходит?

Встал снова, заходил по избе. Слова рвались наружу, как вода из прорванной плотины.

— Знаешь что, Маш? В том мире, откуда я… — Осёкся, чуть не проговорившись. — В общем, там, где я раньше жил, такие условности уже давно не имеют значения. Важно только одно: любишь ли ты человека или нет. А всё остальное — чепуха.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, словно видела меня впервые.

— Ты правда так думаешь? — прошептала.

— Ещё как думаю! — Сел рядом, обнял её крепко. — Ты моя женщина, Маш. Навсегда. И никто, слышишь, никто нас не разлучит. Ни барские условности, ни сплетни соседок, ни чёрт лысый.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как напряжение покидает её тело.

— А если приедут твои родичи? — тихо спросила. — Если скажут, что ты должен жениться на равной себе?

Я усмехнулся, хотя на душе было не до смеха.

— Тогда я им скажу то же самое, что и тебе сейчас говорю. — Поцеловал её в висок. — Ты — моя. По сердцу, по душе. А всё остальное — пустое.

— Ох, Егорушка, — сказала она, но в голосе звучала нежность. — Так не бывает.

— Бывает, Машенька, — ответил я, целуя её. — У нас так бывает.

Она засмеялась тихонько, и этот смех был лучше любой музыки. А я подумал: пусть весь мир катится к чёртовой матери. У меня есть Машка, есть дело, которое делаю руками. Чего ещё человеку надо для счастья?

— Так просто есть. Ты часть моей жизни, Маш. Часть, которую я не отдам никому.

Она поцеловала меня так страстно, что земля ушла из-под ног. Остались только мы двое в этом мире, где время замерло. Её губы были солёными от слёз, но тёплыми, живыми. Я прижал её к себе крепче, чувствуя, как её сердце колотится под тонкой рубашкой.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь окно узкими полосками света. Из соседнего двора доносился лай собак, кричали петухи, а где-то вдалеке стучал топор — деревня просыпалась.

— Ну что, — хмыкнул я, поправляя её волосы, — готова к новому дню?

— С тобой — да, — ответила Машка, улыбнувшись и сжав мою руку так крепко, словно боялась, что я исчезну. — Всегда.

И в этот момент я понял: пусть весь мир рухнет, пусть Уваровка сгорит дотла — мы построим всё заново. Потому что есть вещи, которые сильнее времени, крови и смерти. Любовь. Надежда. И эти мгновения, когда ты знаешь — рядом тот, кто не отступит, даже если небо упадёт на землю.

Машка принесла завтрак — кашу, молоко, хлеб с мёдом. Мы ели молча, изредка переглядываясь и улыбаясь. Она то и дело подливала мне молока, подкладывала хлеба, заботилась, как заботится любящая женщина. А я смотрел на неё и думал: «Господи, как же мне повезло».

Позавтракав, я махнул рукой Илье с Прохором, которые уже стояли у ворот с топорами за поясом:

— Ну что, мужики, давайте шуруйте желоба доделывать. Сами себя они не сделают.

— Сделаем, барин! — отозвался Илья. — Только вот беда — доски-то многие в пожаре попортились. Придётся новые тесать.

— Так вас же никто не останавливает, — махнул я рукой, улыбнувшись. — Дерева в лесу хватит на всех.

Они кивнули, перекинув через плечо топоры, и зашагали к Быстрянке. А я с Петькой отправился к сараю, где лежали пилы — требовалось довести их до ума. Кузнец-то зубья сделал, как надо, да только кромки туповаты были, будто их об стенку терли.

— Смотри, Петь, — начал я, беря одну из пил в руки. Металл был тяжёлый, добротный, но требовал доработки. Зубья должны быть под углом градусов в сорок пять. — Петр посмотрел на меня, как будто я ему что-то неприличное сказал. И я тут же поправился. — Вот так, указывая на лопату, воткнутую в землю и жердью разделив угол пополам. Не больше, не меньше. Если круче — будут рвать дерево, не резать. Если пологие — быстро затупятся.

Пётр наклонился, щуря глаза, потом кивнул:

— Ага, понял. Как у серпа для травы?

— Точно! Только тут каждый зубец — как лезвие. Нужно, чтоб ровно шли, без перекосов.

Митяй, что крутился рядом с самого утра, внимательно слушал, изредка кивая. Он схватывал всё на лету — показал раз, он уже понял.

Взяли напильники из сарая, те самые, что Фома привёз из города, и начали точить. Металл поддавался легко — не сыромятина, конечно, но и не сталь, как в двадцать первом веке. Где-то между железякой и крепким дубом. Я водил напильником по зубцу за зубцом, показывая Петьке, как держать инструмент, под каким углом вести.

— Эх, жаль, кузнец не закалил, — буркнул Пётр, водя пальцем по заточенному зубцу. — Такие пилы недолго проживут.

— Это точно, — кивнул я, вытирая пот со лба. Работа была кропотливая, требовала внимания к каждой мелочи. — Фому в город придётся ещё раз отправлять. Пусть возьмёт ещё таких же, да и кузнеца пусть попросит, чтоб тот их закалил как следует. А то через день точить — не дело.

Пока мы работали, солнце уже перевалило за полдень. Пот заливал глаза, рубахи прилипли к спинам, но дело двигалось. Я уже закончил со своей пилой. Пётр с Митяем тоже свои пилы заточили — ровные, как на заводе получились. Ручная работа, мать его, зубцы аж блестели на свету, словно серебряные монетки. Каждый зуб Митяй выводил с такой тщательностью, будто ювелирное дело делал.

— Глядите-ка, Егор Андреевич, — показал он мне пилу, поворачивая её к солнцу. — Как зеркало! Брёвна сами проситься будут на распил.

Я покивал одобрительно. Работа и вправду была на совесть — каждый зубец заточен под правильным углом, без заусенцев.

Осталось ещё две пилы — отдали Митяю в работу, а сами с Петькой принялись за каркас пильной рамы. Доски для рамы были — Илья с Прохором прихватили, когда мы все вместе на Ночке возвращались с Быстрянки, только распилили по размеру.

Я приложил чертёж, что нацарапал угольком на бересте, и начал выставлять крепления. Линии получились чёткие, пропорции верные — инженерная привычка сказывалась. Кузнец, кстати, молодец оказался — сделал крепления точно по размерам, даже пазы под брусочки оставил.

— Вот сюда вставим первый брусок, — показал я Петьке, прикладывая пятисантиметровую планку. — Потом следующий, и так до конца. Чтоб расстояние между пилами было одинаковым. Как зубцы в гребне.

Пётр кивал, внимательно следя за моими движениями, аккуратно подбивая клинья и забивая гвозди. Молотком работал споро, без лишних движений — сразу видно, что руки золотые. А я проверял самодельным уровнем — не перекосилось ли что.

— А сколько досок получится из одного бревна? — спросил Пётр, откладывая молоток и вытирая руки о штаны.

— В итоге будет получаться четыре доски вот такой толщины, — я показал примерно пять сантиметров — на ширину брусков, — и два обрезка, что можно использовать как неликвид. Я быстро прикинул в уме и объяснил:

— Значит, брёвна будем брать, — хотел было снова в сантиметрах сказать, но на ходу перевел в понятные меры, — толщиной в локоть. Больше — не влезут в желоб, меньше — крайние доски будут узкие, никому не нужные.

Пётр почесал затылок, задумчиво глядя на пилы:

— А опилки-то, барин, куда девать будем? Целое море наберётся за день-то.

— Есть у меня задумка, — ухмыльнулся я, представляя, сколько всего полезного можно из них извлечь. — Соберём, да в мешки упакуем. На зиму пригодятся — подстилка для скота или топливо для печи спресуем. В городах за опилки деньги платят. Только успевай собирать да сушить.

До самого вечера собирали всю пильную раму — крепкая получилась, надёжная. Каждое соединение проверил по несколько раз, каждый гвоздь забит намертво. Даже переходник под вал с кривошипа из морёного дуба приделали — Пётр с мастерством, достойным цехового плотника, выточил его до блеска. Дуб этот был твёрдый, как железо, но поддавался терпеливой работе. Руки гудели, спина ныла, но глядя на результат, забывалось всё.

— Красота какая! — восхитился Пётр, поглаживая раму ладонью. — Будто не мы делали, а мастера заезжие.

Осталось только конструкцию под ход сделать, направляющие для досок, а где выход готового материала будет — уже по месту соберём. Но основа готова.

Когда солнце уже клонилось к лесу, окрашивая всё вокруг в золотисто-красные тона, вернулись Илья с Прохором. Оба мокрые от пота, запылённые, но довольные своей работой. Глаза горели, на лицах усталые, но счастливые улыбки.

— Желоб готов, Егор Андреевич, — доложил Прохор, утирая лицо рукавом и тяжело дыша. — Проверили — бревно катится как по маслу. И досок ещё с десяток сделали. На всякий случай.

— Молодцы, мужики! — похвалил я, хлопая их по плечам и чувствуя, как напряжены их мускулы после тяжёлого дня. — Завтра попробуем колесо поставить. Посмотрим, как наше детище заработает.

Не успели мы договорить, как из-за угла показалась жена Ильи с дымящимся котелком ухи. Запах ухи с укропом и луком заставил желудки урчать в унисон.

— Ну что, голодные небось? — улыбнулась она, ставя котёл на широкий пень.

— Ещё как голодные! — ответил я, чувствуя, как слюнки потекли от одного только запаха.

Мы все переглянулись — аромат ухи был такой, что невозможно было устоять. Уселись на лавку вокруг импровизированного стола. Тут же прибежала Машка с посудой и разлила всем по глиняным мискам дымящуюся похлёбку. Зачерпнули деревянными ложками — и сразу почувствовали, как тепло разливается по телу. Уха была наваристая, с крупными кусками рыбы.

— Как в детстве, — пробормотал я, наслаждаясь вкусом. — Только лучше.

После сытного ужина все постепенно разбрелись по домам. Рабочий день закончился, но завтра предстояли новые свершения. Обняв Машку за талию, мы ещё какое-то время сидели на крыльце, наслаждаясь тёплым вечером и тишиной.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил я, прижимая её к себе.

Машка задумалась, перебирая прядь волос:

— А что рассказать-то? Жизнь наша простая… Хотя нет, расскажу, как мы жили в Туле, когда у отца торговля шла. Дом у нас был каменный, двухэтажный, с печными изразцами. Отец специями в основном торговал, скобяным товаром. Дела шли хорошо, деньга водилась.

— А потом что случилось? — мягко подтолкнул я.

— А потом отцу стали мешать — то подьячие взятки требовали больше обычного, то конкуренты подсиживали. Товар портили, покупателей отваживали. Отец сначала боролся, да только деньги на ветер. А тут ещё пожар в лавке — то ли сам загорелся, то ли помогли ему. После того и решили в Липовку перебраться, к дальней родне.

Она на секунду прервалась, погрузившись в себя.

— Да только родня уже прожила свое. Но староста с Липовки не выгнал. Вот с тех пор там и жили. А вообще, если б не прижимистость старосты местного, то жилось бы куда лучше. Мужики-то работящие, не покладая рук трудятся, и урожай был бы, и скотина водилась. А тут получается — работаешь-работаешь, а толку никакого.

Она вздохнула и прижалась ко мне теснее:

— Была даже зима, что еле перезимовали — совсем голодно было. Хлеб с мякиной ели, щи из лебеды хлебали. Страшно вспомнить.

А утром мы никуда не пошли. Оно началось с грозы, будто сама природа решила напомнить, кто здесь хозяин. Дождь лил как из ведра, стучал по соломенной крыше с такой силой, что казалось — дом сейчас смоет и понесёт в Быстрянку. Молнии озаряли небо белыми вспышками, а гром грохотал так, что в груди звенело. Я лежал на кровати, слушая, как ветер треплет ставни, и думал: «Ну и денёк выдался. Не выйдешь». Зато подумал — очень даже неплохо — картошку польёт.

Машка свернулась рядом, уютно прижавшись к моему плечу. Её дыхание было тёплым, ровным, словно метроном. Я провёл рукой по её волосам, растрёпанным после сна, и она довольно мурлыкнула, как кошка у печки.

— Слушай, Машка, — начал я, закинув руки за голову и глядя, как дождь стекает по пузырю, будто пчелиный мёд. — Я тебе сказку расскажу. Только не простую, а из моего… в общем, приснилась мне она.

— Про волшебство? — спросила она, приподнимаясь на локте и заглядывая мне в глаза. Её зелёные глаза блестели в полумраке, как изумруды.

— Не совсем. Скорее, про чудеса, которые люди сами делают. Вот представь: есть город такой, большой, как сотня Уваровок. Там дома — выше сосен, окна горят без свечей, а улицы полны странных повозок, что едут без лошадей.

Машка аж ахнула, приоткрыв рот:

— Как же без лошадей? Волшебство, что ли?

— Есть железные кони, — усмехнулся я, наслаждаясь её удивлением. — Стальные, с трубами, из которых валит пар, как дым из печки. Они бегут по рельсам — прочным, как брёвна, но ровным, как натянутая пряжа. А за ними кареты цепляются, и люди в них едут, как на тройке, только быстрее ветра.

Она обняла меня, положив голову на грудь, её тёплое тело прижалось к моему боку, а растрёпанные локоны щекотали мне шею:

— И ты такое видел? Правда-правда?

— Видел. Ну, во сне конечно же. И ещё кое-что. Есть в том городе магическая коробка, что стоит на стене. Глядишь в неё — и видишь, что творится в других краях. Вот, скажем, в Петербурге бал, а в Париже — ярмарка. Или даже как корабли по океану плывут, будто чайки над волнами.

Машка засмеялась, и смех её дрожал, как пламя свечи в сквозняке:

— Не может быть! Как же это? Колдовство сплошное!

— Всё просто, — я взял её ладонь, провёл пальцем по линиям, будто читал судьбу. — Люди придумали невидимую нить — электричество. Она бежит по металлическим жилам, и заставляет светиться огни, двигаться станки, даже музыку играть без гармониста.

Её рука вздрогнула в моей, и она задумчиво покусала губу — привычка, которую я уже полюбил:

— А что ещё в том городе чудесном?

— О, есть и другие диковины. Например, летающая повозка — как птица с крыльями. Она поднимается в небеса, выше облаков, и пилот смотрит вниз, как на ладонь. Или корабль под водой — как водяной змей, что может месяц прятаться в глубинах, не выныривая.

Гроза между тем разгулялась не на шутку. Очередной раскат грома заставил Машку вжаться в меня ещё крепче. Дождь барабанил по крыше с такой силой, что я забеспокоился — выдержит ли соломенная кровля такой натиск.

— А люди там какие? — шепнула она, пряча лицо у меня на груди.

— Разные. Есть мудрецы, что постигли тайны природы. Есть мастера, что строят те самые чудеса. А есть простые люди, как мы с тобой, только живут они в достатке — у каждого дом тёплый, еда вкусная, одежда добротная.

— И болезни не берут их?

— Берут, но не так часто. Есть там лекари особые, что знают, как недуги лечить. Они могут даже заглянуть внутрь человека, не разрезая его, и увидеть, что болит.

Машка подняла голову, во взгляде мелькнуло что-то тревожное:

— А душа у них есть? Или они как бесы какие?

Я погладил её по щеке, чувствуя под пальцами нежную кожу:

— Душа есть, милая. Такая же, как у нас. Они любят, горюют, радуются. Только живут в мире, где человек победил многие беды — голод, холод, тьму.

— И как же они всё это придумали? — спросила она, устраиваясь поудобнее.

— Учились, Машенька. Передавали знания от отца к сыну, от учителя к ученику. Каждый добавлял что-то своё, как капельку в большую реку. И вот текла эта река знаний сотни лет, пока не стала морем.

Молния полыхнула особенно ярко, на миг осветив избу белым светом. Машка вздрогнула и крепче обняла меня.

— Егорушка, а ты думаешь и вправду такой город может быть? Не во сне, а наяву?

Я замолчал, слушая, как дождь постепенно стихает. Как объяснить ей, что я не просто видел этот мир, а жил в нём? Что все эти чудеса для меня были обыденностью, как для неё — печь топить или корову доить?

— Видел, Машка. Но теперь я здесь, с тобой. И знаешь что? Мне здесь нравится больше.

— Почему? — удивилась она. — Там же всё так чудесно!

— Потому что здесь есть ты, — сказал я просто. — А без тебя мне и все чудеса мира не нужны.

Она зарделась и спрятала лицо у меня на груди. А я смотрел в окно, где дождь уже почти прекратился, и думал о том, как странно закручивается жизнь. Был у меня мир технологий и комфорта, а счастье нашёл в этой простой избе, рядом с девушкой, которая считает чудом электрическую лампочку.

Где-то вдали прогремело последним громом, и из-за туч показалось солнце.

Она долго молчала, потом вдруг спросила:

— А сможешь такое здесь?

— Постепенно, — кивнул я, целуя её в лоб. — Сначала малое — мельница, теплицы, лесопилка. А там, глядишь, и до железного коня дойдём.

Машка уткнулась в моё плечо, шепча:

— Интересно то как получается! И прям летают?

— Прям летают, солнце моё. Выше облаков, выше птиц, — провёл рукой по её волосам, мягким, как шёлк. — Представь себе железную птицу, огромную, как изба. Внутри люди сидят на лавках, а за окошками — облака, словно пух лебяжий, и земля внизу, как лоскутное одеяло.

Машка зажмурилась, будто пыталась увидеть это своими глазами. Её ресницы дрогнули, а на губах появилась улыбка — детская, восторженная.

— А люди не боятся? Не падают оттуда?

— Бывает страшно, — признался я, вспоминая свой первый полёт. — Но там всё продумано, всё крепко. Железные канаты держат, железные жилы, прочнее дубовых брёвен.

— А ещё, — продолжил я, — есть такая штука — телефон. Как голубь почтовый, только быстрее. Говоришь в трубку, а человек за тридевять земель тебя слышит, будто рядом стоит.

— Врёшь! — ахнула Машка, приподнимаясь на локте и заглядывая мне в глаза. — Такого не бывает!

— Бывает, солнце моё, — рассмеялся я, ловя её взгляд. — И не такое бывает. Есть зеркала волшебные — в них не только себя видишь, но и всё, что в мире творится. Новости из дальних стран, картинки цветные, песни да пляски.

Она закусила губу, явно пытаясь представить себе всё это великолепие. В её глазах плескалось сомнение, смешанное с восторгом.

— А в том мире… — начала она осторожно, — люди счастливее нас?

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался, глядя в потолок, где плясали тени от лучины.

— Не всегда, — ответил честно. — У них больше вещей, больше удобств. Но счастье-то не в этом. Бывают богатые купцы с каменными палатами, да только внутри пусто — ни любви, ни радости.

Машка кивнула, словно услышала именно то, что ожидала.

— Ты потому и здесь? — спросила она тихо, так тихо, что я едва расслышал сквозь шум дождя.

— Может быть, — улыбнулся я, не желая вдаваться в подробности своего «перемещения». — Судьба порой закручивает такие виражи, что сам не поймёшь, как очутился там, где сейчас.

Она закрыла глаза, прислушиваясь к моему голосу, а дождь за окном барабанил, как будто не собирался прекращаться. Капли стекали по стеклу, сливаясь в извилистые ручейки, будто слёзы какого-то древнего великана.

Полдня мы провели так — я рассказывал разные истории, которые мне «приснились» или которые я слышал в других городах и странах. Про корабли, что под водой ходят. Про стеклянные башни выше церковных колоколен. Про повозки, что быстрее ветра по земле несутся.

Машка слушала и ахала, то веря, то не веря, но глаза её горели любопытством, как у ребёнка перед ярмаркой. Волосы её разметались по подушке, русые, с золотистым отливом, а щёки раскраснелись от волнения.

— Ты как волшебник, Егорушка, — сказала она наконец, проводя ладошкой по моей щеке. — Знаешь столько всего чудесного.

— Не волшебник я, — улыбнулся в ответ.

После обеда дождь стих, превратившись в морось. Но дороги уже не было — Уваровку размыло так, что даже конь до соседней избы не добрался бы. Земля превратилась в кашу — вязкую, топкую, хлюпающую под ногами. По улице текли ручьи, а в низинах образовались целые озёра.

Я высунулся в окно и крикнул:

— Петька! Иди сюда!

Глава 10

Через минуту из таунхауса выглянул Пётр, прикрывая голову рукавом:

— Звали, барин?

— Пошли в сарай! Доделаем что задумывали!

Пётр кивнул и, перепрыгивая через лужи, словно заяц через кочки, побежал к нам. Рубаха на нём промокла и прилипла к спине, как вторая кожа, но глаза горели азартом. Для него любая работа была не в тягость, особенно если речь шла о чём-то новом, необычном.

В сарае мы с Петькой разложили доски, что привезли с Быстрянки на Ночке. Пахло сырым деревом, смолой и немного плесенью — влажность сделала своё дело. Но материал был крепкий, добротный.

Нужно было собрать конструкцию для каретки — простую, но прочную. Я показал чертёж, что ранее нацарапал угольком:

— Вот тут будут направляющие, чтобы каретка ходила ровно. А тут приделаем блок пил.

Пётр кивал, но глаза горели. Он схватывал всё на лету, как будто не плотник, а студент технического вуза. Руки его двигались быстро и уверенно — строгали, пилили, забивали гвозди. Стружка летела золотистыми завитками, устилая пол сарая, словно осенние листья.

— А чё это за такая хитрая штука? — спросил он, крепя очередной переходник.

— Дрова пилить — не бревно колоть, — ответил я. — Нужно, чтобы ровно шло. Представь, что тебе целый день пилить надо. Рука устанет, спина заболит. А тут — механизм всё за тебя сделает. Только успевай брёвна подкладывать.

Пётр присвистнул, представив такую картину:

— Это ж сколько досок за день напилить можно!

— Много, Петька, много. На всю Уваровку хватит, да ещё и на продажу останется.

Работали быстро. Дождь уже не мешал — только ветер порывами трепал ставни, да капли с крыши барабанили по лужам. К вечеру конструкция стояла готовая к испытаниям — с направляющими из морёного дуба, с блоком для крепления пил, с подставкой для брёвен.

Пётр провел рукой по направляющей:

— Ровно, как по линейке!

— Ага, — усмехнулся я. — Завтра проверим, как каретка бегает. Если всё пойдёт как надо, скоро уже будем и доски пилить.

Когда мы вышли из сарая, небо уже прояснилось. Тучи разошлись, открывая закат — огненно-красный, с золотыми прожилками, словно кто-то опрокинул чашу с расплавленным металлом на небосвод. Воздух пах свежестью, травой и мокрой землёй.

— Ну что, мастера? — вышла из дома Машка. Она стояла на крыльце, подперев бок рукой, и улыбалась так, что сердце замирало. — Всё сделали, что хотели?

— Всё готово, — ответил я, подойдя и целуя её в щёку. — Завтра, если погода позволит, может уже и запустим.

Утром, едва петухи проорали, я, Пётр, Илья, Прохор и Митяй собрались у сарая, где пахло дёгтем и стружкой. Воздух был свежий, утренний, с примесью речной прохлады, которая долетала даже сюда. Похватали инструмент — топоры, молотки, гвозди, что Фома привез, — погрузили в телегу каретку с блоком пил, что вчера сделали. Верёвок накидали целую гору — все, что нашли в деревне, решив, что все равно не в руках тащить. Я пересчитал их — шесть толстых кусков, с кулак, да пяток потоньше, должно хватить на любой случай.

Телега скрипнула под нагрузкой, Ночка фыркала, мотая гривой, будто чуяла, что день будет жарким и трудным.

Пётр, пыхтя и, поправляя сложенные веревки в телеге, бурчал:

— Егор Андреевич, колесо-то тяжеленное. Не укатится в Быстрянку? Может, мужиков бы ещё позвали?

— Не ной, Петь, — хмыкнул я. — Кран бы конечно вызвать, да далеко до него. Вернее долго… — Петька удивленно посмотрел на меня, явно впервые слыша это слово, но я не стал пояснять. — Справимся впятером, придумаем что-то. Вон же и Ночка с нами — тоже поможет.

Митяй, притащив еще кусок верёвки, поглядывал на нас с интересом и каким-то предвкушением, а Илья с Прохором, подтрунивали над ним за «запас рыбы», которую он прошлый раз наловил, что еле корзину донес.

— Митяй, — подначивал Прохор, закидывая в телегу инструмент, — ты как колесо будешь катить — смотри не урони. А то может лучше удочку возьми. Мы ж назад на лошади — много наловить сможешь.

— А вам как будто не понравилась рыба, которую боярин приготовил? — вспыхнул Митяй, но его лицо покраснело. — Да и уха была же вкусная!

— Ага, — хохотнул Илья, хлопая его по плечу своей медвежьей лапищей, — никто ж не спорит!

Маша, моя ненаглядная, вышла на крыльцо в своем летнем сарафане, с волосами, заплетенными в косу. Провожая, сунула торбу со снедью, шепнув мне на ухо, обдав теплым дыханием:

— Егорушка, осторожнее там. Быстрянка нынче бурная после дождя.

— Солнце, — подмигнул я, притягивая её к себе на мгновение, — все будет хорошо. К вечеру колесо, надеюсь, что поставим.

Она улыбнулась, а я снова чуть не утонул в этом бесконечно зеленом омуте ее глаз. Мужики деликатно отвернулись, делая вид, что очень заняты укладкой инструментов.

Двинули к Быстрянке. Телега гремела по ухабистой дороге, мужики гудели, обсуждая и прикидывая как колесо будем сегодня устанавливать.

Солнце поднималось, припекало затылки. Лес отступил, открывая вид на реку. Быстрянка не зря получила своё имя — вода неслась, бурля и пенясь, будто торопилась куда-то.

На берегу, где помост местами чернел от пожара, я оглядел колесо — здоровенное, с лопастями в руку толщиной. Другое же с кривошипом стояло рядом, чуть поменьше. Прикинул расстояние: с лопастями катить по помосту — самоубийство, чуть вильнет и упадет в воду, а доставать — это уже другая история, посложнее.

— Мужики, — сказал я, после минутного размышления, — лопасти снимаем. Колесо без них покатим — легче будет. А на месте установим обратно.

Пётр с Ильёй схватились за инструмент — лопасти сняли быстро, аккуратно складывая их у берега. Каждая — тяжелая, дубовая, пропитанная дегтем от гниения. Колесо стало голым, но от этого не на много легче. Закрепили верёвки: одну — к ободу, вторую — к могучему дубу на берегу, чтоб, если сорвётся, не унесло течением. На третьей сделал петлю так, чтоб одним рывком развязать, протянули через рядом стоящие деревья к возу. Ночка лишь фыркала, переминаясь с ноги на ногу, готовая тянуть. Прохор похлопал кобылу по крупу:

— Ночка, не подведи, красавица.

Она же повела ухом, словно понимая важность момента.

— Всё, орлы, — скомандовал я, проверив узлы. — Катим. Осторожно, помост скользкий. Митяй, ты позади иди, доски подкладывай, чтоб назад не покатилось.

Колесо, поскрипывая, двинулось по доскам. Помост аж стонал от тяжести, прогибаясь под колесом да нашими ногами, река под ногами ревела, как голодный зверь, а пот градом катил по спинам. Рубахи промокли насквозь, хоть выжимай. Я держал управляющую верёвку, направляя колесо, Пётр с Ильёй толкали сзади, крякая от напряжения, Прохор тянул спереди, готовый дать команду Ночке — та его почему-то лучше всех слушалась, а Митяй шустро подкладывал доски под колесо, чтоб то не откатывалось назад при малейшей передышке.

— Ещё, ещё немного! — кричал я, перекрикивая шум воды. — Давай, Ночка, тяни!

Напряжение висело в воздухе, как перед бурей, — один неверный шаг, и колесо в воде, а мы за ним. Доски под ногами скрипели, каждый шаг приходилось выверять, как на минном поле.

Когда оставался последний рывок, чтоб поднять колесо в пазы, установленные на опорах в воде, Митяй, чёрт малой, поскользнулся на мокрой доске и с воплем, похожим на крик подбитой птицы, плюхнулся в ледяную Быстрянку. Вода взбурлила, словно кто-то бросил в неё огромный камень, я рявкнул, не отпуская своей верёвки:

— Верёвку ему! Быстро!

Илья, ловкий, как кот, несмотря на свою медвежью комплекцию, кинул конец запасной верёвки, за которую малой уцепился, кашляя и отплёвываясь. Течение тащило его, но он держался крепко, хоть руки и посинели от холода мгновенно.

Прохор с Петькой, отпустив колесо до ближайшей доски, которую установил Митяй перед своим славным падением, метнулись к берегу, вытащили его, мокрого, как щенка после дождя, на твердую землю. Митяй стучал зубами, но всё равно ухмылялся, хорохорясь:

— Егор Андреевич, холодно, зараза! Как в проруби искупался!

— Дурак, — буркнул Пётр, растирая его снятой рубахой. — Смотри под ноги! Чуть колесо не упустили из-за тебя!

— Что колесо, — вставил Прохор, — он мог и концы отдать! Быстрянка шутить не любит.

— Прохор, костёр разводи, — велел я, убедившись, что колесо надежно закреплено и не скатится в наше отсутствие. — Петь, растирай малого, пусть отойдёт. Перекусим, раз пауза. Да и передохнуть не помешает, а то надорвемся.

Прохор засуетился с дровами, огонь скоро затрещал, жадно поглощая сухие ветки. Митяй, дрожа, сидел у огня, вытянув руки к пламени. Мы, сев у помоста, развернули торбу со снедью, что Машка собрала.

Митяй, отогревшись у костра жевал уже второй кусок пирога, бурча:

— Рыбачить легче было… Там хоть не тонешь.

— Ещё раз свалишься, — подколол Илья, прихлёбывая квас, — таких лещей тебе надаю, что даже удочка не понадобится.

Мужики заржали, а я, доев, прикидывал как бы упростить нам задачу.

— Давай значит так, — сказал я, окинув взглядом скользкий помост и нахмурившись, — направляющие мастерим. Доски в два ряда, гвоздями скрепим, чтоб колесо ровно шло. Без них оно так и будет как пьяное туда-сюда заваливаться.

Мужики уставились на меня с сомнением. Прохор даже рот открыл, а Илья почесал затылок, словно пытаясь представить мою задумку.

Показав задумку на примере двух коротких досок, которые уложил параллельно, Пётр с Ильёй тут же схватились за молотки и принялись за дело с таким рвением, будто всю жизнь только и делали, что прокладывали рельсы по мокрым помостам. Я с Прохором взялся пилить доски до нужной длины — старательно отмеряя и отпиливая, чтобы все было ровно, без перекосов. А Митяй, отойдя от своего незапланированного заплыва, все ещё бледный, но с горящими глазами, таскал гвозди из мешка, что привезли с собой.

За час работы, обливаясь потом и перекрикиваясь над шумом реки, соорудили направляющие — две ровные полосы, как настоящие рельсы, прибитые к помосту крепко-накрепко. Я проверил их, пройдясь по всей длине и, попинав ногой, — держались крепко, не шатались.

— Добротно сделали, — похвалил я мужиков, которые стояли, опираясь на инструменты и отдуваясь.

Колесо теперь должно было катиться по этим направляющим, как по маслу, не виляя и не угрожая сорваться в бурлящую Быстрянку. Ночка, привязанная к длинной верёвке, ждала своего часа, изредка фыркая и нетерпеливо переступая с ноги на ногу, словно понимала важность момента.

— Ну что, готовы? — спросил я, глядя на усталые, но решительные лица мужиков.

— Готовы, Егор Андреевич, — ответил за всех Прохор, почесывая бороду.

— Пошли, мужики, рывок! — скомандовал я, и все разом взялись за дело.

Колесо медленно двинулось по направляющим. Мы кряхтели, сопели, ругались сквозь зубы, но не отступали. Доски под ногами скрипели, как старые половицы в заброшенном доме, Быстрянка бурлила под помостом, напоминая о себе грозным рокотом, но мы продолжали толкать и тянуть.

Ночка, почуяв наше напряжение, тоже вложила все силы — фыркая и напрягая могучие мускулы, она тянула свою верёвку, помогая дотащить колесо до края помоста, где располагались пазы для крепления.

— Ещё немного! — подбадривал я, чувствуя, как пот заливает глаза. — Давай, орлы, ещё пять шагов!

Наконец, после, казалось, бесконечных усилий, колесо дотащили к самому краю помоста, прямо к пазам, выдолбленным в крепких дубовых балках. Теперь предстояло самое сложное — развернуть, поднять его и вставить в эти пазы так, чтобы оно село ровно, без перекосов.

— На счёт три, — скомандовал я, переводя дыхание. — Раз… два… три!

Мы напряглись в едином порыве, поднимая колесо. Мышцы горели огнём, спины ныли, но мы не отступали. Ночка умница — в последний момент дёрнула свою верёвку особенно сильно, и колесо, словно решив смилостивиться над нами, плавно вошло в пазы на балках, как влитое, будто само хотело там стоять с самого начала.

— Держи, держи! — крикнул я, пока колесо ещё не было закреплено окончательно.

Мы быстро закрепили его в самой высокой точке, изначально подняв с помощью лебёдки в крайнее положение — ручка на звездочке клацнула, фиксируя колесо над водой. Звук был такой приятный, словно замок щёлкнул на сундуке с сокровищами.

Я выпрямился и вытер пот со лба рукавом, оглядел мужиков — Пётр, Илья, Прохор, Митяй — все пыхтели, красные как раки, выдохшиеся, как кони после тяжёлой пахоты. Но в глазах у каждого читалась гордость за выполненную работу.

— Ну, че, мужики, — хмыкнул я, не скрывая довольной улыбки, — вроде стоит. Как положено.

Пётр, всегда недоверчивый и осторожный, медленно подошёл к колесу и, посмотрел на меня. Я кивнул. Тот снял со стопора и ткнул его рукой, словно проверяя, не морок ли это. Колесо, скрипнув, провернулось на оси — тяжёлое, массивное, но теперь уже живое, готовое к работе.

— Крутится, зараза! — крякнул он, сияя, как начищенный самовар на праздник. — Точно крутится!

— А то! — горделиво отозвался Илья, словно сам лично выточил каждую деталь этого колеса.

— Фиксируем, — скомандовал я, не давая мужикам расслабиться раньше времени. — И лопасти ставить надо. Митяй, ты лёгкий, после купания ещё и чистый — дуй лопасти ставить.

Митяй, всё ещё изредка бурча про свой незапланированный заплыв, но явно довольный ответственным поручением, споро полез с гвоздями и молотком устанавливать лопасти.

Мы же с остальными мужиками расселись на бревне, глядя, как он работает, и передавая по кругу оставшийся квас. Солнце уже перевалило за полдень, а впереди ещё была дорога домой.

— Егор Андреевич, — задумчиво протянул Прохор, принимая кружку с квасом, — а правда, что эта штука сама пилить будет?

— Правда, Прохор, — кивнул я. — Вода будет крутить колесо, колесо — вал, вал — второе колесо с кривошипом, а оно уже — каретку с пилами. Туда-сюда, туда-сюда — и брёвна в доски превращаются.

— Чудно́, — покачал головой Илья. — Видел под Тулой как распиловщики в семь потов исходят, а тут — вода работать будет.

— Потому и зовётся — водяная мельница, — хмыкнул я. — Да и не только пилить можно. Можно и зерно молоть, и сукно валять…

За полтора часа Митяй управился с лопастями — снятые накануне, они теперь снова заняли свои места, встав ровно, как солдаты на параде. Колесо преобразилось, стало выглядеть как надо: грозное, внушительное, готовое вгрызться в бурлящие воды Быстрянки и превратить их силу в полезную работу.

— Хорошо получилось, — одобрительно кивнул Пётр, оглядывая результат нашего труда.

— На совесть, — согласился Прохор. — Хоть сейчас запускай.

— Завтра, — решил я, глядя на уставшие лица мужиков и на солнце, уже клонящееся к закату. — Сегодня и так славно поработали. Завтра вал поставим, соединим с приводом, и тогда уж запустим.

Решив, что на сегодня достаточно, мы собрали инструменты, погрузили их в телегу и двинули обратно в Уваровку. Рассевшись в телеге, мы негромко переговариваясь подтрунивали Митяя, который всё ныл, что занозу в палец загнал при установке лопастей.

— Небось, как в воду бултыхнулся, так не ныл, — подколол его Илья. — А тут — заноза!

— В воде холодно было — не до нытья, — отбился Митяй, но уже улыбался, понимая, что теперь эта история станет частью деревенских баек.

В деревне нас встречали, как героев возвращающихся с войны. Бабы, высыпавшие на улицу с коромыслами и вёдрами, и ребятня, носящаяся между домами, все глазели на нас с нескрываемым любопытством, шептались между собой: получилось ли у барина? Заработает ли диковинная машина?

Пётр, которому явно льстило такое внимание, напустил на себя загадочный вид:

— Что задумали, то сделали. А что вышло — не знаем ещё. Завтра проверим.

Мужики одобрительно заржали, а я подумал: «Завтра проверим, Петь, и лесопилка запоёт такую песню, какой Уваровка ещё не слыхивала».

Маша ждала у крыльца нашего дома, в красивом сарафане, с крынкой свежего кваса в руках. Её зелёные глаза тревожно всматривались в мое лицо, пытаясь прочесть там результат дневных трудов.

Я обнял её, вдыхая родной запах, и шепнул на ухо:

— Какая же ты у меня хорошая. И красивая.

Она улыбнулась, прижавшись ко мне на мгновение, а потом отстранилась, чтобы оглядеть с ног до головы:

— Голодный, поди? Устал? Иди, мойся, я уже и щи сварила, и кашу томила.

А я, глядя на неё, на дом, на мужиков, расходящихся по своим избам, на закатное солнце, золотящее крыши Уваровки, вдруг ясно подумал: «В XXI веке я бы в офисе чах, бумажки перебирал, в пробках стоял. А тут — барин, инженер, почти Леонардо да Винчи. И дело настоящее, и жизнь — полная».

Глава 11

На следующее утро, плотно позавтракав, я шепнул Машке, чтоб к вечеру, картошку четыре-пять десятков помыла и отварила, не чистя. А сами снова пошли к Быстрянке с инструментом. Утро было ясное, солнечное, река сверкала в его лучах, словно расплавленное серебро, даря надежду на успешное завершение нашего предприятия.

Начали с вала — вытесали новый из крепкого дуба, поскольку тот, что сделали раньше, частично обгорел при пожаре. Не стали рисковать, решив, что лучше потратить лишний час на новую деталь, чем потом переделывать всю работу. Прохор с Ильёй усердно пилили, стружка летела во все стороны, а я с Петькой тщательно шлифовали готовые части рашпилем, чтоб вал четко встал в паз и вращался без заеданий.

— Гладко, как девичья попка, — с удовлетворением констатировал Пётр, проводя рукой по отшлифованному дереву.

— Сравнил, — хмыкнул Илья. — Девичью попку с дубовым бревном!

— А что? — не сдавался Пётр. — И то, и другое — приятное на ощупь!

Мы расхохотались, а Митяй, юный ещё, даже покраснел от такого сравнения.

Потом взялись за второе колесо — с кривошипом, которое должно было приводить в движение каретку с пилами. Закрепили его на опору, тщательно выверяя положение, чтобы всё крутилось ровно, без перекосов. Присоединили муфту в месте крепления, далее через рычаг соединили с кареткой и установили на неё заточенные полотна пил. Проверили несколько раз все соединения.

— Петь, крутани, — велел я, отступая на шаг, чтобы видеть всю конструкцию целиком.

Пётр, пыхтя от усердия, взялся за колесо с кривошипом и с усилием провернул его. Колесо сделало полный оборот, и каретка с пилами дёрнулась — туда-сюда, как заведённая, словно по часам отмеряя такты невидимой мелодии. Движение было плавным, без рывков и заеданий — именно таким, как я и задумывал.

Мужики замерли, глядя на это чудо техники глазами, круглыми, как блюдца. В наступившей тишине было слышно только шум реки да стрекот кузнечиков в траве. Прохор первым нарушил молчание, издав удивлённый возглас:

— Егор Андреевич, это ж… это ж… колдовство какое-то!

— Не колдовство, Прохор, — хмыкнул я, не скрывая гордости за свое творение. — Механика. Законы физики. То ли еще будет, когда всё заработает от воды.

Митяй, сияя от восторга, хлопнул в ладоши, как ребёнок, увидевший фокус, а Илья благоговейно пробормотал что-то про чудо техники. Восторг их был такой неподдельный, искренний, будто я не простую лесопилку сконструировал, а как минимум паровоз запустил или аэроплан в небо поднял.

Я довольно оглядел свое творение и прикинул следующий шаг: осталось водяное колесо соединить с приводным механизмом, и можно будет запускать всю систему.

— Илья, ты жир подготовил, как я велел?

— Конечно, барин.

— Вот тут, тут, — я указал на места трения в механизме, — и на каждой опоре под валом тоже хорошенько смажь. И в дальнейшем нужно будет следить, чтоб смазка была всегда. А то быстро сотрется.

Уже глубоко после обеда, когда солнце начало клониться к западу, мы наконец вставили тщательно выструганный деревянный вал в водяное колесо, закрепили его надёжно гвоздями и деревянными клиньями, чтоб не было люфта и колесо вращалось ровно, без рывков передавая усилие на привод.

Пётр, проверяя качество крепления, обошёл конструкцию со всех сторон, подёргал, покачал и удовлетворённо буркнул:

— Барин, крепко сидит! Намертво! Не шелохнётся!

Я внимательно осмотрел всю конструкцию ещё раз, проверил все соединения, прокрутил части механизма вручную и, убедившись, что всё работает как часы, скомандовал:

— Спускаем колесо на воду. Осторожно, орлы. Сейчас увидим, чего стоит наша работа.

Взялся за ручку лебёдки, мужики держали верёвки, натянутые, как струны. Звёздочки клацали, колесо, слегка поскрипывая, медленно пошло вниз, погружаясь в бурлящие воды Быстрянки. Каждый щелчок механизма отдавался в груди волнением — сработает или нет? Столько сил вложено, столько ночей не спал, прикидывая чертежи при свете лучины.

Лопасти, только что прибитые обратно, коснулись речной глади, и вода, пенясь, обняла их, как старых знакомых. И тут произошло то, ради чего мы здесь собрались — колесо, чёрт возьми, завертелось! Сначала медленно, будто нехотя, потом быстрее, подхватывая ритм реки. Вал, поскрипывая на местах соприкосновения с опорами, уверенно передал обороты второму колесу, кривошип зашевелился, словно проснувшись от долгого сна, а каретка с пилами запела свою металлическую песню — туда-сюда, как в танце. Звук разнесся над рекой, вспугнув птиц с ближайших деревьев.

Мужики загудели, как растревоженный улей. Пётр, не сдержавшись, заорал во всю глотку, лицо его раскраснелось от возбуждения:

— Работает, Егор Андреевич! Чтоб меня черти взяли, работает!

Илья и Прохор переглянулись с таким видом, будто увидели чудо. Митяй же прыгал на месте, как заяц, забыв о своем недавнем купании. Я не мог оторвать взгляда от этого зрелища — неужели всё получилось⁈

Я спустил колесо ещё чуть ниже, чтобы оно глубже зачерпывало воду, зафиксировал лебёдку клином и махнул рукой мужикам:

— На пригорок, орлы! Бревно спускаем! Пора нашу красавицу испытать по-настоящему!

Все как один бросились к штабелю брёвен, что мы привезли вчера. Взяли сосновое бревно, лёгкое, пахнущее смолой и лесной свежестью. Кора местами была ободрана, обнажая желтоватую древесину, смола застыла прозрачными каплями. Прохор с Ильёй, пыхтя и перебрасываясь короткими командами, подтащили его к жёлобу, что мы восстановили после пожара. Жёлоб был выстелен новыми досками, отполированными до блеска — по ним бревно должно скользить, как по маслу.

Все затаили дыхание, будто на фокус смотрели. Даже Ночка, привязанная к дереву, перестала фыркать и жевать траву, словно тоже заинтересовалась происходящим. Я прикинул: вот он момент истины, сейчас всё и решится — или праздник, или конфуз.

— Ну, с Богом, — выдохнул я, перекрестившись.

Бревно, подтолкнутое Ильёй и Прохором, скользнув, плавно пошло вниз, набирая скорость. Сердце стучало, как молот в кузне — громко и часто. Когда оно коснулось пил, раздался звук — резкий и пронзительный, но такой сладкий для моих ушей, что мурашки побежали по спине. Доски, тонкие, ровные, не такие как мужики кололи топором — с кривизной и щепой, начали проходить сквозь блок пил, опилки полетели, как пух с тополей, наполняя воздух древесным ароматом.

Прохор, перекрестясь широким крестом, вскрикнул, глаза его блестели:

— Мать честная, режет! Как по маслу идёт!

Митяй запрыгал ещё сильнее, размахивая руками:

— Глядите, глядите! Ровные какие выходят!

Пётр, улыбаясь во весь рот, хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел:

— Знал, что получится, Егор Андреевич! Никто не верил, а я знал!

А Илья, обычно немногословный, пробормотал, почесывая затылок:

— Барин, это ж… чудо прям какое!

Я не отвечал — не мог, горло перехватило от волнения.

Пока первое бревно, сосновое, пахнущее смолой, допиливалось в жёлобе, мы с Ильёй, не сговариваясь, метнули сверху ещё одно, чтоб подпирало, не давая первому застрять или соскочить. Каретка с пилами гудела, как рой пчёл в жаркий полдень, кривошип стучал четко, без перебоев, а Быстрянка бурлила, весело крутя колесо, будто радуясь новой игрушке.

Внизу, в приёмнике — таком же жёлобе, только покороче, с бортиками по краям, — из-под пил выходили доски: шесть штук, ровные, как по линейке проведенные, одна к одной. Митяй первым подскочил к ним, хватая и ощупывая, словно не веря глазам:

— Гладкие! Ровнехонькие! Как это, Егор Андреевич?

Запах свежеспиленной сосны ударил в нос, смолистый, как сам дух леса. Я пригляделся: доски — одна к одной, одинаковой толщины по всей длине, даже где сучок торчал, спил был гладкий, как новый Машин платок, что Фома привез ей из города. Сказать, что я был доволен — ничего не сказать. Сердце аж заколотилось от радости, и усталость последних дней как рукой сняло.

— Получилось! Ура, мужики! — заорал я, хлопнув Петьку по плечу так, что он покачнулся. — Теперь заживём! Доски свои, не покупные!

— Слава барину! — подхватили Пётр, Илья, Прохор и Митяй, радуясь, как дети. Прохор снова перекрестился широким крестом, буркнув: — Чудо, ей-богу! Как в сказке!

Илья, самый рассудительный из всех, уже прикидывал доски, прикладывая широкую ладонь:

— С такими-то досками, барин, новый амбар за неделю поставим. И крышу на конюшне перекроем. И забор вокруг сада обновим!

Петр подхватил, глаза его блестели от предвкушения:

— И мост через овраг сладим! А то весной как разлив, так ни пройти, ни проехать!

Пока мы гудели, второе бревно уже жужжало под пилами, опилки летели в разные стороны, как пух по ветру. Митяй едва успевал оттаскивать готовые доски, складывая их аккуратной стопкой. Илья с Прохором, не сговариваясь, рванули наверх и кинули ещё одно бревно, чтоб подперло. Увлеклись, как дети на ярмарке: жёлоб гудел, доски выходили из-под блока пил, словно из-под земли росли, а мужики, пыхтя и обливаясь потом, таскали брёвна, будто боялись, что лесопилка сбежит или передумает работать.

За два часа распилили шесть брёвен — я и не заметил, как время пролетело, хотя солнце уже клонилось к закату, окрашивая Быстрянку в золотисто-красные тона. Пот лил градом, рубахи на всех были хоть выжимай, но никто не жаловался — работа спорилась, доски выходили одна к одной. Пётр, жуя пирог из Машиной корзины — последний остался, — орал, размахивая руками:

— Егор Андреевич, это ж доски рекой пойдут! Всю округу обеспечим! Может, и в город возить будем, а?

Митяй, разгоряченный работой и успехом, подпрыгивал на месте:

— А пилить-то как легко! Не то что топором — спина не болит, руки целы!

Прохор, вытирая пот с лица засаленным рукавом, кивал:

— И ровно как! Ни одной кривой, ни одной с задирами! Загляденье!

Я посмотрел на солнце — уже низко, скоро стемнеет. Машина торба опустела, квас выпит, а нам ещё домой добираться.

— Хватит на сегодня, орлы! — скомандовал я, вытирая пот со лба. — Солнце садится, а нам ещё в Уваровку вернуться засветло.

Мужики аж приуныли, как ребятня, у которой конфету отобрали. Лица вытянулись, будто праздник закончился. Прохор, почесав бороду, буркнул, глядя на штабель оставшихся брёвен:

— Барин, ещё бы бревно… Одно бы только, а? Быстро управимся, пока совсем не стемнело.

Я покачал головой, хотя самому хотелось продолжать — азарт разбирал, как в молодости на охоте:

— Завтра, Прохор. Завтра с утра пораньше вернемся и еще напилим. А сегодня хватит — и так больше, чем планировали, сделали. Петь, пошли, колесо приподнимем на ночь из воды.

Мы с Петькой взялись за лебёдку, звёздочки клацнули, проворачиваясь, и колесо медленно поднялось над водой, оставляя капли, что блестели в закатных лучах, как золотые монеты. Пилы замерли, каретка затихла, только Быстрянка ворчала, перекатываясь через камни, будто жалуясь, что работу прервали, когда она только вошла во вкус.

— Завтра еще поработаешь, красавица, — шепнул я реке, похлопав колесо по мокрому боку.

Итог дня превзошел все ожидания: двадцать четыре доски, ровные, как мечта любого плотника, да двенадцать обрезков с краёв брёвен — разной толщины, но для ангара сгодятся на обрешетку или настил. Запах смолы витал в воздухе, как трофей удачной охоты. Мужики, не переставая говорить и обсуждать каждую мелочь, складывали доски в аккуратные штабеля.

— Хороши! — восхищался Илья, поглаживая шершавой ладонью гладкую поверхность. — Как масло!

— И без зазоринки! — вторил Прохор, прищуривая глаз и глядя вдоль доски. — Ровнее стрелы!

Я обошел лесопилку, проверяя, все ли в порядке: колесо поднято, кривошип застопорен, каретка с пилами зафиксирована. На душе было легко и спокойно — сработало, чертежи не подвели, механизм действует как надо.

— Грузим в телегу, мужики, — велел я, глядя, как Митяй пытается обхватить сразу три доски. — Аккуратнее, не торопись, малой, еще успеем. Собираемся домой, в Уваровку! Завтра с рассветом вернемся.

Пётр, подхватив несколько досок, вдруг остановился, лицо его стало серьезным:

— Егор Андреевич, а ведь это… это же мы теперь сами можем что угодно строить! Не то что раньше — топором да пилой вручную, дай Бог за день десяток досок вытесать.

Я кивнул, чувствуя, как гордость разливается по телу:

— Потому и бился над этим, Петр. Чтоб легче было. Чтоб избы новые в Уваровке ставить, амбары, конюшни. Зима-то не за горами, успеть бы до снегов.

Погрузка шла быстро — мужики, несмотря на усталость, работали споро. Ночка, почуяв скорое возвращение домой, фыркала нетерпеливо, переступая с ноги на ногу. Наконец, телега была загружена: доски уложены ровными рядами, инструмент собран.

— По коням, — скомандовал я, забираясь на телегу. — Домой!

Телега двинулась, поскрипывая под тяжестью досок. Солнце село, по лесу пополз туман, где-то вдалеке заухал филин. Мы возвращались в Уваровку победителями — с первым урожаем нашей лесопилки. И я уже видел, как вспыхнут зеленым огнем Машины глаза, когда она увидит эти ровные, красивые доски — первые в нашей округе, сделанные не руками, а машиной.

— Эх, барин, — вздохнул Прохор, шагая рядом с телегой, — теперь заживем! Теперь-то заживем!

Улыбнувшись, я только кивнул. Заживем. Обязательно заживем.

В Уваровке нас встретили, как героев. За околицей, толпились мужики, бабы, дети — все глазели на телегу, будто на чудо-юдо какое из сказки. День уже клонился к вечеру, солнце золотило крыши, а мы, усталые, но довольные, въезжали в деревню. Телега поскрипывала под грузом, Ночка шла медленно, словно понимая важность момента.

Машка выбежала первой, её коса растрепалась, глаза сияли.

— Егор Андреевич! — крикнула она, останавливаясь в двух шагах, тяжело дыша. — Что это за визг был с Быстрянки? Чуть не до небес! Мы уж думали, чудище какое вылезло! Хотели к вам идти, может помощь какая нужна, да папенька не пустил, сказал: «Терпи, барин знает, что делает».

Я усмехнулся, скидывая потную рубаху через голову. Плечи ныли от напряжения после целого дня работы, спина гудела, будто по ней палками били, но внутри теплилась гордость за сделанное. Мы не просто поставили колесо — мы его заставили работать, и результат лежал сейчас в телеге.

— Это мы, — сказал я, объясняя толпе. — То, что с мужиками строили, — получилось. Лесопилка работает.

Показал на телегу, где ровными рядами лежали доски, гладкие, все одна к одной, словно подобранные. Не доски — загляденье!

Мужики замерли, разглядывая наш груз с недоверием. Кто-то почесал в затылке, кто-то качал головой. Один из них подошёл ближе, провёл мозолистой ладонью по краю доски, приподнял её, осмотрел на свет, проверил ровность:

— Это ж сколько времени надо, чтоб так насечь… — пробормотал он, щурясь от вечернего солнца. — Да ещё тонкие такие… Ровные, будто линейкой отмеряны. Я бы за день столько не наколол, даже с помощником.

— Два часа, — вставил Пётр, довольно улыбаясь, выпячивая грудь. — Всё, что видишь, — за два часа. Если б темнеть не начало — целый воз бы привезли!

Голоса сорвались в гул, как растревоженный улей. Кто-то ахнул, кто-то перекрестился. Бабы зашептались между собой, дети пытались пробраться поближе, чтобы потрогать доски своими руками. Какой-то дедок, седой как лунь, с палкой-клюкой, на которую опирался, даже попятился:

— Колдовство… — прошептал он, крестясь второй раз, затем третий. — Не бывает так быстро. Чур меня, чур! Что-то тут нечисто!

— Какое колдовство, дед, — хмыкнул Илья, вытирая пот со лба рукавом. — Вода и железо! Сила воды да смекалка барина — вот и всё колдовство!

— А мы ведь только начали, — добавил я, глядя на старика. — Завтра ещё возьмёмся, так за неделю весь сарай новыми досками обошьём. И тебе, дед, на новую лавку напилим.

Дед недоверчиво покачал головой, но в глазах его загорелся интерес — лавка-то у него совсем прохудилась, того и гляди развалится.

Машка хихикнула, прижав руку к щеке. Её зелёные глаза искрились, как речная вода на солнце. Я наклонился к ней, вдохнув запах её волос:

— Картошку сварила?

Она кивнула:

— Всё, как ты сказал.

— Вот и умница, — улыбнулся я.

Я махнул рукой к дому, приглашая всех:

— Илюха, сметаны захвати! Прохор, квасу бочонок тащи! Пойдёмте, ужинать будем. День трудный был, заслужили.

Толпа двинулась следом, как река по берегу, огибая препятствия, но не останавливаясь. Бабы подхватили детей, мужики ещё оглядывались на телегу с досками, будто боялись, что она исчезнет, если отвернутся.

У ворот я поманил Машку, которая суетилась, раскладывая миски на длинном столе под яблоней:

— Пошли, солнце. Теплицу проверим на урожай. Смотри-ка, — сказал я, показывая Машке. — А говорили, не вырастет ничего. А вот она, красавица!

— Чудо какое, — прошептала Машка, осторожно беря редиску в руки.

— Помой, порежь кружочками в плошку, — велел я, передавая ей пучок. — А потом картошку неси. И соль не забудь.

Машка кивнула и упорхала. А я ещё выдернул несколько пучков — хватит на всю ораву. Пусть попробуют, что значит ум человеческий против природы.

Вернулись к столу, где уже шумели мужики, разливая квас по кружкам. Митяй, в который раз, рассказывал, размахивая руками, как чуть не утонул, а Прохор подтрунивал над ним:

— Да так бы и сказал, что на живца ловить захотел рыбу! — рассмеялся он.

— Там же течение, Прохор! — возмущался Митяй. — Как бешеное! Оно меня так крутануло, что я верх с низом перепутал!

Через минуту я уже показывал, как чистить варёную картошку: снимал кожуру пальцами, стараясь не обжечь их о горячие клубни. Машка смотрела внимательно, затем повторяла мои движения, и у неё получалось даже лучше, чем у мужиков, которые тоже взялись помогать.

— Вот так, — приговаривал я, кладя очищенную картофелину в большую деревянную миску. — Горячую легче чистить, кожура сама отходит.

Разложили по плошкам картофель с редиской, заправили сметаной. Первые ложки — молчание, только жевание да причмокивание. Потом заговорили разом, перебивая друг друга:

— А редиска-то! — воскликнула жена Ильи. — Мы ж и не надеялись в этом году! Только-только посеяли и уже готовая!

— А картошка… — Илья щёлкнул языком от удовольствия, зачерпывая ещё одну ложку. — Рассыпчатая, как пух!

Пётр, набив рот так, что щёки раздулись, махал рукой, пытаясь что-то сказать. Наконец проглотил:

— А редиска, барин — это с той, как вы говорили — теплицы⁈

— С неё самой, Петька, — кивнул я, отламывая кусок хлеба. — В ней же земля быстрее прогревается, вот и растёт всё раньше.

— С теплицы, говорите? — задумчиво протянул Семён. — А что, если и мне такую сделать? Жена бы радовалась.

— Отчего ж не сделать, — улыбнулся я. — Теперь доски есть. Бери ставь — будешь с зеленью все лето, до осени.

Мужики хохотали, ели, спрашивали, как лесопилка работает. Я объяснял, жестикулируя, рисуя пальцем в воздухе:

— Колесо крутится, вода его толкает, а кривошип тянет пилу. Туда-сюда, туда-сюда, — показал рукой возвратно-поступательное движение. — Бревно само на пилу давит — мы его по желобам сверху в низ спускаем. Прямо на пилы. И доски уже выходят ровные, гладкие, все одной толщины.

— А пилы-то какие? — поинтересовался Семён. — Наши, деревенские?

— Нет, — покачал я головой. — Фома из города привёз. Особые, с мелкими зубцами, не то что наши топорные. Они и режут чище, и служат дольше.

— А можно мне на эту… лесопилку взглянуть? — робко спросил Семён, вытирая рот рукавом. — Я бы тоже хотел понять, как она устроена.

— Конечно, — кивнул я. — Завтра прямо с утра пойдём, покажу всё в подробностях. Кто хочет — присоединяйтесь. Может, и работать на ней научу. Нам много досок нужно — и на новый сарай, и на амбар, и на баню.

Дедок, сидевший чуть в стороне, покачал седой головой:

— Эх, барин… Голова твоя — как у самого дьявола. То доски за час, то редиска после заморозков… Что дальше будет? Может, и зимой у нас яблоки поспеют?

— Зимой яблоки — вряд ли, — рассмеялся я, поднимая кружку с квасом. — А вот ранней весной огурцы — это возможно. Не дьявола у меня голова, дед. Просто знаю, как облегчить жизнь. Как сделать так, чтобы меньше сил тратить, а больше получать.

— А ведь правда, — задумчиво произнёс Илья. — Мы за день вшестером столько бы досок не накололи, сколько лесопилка за два часа сделала.

— Вот-вот, — подхватил я. — А значит, остаётся время и на другие дела. И силы остаются. Можно и новый дом поставить, и погреб расширить, и ещё теплицу соорудить.

Разговор потёк рекой — мужики делились планами, чтобы они сделали с досками, если бы у них было столько. Бабы обсуждали редиску и теплицу, прикидывая, что ещё можно в ней вырастить. Солнце садилось за лес, окрашивая небо в розовые и золотые цвета.

Машка сидела рядом со мной, её локоть касался моего. Она смотрела на меня, и её глаза светились, как роса на заре.

Глава 12

Утром, едва солнце позолотило верхушки деревьев за околицей, я позвал Степана:

— Что там с полями, сенокосом да дровами на зиму? — Надо было понимать, как распределить силы и время. Степан подошел, утирая пот со лба, хоть и прохладно было — видать, уже успел поработать.

— Ну, докладывай, Степан, — я присел на лавку у крыльца, жмурясь от солнечных лучей, пробивающихся сквозь ветви яблонь.

— Егор Андреич, — начал Степан, поправляя пояс, — с полями порядок. Рожь уже колосится, овес тоже хорош. Сенокос начнем через пару недель, трава созрела, пора. Что до дров — мужики уже присмотрели делянку, где валить будем. Сухостоя много после прошлогодней грозы, так что на зиму хватит с избытком.

В общем, отчитался обстоятельно, без лишних слов. Все было в порядке, как я и ожидал — Степан дело знал, хозяйственный был мужик, основательный. Я кивнул, довольный.

— А как там Фома? — спросил я, вспомнив, что Фому то ничем и не озадачил.

— Фома ребятишек грамоте стал учить и счету, — усмехнулся Степан. — Собирает их в своей избе по вечерам, показывает буквы да цифры. Ребятня в восторге, родители тоже довольны — все понимают, что грамота лишней не будет.

— Вот и хорошо, — одобрил я. — А бабы чем занимаются?

— Бабы по грибы ходят — пироги пекут с ними да сушить начали. Марфа, вон, уже полмешка насушила, на зиму готовится. Грибов только-только пошли. Но судя по всему, в этом году будет много.

Я потер подбородок, обдумывая услышанное.

— Как раз собирались начать лес валить, — продолжил Степан. — Мужики топоры наточили, пилы проверили. Как скажешь, так и начнем.

— Вот и отлично, — я встал, хлопнув Степана по плечу. — Значит, начинайте поближе к лесопилке. Бревна, которые в локоть и чуть больше — тащите к нам на лесопилку к Быстрянке. Мелочь можно на дрова пустить, а толстые — в сторонку отложите, потом решим, что с ними делать.

Степан кивнул, понимая задумку.

Следующие несколько дней превратились в круговорот событий — деревня гудела, как потревоженный улей. Мужики валили лес с утра до ночи, звон топоров и скрежет пил разносились на всю округу. Лошади, запряженные в телеги, натужно везли тяжелые бревна к нам на лесопилку у Быстрянки. Река, бурля и пенясь, крутила колесо, приводя в движение пилы — дело шло полным ходом.

Как и обещал, показал и рассказал Семёну о лесопилке. Мужик оказался сообразительным. Как-то шел он к колесу в очередной раз посмотреть на механизм лебедки, что мы с Петром из мореного дуба сделали. Проходя по помосту, уронил в речку нож. Я тогда как раз проходил мимо — шёл проверить, как доски мужики складывают. Семён стоял на коленях у самого края помоста, свесившись так, что казалось — вот-вот нырнёт.

— Семён! — окликнул я его. — Ты чего там, рыбу руками ловишь? Вон, спроси Митяя — удочку даст — все сподручнее будет.

— Да нож, Егор Андреевич, — обернулся он, — отцовский ещё. Упал, зараза такая, а вода прозрачная, видать его, только глубоко.

— Так ветку возьми да подтащи ближе к берегу, — посоветовал я. Семен так и сделал, но как оказалось, нож поднял вместе с камнем. Очень долго удивлялся, что камень прилип к ножу, крутил его и так и эдак, пытаясь понять причину.

— Семён, дай-ка сюда, — попросил я, заинтригованный.

Камень был неказистый на вид — серо-черный, неровный, с острыми гранями. Но прилипал к лезвию, как живой, будто не хотел расставаться.

— Чудеса, — бормотал Семён, почесывая затылок. — Может, колдовство какое?

— Наука, Семён, не колдовство, — я отделил камень от ножа и снова приложил — тот немедленно прилип. — Это магнетит, железная руда такая. У меня дед рассказывал про такие камни.

Я прикинул, что нужно будет сделать что-то по типу удочек, где на конец веревки закрепить куски металла. Камень, что случайно нашел Семён, не что иное как магнетит. Такого если побольше насобирать — можно попробовать при промывке песка металл абсорбировать. Ну и с глины так же попробовать добывать металл — всё не с болотом возиться, а так хоть сыромятина своя будет — вон, Петр говорил, что с кузнечным делом хорошо знаком.

— Петь, — сказал я вечером, когда мы сидели на крыльце, глядя на закат, — помнишь, Семён камень нашёл, что к железу липнет?

— Ага, — кивнул он, — чудной камень. Я таких еще мальцом видел, когда отцу в кузне помогал.

— А много их там было?

— Да целая гора! — Петр широко развёл руками. — Чёрная такая, будто обугленная.

— А вот интересно, — я задумчиво потер подбородок, — в нашей Быстрянке много таких камней?

Петр пожал плечами:

— Кто ж его знает. Может, и немало.

На следующий день я собрал деревенских ребятишек у своего дома. Яркое утреннее солнце заливало двор, а детвора, заинтригованная необычным приглашением, галдела и толкалась, пытаясь угадать, зачем их барин позвал.

— Дядька Егор, — звонко крикнул Ванька, самый бойкий из мальчишек, — мы клад искать будем?

— Почти угадал, — усмехнулся я, вынося на крыльцо корзину с железками. — Будем искать волшебные камни.

Глаза у ребятни загорелись. Даже старшие подростки, которые обычно делали вид, что им всё неинтересно, подались вперёд.

— Какие ещё волшебные? — недоверчиво спросил Гришка.

Я достал камень Семёна и продемонстрировал, как он притягивает гвозди и куски железа.

— Вот такие, — я подбросил камень и поймал его. — Кто больше найдёт — тому гостинец будет.

— А какой гостинец, дядька Егор? — спросила Марьюшка, теребя свою рыжую косу.

— У меня в мастерской есть деревянные фигурки, — подмигнул я, — которые еще дед мой вырезал, наверное. Победителю достанется любая на выбор.

Глаза Марьюшки вспыхнули.

В итоге на веревки привязали куски обломанных кос и дали пройтись по берегу Быстрянки, чтоб те поискали камни, которые к металлу будут прилипать.

— Только осторожно по камням ходите! — наказывал я. — В воду не падайте, а то унесёт! Были у нас случаи. А еще лучше — по одному вообще не ходили, чтоб постоянно друг у друга на виду были. Гришка, тебе доверяю следить за этим!

— Не унесёт! — крикнул Ванька, уже скачущий по камням, как молодой козлик. — Я плавать умею!

— И я! — не отставала Марьюшка, хоть и была на год младше.

Зрелище было удивительное — вся деревенская детвора, от мала до велика, рассыпалась по берегу Быстрянки с самодельными снастями. Они ходили по каменистому берегу, опускали свои железки в воду, с криками радости выхватывая их, если что-то прилипало.

— Дядька Егор! Дядька Егор! — кричал Васятка, самый маленький. — Я нашёл! Глядите!

Я подошёл к мальчонке, который с гордостью показывал крошечный чёрный камушек, прилипший к железке.

— Молодец, Васятка! — я потрепал его по вихрастой голове. — Вот и первая находка!

Детвора загорелась азартом. Даже Гришка, который сначала только наблюдал за ребятами, вскоре закатал штаны и полез в воду, чтобы достать приличный кусок магнетита, застрявший между камнями.

Степка же оказался самым смекалистым — он заметил, что магнетиты чаще встречаются в определённых местах, где река делает поворот, и сосредоточился там. За час он нашёл пять камней, став временным лидером по поиску.

— Это нечестно! — возмущался Ванька. — Он все лучшие места занял!

— В жизни, Вань, — я положил руку ему на плечо, — выигрывает тот, кто наблюдательнее. Гляди внимательней, где ещё могут быть такие камни.

Марьюшка, не желая уступать мальчишкам, забралась на большой валун который выступал с берега в воду. Я уже хотел крикнуть ей, чтобы вернулась, но она ловко балансировала, опуская свою снасть в глубокую заводь за камнем.

— Есть! — вдруг закричала она так громко, что чуть не свалилась. — Большущий!

И впрямь, когда она вытащила свою снасть, на конце висел магнетит размером с куриное яйцо — самый крупный из всех найденных.

— Ух ты! — восхищённо выдохнули мальчишки, окружив девочку, когда она вернулась на берег.

— Теперь я выиграю, — гордо заявила она, бережно держа свою находку.

К полудню, когда солнце поднялось высоко и начало припекать, дети уже устали, но не хотели прекращать поиски. Я принёс им квасу и хлеба с мёдом, чтобы подкрепились.

— Ну что, охотники за волшебными камнями, — спросил я, когда они расселись в тени деревьев, — нравится вам такое занятие?

— Ещё бы! — Ванька жевал хлеб, измазав щёки мёдом. — Это лучше, чем утятами смотреть!

— А мне интересно, — задумчиво произнесла Марьюшка, — почему они только к железу липнут, а к другому — нет?

— Хороший вопрос, — я сел рядом с ними. — Это особое свойство таких камней. В них есть железная руда, и она притягивается к железу.

— Как живая! — восхитился Васятка, наблюдая, как его камушек ползёт по ладони к гвоздику.

— Точно, — кивнул я. — В природе много чудес, если уметь смотреть.

Гришка, который уже считал себя взрослым, задумчиво вертел в руках свои находки:

— А для чего вам эти камни, дядька Егор? Неужто и правда клад искать?

— Не клад, — улыбнулся я, — но тоже ценность. Помните, я с Петром песок привёз? В нём есть крошечные частички железа. Эти камни помогут их собрать.

— А зачем вам железные крошки? — не унимался любопытный Ванька.

— Так из железа же весь инструмент, — я подмигнул. — Вот научимся его добывать простым способом и будет у нас в деревне самый лучший и главное свой инструмент.

В итоге за два дня неутомимые искатели нашли три десятка магнетитов разного размера. Марьюшка победила благодаря своему огромному камню и выбрала в награду резную фигурку лошади.

— Дядька Егор, — спросил Ванька, когда дети уже собирались расходиться, — а можно мы ещё поищем? Просто так, без гостинцев?

— Конечно, — я улыбнулся, глядя на их загоревшие, счастливые лица. — Природа ещё много тайн хранит. Ищите, наблюдайте, думайте.

Вечером Петр зашёл ко мне, увидел разложенные на столе камни и присвистнул:

— Ну, Егор Андреевич, ты дело затеял! Гляжу, детвора постаралась на славу.

— Ещё как, — я разложил камни по размеру. — Знаешь, Петь, наблюдал за ними сегодня и думал — вот ведь какие мы все разные, а к чуду природы одинаково тянемся. Марьюшка про науку спрашивала, Гришка практическую пользу искал, Ванька просто радовался находкам, а Васятка будто сказку проживал.

Петр задумчиво кивнул, поглаживая бороду:

— А ведь верно. И камни эти, гляди-ка, тоже разные — есть круглые, есть угловатые, а свойство одно.

— Вот-вот, — я поднял один из камней, — как люди. Снаружи разные, а внутри что-то одно нас всех тянет — к знанию, к чуду, к пониманию мира.

— Философ вы, Егор Андреевич, — Петр хлопнул меня по плечу. — Ну, рассказывайте, для чего всё это затеяли.

— Рано еще Петь. Вот попробую, если получаться будет, то обязательно расскажу да научу.

Тот лишь кивнул.

Через два дня нам пришлось заново точить пилы — затупились от постоянной работы. Я сам взялся за напильник, показывая Семёну, как правильно нужно угол выдерживать.

Мы пилили бревна на доски да складывали аккуратно сушиться, укладывая в штабеля с прокладками, чтоб воздух между досками ходил. Из обрезков, которых скапливалось немало, возводили ангар — нужно было место, где хранить готовые доски от дождя и снега.

— Митяй, неси гвозди! — кричал Прохор, устанавливая очередной столб, к которому потом крепили обрезки от бревен. — Да не эти, а подлиннее!

Митяй метался, как угорелый, таская то гвозди, то молотки, то веревки — был на подхвате у всех сразу.

Два человека трудились на лесопилке постоянно — Прохор, который быстро освоил все тонкости, и еще один мужик, Тихон, молчаливый и сосредоточенный. Плюс на первых порах Митяй был там же на подхвате — подавал бревна, оттаскивал готовые доски.

Илья с Петькой же в это время доделывали амбар. Я обошел стройку, осмотрел их работу.

— Крышу делаем односкатную, — предложил я, чертя палкой на земле примерный план, — что тоже удивило мужиков. Но они только плечами пожали — им было не привычно, они всегда делали двускатные.

— Так ведь снег будет скапливаться, — заметил Илья, морща лоб.

— Не будет, если уклон правильный сделать, — объяснил я, показывая на чертеже. — Зато строить проще и материала меньше уйдет. А снег сам соскальзывать будет, если угол правильный выдержим.

Сделали тоже быстро — при наличии в избытке досок дело спорилось легко. Амбар рос на глазах, мужики втянулись в работу, и через три дня он уже стоял — крепкий, просторный, с широкими воротами.

— Добро, — похвалил я, обходя готовое строение. — Теперь доски будут в нормальном хранении.

А через четыре дня от начала работ, когда доски начали скапливаться, и места для их хранения становилось все меньше, я отозвал Фому в сторонку.

— Пора тебе, Фома, в город скататься, — сказал я, присаживаясь на бревно у лесопилки.

— Нужно, значит поеду, Егор Андреич, — кивнул тот.

— Вот и отлично, — я хлопнул его по плечу. — Отправим тебя на двух телегах в город, чтоб попробовал первую партию досок продать. Как думаешь, пойдут?

Фома задумался, прикидывая в уме.

— Должны пойти, — наконец произнес он. — В городе-то строятся много, а леса вокруг уже повырубили. Доски нынче в цене.

Перед дорогой обсудили с ним, что по чем. Фома, почесывая бороду, рассказывал о ценах, которые помнил:

— Выходило, что бревна в два раза тоньше наших по 60 копеек за штуку шли. Такие как наши, что на доски используем, наверное, по 75–80 копеек было бы, но товар мало востребованный — кому охота самому пилить?

— А доски? — спросил я.

Оказалось, что про пиленые доски Фома не знал цену — не сталкивался. А вот обычные, колотые — там под рубль за доску. Но наши-то ровнее, значит, и дороже должны пойти.

Мы нагрузили почти сто досок в две телеги — уложили аккуратно, перевязали веревками. Лишь бы доехали в целости, не растрясло по дороге. Телеги скрипели под тяжестью груза, лошади фыркали, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты там не продешеви, Фома, — наставлял я его перед отъездом. — Наши доски ровные, без сучков почти. Меньше чем по рублю не отдавай. А если удачно пойдет — вот тебе список, что купить надобно.

Обговорили, что купить Фоме в случае удачной торговли — инструмент нужен был, гвозди разных размеров, пилы новые, да и по хозяйству всякая мелочь. Я выписал все на парусине, чтоб не забыл чего.

— Не сомневайся, Егор Андреич, — Фома спрятал список за пазуху. — Все сделаю как надо. Через седмицу буду обратно.

Проводив Фому, мы с мужиками продолжили работу. Лесопилка гудела с утра до вечера, доски складывали в штабеля в амбар.

К возвращению Фомы у нас было еще на две таких же ходки досок готово — работали не покладая рук. Я прикинул, что пора обновлять дома в деревне — многие избы обветшали, крыши текли, стены просели. С такими запасами леса можно было всю деревню обновить.

И вот, на седьмой день, когда солнце уже клонилось к закату, послышался скрип колес и конское ржание. Мы высыпали навстречу — Фома возвращался! И не с пустыми руками.

Как оказалось, отторговался, лучше, чем мы ожидали. Приехал аж с третьей лошадью с телегой — прикупил на вырученные деньги. Да не только лошадь — привел козу, молочную, с выменем полным, привез десяток кур и десяток уток. Бабы сразу засуетились вокруг живности, устраивая новоселов.

— Ну, Фома, рассказывай! — потребовал я, когда первая суета улеглась.

— Егор Андреич, — Фома сиял, как начищенный самовар, — доски наши нарасхват пошли! Как увидели купцы, что ровные, без сучков почти, так и начали торговаться. Я держался твердо. Сначала по девяноста копеек просили, потом, когда между собой спорить начали, объявил цену в рубль. Выгодно вышло. Всю сотню продал за день, мог бы и больше, да не было с собой.

— Привез еще три мешка картошки, как вы говорили.

Я картошку любил — урожайная культура, неприхотливая, и зимой хранится хорошо.

— А вот и пилы новые, — Фома достал из телеги завернутые в тряпицу инструменты. — Кузнец закалил, как вы и заказывали. Говорит, полгода точить не придется.

Я осмотрел пилы — добротные, с зубьями острыми, как бритва. Такими и работать приятнее, и быстрее дело пойдет.

— Молодец, Фома, — похвалил я, пересчитывая оставшиеся деньги. — С тебя хороший торговец вышел.

Озадачил Степана еще земли вскопать и сажать картошку — пусть и поздновато было, но до осени еще успеет вырасти.

— Бабы! — крикнул Степан. — Завтра картошку сажать будем! Корзины готовьте!

Отправили Фому с Митяем еще раз в город — теперь уже с большим обозом из трех телег. Загрузили каждую телегу по пятьдесят штук. Фома уехал, обещав вернуться через неделю — теперь он уже знал всех купцов, кому доски нужны были.

Сами же решили обновить дома в деревне. Начали с самого захудалого — у вдовы Марфы крыша совсем прохудилась, стены покосились. Решили просто обшить досками снаружи — и теплее будет, и крепче.

— Егор Андреич, — удивлялась Марфа, вытирая слезы концом платка, — да как же так? Чем я отплачу-то?

— Ничем не нужно, Марфа, — ответил я, прибивая очередную доску. — Деревня наша должна красивой быть, крепкой.

За три дня обшили Марфину избу, крышу перекрыли, окна новые вставили. Старуха не могла нарадоваться — изба стала как новая.

Я с Петром сходил за Быстрянку туда, где нашел кварцевый песок по запискам деда. День выдался не жаркий, но ясный — солнце играло в воде, отбрасывая блики на камни, покрытые влажным мхом. Быстрянка журчала, словно рассказывала свои речные истории, а мы, перепрыгивая с камня на камень, добрались до того самого места, где песок был особенно белый, почти сверкающий.

— Петь, гляди, какая красота! — я зачерпнул горсть мелкого песка. — Как серебро блестит, правда?

Петр присвистнул, рассматривая песчинки на своей широкой ладони:

— И впрямь, Егор Андреевич! Чистый, будто специально кто промыл.

Набрали по пол мешка и принесли к лесопилке. Мешки оттягивали плечи, заставляя идти чуть согнувшись, но ноша была приятной — я уже видел, как воплощу свою задумку.

— Нужно будет промыть хорошо и высушить, — сказал я, сбрасывая мешок у амбара и разминая затекшие плечи.

Петр, крякнув, опустил свой мешок рядом и вытер пот со лба тыльной стороной ладони:

— А зачем это, Егор Андреевич? — уже не первый раз за дорогу спрашивал Петр.

— Да есть у меня одна задумка, — я загадочно подмигнул.

— Опять? — удивился Петр.

— Не опять, а снова, — усмехнулся я.

— Да пусть хоть так, — Петр пропустил подколку мимо ушей, — а что за задумка-то? Может, помогу чем.

— Потом расскажу, — я похлопал его по плечу. — Сначала сам хочу всё обмозговать. А ты конечно же поможешь — куда ты денешься, — засмеялся я.

Глава 13

На следующий день, утром сказал Степану, который уже вскопал землю да посадили с бабами картошку, чтоб замесил глины с соломой да замазал избу бабе Марфе. Работа эта кропотливая, но нужная — так тепло по зиме держать будет и летом жарко не будет. Степан только кивнул, утирая пот с широкого лба тыльной стороной ладони, оставляя светлую полосу на загорелом лице.

— Сделаем, Егор Андреич, — ответил он, размышляя вслух. — Глина-то на Ореховом овраге самая жирная, её и наберём. А баба Марфа, поди, и самогона нальёт за работу.

Утро выдалось ясное, с прохладой, которая к полудню уступит место жаре. Мы с мужиками шли по просёлочной дороге к лесопилке.

Идя к лесопилке, по дороге неожиданно заметили, что в стороне от дороги, шагах в пятидесяти, роется под могучим дубом здоровенный кабан. Зверь был матёрый, с острыми клыками. Он копался под дубом и иногда поднимал рыло, чтобы принюхаться. Чёрная щетина на загривке стояла дыбом, а сам он, упитанный и крепкий, выглядел внушительно — пудов на шесть, не меньше.

Подняв руку, привлекая внимание мужиков, я приложил палец к губам, мол, тихо, и указал на кабана. Те, кивнув почти одновременно, дали понять, что задумку уловили. В глазах каждого загорелся охотничий азарт — такая добыча сама в руки идёт. Благо каждый был с топором — шли-то на лесопилку. А мужики сами по себе крепкие, жилистые, с топором каждый умел управляться.

— Обходим, — шепнул я, показывая направление. — Петь, ты справа заходи, Прохор — слева. Илья, со мной сзади зайдём. Не шуметь. Как окружим, свистну — и разом на него.

Петр, опытный охотник, только кивнул, перехватывая топор поудобнее. Его узловатые пальцы побелели от напряжения. Прохор, прижал палец к носу — понял, мол. Илья, уже примерялся, как ловчее обойти зверя.

Стали расходиться, обходя со всех сторон. Ступали осторожно, стараясь не хрустнуть веткой, не зашуршать травой. Кабан время от времени поднимал голову, принюхивался, но ветер дул от него к нам, и наш запах до зверя не доходил.

Я и Степан медленно огибали дуб, заходя кабану за спину. Видел, как Петр петляет между кустами, почти не шевеля ветки, будто призрак. Прохор тоже двигался ловко, пригибаясь к земле.

— Егор Андреич, — шепнул Илья, когда мы уже почти зашли сзади, — бить надо сразу наповал, а то раненый кабан — страшнее медведя.

— Знаю, — так же тихо ответил я. — Ты по холке целься, я по шее попробую. Главное, первый удар верным сделать.

Мы замерли, выжидая, когда все займут позиции. Кабан, ничего не подозревая, продолжал рыться под дубом, выкапывая что-то — то ли корни, то ли жёлуди прошлогодние. Его мощные лопаты-клыки взрывали землю, словно плуг.

Когда Петр и Прохор тоже оказались на местах, образовав с нами кольцо вокруг зверя, я поднёс пальцы к губам и тихо, но пронзительно свистнул. В то же мгновение кабан вскинул голову, почуяв опасность, но было поздно.

Мы бросились на него с четырёх сторон, сжимая кольцо. Кабан завертелся, не зная, куда метнуться. Петр, оказавшийся ближе всех, первым нанёс удар — топор глубоко вонзился в бок зверя, застряв в нем, а Петр тут же отскочил. Кабан взвизгнул, развернулся и кинулся на обидчика.

— Берегись! — крикнул я, видя, как зверь, обезумев от боли, несётся на Петьку.

Тот снова отпрыгнул, но недостаточно быстро — кабан задел его бедро клыком, распоров штанину. Кровь брызнула на траву. Прохор, не мешкая, прыгнул сбоку и опустил топор на загривок зверя. Удар был сильный, но скользнул по щетине, лишь разъярив кабана ещё больше.

— Окаянный! — выругался Прохор, едва успевая отскочить от разъярённого зверя.

Кабан метался между нами, взрывая землю копытами. Он был уже ранен, но эти раны только придали ему свирепости и силы. В его маленьких глазках горела ярость.

— По ногам бей! — крикнул Петр, прижимая руку к раненому бедру. — Повалим — добьём!

Илья, улучив момент, нанёс мощный удар по задней ноге кабана. Раздался хруст ломающейся кости. Зверь взвыл, покачнулся, но устоял на трёх ногах и развернулся к новому обидчику.

— Ну, иди сюда, — процедил Илья, расставив ноги пошире для устойчивости и крепче сжимая топор. — Давай же, хрюшка.

Кабан, будто поняв вызов, ринулся на Илью. Тот приготовился встретить атаку, но я, видя, что дело плохо, заскочил сбоку и что было силы рубанул топором по шее зверя. Лезвие глубоко вошло в плоть, перерубая жилы и хрящи. Кровь хлынула фонтаном, заливая траву и мои сапоги.

Кабан дёрнулся, попытался развернуться ко мне, но ноги подогнулись, и он рухнул на бок, содрогаясь в предсмертных судорогах. Прохор, не теряя времени, подскочил и добил зверя, несколько раз ударивши по голове.

— Готов, — выдохнул он, отступая на шаг и вытирая пот со лба.

Мы стояли, тяжело дыша, вокруг поверженного кабана. Петр морщился, зажимая рану на ноге. Кровь сочилась между его пальцами.

— Илья, — сказал я, — оторви от рубахи лоскут, перевяжи Петру ногу. Не хватало ещё, чтобы истёк кровью.

Илья быстро оторвал полосу от подола своей рубахи и ловко перевязал рану Петра.

— Пустяки, — буркнул тот, хотя лицо его побледнело. — Бывало и хуже. Главное — добычу взяли.

Прохор присел рядом с кабаном, оценивающе оглядывая тушу.

— Хорош боров, — одобрительно кивнул он. — Пудов шесть будет, не меньше. Да сало, да печёнка… На всю деревню хватит попировать.

— Вот тебе и лесопилка, — усмехнулся я, вытирая лезвие топора о траву. — Придётся отложить. Не бросать же такую добычу.

— А и правда, — подхватил Илья, — вчетвером-то донесём до деревни. Бабы обрадуются — давно мяса свежего не видали.

— Так, мужики, — скомандовал я, — надо жерди срубить, сделаем волокушу. На ней и потащим. Илья, организуешь?

— Чего? — Переспросил тот.

— Волокушу, говорю, сделай.

— А, так сделаю, барин, — кивнул тот, беря топор.

— А мы с Петькой пока кабана разделаем немного, — подхватил Прохор, — чтоб легче нести было. Внутренности вынем, кровь спустим.

— Добро, — согласился я.

— Только смотри, шкуру не попорть — из неё бабы нам такие рукавицы на зиму сошьют, что никакой мороз не страшен будет, — крикнул Илья, рубя ветки.

— Вот так охота вышла, — покачал головой Прохор, доставая нож. — А ведь просто на лесопилку шли.

— В этом вся наша жизнь, — философски заметил я, оглядываясь по сторонам. — Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Вон, Петр ногу поранил, зато вся деревня с мясом будет.

— Это верно, — кивнул Прохор.

Жизнь в деревне суровая, но в такие моменты понимаешь — она того стоит. В общем, хряка завалили, а впереди ждал пир на всю деревню и рассказы о нашей охоте, которые с каждым пересказом будут становиться всё более захватывающими.

Кабан был не маленький, но видно, что не старый — сочное мясо, крепкие клыки, шкура лоснилась без седины.

В итоге, отправил Прохора с Ильёй тащить добычу в деревню да разделывать.

— Ну, с Богом, — сказал Прохор негромко и они потащили волокушу с добычей.

— Шкуру не испортите! Она ещё пригодится, — крикнул им в догонку Петр.

Те лишь хмыкнули, мол сами знаем.

Проводив их взглядом, мы с Петькой двинулись в противоположную сторону, к ангару, что стоял на берегу Быстрянки.

— Мы же хотели сегодня сделать корыта из досок, — напомнил он, шагая рядом, — в которых будем вымывать песок. Заодно и магнетит проверить в действии.

— Верно мыслишь, — одобрил я. — Досок в достатке, так что быстро справимся.

Ангар встретил нас прохладой и запахом дерева. Внутри стопками лежали доски — все одинаковой толщины, часть инструмента висела на стенах. Пётр сразу принялся отбирать подходящие доски, простукивая их и прикладывая глаз вдоль волокон — проверял по привычке на кривизну.

— Эти вот, — сказал он, откладывая в сторону четыре широкие доски, — самое то будет. Хорошие, вода не просочится.

— Смотри, Петь, — показывал я на доски. — Вот так вырежем боковины, а здесь дно с уклоном. Потом законопатим щели, чтоб ни капли не просачивалось.

Работа закипела. Время — самое дорогое, что у нас есть, а его всегда не хватает. Через пару часов корыто было готово — крепкое, с плавным наклоном от одного края к другому.

— Хорошо вышло, — одобрил я, проводя рукой по гладкому дереву. — Теперь второе, потом щели все законопатим.

К закату у нас было готово два добротных корыта. Мы вынесли их из ангара, установили на козлы для просушки. Завтра с утра законопатим, а после — к реке, пробовать нашу задумку.

— Егор Андреич, — Петр тяжело опустился на бревно у входа, вытирая вспотевший лоб, — а магнетит-то ваш… Он правда работает?

— Должен, — ответил я, присаживаясь рядом. — В школе учили, что работает. Завтра и проверим.

Ночь прошла быстро, утро встретило нас росой и птичьим гомоном. Маша собрала узелок с едой, поцеловала меня и шепнула на ухо:

— Не задерживайтесь допоздна, Егорушка. Кабанятину сегодня будем тушить. К ужину будет готова.

— А знаешь, что, Маш, слушай и запоминай. Когда кабанятина протушится и будет мягкая, возьми лук, обжарь прямо вместе с мясом, так, чтоб до золотистой корочки. Потом туда морковку мелко порежь и тоже протуши немножко. А потом, — я слегка улыбнулся, — пока будет все это дело тушиться — начисти два десятка картошин, нарежь кусочками с четверть твоего кулачка, брось её к мясу и залей водой да поставь в печь. Посоли да щепотку перца добавь. А в конце уже, когда картошка будет мягкой пол ложки масла сливочного добавь.

— Ой, Егорушка, а что же это будет такое?

— Жаркое. Пальчики оближешь, как вкусно должно получиться.

— И откуда ты все это знаешь?

— Так ведь приснилось, — подмигнул я ей. А она лишь улыбнулась, приобняв меня.

— Сделаю. Все как ты сказал.

Мы с Петром погрузили на телегу вёдра, лопаты и, конечно, мешочек с магнетитом, что ребятня выловила в Быстрянке. Тяжёлые чёрные камни, с виду неприметные, но с удивительным свойством — притягивать железо.

На берегу реки мы установили корыта на специально сколоченные подставки. Я заранее присмотрел это место — здесь течение было не таким сильным, но все же вода была проточной.

— Так, Петька, — командовал я, — первое корыто ставим повыше, чтобы вода стекала во второе. Наклон — вот сюда, к узкому краю.

Устроив всё как надо, мы начерпали вёдрами воды из реки, заполнили корыта. Затем я отправил Прохора к ангару принести песка, который мы с Петром оставили позавчера. Он вернулся с полным ведром, блестящего на солнце песка.

— Высыпай сюда, в верхнее корыто, — показал я. — Теперь мешай палкой, взбаламучивай хорошенько, чтобы всё поднялось.

Пока Прохор старательно мутил воду, я достал из мешочка магнетиты — три камня размером с куриное яйцо.

Сначала я попробовал просто водить ими по поверхности песка, но ничего не происходило — камни скользили, не цепляя ничего.

— Не работает ваша придумка, Егор Андреич, — разочарованно протянул Пётр, вытирая мокрые руки о штаны.

— Погоди ты, торопыга, — отмахнулся я. — Надо по-другому.

Мы промыли песок, взбаламутив воду в корыте, дождались, пока более лёгкие частицы уплывут по стоку во второе корыто, а тяжёлые осядут на дно. Вода в первом корыте стала относительно чистой, на дне лежал тонкий слой тёмного песка.

Я сразу же погрузил магнетиты в воду, прямо на этот слой. Поводил их туда-сюда, медленно, словно вспахивая невидимое поле. Прохор наблюдал с сомнением, но молчал, уважая мой опыт.

Через несколько минут я осторожно поднял камни из воды, и мы с Петром аж ахнули — там, на чёрной поверхности магнетитов, были маленькие пылинки металла! Они блестели на солнце, как крошечные звёзды, прилипшие к камню.

— Смотри-ка, работает! — выдохнул я, осторожно стряхивая добычу на парусину, что приготовил заранее.

Стерев пылинки пальцем, я собрал их в маленькую горку — получилось, наверное, грамм под десять, не больше. Крошечная добыча, но она означала, что моя идея верна.

— Медленно, но верно, — сказал я, разглядывая металлические крупинки на бумаге. — Это только начало, Петька.

Он вдруг возмутился:

— Да это ж сколько нужно мыть этого песка, Егор Андреич! Неделю корпеть будем — и что, горсть железа намоем? На что оно?

Я усмехнулся, завязывая крупинки в маленький узелок из тряпицы:

— А ты думаешь, что мы его будем мало мыть? Да нам его тонны понадобятся. Корыта побольше сделаем, работу наладим. Бабы пусть помогают, детишек подключим — дело нехитрое, справятся.

— Зачем, Егор Андреевич? — недоумевал Петр, утирая пот со лба. — Столько трудов, а толку? Железо из болотины же добывают, зачем нам его из песка собирать?

— Вот же неугомонный, — покачал я головой, собирая магнетиты обратно в мешочек. — Ладно, так и быть, скажу — стекло попробуем сделать. А для этого, нужно, чтоб в песке не было этого самого железа. А основную добычу железа мы не из песка будем делать и не из болота — из болота только сыромятина получится, которую тебе потом придется выковывать не один день — ты же кузнец, сам знаешь. А этот металл — он почти как сталь уже сам по себе. Так вот добывать будем железо из глины. Там его много. Из семи пудов глины — пуд железа получится вот таким вот способом промывая да собирая.

— Стекло? — Петр, пропустив мимо ушей про глину и металл, вытаращил глаза, будто я сказал, что золото буду делать. — И вы знаете как?

— Знаю, Петь, знаю, — ответил я, задумчиво глядя на реку, блестевшую под полуденным солнцем. — Книги читал, рисунки видел. Железо нам и так нужно, само собой. А песок этот, он чистый, для стекла самое то. Только страшно начинать — уж больно хлопотно это.

— Егор Андреевич, а вы расскажите что нужно, а мы с мужиками поможем — сделаем все что нужно, все что скажете.

Петр присел на край корыта, осмысливая услышанное. Его лицо стало серьёзным.

— Стекло… — протянул он. — Окна настоящие будут, не из кожи да пузырей бычьих. Как в городе у богатеев.

— Не только окна, — подхватил я, воодушевляясь от его интереса. — Посуда, лампы… Много чего можно сделать, было бы стекло. Да и продавать будем — товар ценный.

Мы замолчали, каждый думая о своём. Солнце припекало всё сильнее, вода в корытах поблёскивала, а на дне лежал песок — тот самый, из пометок моего предка, из которого мы собирались сотворить чудо.

— Ну что, — наконец сказал я, поднимаясь, — ещё партию промоем или на сегодня хватит?

— Промоем, — решительно ответил Петька. — Раз уж взялись, так до конца. А завтра корыто побольше сделаем, чтоб дело быстрее шло.

Я улыбнулся, глядя на его воодушевление.

— Давай, — кивнул я, крикнув Прохора, чтоб еще принес пару ведер песка. — Только потом камни эти почистим хорошенько, чтоб ни пылинки не потерять. Грамм к грамму — будет килограмм, — улыбнулся я.

И мы снова принялись за работу, под жарким летним солнцем, на берегу реки, что несла свои воды мимо нас, не ведая о наших планах и мечтах.

Пока работали, Петька все допытывался о тонкостях всего процесса. Я как мог рассказал ему основные шаги что нужно для того, чтоб выплавить стекло. Говорил неторопливо, понимая, что от ясности моих объяснений зависит результат всей затеи.

— Смотри, Петь, для начала нам нужен песок, но не простой, а кварцевый — белый, чистый, без примесей. Тот, что мы с тобой набирали с той стороны Быстрянки. Его нужно будет просеивать через тонкое сито, чтоб ни соринки.

Пётр кивал, запоминая каждое слово. Его взгляд был внимательным, цепким — ловил каждое слово.

— Потом, — продолжал я, рисуя палкой на земле схему печи, — нужна сода. Её можно добыть из золы. Но не всякой, лучше всего от лиственных — там смол меньше — от березовых самое то будет. Вот для этого и будем использовать опил, который после распила досок остается.

— Так вот для чего вы сказали Митяю собирать опил⁈ Ох и продуманный же вы, Егор Андреевич!

— Далее, золу в бочке с водой настаиваем день-другой, иногда помешивая, сливаем жидкость и выпариваем на медленном огне. Что останется — та самая патош — почти сода.

— Как щёлок для мыла? — вставил Пётр, почёсывая затылок.

— Похоже, только гуще выпаривать надо, — кивнул я. — Потом с нее же можно будет и мыло делать, но это уже позже, все за раз не охватим.

— Третья составная — известь. Её проще: белый камень — я его много видел по берегу, где заканчивается лес и начинается сам каменистый берег — обжигаем в печи до белизны, потом гасим водой. Получится порошок — это и есть известь.

Небо над нами затягивало лёгкими облаками. Где-то вдалеке загремело — приближалась гроза. Нужно было успеть закончить разговор до дождя.

— Теперь самое главное, — я выпрямился, глядя Петру прямо в глаза. — Пропорции. На десять частей песка бери две части патоши и одну часть извести. Смешиваешь всё вместе, растираешь так, чтоб однородно было.

Мимо пробежал Семён, который занимался распилкой досок — уж больно понравился ему это процесс. Лесопилка практически полностью легла на него — он хорошо справлялся. Тот бросил любопытный взгляд, но не остановился — знал, что мешать важному разговору не следует.

— А плавить как будем? — спросил Пётр, хмурясь от напряжения. — В чем?

— Вот для этого и нужна особая печь, — я снова взялся за палку, расширяя рисунок на земле. — Делаем горн с поддувалом, чтоб жар был неимоверный. Внутри ставим тигли — горшки из особой глины с примесью песка, обожжённые до крепости камня. В них и будем плавить смесь.

— А где ж мы такую глину то возьмем, барин? — отчаянно спросил Петр.

— Так вот вымагничивая металл из красной глины как раз и получим белую. Ее когда обжечь — она же как керамическая. Кстати, потом из нее можно будет и посуду делать — она тоже нарасхват пойдет. Думаю, этим зимой заняться, когда лесопилка станет.

Первые капли дождя упали на землю, оставляя тёмные пятна на сухой почве. Но мы были так увлечены, что даже не заметили.

— Жар нужен страшный, — продолжал я, всё больше воодушевляясь. — Дрова лучше берёзовые или дубовые. Плавится смесь часов шесть, не меньше. Сначала она пениться будет, пузыри пойдут — это нормально, газы выходят. Потом успокоится, станет как мёд жидкий. Тут главное — вовремя уловить момент.

Дождь усиливался, но мы только придвинулись под крышу ангара, чтоб хоть немного укрыться.

— Как момент поймаешь, берёшь длинную железную трубку, конец в массу расплавленную окунаешь и немного набираешь. Потом выдуваешь пузырь, как мальчишки из мыльной воды делают, только осторожно, размеренно. Можно в форму выдувать, можно просто пузырь делать, а потом разрезать и в лист раскатывать, пока не остыло.

Пётр слушал, затаив дыхание. Его лицо выражало смесь восхищения и сомнения — дело казалось сложным, почти волшебным.

— Остывать стекло должно медленно, — добавил я. — Иначе лопнет. Делаем отдельную печь для отжига, туда готовые изделия ставим и даём стыть день-другой, постепенно жар снижая.

Гром громыхнул совсем близко, заставив нас вздрогнуть. Дождь превратился в настоящий ливень, и мы поспешили в ангар, где уже собрались остальные мужики.

— Для цвета, — крикнул я, перекрывая шум дождя, пока мы бежали, — можно добавлять разные вещества! Медная окалина даст зелёный, кобальтовая руда — синий! Марганец — фиолетовый!

Укрывшись в сарае, мы отряхнулись. Пётр, мокрый, но воодушевлённый, смотрел на меня блестящими глазами. Он слушал внимательно и подытожил, что в общем то все можно сделать, только материалы собрать да печь правильную сложить.

— Слушаю я вас, Егор Андреевич — все так ладно получается, и вроде не сложно, а уму не постижимо — вроде простые вещи говорите, все понятно и последовательно, а как представить, чтоб все это воедино собрать — аж голова болеть начинает от сказанного.

— Вот и я о том же, Петя. Глаза боятся, а руки делают. Дело непростое, но и не невозможное. Люди веками стекло делали без современных приспособлений, значит, и мы сможем.

— Егор Андреевич, а инструмент какой нужен будет? — спросил Илья, прислушивающийся к нашему разговору. — Чтоб заранее приготовить.

— Понадобятся длинные железные трубки для выдувания — их у кузнеца заказать надо. Потом ножницы особые для горячего стекла, пинцеты, лопаточки, чтоб массу перемешивать, — я загибал пальцы, перечисляя. — Формы деревянные, а лучше глиняные из той же керамики или металлические, смотря что делать будем. Да и мраморная плита пригодится для раскатки.

— Откуда ж мрамор-то взять? — почесал затылок Прохор.

— Можно и гранитную использовать, — улыбнулся я. — Главное, чтоб гладкая была и выдерживала жар от стекла.

Дождь барабанил по крыше сарая, создавая уютный перестук. Мы сидели в полутьме, обсуждая детали будущих планов. В такие моменты особенно чувствовалось, что мужики готовы горы горы свернуть, лишь бы для дела было полезно.

— Озадачь как высохнет после дождя мальчишек, либо сам пройдись, чтоб не далеко было — нужно глину найти — из нее будем печь делать для выплавки да так, чтоб потом и как горн была, — я повернулся к Петру. — Глина нужна особая, жирная, без камешков. Её обычно у речки берут, в низинах.

— У оврага видел такую, — отозвался Илья. — Там после дождя она наружу выходит, красноватая такая.

— Вот её и возьмём, — кивнул я. — С песком смешаем, соломой укрепим, и будет нам печь на славу.

Дождь постепенно стихал. Сквозь щели в стенах сарая пробивались лучи выглянувшего солнца, рисуя полосы света на земляном полу.

— Петь, а с этой печью мы далеко пойдём, — мечтательно произнёс я. — Не только стекло делать сможем, но и металл плавить. Представляешь?

— Мы и кузню будем делать? — Пётр оживился, в его глазах загорелся азартный огонёк.

— Будем, Петька, обязательно будем, — уверенно ответил я, хлопнув его по плечу. — Сначала стекло освоим, потом и до металла дойдём. Всё у нас получится.

Мужики загудели, обсуждая перспективы. Кто-то уже прикидывал, сколько дров понадобится, кто-то спорил, где лучше печь ставить.

Дождь прекратился окончательно. Мы вышли из сарая, щурясь от яркого солнца. Воздух после грозы был свежим, напоенным озоном и запахом мокрой земли.

Солнце начинало клониться к закату. День выдался насыщенным, но самое главное было сделано — план намечен.

— Ну что, по домам? — предложил я. — Завтра спозаранку начнём.

— По домам, — согласились мужики.

Глава 14

Вернулись в Уваровку уже в сумерках, когда солнце окрасило небо в оранжево-розовые тона. Еще подходя к ней, в нос ударил манящий запах мяса, который доносился с деревни. Запах витал над крышами, смешиваясь с дымком из печных труб, создавая неповторимый аромат деревенского вечера.

— Чую, не зря мы спешили, — заметил Прохор, втягивая носом воздух. — Бабы наши расстарались.

Оказалось, что готовили не только на ужин, но и делали тушенку — тушили мясо в горшках и потом заливали жиром, опуская все это в подпол, чтоб дольше хранилось. Бабы суетились у печей, дети носились с криками между домами, передавая новости о нашем возвращении, а старики важно сидели на лавочках, обсуждая наши успехи с колесом, будто сами там были.

Я заметил, что Петр кивнул, когда узнал про заготовки мяса таким способом, и тихо шепнул ему:

— А вот когда начнем делать стекло — такую тушенку можно будет закатывать в банки, и она будет храниться больше года, и ничего ей не будет.

Тот снова с удивлением посмотрел на меня, в его глазах читалось недоверие.

— Да ну, барин, быть такого не может. Это ж как? Целый год и мясо не испортится?

— Может, Петя, может, — улыбнулся я, похлопав его по плечу. — Еще и не такое будет. Стекло — это только начало.

Дома меня встретила Маша, раскрасневшаяся от хлопот у печи. Ее волосы выбились из-под платка, на щеке была мучная пыль, но глаза сияли таким счастьем, что сердце защемило. Как только я зашел в сени, она бросилась мне на шею, не обращая внимания на усталость и пыль, покрывавшую меня с головы до ног.

— Пойдем скорее, — потянула она меня за руку. — Все уже собираются.

А стол под яблоней у меня во дворе ломился от вкусностей. В центре красовалось жаркое в большом глиняном горшке — мясо с луком, морковью и душистыми травами, томленное до такой нежности, что таяло во рту. Рядом — миски с квашеной капустой. Хрустящие огурчики, малосольные, еще пахнущие укропом и смородиновым листом. Свежая редиска с маслом и зеленым луком, грибы, маринованные по особому рецепту бабки Марфы. Пироги с разными начинками — с капустой, с яйцом и луком, с грибами, — румяные, с хрустящей корочкой. Вареные яйца, порезанные пополам и посыпанные укропом. Творог со сметаной и медом в деревянной плошке. И, конечно, квас — холодный, ядреный, в большом кувшине, запотевшем от прохлады.

Бабка Марфа, увидев такое изобилие, аж чуть слезу не пустила, приговаривая, вытирая уголок глаза краешком фартука:

— Господи, Егор Андреевич, уже и не помню, когда такими кушаньями барин угощал. Кажись, при вашем дедушке, царствие ему небесное, такое в последний раз видала.

В итоге собрались почти всей деревней у меня во дворе — а сколько тут этой деревни? Человек сорок и то еле набиралось, если детишек считать. Мужики, женщины, старики, ребятишки — все пришли, даже те, кто обычно держался особняком. Семён с Ильей принесли еще два сколоченных наспех стола да лавки, приставили их к моему, чтоб все поместились. Дети сидели на краешках, свесив ножки, и с любопытством наблюдали за взрослыми, получая кусочек пирога или ломтик мяса от своих матерей.

— Ну, Егор Андреевич, — начал Илья, когда все устроились, — за лесопилку выпьем? За то, чтоб мельница работала.

— За лесопилку, Илья, и за Уваровку, — поднял я кружку с квасом. — За то, чтобы жили мы не хуже других, и даже лучше.

Мужики загудели одобрительно, женщины заулыбались. Чувствовалось в воздухе что-то особенное — словно не просто мы лесопилку сделали, а целую жизнь заново запустили.

Ужин удался на славу. Больше всего нахваливали жаркое, которое сделала Машка по моему рецепту.

— Машенька, — причмокивала бабка Марфа, — что ж это ты такое приготовила? Словно облачко на языке тает!

— Это не я, — улыбалась Маша, румяная от похвал. — Это все Егор Андреевич научил. Он много чего знает.

— Жаль, что по паре ложек только каждому хватило, — заметил Прохор, вытирая рот рукавом.

— С картошкой пока проблемы, — кивнул я, — но это временно. Вот увидите, через год-другой у каждого в погребе будет столько картошки, что не съесть. А пока придется довольствоваться тем, что есть.

— Это что ж за картошка такая? — подозрительно спросила Марфа. — Не та ли, что заморская, от которой животы пучит?

— Та самая, бабушка, — засмеялся я. — Только если правильно готовить, никакого пучения не будет. Зато сыты будете всегда, даже когда хлеб не уродится.

Разговоры текли за столом, как река Быстрянка — то бурно, с всплесками смеха, то плавно, с задумчивыми паузами. Мужики обсуждали колесо и лесопилку, женщины делились рецептами и секретами хозяйства, а я наблюдал за всем этим и на душе становилось тепло.

Кто-то затянул песню, кто-то подхватил.

Маша сидела рядом со мной, прижавшись плечом, и я чувствовал тепло ее тела через рубашку. Она смотрела на поющих с таким счастьем в глазах, что я невольно залюбовался ею — моя Маша, моя радость.

Постепенно народ начал расходиться. Первыми ушли семьи с маленькими детьми, потом старики, пожелав нам доброй ночи и еще раз поблагодарив за угощение. Последними задержались Петр с Ильей и Прохором, обсуждая завтрашние работы.

— Так что, Егор Андреевич, — спросил Петр, — с утра на лесопилку?

— С утра, Петя, — кивнул я.

Когда все разошлись, мы с Машкой остались вдвоем во дворе. Маша прильнула ко мне, обвив руками шею.

— Устал, Егорушка?

— Есть немного, — признался я, вдыхая запах ее волос. — День был трудный.

— Пойдем в душ? — предложила она с лукавой улыбкой.

Мы сходили в душ, брызгаясь и радуясь друг другу, как дети. Теплые струи смывали усталость и пыль прошедшего дня, а прикосновения Машиных рук словно возвращали к жизни каждую клеточку моего уставшего тела. Ее кожа блестела от воды, волосы, распущенные и мокрые, прилипали к плечам и спине, а глаза в полумраке казались еще глубже и зеленее.

— Я скучала, — прошептала она, прижимаясь ко мне.

— Прости, солнце, — я поцеловал ее в висок. — Столько еще всего нужно сделать…

— Знаю, — она провела пальцами по моей щеке. — Но сегодня ты только мой. А лесопилка твоя подождет до утра.

За последние дни я действительно так уставал, что едва находил силы раздеться перед сном. Сегодня же усталость словно растворилась в теплой воде и нежных прикосновениях любимой женщины. Машка соскучилась по мне, а я по ней — и это чувствовалось в каждом взгляде, в каждом слове, в каждом движении.

В доме, куда мы перебрались после душа, пахло свежим бельем и полевыми цветами. Лунный свет проникал сквозь ставни, рисуя причудливые узоры на полу и стенах. Мы легли в постель, и все тревоги, все заботы отступили, оставив только нас двоих — двух людей, нашедших друг друга сквозь века. Машины губы были мягкими и теплыми, а руки — такими нежными, что перехватывало дыхание. Ее тело, знакомое до каждой родинки, каждой черточки, все равно казалось новым, неизведанным, как в первый раз.

Уснули только под утро, когда первые петухи уже начали свою перекличку. Маша спала, положив голову мне на плечо, ее дыхание было ровным и спокойным. Я смотрел на ее лицо, такое безмятежное во сне, и думал о том, как много еще предстоит сделать, чтобы жизнь в Уваровке стала такой, какой я ее вижу. Но глядя на неё, я понимал, что уже нашел самое главное сокровище.

Позавтракав, пошли к Быстрянке. День выдался ясный, с лёгким ветерком, который едва шевелил листья на деревьях. Солнце уже поднялось над лесом, золотя его верхушки. Воздух был свежий, пахнущий травами и речной свежестью, которая становилась всё ощутимее, чем ближе мы подходили к реке.

Петька позвал с собой ребятню, человек пять мальчишек разного возраста с деревни, мол, будете белые мягкие камни искать вдоль берега. Лица у ребятишек были серьёзные, как у взрослых, когда им поручают важное дело. И старшего своего взял — Ваську, тому уже лет 8 было, вихрастый, с веснушками на носу, в отца — такой же шустрый и смышлёный. Васька шёл впереди всей ватаги, гордо поглядывая на ребятню, чувствуя свою ответственность.

— Вась, ты за старшего, — говорил Петька, положив руку на плечо сыну. — Смотри, чтоб никто в воду не лез и далеко не разбредались.

— Не боись, тять, — важно кивнул Васька. — Пригляжу за ними. — Сказал он, а мы все дружно рассмеялись.

По дороге Петька их проинструктировал, размахивая руками и поясняя, где лучше искать. А когда пришли к лесопилке, даже показал и дал потрогать кусок известняка — белый, мягкий, крошащийся в руках.

— Вот такой ищите, — пояснил Петька, вертя камень перед носами притихших ребятишек. — Он белый и мягкий. Чтоб собирали именно такой же, никакой другой нам не годится.

Ребятня, получив задание, с гиканьем и свистом разбежалась вдоль берега, только пятки сверкали. Васька, назначенный старшим, строго крикнул им вслед:

— Не разбегайтесь! И к воде близко не подходите! — Гришка только заулыбался.

Затем важно оглянулся на отца, мол, видишь, как я за порядком слежу, и пошёл следом за остальными, степенно, не торопясь, как и подобает назначенному главным.

Мы же с Петькой и Семёном начали обсуждать планы на кузню.

Пока я размышлял да обговаривал с ними, как да где будем делать кузню, где ставить печь и другие мелочи, чертя палкой на земле примерный план, я услышал крик на берегу. Не просто крик — отчаянный, полный ужаса вопль, от которого кровь стынет в жилах. Такой крик не бывает по пустякам.

Выскочили все втроём, кинулись к берегу, перепрыгивая через поваленные деревья и камни. А там, у самой кромки воды, толпа — мужики из деревни, что помогали с лесопилкой, и ребятня, все кричат, размахивают руками. А посреди всего этого какого-то мальчишку из воды достают и видно, что уже в бессознательном состоянии — как куклу поломанную, безвольную. Тело мальчонки обмякло, голова запрокинута, руки-ноги как плети висят, а с волос и одежды вода ручьями стекает.

Петька, присмотревшись, чуть не заголосил — лицо его исказилось, побелело, глаза расширились от ужаса:

— Васька! — И рванул к нему, расталкивая всех на своём пути.

Я за ним следом. В голове стучит только одна мысль: «Только бы живой был, только бы успеть». Сердце колотится, как бешеное, в висках пульсирует.

— Да как же так, как он в Быстрянку-то упал? — кричал Петька, падая на колени рядом с сыном, хватая его за плечи. — Васька, сынок!

Гриша, старший из деревенских парней, запыхавшийся, с мокрыми по локоть руками, сказал:

— Он в ста метрах выше по берегу споткнулся на самом краю и упал, его течение подхватило и понесло. Мы кричали, бежали рядом, да не поспевали — Быстрянка тащила и тащила.

Один из мальчишек, Колька, всхлипывая, добавил:

— Он что-то в воде увидел и потянулся, у самого края воды был. Нога поехала по глине, и Васька — бултых в воду!

— А тут вон Прохор увидел, что я кричу, — продолжал Гриша, показывая на нашего ворчуна, насквозь промокшего, — и потом его и выловил. Нырнул прямо в одёже и достал.

— А пока вылавливали, тот нахлебался воды и вот, не дышит, утоп значит, — мрачно закончил кто-то из толпы.

Мужики стоят, переминаются с ноги на ногу, в глазах обречённость — мол, утоп Васька, ничего уже не сделаешь. Петька побелел как полотно, губы трясутся, глаза дикие, трясёт Ваську за плечи, но тот не реагирует. Лицо у мальчонки белое, с синими губами, ни дыхания, ни движения.

Я же растолкал всех, пробираясь к малому, гаркнув так, что что все шарахнулись от меня:

— Хренли вы стоите⁈ Дорогу! — и упал на колени рядом с Васькой.

Вспомнил всё, чему учили в армии, когда служил. Быстро прекинул тело пацана через колено и тут же часть воды буквально хлынула изо рта. Дальше перевернул мальчонку на спину, запрокинул голову. Стал делать искусственное дыхание, зажимая его нос и вдувая воздух в посиневшие губы, да прямой массаж сердца — резко, сильно, без остановки. Раз, два, три, четыре… Считал вслух, чтобы не сбиться, чтобы не останавливаться.

— Дыши, мать твою! — рычал я, вколачивая жизнь обратно в это маленькое тельце. — Дыши, Васька!

Вокруг воцарилась тишина — только моё тяжёлое дыхание, да плеск Быстрянки, да тихие всхлипывания ребятни. Петька рядом на коленях стоял, шептал что-то — то ли молитву, то ли просьбу, обращённую к сыну, чтоб тот вернулся.

С пятого раза Васька закашлялся, выплёвывая воду из лёгких — сначала слабо, потом сильнее. Его тело выгнулось дугой, он захрипел, забулькал, и вдруг — вода потоком хлынула изо рта. Я быстро перевернул его на бок, чтоб не захлебнулся снова, похлопывая по спине.

Петька зарыдал — громко, навзрыд, как ребёнок, не стесняясь никого, и сгрёб сына в охапку, прижимая к груди:

— Васенька, сынок, живой! Господи, живой!

Мальчонка закашлялся ещё раз, слабо застонал и открыл глаза — мутные, непонимающие, но живые. Он ещё не осознавал, что произошло, но уже тянулся к отцу, цепляясь за его рубаху слабыми пальцами.

— Тятя, — прохрипел он еле слышно, сквозь кашель и хрипы, — я камень… чернющий… видел…

И снова закашлялся, но уже осмысленно, с силой, выталкивая остатки воды из лёгких. Цвет постепенно возвращался к его лицу — синева отступала, щёки розовели.

Петька, не выпуская сына из рук, поднялся. Васька уже дышал ровнее, хоть и прерывисто, с хрипами. Живой — и это главное.

А Прохор, перекрестившись, прошептал, да только так громко, что все услышали:

— Барин явно с дьяволом на короткой ноге — Ваську с того света вернул.

— Какой ещё дьявол, дурень? — огрызнулся я, вытирая пот со лба. — Это не колдовство, а наука.

Но по лицам видел — не верят. Для них это было чудо, настоящее волшебство — вернуть с того света человека, который уже не дышал. В деревне такого не видывали, чтоб мертвые возвращались к жизни.

Мы двинулись к амбару, Петька нёс Ваську на руках, прижимая к груди, будто тот снова стал младенцем. Мальчонка уже пришёл в себя настолько, что слабо улыбался и озирался вокруг, хоть и продолжал кашлять.

В амбаре же было тепло. Прохор быстро достал сухую рубаху — огромную, под стать ему самому.

— Вот, переодень его в это, — сказал он Петьке. — Пусть закутается, хоть и велика будет.

Петька, как-то сразу постаревший на десяток лет, но с глазами, полными жизни и благодарности, кивнул:

— Спасибо, Прохор. И вам… — он повернулся ко мне, но слова застряли в горле.

— Ладно, ладно, — отмахнулся я. — Главное, что Васька твой жив. Да смотри, чтоб в следующий раз от воды подальше держался.

— Не будет следующего раза, — твёрдо сказал Петька. — Век до воды не пущу.

Васька, уже переодетый в Прохорову рубаху, в которой он утонул, как котёнок в мешке, тихо сказал:

— Я камень увидел, тять. Черный, как ночь. Никогда такой не видел.

— К чёрту камень, — выдохнул Петька, снова прижимая сына к себе. — Тебя чуть не потерял, какие тут камни…

Все расселись вокруг Васьки. Прохор достал настойку на травах, разлил по кружкам:

— За спасение Васьки.

Мы выпили, а я всё думал — как тонка грань между жизнью и смертью. Секунда, одно неверное движение — и всё, нет человека. Особенно когда речь о детях — они хрупкие, как стекло, и сильные, как молодые деревца, одновременно.

Васька уже совсем ожил, щёки порозовели, глаза заблестели. Кашлял правда ещё, но уже без воды, просто от першения в горле. Петька глаз с него не сводил, всё гладил по голове, будто проверял — тут ли, живой ли.

— А всё-таки, — сказал вдруг Семён, глядя на меня с уважением, смешанным с опаской, — как вы его спасли-то? Научите, на случай, если что.

— Да, научите, — поддержал Прохор. — Чтоб знать, если кто ещё тонуть будет.

И я стал объяснять им, как делать искусственное дыхание, как массировать сердце, как не дать человеку уйти туда, откуда не возвращаются. Они слушали, затаив дыхание, запоминая каждое слово — потому что поняли сегодня, что смерть можно обмануть, если знать, как это делать.

Глава 15

Мы вернулись в деревню раньше обычного. Машка встревоженно встречала на пороге, волнение читалось в каждом её движении, в том, как она теребила край передника, в том, как быстро выскочила навстречу, едва завидев нас.

— Что случилось? — её голос дрогнул. — Почему так рано? Всё ли ладно?

Я отмахнулся, стараясь выглядеть как можно беспечнее, хотя сердце всё ещё колотилось после случившегося на реке.

— Всё хорошо, просто раньше закончили, что планировали, — я приобняв её, пытаясь унять её беспокойство. — Ничего страшного, правда.

Машка недоверчиво покачала головой, но спорить не стала. Быстро накрыла стол под яблоней.

Я уже почти доедал, когда у забора показалась жена Петра. Я сразу заметил её — она не шла, а почти бежала, что в её положении ни в какие ворота не шло, глаза её были красными от слёз, а руки судорожно дрожали. Она направилась прямиком ко мне, не глядя по сторонам, будто не видела никого вокруг.

Я аж растерялся на какое-то мгновение, ложка застыла на полпути ко рту. А потом и вовсе чуть ли не в шок впал — она упала передо мной на колени, прямо в пыль, не заботясь о чистоте своего сарафана, и стала причитать, голос её дрожал и прерывался от рыданий.

— Спасибо, боярин, спасибо, Егор Андреевич, за кровинушку мою, — она голосила и голосила, слова перемежались всхлипами. — Век молиться за вас буду, до последнего вздоха! Господь вас послал к реке в тот час, не иначе!

Я склонился к ней, осторожно взяв за плечи, пытаясь приподнять с колен.

— Да будет тебе, — я приобнял её, чувствуя, как дрожит её тело. — Встань, прошу тебя.

— Да вы ж, батюшка, первенца моего с того света вытащили! — её голос сорвался на крик, а потом перешёл в шёпот. Она схватила мою руку и прижала к своей мокрой от слёз щеке. — Васенька мой старшенький! Кровиночка моя! Семь лет ждала я его, семь лет Господа молила о дитятке! И чуть не потеряла сегодня!

Она подняла на меня глаза, полные такой безграничной благодарности и любви, что у меня перехватило дыхание.

— Пусть вас Бог хранит и детей ваших будущих! — её голос окреп, в нём звучала почти торжественная клятва. — Пусть никогда беда не коснётся вашего дома, как вы не дали ей войти в мой! Пусть Матерь Божья укроет вас своим покровом, как вы укрыли моего сыночка от смерти!

Я стоял, не зная, что сказать, чувствуя, как к горлу подступает ком. Перед глазами вновь встала картина: маленькое детское тельце, вытащенное из воды, синюшные губы, остановившийся взгляд… и то, как я переворачивал мальчонку, как давил на грудь, как вода вперемешку с речным илом хлынула из его рта, и как он закашлялся, задышал, заплакал — живой.

Тут во дворе появился Пётр, и я аж выдохнул с облегчением:

— Петя, жену успокой, а то потом мне тут устроит, — я попытался улыбнуться, разрядить обстановку. — Радоваться надо, что всё хорошо закончилось, а она в слёзы.

Но Пётр, обычно сдержанный и немногословный, подошёл ко мне, протянув руку и крепко пожал мою, что аж костяшки затрещали.

— Барин, должник я ваш, — голос его был глухим, он явно с трудом сдерживал эмоции. — До гробовой доски должник. Спасибо вам!

— И этот туда же! — я почти рассердился, скрывая смущение. — Домой бегом марш! У тебя жене вот-вот рожать, а она на колени падает! А ну давайте дуйте домой да успокойтесь.

Я хлопнул его по плечу, стараясь вернуть нашим отношениям привычную простоту.

— Ну правда, Петька, всё же хорошо закончилось!

Тот, обняв жену за плечи, повёл её со двора. Она всё оглядывалась, будто боялась, что благодарностей её было недостаточно, что она что-то не договорила, не выразила. Я махнул им рукой, мол, идите с миром, и повернулся к Машке.

А Машка смотрела на меня ошалевшим взглядом своими зелёными глазками, в которых смешались удивление, недоумение и какой-то новый, незнакомый мне огонёк.

— Это что же получается, Егорушка, ты с того света сына их вернул? — её голос звенел от волнения. — Он что — утоп, а ты его спас?

Я потёр шею, чувствуя, как краска приливает к щекам.

— Ну хоть ты не начинай, солнце, — я притянул её к себе, утыкаясь носом в макушку. — Он воды наглотался — вот я и помог. Хорошо же всё.

— Конечно хорошо, Егорушка! — она обвила руками мою шею, и я почувствовал, как её тело слегка дрожит. — Конечно. Представить не могу, что было бы, если б он утоп.

В её голосе звучало что-то новое — не просто любовь или нежность, а какое-то восхищение, будто она увидела меня другими глазами.

Мы зашли в дом и ещё долго лежали, обнявшись. За окном медленно сгущались сумерки, отблески заката играли на стенах нашей горницы. Мы то погружались каждый в свои мысли, то разговаривали ни о чём и обо всём сразу.

На утро в прежнем составе пошли к Быстрянке. Солнце только-только выползло из-за горизонта, окрасив небо в нежно-розовые тона, а воздух был свеж и прозрачен. Роса искрилась на траве, и каждый шаг оставлял темный след на сверкающем ковре. Петр всю дорогу шел рядом со мной, то и дело поглядывая в мою сторону с нетерпением, которое он старался скрыть, но получалось плохо.

— Егор Андреевич, — наконец не выдержал он, — а когда начнем печь для кузнецы и плавки стекла ставить? Уже не терпится за молот взяться — хорошо у меня это дело получается, да и люблю с железом работать.

Я усмехнулся, глядя на его воодушевленное лицо. Вчерашний испуг и благодарность сменились жаждой деятельности — видно, так Петр справлялся с пережитым потрясением.

— Понимаешь, Петь, — я отвечал, перепрыгивая через поваленное дерево, — печь — это меньшая из зол. Там столько подготовительных работ нужно сделать, перед тем как начать стекло выплавлять, что это будет далеко не скоро.

— Но начнем-то когда? — не унимался он, все допрашивая и возвращаясь к тем же вопросам.

— Сегодня и начнем, — кивнул я. — Только не спеши. Всему свое время.

Тем не менее, придя на лесопилку, я потащил его на другой берег. День обещал быть жарким, но вода в Быстрянке всё равно обжигала холодом — быстрая речка не прогревалась даже в самый зной. Обойдя по широкой дуге, в месте, где можно было переплыть реку, где течение было послабее, мы вернулись к лесопилке, только с другой стороны берега.

Мокрая одежда липла к телу, но солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы начать сушить нас. Я отжал рубаху, оглядываясь вокруг. Место было что надо — ровная площадка, защищенная от ветра небольшим пригорком, поросшим молодыми березками. Рядом — же, с другой стороны, стояли высокие сосны. И главное — достаточно далеко от лесопилки, чтобы не бояться пожара.

Мужики, которые занимались обычными делами на другом берегу — кто дрова таскал, кто в желоб бревна подавал, кто доски собирал и укладывал в штабеля — заметили нас и стали махать руками, да кричать через реку:

— Эй, вы как там оказались? Зачем на тот берег забрались?

Мы махнули рукой, показывая, что всё хорошо. Крики стихли, но видно было, что любопытство разбирает всех — то один, то другой поглядывали в нашу сторону, отвлекаясь от работы.

— Вот тут и будем печь делать, — сказал я Петьке, широко обводя рукой площадку, — да кузню со стеклоплавильней ставить.

Петр почесал затылок, оглядываясь на другой берег, где кипела работа лесопилки. Водяное колесо медленно вращалось, поскрипывая на своей оси, приводя в движение пилы, которые мерно вгрызались в очередное бревно.

— А почему тут, Егор Андреевич? — недоумение отразилось на его лице. — Лесопилка же с той стороны. Там и колесо водяное.

Я присел на поваленное дерево, жестом приглашая его сесть рядом. Тут же выломал прутик и, ногой выровняв землю, начал быстро прямо на ней набрасывать план.

— Ну, во-первых — кузня и стеклоплавильня — это высокие температуры, огонь и искры, — я чертил на земле схему будущих построек. — А это возможный пожар. А у нас там что? — Махнул я в сторону лесопилки. — Правильно — доски, бревна, да деревянный ангар. Понимаешь, к чему я? — Петр кивнул, — ну да, загореться может.

— А тут мы сделаем здание из глины, — я показал в сторону, где мы переплывали реку и там недалеко от берега видели красноватую глину. — Оно и пожара не будет бояться, и тепло нормально держит.

Солнце поднималось всё выше, воздух начинал дрожать от жары. Вдалеке над лесом кружил ястреб, высматривая добычу.

— А что водяное колесо, — продолжал я, — так оно почти посередине, ну чуть ближе к лесопилке. Сделаем вал составной, да и дотянем сюда. Либо на гибком приводе. Придумаем.

Я прикинул расстояние от колеса до нашей площадки — метров пятнадцать, не больше. Вполне реально.

— А на ту сторону мы положим мост, — я добавил к своему чертежу линию, соединяющую берега. — Нужно только опоры покрепче сделать, чтоб льдом по весне не порвало. А еще лучше — отбойники для льда предусмотреть. Тут ширина реки — двадцать-двадцать пять метров всего-то.

Петр смотрел на мой чертеж с восхищением. Глаза его загорелись, как у мальчишки, которому показали новую игрушку.

— А это вы хорошо придумали, Егор Андреевич! — он даже привстал от воодушевления. — Мост-то давно нам нужен был, а так и дело сделаем, и переправу наладим!

Я кивнул, довольный его реакцией. Встал, отряхивая штаны от прилипших листьев и травинок.

— В общем так, — голос мой стал деловым, — опоры делаете такие же, как для колеса — основательные, доски на мост — вон пруд пруди.

Я кивнул на штабеля досок, аккуратно сложенные на той стороне.

— По краю моста предусмотреть место для крепления вала от колеса — мы с другой стороны его установим. Это первое.

Петр кивал в такт моим словам, мысленно уже строя и мост, и кузню, и все, что я говорил.

— Дальше — глину пусть мужики собирают, — снова указал на место, что мы заприметили. — Ту, что красная. Будем из нее металл добывать, да потом из нее же печь сделаем, а остальную — оставим для изготовления керамики.

— Так получается, мы из глины металл с помощью тех камней сначала добудем, а потом ее для печи и стен применим?

— Да, Петь, все правильно. Та глина после того, как мы металл отделим — она белой станет. С нее потом и керамику будем обжигать, но то потом. А на самом деле, нам с песком, можно сказать, что повезло, когда металл удалось собрать таким способом. В кварцевом песке его гораздо меньше. Мало, даже, можно сказать. А вот в красной глине — побольше будет. И то, если там только оксид железа, то он практически не магнитится. Тогда и добывать его будет сложнее.

— А это как?

— Помнишь, я говорил тебе за патош?

— Как не помнить. Вчера же только рассказывали.

— Так вот, когда её выпаривать будем, там будет выделяться газ, который испаряется — его нужно будет собирать, ну направлять по трубкам, так, чтоб через порошок глины пропускать. Как это сделать я еще не придумал, но тогда оксид железа превратится в железо и оно точно к магниту будет прилипать, как миленькое.

— Странные вы вещи говорите, Егор Андреевич, но спорить не буду. Честно говоря, я уже ничему не удивляюсь, никаким вашим словам да задумкам. Так что, что бы вы не придумали — я во всем помогу и сделаю так, как вы скажете.

Я лишь хлопнул его по плечу.

— Потом смотри — опил — можно начинать жечь, — я продолжал выдавать указания. — Выкопайте яму, да подальше от лесопилки. И в ней пусть перетлеет. Золы нужно много.

Я вздохнул, понимая, сколько всего еще предстоит сделать.

— Да, всего нужно много, Петька. Пока ясен план?

— Ясен, Егор Андреевич, — он выпрямился, готовый бежать выполнять.

— Ну тогда приступайте, — я снова хлопнул его по плечу.

Мы вернулись обратно к лесопилке, переплыв реку в том же месте. Вода показалась еще холоднее — видно, солнце разогрело наши тела, и контраст стал заметнее.

Я уселся на бревно, отогреваясь от заплыва, выжимая рубаху и штаны. Капли воды падали на землю, тут же впитываясь в сухую почву, хотя вчера и дождь пролил. А Петр, несмотря на то, что был так же мокрый, как и я, уже раздавал указания, собрав вокруг себя мужиков.

— Федька, Михайло — берите лопаты да идите дальше вниз по берегу. Там я вам покажу, где яму копать для опила, — командовал он.

Парни переглянулись, но спорить не стали — видать, авторитет Петр уже заработал крепкий.

— Степан с Игнатом — вам за глиной. Берите телегу, да мешки не забудьте. Глину красную ищите, вон в том овраге ее полно, — он указал рукой направление. — Да еще на том берегу с Егором Андреевичем много видели.

Мужики да пару подростков постарше отправились за глиной, перебрасываясь шутками и догадками о том, зачем барину понадобилась красная глина.

Петька же продолжал распоряжаться, обращаясь к остальным, кто не был занят на лесопилке:

— Берите Ночку, поезжайте валить деревья на опоры. Дубы выбирайте, покрепче.

Мужики, взяв Ночку под уздцы, направились в сторону дубравы, прихватив пилы и топоры.

Я наблюдал за всей этой суетой с улыбкой. Петр оказался отличным руководителем — четко, без лишних слов ставил задачи, и люди подчинялись ему без пререканий.

Солнце уже поднялось высоко, его лучи пробивались сквозь листву, согревая меня после заплыва. Где-то вдалеке куковала кукушка, отсчитывая кому-то годы жизни. Так и вспомнил анекдот про кощея бессмертного.

Ну что ж — работа закипела. А мне, как барину, можно и передохнуть. Я прикрыл глаза, подставляя лицо теплым солнечным лучам. В голове крутились мысли о будущей кузне, о печи для стекла, о том, какие еще улучшения можно внести в жизнь деревни.

Я вдохнул полной грудью и улыбнулся своим мыслям. Хорошо… Как же все-таки хорошо жить и творить, созидать и видеть плоды своих трудов!

Где-то вдалеке послышался стук топоров — началась валка деревьев для опор моста. Скрипнули колеса телеги — это мужики поехали собирать глину. И над всем этим — ясное голубое небо с редкими перистыми облаками, обещающее погожий день для работы.

Тут я вспомнил кое-что важное. Мысль, которая крутилась в голове с самого утра, но всё ускользала из-за суеты и забот. Подозвал Петра, тот подошёл не спеша, вытирая мозолистые руки о штаны.

— Петь, — говорю ему, разглядывая кромку леса на холме. — Скажи ещё мужикам, чтоб берёзу стороной не обходили. Тоже пусть валят.

Пётр нахмурился, морщины на его загорелом лбу обозначились чётче.

— Так с неё же доски не очень получаются, — в голосе его звучало сомнение. — Трескается она быстро если строить из нее чего. Дуб да сосна куда сподручней.

Солнце пекло нещадно, я утёр пот со лба рукавом рубахи и кивнул:

— Да, доски с неё не очень, тут ты прав, — я оглядел вдалеке делянку, где уже вовсю работали мужики, валя деревья по указанию Петра. — Только её мы на уголь будем валить.

— На уголь? — Пётр оживился, глаза его, обычно спокойные, блеснули интересом.

— Он нужен, — я пнул носком сапога сухую землю, поднимая облачко пыли. — Сам понимаешь.

Пётр почесал затылок, соображая, но быстро кивнул. Он всегда схватывал на лету, потому и ценил я его среди других мужиков.

— Понял тебя, барин. Сделаю, — он уже мысленно прикидывал объём работы, я видел это по его сосредоточенному взгляду. — Выкопаем яму, накроем, всё правильно сделаем. Будет хороший уголь, не переживайте.

Он помолчал, будто колеблясь, стоит ли задавать вопрос, но всё же решился:

— А много нужно?

Я окинул взглядом лес, прикидывая, сколько берёз можно свести, не нарушив природного баланса. Лес был нашим кормильцем, и рубить его бездумно я не собирался.

— Много, Петька, — кивнул я своим мыслям. — Нужно будет потом продумать, как всё оптимизировать в целях экономии, так сказать.

Пётр наморщил лоб, видно было, что последняя фраза ему не совсем понятна.

— Что сделать, барин? — он смотрел на меня с той доверчивой простотой, которая всегда трогала меня в деревенских мужиках.

— Рационально использовать, Петя, — я усмехнулся, глядя на его растерянное лицо.

— А это как? — Пётр совсем смутился, переступил с ноги на ногу, смахивая пот со лба.

— Ой, Петька, Петька, — я не удержался от лёгкого смешка, но в нём не было насмешки, только тёплая привязанность к этому простодушному мужику. — Так, чтоб когда стекло выплавлять — заодно и металл плавить. Чтоб уголь для каждого вида работы отдельно не жечь.

Глаза Петра расширились, он представил себе масштаб задуманного мною и присвистнул.

— Ну, если так можно, то это ж будет хорошо, Егор Андреевич, — в его голосе звучало искреннее восхищение. — Это ж сколько угля сбережём! И времени!

Он уже загорелся идеей, я видел, как в его голове крутятся шестерёнки, прикидывая и рассчитывая.

— Можно, наверное, — я задумчиво потёр подбородок. — Только ещё не придумал как.

Я засмеялся, представив себе эту грандиозную задачу — совместить стекловарение и металлургию, а Пётр растерянно улыбнулся в ответ, не до конца понимая, что тут смешного.

— Снова барин что-то придумывает, — пробормотал он, но в его голосе звучало не осуждение, а скорее желание разгадать некую загадку.

Я хлопнул его по плечу, и мы направились к мужикам, работавшим у лесопилки. Солнце припекало всё сильнее, но настроение было бодрое. В голове уже вертелись новые идеи, как организовать работу эффективнее. Эх, если б только времени хватало на всё, что хотелось воплотить!

Глава 16

За полдня они натаскали два десятка бревен. Солнце припекало, работа спорилась — мужики трудились слаженно, без лишних слов понимая друг друга. Часть бревен оставили для лесопилки — те, что поровнее, с меньшим количеством сучков. Часть — дубовых — обтесали для опор под будущий мост. Крепкие, основательные, такие не один десяток лет выдержат под напором весенних вод.

Мы только собирались перекусить, разложив нехитрую снедь, как из деревни прибежал пацан лет десяти, запыхавшийся, с растрепанными вихрами, босиком по лесной тропе.

— Барин, барин! — кричал он ещё издали, размахивая руками. — Там обоз к нам едет!

Я поднялся, отряхивая штаны от прилипших травинок и щепок. Уже примерно понимая, что за обоз — должен был Фома вернуться из города.

— Пойду, — кивнул я мужикам. — Доедайте спокойно, потом продолжите.

Петька лишь кинул, поднимаясь следом:

— Я с вами, Егор Андреевич.

Он быстро раздал последние указания мужикам — что делать с оставшимися брёвнами, как складывать, чтоб не мешали завтра, — и мы с ним потопали в Уваровку.

Шли быстро, сокращая путь через лесок, Петька всё расспрашивал меня о будущем мосте, как его строить будем, хватит ли опор. Я отвечал, обдумывая на ходу детали — мост нужен был крепкий, чтоб и груз можно было перетащить и по весне не смыло его.

Когда мы вышли к околице, я сразу увидел, что у моего двора что-то происходит — народ собрался, гомонят. Подойдя ближе, разглядели две телеги. При чем, если одна телега была нормальная и в неё была впряжена Зорька, — то Ночка же была запряжена в телегу, на которую была погружена ещё одна телега — третья. И было видно, что там не все хорошо с колёсами — одно сломано, другого вовсе нет, ось торчит голая.

А к телеге была привязана третья лошадь, — серая в яблоках, нервно перебирающая ногами — и с другой стороны, странное дело — коза. Рогатая, с чёрной спиной и белым брюхом, она флегматично жевала, поглядывая на собравшихся.

У лошадей же стояли два кавалериста в форме, с потемневшими от пыли сапогами, разговаривая между собой. Один высокий, сухопарый, с усами, второй — помоложе, плечистый, с весёлыми глазами. Увидев меня, выпрямились, приложили руки к козырькам.

— Что приключилось, Фома? — я подошел к нему, стоявшему возле телег с видом побитой собаки, и поздоровался.

Тот, кланяясь, поприветствовал меня:

— Егор Андреевич, батюшка, не гневайтесь! Беда приключилась, да не по моей вине.

— Да рассказывай уже, что стряслось, — я присел на край телеги, разглядывая поломанную вторую. — Вижу, не все гладко прошло.

Фома вздохнул, покосился на кавалеристов, и начал рассказ:

— Выехал я, как и задумывал — по утру ещё. Думал, чтоб вчера к вечеру уже тут быть. Полдороги то прошли без происшествий, — Фома говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что его перебьют.

— Переночевали. Жара стояла — духота! Мухи кусаются, лошади нервничают. Только отъехали версты три от места ночевки, как небо затянуло тучами — чёрными, аж страшно стало. И такой ливень хлынул — стеной! Земля не успевала впитывать, всё потекло ручьями.

Фома размахивал руками, показывая, как лило с неба:

— Дорогу размыло в считанные минуты! Грязь по колено, телеги еле тащились. Я всё боялся, что товар намокнет, хоть и накрыли мы его тщательно. А потом, — он развёл руками, — беда случилась.

— Дорога шла под уклон, — сбивчиво продолжал рассказ он, — и размыло её основательно. Образовалась яма, полная воды — не видно было, насколько глубокая.

— Я-то первый ехал, — продолжил Фома, — моя телега проскочила, хоть и с трудом. А вот вторая… — он кивнул на поломанную телегу. — Вот она в луже и засела. Колесо в яму ухнуло, телега накренилась. Товар начал съезжать!

— Я кричу Митьке, — держи! А как удержишь? Ящики тяжёлые, мешки скользкие от дождя.

— А лошадь-то новая, — Фома показал на серую в яблоках, — я её только-только купил, как вы велели. Молодая, норовистая. Испугалась грома, рванула сильно вперёд — колёса и сломались. Треск стоял такой, что я думал, всю телегу разнесло!

— Чудом товар не пострадал, — вставил старший кавалерист. — Если б мы не подоспели…

— Да, спасибо служивым! — Фома поклонился кавалеристам. — Возвращались они в часть свою, увидели наше бедствие. Остановились, помогли.

— Мы со служивыми телегу разгрузили да на одну погрузили, — продолжал Фома. — Ох и намучились! Дождь льёт, грязь чавкает под ногами, того и гляди поскользнёшься. Каждый ящик, каждый мешок руками перенесли.

— Боялись, что в лужи упадёт добро, — усмехнулся молодой кавалерист. — Я один раз чуть не растянулся с мешком муки. Еле удержал! А то бы вся мука — в грязь.

— А кувшины с маслом? — подхватил Фома. — Скользкие, тяжёлые… Я всё думал — разобьются! Но, слава Богу, всё цело.

— А козу откуда взяли? — я кивнул на животное, которое с философским спокойствием продолжало жевать, не обращая внимания на рассказ о злоключениях.

— А, это… — Фома замялся. — Это, Егор Андреевич, я по своей инициативе. У горшечника на окраине города козу эту увидал. Хорошая, молочная порода. Надумал купить — для Машки, молоко чтоб свежее было. Я отработаю, — поспешно добавил он.

Я покачал головой, скрывая улыбку. Вечно Фома что-нибудь эдакое придумает.

— Даже не думай об этом, — возразил я. — Ну а дальше то что?

— А дальше, — вздохнул Фома, — поломанную телегу пришлось на целую взгромоздить. Еле подняли — тяжеленная! Думал, не довезём. Но Ночка — молодец, тянула как могла.

— Привезли, — заключил он. — Петр вон починит, — он кивнул на Петьку, который уже обходил поломанную телегу, оценивая фронт работ. — Не бросать же добро.

— Ну и правильно сделали, — я похлопал Фому по плечу. — Молодцом. И вам спасибо, служивые, — обратился я к кавалеристам. — Заночуете у нас, отдохнёте с дороги?

Те переглянулись, и старший ответил:

— Благодарствуем, барин, но нам в часть надо. Доложить о задержке. Мы уж поедем, если позволите.

Я кивнул, велел Фоме выдать им провизии на дорогу да сумму чтоб обговорил за помощь. Тем временем к нам подошли Пелагея и моя Машка. Они стояли чуть поодаль, поглядывали на меня, переминаясь с ноги на ногу, явно ожидая приглашения.

— Да давайте уже, накрывайте на стол, — сказал я, поняв их неловкость. — Небось с дороги все голодные. И служивых покормим заодно. Да и мы с Петром не откажемся перекусить.

Машка просияла, кивнула и быстро пошла к дому, что-то на ходу говоря матери. Я же повернулся к Фоме:

— Ну-ка, показывай, что привёз.

Фома заулыбался, явно обрадованный, что гроза миновала:

— Всё как заказывали, Егор Андреевич! И даже больше! Сейчас всё покажу, — и он принялся развязывать верёвки, крепившие товар на телеге.

Я оглянулся на Петра, который уже крутился возле поломанной телеги, постукивая по дереву и что-то прикидывая:

— Ну что, Петя, починишь?

— Починю, Егор Андреевич, — кивнул он уверенно. — Колесо новое сделаем, ось подправим. Пару дней работы, не больше.

— Вот и славно, — я повернулся к дому, откуда уже доносились голоса и бряканье посуды — женщины спешно накрывали на стол. — Значит, сначала обед, а потом разгрузка. Да и козу надо пристроить.

Мы пообедали, служивых тоже пригласил к столу. Еда простая, но сытная — каша, да хлеб свежий. Служивые уплетали за обе щеки, видно было — проголодались в дороге. Тут и Митяй нарисовался. Оказывается, уже успел ополоснуться да переодеться в чистое. Волосы ещё влажные, но рубаха свежая, подпоясанная новым кушаком. Подсел к столу, поклонившись мне сперва.

Фома, прожевав кусок хлеба, сказал:

— Хороший малый этот Митяй. Очень помог мне сильно и в городе по мелочам, и когда перегружать пришлось. Без него бы я в два раза дольше провозился.

Митяй зарделся от похвалы, опустил глаза в тарелку. Фома кивнул в сторону служивых, понизив голос:

— Попросил их до деревни сопроводить, чтоб спокойно доехать. Сами же знаете, дорога нынче неспокойная, а товар ценный везём.

Я оглядел служивых — крепкие ребята, видно, что бывалые. Такие не подведут в случае чего. И тут меня осенило — ведь если мы теперь будем доски возить на постоянной основе, то и охрана нужна постоянная. Случайными людьми тут не обойдёшься.

— Слушай, Фома, — я отодвинул пустую миску. — Пора нам по-хорошему и на постоянную основу нанимать охрану, раз доски будем возить регулярно. Пару дней отдохнёшь, да когда снова в город поедешь, ты бы двух-троих надёжных ребят нанял. Чтоб знали своё дело и не болтали лишнего.

Фома кивнул, прикидывая что-то в уме:

— Сделаю, хозяин. Есть у меня на примете пара человек. Один в городской страже служил, да поругался с сотником, второй из отставных солдат. Третьего поищем.

— Вот и ладно, — я хлопнул его по плечу. — Ну, рассказывай, как съездил-то? Как торговля прошла?

Фома приосанился, видно было — есть чем похвастать:

— Отторговался быстрее и лучше, чем планировал. Купили всё сходу и за один раз. Без скидок и торговли — рубль за доску.

— Да ну? — я даже присвистнул от удивления. — Неужто даже не торговались?

— Правда, проверяли каждую, — продолжил Фома. — Одну забраковали — там сучков было много, но удивлялись, что даже с сучками пил был хороший. Я её за пол цены им уступил.

— Молодец, — похвалил я его, и Фома просиял. — А что ещё привёз-то?

— С города я ещё пил привёз — пять штук, — Фома указал на сверток, выглядывавший из телеги. — Кузнец, оказывается, наперёд сделал, предполагая, что можем обратиться.

— Так не заказывал же, — удивился я.

Фома хитро прищурился:

— Я ему так и сказал! А он мне и отвечает: «Знаю, что не заказывал. Но через месяц бы пришёл с заказом. А тогда будет дороже. Сейчас на пять рублей дешевле отдам. По рублю с пилы».

— И что ты? — я заинтересованно подался вперёд.

— А я ему говорю, — Фома расправил плечи, явно гордясь собой, — «Хороший ты мастер, Савелий, да только откуда мне знать, что пилы твои столько стоят? Может, ты мне цену ломишь». А он мне: «Сам проверь!» Достаёт одну, берёт чурбак какой-то и давай пилить — только щепки летят! Потом другую даёт: «На, попробуй!»

Фома изобразил, как пилил, и все за столом заулыбались, глядя на его артистизм.

— Взял я пилу, попробовал — и впрямь, как по маслу идёт! Даже руку не тянет. «Ладно, — говорю, — хороши твои пилы, спору нет. Только пять мне много. Возьму три, по семь рублей». А он смеётся: «Хитёр ты, Фома! Ладно, давай по девять, и по рукам». Я ещё потомил его для виду, а потом и договорились по восемь. Но вижу — лежит у него топор знатный, лезвие блестит. «А топор почём?» — спрашиваю как бы между прочим. «Полтора рубля», — отвечает. «Дорого!» — говорю. «Зато на всю жизнь!» — отвечает.

— И?

— И сторговались мы так: пять пил по восемь рублей и топор за рубль двадцать. В общем, сэкономил я вам не плохо!

— Вот же Фома — и тут выгоду нашел, — я засмеялся, искренне довольный его сметливостью. — А ещё что привёз?

Фома принялся загибать пальцы:

— Пять мешков зерна разного: два пшеницы, два ржи, один ячменя. Ещё мешок картошки отборной, на семена хорошо пойдёт. Десяток кур-несушек молодых, уже яйца нести начали. Да гусей полтора десятка маленьких, но уже немного подросших — к осени как раз войдут в силу.

— Добро, — кивнул я, мысленно прикидывая, сколько это всё стоило.

— Ещё привёз три мотка верёвки добротной, пеньковой — в хозяйстве всегда сгодится. Два котла чугунных — один большой, для варки когда всех собирать будете, другой поменьше. Топоры простые, рабочие — шесть штук, для лесорубов. Ткани холщовой три рулона — бабы просили, да и нам на рубахи пойдёт.

Я присвистнул:

— И всё это на полторы телеги уместил?

Фома гордо расправил плечи:

— Уместил! Да ещё и соли пуд привёз. А ещё, — тут он понизил голос и наклонился ко мне, — нашёл я в городе мастера одного, что инструмент делает для столяров. Так вот, купил у него рубанок особый и стамески разные — три штуки. Думаю, пригодятся нам, если мебель какую мастерить будем.

— Ай да Фома! — я не скрывал восхищения. — Ты не купец, ты клад настоящий! А мастерить конечно будем — как зима придет, да лесопилка станет — будет на это время.

— И ещё кое-что, — Фома достал из-за пазухи небольшой свёрток, завёрнутый в чистую тряпицу. — Вот, возьмите.

Я развернул тряпицу и увидел складной нож с костяной рукоятью, искусно вырезанной в виде рыбы.

— Это вам, барин. От меня лично, в благодарность. Мастер один делает, из хорошей стали. Подумал, вам как раз сгодится.

Я повертел нож в руках — работа и правда отменная, лезвие острое, а рукоять ложится в ладонь как влитая.

— Спасибо, Фома. Уважил, — я спрятал нож за пояс. — Теперь отдыхай пару дней, сил набирайся. А потом поедешь снова в город доски повезешь, там и охрану нанять нужно будет.

Фома кивнул, явно довольный и поручением, и тем, как оценили его работу. Служивые к тому времени уже закончили есть и отправились проверять лошадей. Митяй тоже поднялся — ему предстояло помогать разгружать привезённое добро.

Я смотрел, как они хлопочут во дворе, и думал, что дело наше понемногу налаживается. Ещё немного — и заживём по-настоящему, крепко встанем на ноги. Главное — людей хороших подобрать, таких, как Фома, Пётр с Ильёй да Митяй. С такими любое дело по плечу.

Фома, видя, что служивые уже доели, подошел к ним и что-то быстро сказал, потом достав немного денег, передал им, пожав при этом руки. Те же поблагодарив за обед, откланялись, лица их были довольны, как у котов, наевшихся сметаны.

— Уговор закрыл, Егор Андреевич, — сказал Фома, старший из служивых козырнул мне, придерживая другой рукой саблю на боку.

Развернулись они чётко, почти по-военному, вскочили на коней и поскакали обратно в город, только пыль за ними взвилась по дороге. Я проводил их взглядом, и в этом момент ко мне снова обратился Фома.

— Егор Андреевич, можно вас на пару слов? — голос его звучал необычно тихо, что совсем не вязалось с его быстрой и громкой манерой говорить.

Я кивнул и отошёл с ним в сторону, за угол дома, где нас точно никто не мог подслушать. Фома огляделся по сторонам, словно опасаясь чужих ушей, и наклонился ко мне еще ближе и тихо зашептал.

— Тут такое дело… — начал он и замялся, теребя край своего кафтана. — Когда я доски сдавал в городе, крутился рядом один мужик. Всё высматривал, вынюхивал.

— Что за мужик? — я мгновенно напрягся, зная, что Фома зря тревогу не поднимет.

Фома понизил голос еще больше:

— Да кто ж его знает. Городской. Одет чисто, но не богато. На купца не похож, скорее приказчик какой, но тоже нет. Всё выспрашивал, что это за доски такие да где такие делаются. Откуда, мол, везёте?

Моё сердце ёкнуло — неужели кто-то прознал про нашу лесопилку? О ней знали только свои, доверенные люди, а если слух пойдёт… многие захотят повторить — дело то прибыльное.

— И что ты ему ответил? — я внимательно смотрел на Фому, но тот держался уверенно.

— Я ничего не сказал такого, что могло бы нас выдать, — Фома с достоинством выпрямил спину. — Сказал, что перекупщик я, вот и привёз доски продавать. А откуда они — не его ума дело.

— И как он? Поверил?

Фома пожал плечами, лицо его приняло озабоченное выражение.

— Вроде бы и кивал, но глаза… глаза у него были хитрые, высматривающие. Я таких глаз навидался, когда с купцами заморскими дело имел. Такие глаза у тех, кто чужое норовит присвоить.

Я нахмурился, прикидывая, кто бы это мог быть и что ему нужно. Конкурент? Соглядатай от купеческой гильдии? Или просто любопытный?

— Видно, что не из работяг, — продолжал Фома, понизив голос ещё больше, хотя вокруг никого не было. — Не для работы доски спрашивал. Руки у него холёные, без мозолей. И вопросы задавал с умом, словно знает толк как спросить так, что самому хочется всё рассказать.

— Может, он просто по поручению кого-то богатого действовал? — предположил я, но в глубине души чувствовал — что-то здесь не так.

Фома покачал головой:

— Не похоже. Я за ним приглядывал. Он потом, когда я отгрузился и расчёт получил, за мной следил. Думал, я не замечу, но я его краем глаза видел. А когда мы с Тулы выезжали, он стоял у ворот и внимательно смотрел, запоминал. Будто метил нас.

По спине пробежал холодок. Если кто-то следит за нами, значит, наше дело привлекло внимание. А внимание в нашем положении — вещь опасная.

— Странно, — я потёр подбородок, размышляя. — Может, конкуренты по торговле?

— Да нет, — Фома категорично мотнул головой. — Не похож он ни на купца, ни на барыгу. Купцы так не высматривают — им незачем. У них свои каналы. А барыги с таким прищуром не ходят — им бы быстрей купить да продать.

Я встретился глазами с Фомой, и мы оба подумали об одном и том же.

— Ты в общем, про охрану задумайся всерьёз, — напомнил я, хлопнув его по плечу. — Мало ли кто и зачем интересуется нашими досками.

Фома кивнул серьёзно.

— Думаете, могут неприятности быть? — спросил он тихо.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но лучше быть готовым.

— Ладно, — я кивнул. — Будь начеку. И когда тех своих знакомых в охрану возьмешь — скажешь, чтоб еще пару-тройку человек подыскали, чтоб надежных. — Фома кивнул.

— А что с досками? Как расторговался?

Тут Фома немного приободрился, на лице его появилась хитрая улыбка. Он помялся немного, словно собираясь с мыслями, и добавил:

— А я ведь разговор потом имел с теми, кто доски по рублю да без торга взяли.

— Да ну? — я аж присвистнул от удивления. — И кто они такие, эти щедрые покупатели?

— Это рабочие, которые пригород Тулы отстраивают по поручению градоначальника, — с гордостью сообщил Фома. — Сказали, что доски наши хорошие, ровные, без сучков почти. Только мало я вожу, им бы побольше.

— И что дальше? — я чувствовал, что это не конец истории.

— А я предложил им, чтоб сами приезжали, — Фома выпятил грудь, довольный своей смекалкой. — Чего нам туда-сюда гонять, если им партиями большими нужно?

— И что они?

— Те сказали, что обдумают. Через неделю договорились, что дадут ответ, — Фома смотрел на меня выжидающе. — Как вы на это смотрите, Егор Андреевич?

Я не сдержался и хлопнул его по плечу с такой силой, что он даже пошатнулся, хоть и был покрепче меня.

— Ты молодец, Фома! — искренне похвалил я. — Хотел тебе это предложить, да и поверить не мог, что сам так быстро канал сбыта найдёшь, чтоб предлагать самовывоз. Это ж как удобно нам будет!

Фома расплылся в довольной улыбке, как мальчишка, которого похвалил строгий отец.

— И по чём доски будут для них? — поинтересовался я, прикидывая в уме выгоду.

— Те хотели по 50 копеек за штуку, — Фома поморщился, словно от зубной боли. — Говорят, мол, оптом берём, да сами забирать будет — скидку, мол, давай.

— А ты?

— А я вроде как по 70 договорился, — в глазах Фомы блеснули озорные искры. — Через неделю ещё будем торговаться. И так до хрипоты торговались.

Я чуть не заржал, представляя эту картину: Фома, нависающий над городскими работягами, и они, пытающиеся сбить цену у этого бывалого купца. Воображение нарисовало такую яркую сцену, что я не выдержал и рассмеялся.

— Что, Егор Андреевич? — Фома недоуменно уставился на меня.

— Ничего, Фома, — я снова похлопал его по плечу, всё ещё посмеиваясь. — Просто представил, как ты с ними торгуешься. Наверное, зрелище было знатное.

Фома тоже усмехнулся, но потом снова стал серьёзным:

— А всё-таки, насчёт того мужика… Не нравится мне это, Егор Андреевич. Ох, не нравится. Как бы беды не навлёк.

Я вздохнул, весёлость как рукой сняло. Фома был прав — дело наше хоть и не противозаконное, но многих могло заинтересовать.

— Будем смотреть в оба, Фома, — я встретился с ним взглядом. — И готовиться к любому повороту. А пока — работаем как обычно. Не будем показывать, что встревожены. Да и охрану же заимеем — платить будет теперь с чего. А вот сами доски — амбар новый сделаем у самой деревни, чтоб их тут хранить. Чтоб скупщикам лесопилку не показывать.

Глава 17

На следующий день поехали к лесопилке. Утро выдалось ясным, солнце уже поднялось над верхушками деревьев, обещая жаркий день. Воздух был наполнен запахами свежераспиленной древесины, смолы и речной свежести. Семён встретил нас у ангара, вытирая вспотевший лоб рукавом рубахи.

Досок, собралось конечно уже прилично — целые штабеля были выложены вдоль стен. На глаз прикинул — хватит и на то, чтоб отправить в город снова, и чтоб начать стоить задуманное. Дело шло, и это радовало.

Я обошел территорию, осматривая проделанную работу. Мужики трудились не покладая рук — кто бревна ошкуривал, кто помогал с погрузкой, кто следил за работой механизмов. Все шло своим чередом, но нужно было двигаться дальше.

— Мужики, пора начинать делать опоры на мост на другой берег, — поставил я новую задачу работникам. — Продолжайте пилить бревна, но часть людей выделите на опоры. Чем быстрее наладим переправу, тем раньше начнем следующее дело.

Мужики согласно закивали, переглядываясь между собой.

С Семёном подняли колесо — механизм лебедки работал просто отлично, что радовало. Потом втроем, еще с Петром, поменяли пилы в каретке — те уже точить нужно было. Пётр, ловко орудуя инструментами, быстро снял старые пилы и установил новые, закаленные. Старые затупились быстрее, чем я рассчитывал, — придется подумать, как решить эту проблему в будущем.

Мы установили обратно колесо на воду, и оно тут же закрутилось под напором течения, разбрасывая серебристые брызги. Проверили, как пилят новые закаленные пилы. Они вгрызались в бревно, как нож в масло — стружка летела во все стороны, а доски выходили ровные и гладкие.

Результат в общем-то был таким же — нужно смотреть, на сколько хватит заточки. Я потер подбородок, размышляя. Может, стоит подумать о другой стали для пил? Или о способе быстрой замены, чтобы не останавливать работу надолго?

— Ну что, Петь, как думаешь, долго продержатся? — спросил я, глядя на работающий механизм.

— Эти то подольше должны без заточки прослужить — все-таки кузнец закалил металл, — покачал головой тот. — Хотя, время покажет.

Загрузили телегу досками — уложили плотно, чтоб больше вошло.

— Готовьте еще, — сказал я мужикам. — Сегодня нужно будет перевезти много досок ближе к деревне. Я покажу, где.

Петр, стряхнув опилки с волос, подошел ко мне с вопросом в глазах:

— Зачем, Егор Андреевич? Не проще ли здесь складировать?

Я отвел его в сторону, чтобы не все слышали наш разговор. С Фомой то это обсудили, а Петр то явно не в курсе моих планов.

— Ангар под доски поставим рядом с деревней, заодно и для инструмента пригодится или если что хранить придется, — объяснил я, понизив голос.

Петр нахмурился, все еще не понимая моего замысла.

— А зачем, Егор Андреевич? Тут места полно, и постоянно кто-то да есть.

Я огляделся, убедившись, что никто не подслушивает, и вкратце пересказал ему, что возможно будет оптовый скупщик досок. Фома в городе когда продавал, то покупатели заинтересовались нашим товаром, обещали подумать о самовывозе — им много нужно, а купец наш только на трех телегах за один раз привозит. Но показывать всем и каждому нашу лесопилку не хочу — слишком много труда в нее вложено, да и не нужно, чтобы каждый знал, откуда доски берутся. Вот и будем продавать прямо у деревни, — закончил я свою мысль. — Меньше лишних глаз, меньше вопросов.

— И правильно, — поддакнул Петр, понимающе кивнув. — Не стоит чужим знать все наши дела. Мало ли кто позарится на такое добро.

Только мы закончили разговор, как к нам подбежал парнишка — запыхавшийся, с растрепанными волосами, да весь перемазанный глиной.

— Барин, куда глину тащить? — выпалил он, едва переводя дух. — Нашли хорошее место, копать начали, там много да не знаем, куда складывать.

Я задумался на мгновение. Глина нужна была не только для обмазки печей. Много у меня на нее планов — без нее не обойтись.

— В углу ангара пока складывайте, — махнул я рукой в сторону где еще не были складированы доски. — Только смотрите, чтоб не мешала проходу.

Парнишка кивнул и умчался обратно, только пятки засверкали. Энергии у молодежи хоть отбавляй — направить бы ее в нужное русло.

Я повернулся к Петру, вспомнив еще один важный вопрос:

— Как идет дело с сжиганием опила на золу?

Петр почесал затылок, его лицо приняло слегка виноватое выражение.

— С вечера в яме уже начали палить — но до сих пор еще тлеет, — ответил он, глядя куда-то в сторону дымящейся ямы, ниже по течению. — Никак не разгорится как следует.

Я подошел ближе к яме — действительно, дым шел, но слабый, и жара почти не чувствовалось. Опил тлел, но не горел как следует.

— Может быть слишком плотно набили? — спросил я, разгребая палкой верхний слой. — Нужно не так много, чтоб быстрее сжигалась. Воздух должен проходить.

Петр кивнул, лицо его выражало досаду.

— Не проконтролировал, барин, а ребятня на самом деле слишком утрамбовала, — признался он. — Сказал им просто насыпать, а они старались, утаптывали.

Я похлопал его по плечу — не стоило расстраиваться из-за такой мелочи. Научатся еще, не боги горшки обжигают.

— Ты может еще одну яму сделай — зола нужна. И много, — предложил я. — Эта пусть как есть догорает, а новую правильно заложим. Покажешь ребятам, как надо.

— Хорошо, барин, организую, — Петр выпрямился, приободрившись. — К вечеру будет еще одна яма, все как следует сделаем.

Солнце поднялось уже высоко. Я оглядел лесопилку, прислушиваясь к равномерному шуму воды, к скрипу механизмов, к звукам работы. Все шло своим чередом — дело, начатое мной, потихоньку разрасталось, обретало силу. И от этого на душе становилось тепло.

Когда мы подходили к деревне, Петька спросил:

— Где будем ставить ангар для скупщиков?

Я оглядел деревню с небольшого пригорка, прикидывая расположение.

— Не для скупщиков, — я покачал головой, — а в первую очередь нужно думать о себе. Где нам будет выгодно, чтоб он стоял — мы же и поля скоро сеять будем и картошку выращивать — будет где и просушить и местом для хранения служить будет.

Петр кивнул, соглашаясь с моей мыслью, прошел несколько шагов в сторону деревни, остановился, словно прикидывая что-то в голове.

— А и впрямь, Егор Андреевич, дело говорите. Своя рубашка ближе к телу.

Мы обошли окраину деревни, примеряясь то к одному месту, то к другому. Наконец выбрали площадку метрах в пятидесяти от крайней избы — так, чтоб и не далеко было, и чтоб под присмотром всегда находился. Место оказалось удачным: чуть на возвышении, сухое, с небольшим уклоном, чтобы вода не застаивалась.

— Вот здесь, — я очертил палкой примерный периметр будущего строения. — Мы разметили, прикинули размеры, забили колышки по углам. Я заметил как у своего сарая за нами наблюдает Степан. Поманил его, объяснив задачу. Тот сразу же вернулся домой за лопатой и начал копать ямки под столбы по углам, только земля летела в разные стороны.

— Не торопись, — осадил я его, — тут спешка не нужна, нужна точность.

Решили делать ангар не очень большой — так, метров десять на двадцать. Для начала хватит, а там, если понадобится, и расширить можно будет.

Я послал мужиков с Ночкой да Зорькой снова к лесопилке, чтоб и доски возили, и бревна не толстые под столбы. Телега со скрипом тронулась, поднимая за собой легкое облачко пыли.

— Петь, — подозвал я Петра, когда остальные разошлись, — бери процесс в свои руки. Привлекай мужиков, но чтоб за неделю крышу уже сделали. Да еще и досок нужно будет к этому времени перевезти.

— Сделаем, Егор Андреевич, — кивнул тот. — Не сомневайся.

Через день Фома уехал в Тулу с очередной партией досок. Телега была нагружена так, что оси скрипели, но Фома знал свое дело — увязал все крепко, чтоб в дороге ничего не растерять. А мы продолжали стройку. Работа спорилась — к вечеру уже стояли основные столбы будущего ангара, а на следующий день начали крепить поперечные балки да стены досками обшивать.

Как-то вечером, когда я вернулся домой усталый, но довольный проделанной за день работой, Машка все допытывалась, а как же там все у меня на лесопилке работает. Глаза ее светились любопытством, как у ребенка.

— Да что там рассказывать, — отмахнулся я сначала. — Колесо крутится, пила пилит, доски получаются.

— Егорушка, пожалуйста, — она подсела ближе, — я же никогда такого не видела. Расскажи толком.

Я вздохнул, понимая, что от расспросов не отвертеться.

— Знаешь что, — решил я внезапно, — давай лучше я тебе все покажу. Завтра с утра и сходим.

Глаза Машки загорелись еще ярче.

— Правда? Покажешь? — она даже захлопала в ладоши от радости.

Утром, едва позавтракав, мы отправились к лесопилке. День выдался ясный, солнечный, и идти было легко и приятно. Машка щебетала всю дорогу, расспрашивая то об одном, то о другом, а я отвечал, улыбаясь ее неуемному любопытству.

Когда мы подошли к лесопилке, там уже кипела работа. Я поманил Машку за собой и повел показывать свое хозяйство.

— Смотри, — я указал на большое водяное колесо, которое мерно вращалось под напором воды. — Вот оно, сердце всей лесопилки.

Машка замерла, глядя на колесо, широко раскрыв глаза. Брызги воды сверкали на солнце, создавая вокруг колеса радужное сияние.

— Какое оно большое! — выдохнула она. — И само крутится?

— Само, — кивнул я с гордостью. — Вода делает всю работу. Видишь, как устроено? Вода падает сверху на лопасти и заставляет колесо вращаться.

Я повел ее дальше, показывая, как движение колеса передается через систему валов к пиле.

— А вот тут самое интересное, — я подвел ее к желобу, где двое мужиков как раз укладывали новое бревно. — Сейчас увидишь, как бревна пилятся.

Мужики отпустили бревно и то поехало вниз, и пила с пронзительным визгом вгрызлась в древесину. Машка вздрогнула и прижалась ко мне, но глаз не отвела — смотрела, как завороженная, как длинное бревно медленно продвигается вперед, а на выходе получаются ровные доски.

— Ух ты! — она даже подпрыгнула от восторга. — Как быстро! И доски такие ровные!

Я с гордостью смотрел на ее сияющее лицо. Повел дальше, показал ангар, почти полный уже сложенных штабелями досок.

— Столько много! — ахнула Машка, оглядывая ряды аккуратно уложенных досок. — И это все ты сделал?

— Не я один, — я кивнул в сторону работающих мужиков. — Все вместе.

Потом мы прошли туда, где мужики жгли золу да уголь березовый делали. Воздух здесь был наполнен дымом и характерным запахом горящей древесины.

— А это зачем? — Машка с любопытством наблюдала, как один из мужиков сгребал остывшие угли в специально огороженное место камнями.

— Уголь для кузницы нужен, — пояснил я. — А зола — для поташа. Много где применение находит.

Машка внимательно слушала, кивала, расспрашивала, глаза ее блестели от любопытства и восхищения. Когда мы закончили обход и присели отдохнуть на поваленное бревно у кромки леса, она вдруг обняла меня и крепко поцеловала в щеку.

— Ты чудо сотворил, Егорушка, — сказала она, глядя мне в глаза. — Я так тобой горжусь!

Я смутился, но было приятно видеть такой восторг в ее бездонных глазах.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Обычное дело.

— Не скромничай, — она прижалась ко мне еще сильнее. — Ты столько всего сделал. Мы даже когда в городе жили, не видела, чтоб за такой короткий срок так много было сделано. Ты настоящий хозяин!

В ее зеленых глазах было столько любви и обожания, что в я очередной раз утонул в этом омуте. И тут, осознав ею сказанное, действительно почувствовал — да, я действительно сделал что-то стоящее. Не просто выжил в этом новом мире, а создал что-то полезное, нужное, настоящее. И теперь, глядя на свое творение глазами Машки, я сам увидел его по-новому — не просто набор бревен, досок и механизмов, а целый маленький мир, который работает по моим законам и приносит пользу.

— Пойдем, — я поднялся и протянул ей руку, — еще нужно посмотреть, как там наш новый ангар строится.

Она вложила свою ладонь в мою, и мы пошли обратно в деревню.

Когда мы с Машкой вернулись — там явно была какая-то нездоровая суета. Люди сновали между домами, словно муравьи в разворошенном муравейнике. Кто-то бежал с ведрами, кто-то кричал что-то через забор соседу, бабы собрались кучкой у колодца и оживленно что-то обсуждали, размахивая руками. Даже собаки, казалось, заразились всеобщим возбуждением — носились между ног, громко лая без всякой на то причины.

— Что опять случилось? — я озадаченно оглядывался по сторонам. — Вроде никто не приехал, а движение по деревне прям сильное — все носятся куда попало.

Машка привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть что-то за частоколом домов.

— Может, беда какая? — в её голосе скользнуло беспокойство.

Я всё понять не мог, пока навстречу нам не выскочил запыхавшийся Илюха, лицо которого расплылось в широченной улыбке.

— Барин! Егор Андреевич! — он чуть не подпрыгивал от возбуждения. — У Пеструхи отёл! Такая бычина… ой, тьфу ты, тёлочка родилась — загляденье просто!

— Пойдёмте, посмотрите! — Илюха уже тянул меня за рукав в сторону хлева. — Прасковья там с ней сидит, всё глаз не сводит, боится, как бы чего не случилось.

Мы с Машкой переглянулись и, не сговариваясь, направились за Илюхой. Вокруг хлева уже собралась половина деревни — каждому хотелось взглянуть на телёнка.

Прасковья сидела на низкой скамеечке возле Пеструхи, которая лежала на соломенной подстилке и лениво жевала что-то, изредка поглядывая на свое потомство. Рядом с ней, на соломе, примостился маленький теленочек — ещё мокрый, с тонкими дрожащими ножками.

— Всё хорошо, — Прасковья с гордостью погладила Пеструху по боку. — Сама справилась, даже звать никого не пришлось. Пока по хозяйству управилась, смотрю — а она уже с теленочком.

Теленочек оказался тёлочкой — пятнистой, как мать, но с белой звездочкой на лбу. Она подняла мордочку и уставилась на нас блестящими черными глазами.

— Ну вот и отлично — будет вскоре у нас уже три коровы, — я с удовлетворением оглядел приобретение. — Хорошее дело.

— И коза, — хихикнула Машка, подмигивая мне.

Я усмехнулся, вспомнив недавний разговор. Аксинья, уж очень полюбила козье молоко, даже просила, мол, давайте мы будем лучше за козой следить, а не за коровой, — На что все смеялись.

— Но жена Семёна, которая временно приютила у себя козу, всегда давала той молоко.

Мы ещё немного полюбовались теленком, а потом отправились проверить, как идут дела со строительством ангара. Работа кипела вовсю — мужики споро крепили последние доски, а кто-то уже карабкался наверх, чтобы начать крыть крышу.

Ангар возвели за 4 дня — быстрее, чем я ожидал. Крышу тоже сделали односкатной, как я и советовал — так снег зимой будет лучше сходить, не скапливаясь тяжелым грузом.

Когда доделывали, заметил, как Петр топчется неподалеку, явно желая что-то сказать, но не решаясь подойти. Была у него такая привычка — мяться, если нужно было о чем-то попросить. Я уже хорошо изучил всех местных и их особенности.

Махнул рукой, подзывая его:

— Иди сюда, да говори, чего хотел.

Тот ещё больше замялся, переминаясь с ноги на ногу и теребя шапку в руках.

— Барин, супружнице скоро рожать, — наконец выдавил он, глядя куда-то в сторону. — Мне бы дом себе поставить. Илюха сказал, поможет.

Я чуть не рассмеялся — так серьезно и торжественно прозвучала эта просьба, будто он о какой-то немыслимой милости просил.

— Петь, да вообще не вопрос, — я хлопнул его по плечу. — Говори мужикам — пусть брёвна везут да делайте. Только сразу два делайте. — Поднял я палец, указывая на важность момента.

— Два? — он удивленно поднял брови.

— Для тебя с семьей да для Фомы, — пояснил я. — Ему тоже своё жильё нужно.

Петр почесал затылок, явно о чем-то размышляя.

— Так я думал, что он весь таунхаус займет, — наконец произнес он, используя мое словечко, которое всё-таки прижилось в деревне.

— А вот неправильно ты думал, — я усмехнулся, — Охрана где жить будет?

Тот снова почесал затылок, явно не сразу поняв, о чем я. А потом кивнул, наконец осознав мою мысль.

— То-то же, — говорю ему.

Глава 18

Осмотрели ангар. В общем-то, он был готов, чтоб заполнять досками. Солнце било сквозь щели между досками, прорезая пыльный воздух золотистыми лучами. Я прошёлся вдоль стен, проверяя крепость каждого угла, каждой опоры. Работа была сделана на совесть — крышу положили в нахлест, чтоб не протекала, стены стояли крепко, земля на полу была ровной и утоптанной. Место для складирования досок выбрали с умом — на возвышенности, чтоб вода не подтапливала, и при этом недалеко от дороги, чтоб удобно было грузить.

— Петь, — окликнул я, принимая решение, — сходи в соседнюю деревню, где уже раз брали лошадь с усиленным возом. Договорись ещё на пару дней и сразу дай десяток медяков.

— Сделаю, Егор Андреевич. К вечеру обернусь, — он поправил пояс, взял деньги и, не теряя времени, отправился за лошадью.

Я ещё раз оглядел ангар, прикидывая, сколько досок сможем сюда уместить. Работа шла полным ходом, и это радовало. Время — деньги, как говорят в будущем, и этот принцип я твёрдо намеревался внедрить здесь, в начале девятнадцатого века.

Петр вернулся, когда уже стемнело. Вечер выдался тихий, далеко над рекой стелился туман, а на небе высыпали первые звёзды. Мы сидели с Ильёй возле дома, обсуждая завтрашний день, когда скрипнула калитка.

— Договорился, — сообщил Петр, подходя к нам. Он выглядел уставшим, но довольным. — Староста только просил не загонять сильно.

— Хорошо, — кивнул я. — Завтра с рассветом начнём доски свозить, так, чтоб с запасом под пять-семь телег загрузить.

— А теперь отдыхать. Завтра тяжёлый день.

В итоге два следующих дня возили доски в ангар и брёвна под срубы для Петра и Фомы. Работа шла споро, но не без трудностей. В первый день сломалась люшня у воза, и пришлось делать новую и менять.

Илюха со Степаном параллельно уже начали обрабатывать брёвна и сразу укладывать их в сруб. Работали они слаженно, без лишних слов понимая друг друга. Илюха, топором владел мастерски — щепа летела во все стороны, а брёвна выходили ровные, словно по линейке вытесанные.

На исходе второго дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец, ко мне подошёл Петр.

— Егор Андреевич, мало навезли брёвен, — сказал он, глядя на недостроенный сруб. — Может, ещё на день лошадку бы задержать? А то без материала работа встанет.

Я задумался, пересчитывая в уме оставшиеся медяки. Запас ещё был, и дело действительно нельзя было оставлять на полпути.

— Ладно, — решил я. — Пошлём Гришку к старосте той деревни ещё с пятью медяками, чтоб тот не подумал чего неладного. А сами продолжим возить материал.

Гришка только того и ждал. Он любил такие поручения — можно было и деревню чужую посмотреть, и себя показать.

— Мигом обернусь, Егор Андреевич! — пообещал он, и через минуту только пыль стояла на дороге от его быстрых ног.

Сами же продолжили возить материал. День выдался удачным — успели сделать пять ходок вместо обычных четырех. К вечеру все валились с ног от усталости, но на душе было спокойно — ещё немного, и первый этап работы будет завершён.

Машка как-то вечером принесла маленького чёрного с белой грудкой котёнка — девочку. Я сидел на лавке возле дома, наслаждаясь редкими минутами отдыха, когда она подошла, пряча его в переднике. Глаза её лукаво блестели, а на губах играла загадочная улыбка.

— Егорушка, — начала она нежно, присаживаясь рядом, — посмотри, какой чудесный котёночек у Митричевых народился.

Она осторожно достала из передника крошечный пушистый комочек. Котёнок был чёрный как уголь, только на грудке белело пятнышко, словно манишка на праздничном наряде.

— Ишь ты, — я невольно улыбнулся, глядя на это чудо.

Машка, видя мою реакцию, тут же стала расписывать достоинства кошки в доме, перебирая все возможные аргументы.

— Кошечка-то какая умница будет! И мышей ловить станет, и мурлыкать по вечерам, и счастье в дом принесёт. У нас в деревне говорят, чёрная кошка — к добру.

Она говорила и говорила, то и дело поглаживая котёнка, который доверчиво прижимался к её ладони. Аргументы становились всё изобретательнее, а глаза — всё умоляющее.

— А ещё она такая ласковая! И молочко совсем немножко пьёт, почти не заметишь расхода…

Как же всё-таки отличается лукавство ХХI века от лукавства начала ХIХ. Аж смешно было слушать эти простодушные хитрости, но я стойко не позволял себе улыбаться, а лишь кивал, мол, как же хорошо она мне вешает лапшу на уши. В моё время сказали бы прямо: «Хочу котёнка», и всё. А здесь целый спектакль, с экономическими выкладками и прогнозами на вылов мышей.

В итоге я якобы позволил себя убедить, что без котёнка нам никак. Машка просияла, словно солнышко выглянуло из-за туч, и прижала котёнка к груди.

— Вот увидишь, Егорушка, не пожалеешь! Такая помощница в доме будет!

Честно говоря, котёнок мне самому до чертиков понравился — вот с детства любил чёрных котов. Было в них что-то особенное, мистическое, притягательное. И этот маленький комочек, смотревший на мир огромными любопытными глазами, сразу запал мне в душу.

— Как назовём? — спросил я, протягивая руку и осторожно поглаживая котёнка по маленькой головке.

Машка задумалась, наклонив голову набок.

— Может, Ночка? Или Чернушка?

— А может, Бусинка? — предложил я, заметив, как блестят в сумерках глаза котёнка — словно две маленькие бусинки.

— Бусинка! — восхищённо повторила Машка. — Как хорошо придумал, Егорушка! Ей-богу, словно с рождения ей имя такое предназначалось!

В итоге назвали Бусинкой. И Бусинка стала жить с нами. Она быстро освоилась в доме, облюбовав себе местечко возле печи, где было тепло и уютно. Стоило только погладить — сразу же мурчать начинала, громко, самозабвенно, словно маленький моторчик работал внутри этого пушистого тельца.

На следующее утро я с трудом отвлек Петра от строительства дома — они уже стены почти у одного до половины выгнали. Петр, казалось, врос в эту стройку душой и телом, каждое бревно проверял, каждый паз, видно было, что для себя ставил. Даже когда я подошел, он стоял с топором, прикидывая что-то взглядом, и лишь после третьего оклика повернулся ко мне.

— Петь, надо бы проверить, что там на лесопилке да как мост строится, — сказал я, глядя, как неохотно он опускает топор.

— Может, после обеда, Егор Андреич? — он кивнул на недоделанную стену. — Тут бы к вечеру еще пару рядов положить.

— После обеда дождь обещается, — солгал я, глядя на безоблачное небо. — Лучше сейчас сходим, а к стройке потом вернешься.

Петр кивнул и перечить не стал. Бережно прислонил топор к срубу, что-то сказал Илье, работавшему рядом, и пошел за мной. По дороге все оглядывался на стройку, будто боялся, что без его присмотра дом развалится.

— Хорошо у вас идет, — заметил я, чтобы подбодрить его. — Скоро, глядишь, и крышу поставите.

— Если материала хватит, — кивнул Петр. — Да и руки нужны. Вон, только с Илюхой делаю — мужики-то у нас на разных работах.

— С руками у нас сложно, а вот материал тебе будет, — сказал я. — Главное сейчас — мост да лесопилку наладить.

Тропинка вывела нас к реке, и я невольно залюбовался — посреди этой идиллии — наша стройка, опоры моста, торчащие из воды, словно остов какого-то чудища.

Семён основательно взялся за мои поручения. В итоге почти до середины реки — метров десять от берега точно, опоры уже стояли, сбитые между собой досками и толстыми жердями. Мужики суетились вокруг них, кто в воде по пояс, кто на плотах, привязанных к всё тем же опорам, кто на берегу — вся работа кипела слаженно, без суеты и окриков.

— Семён! — окликнул я.

Тот обернулся, заулыбался, махнул рукой и поспешил к нам, вытирая руки о штаны.

— Егор Андреич! Петька! — он пожал нам руки, крепко, по-мужски. — А мы вас как раз через пару дней звать хотели — показать, что сделали.

— Да вот, решили сами заглянуть, — я оглядел стройку. — Рассказывай, как дела продвигаются.

Семён с гордостью повел рукой в сторону реки:

— Как видите, опоры уже почти до середины реки дошли. Строим по вашему плану — каждую опору упёрли в дно на сколько смогли расчистить камни. Между собой скрепляем накрепко, чтобы течением не снесло.

— А камнями обложили? — спросил я, заметив груды валунов на берегу.

— И завалены камнями в воде метра на три, — кивнул Семён. — Делаем так, чтоб с запасом прочности.

Я подошел ближе к воде, прищурился, оценивая работу. Даже на глаз было видно, что опоры стоят ровно, одна к одной, расстояние между ними выдержано четко.

— Хорошо, Семён, очень хорошо, — похвалил я. — Когда думаешь до того берега дойти?

— Если погода не подведет, через неделю-полторы то точно, — прикинул он. — А там уже и настил пойдет.

— Добро, — я повернулся к Петру. — Ну что, пойдем смотреть, что там у нас с золой?

Мы попрощались с Семёном и направились ниже лесопилки, где находились наши ямы для золы и угля.

Проходя лесопилку, та встретила нас запахом свежераспиленной древесины и мерным визгом пил. Тут тоже работа шла полным ходом — бревна превращались в доски, которые аккуратно складывали под навесом для просушки.

А чуть поодаль располагались наши ямы для золы. Уже трижды заполняли их, а перегоревшую собирали в большой сколоченный ящик, который накрывали плотной крышкой. Подойдя ближе, я провел рукой по крышке — добротно сделана, щелей не видно.

— Как сказали, чтоб не промокла, если дождь вдруг пойдет, — пояснил Семён, заметив мой жест. — Зола-то сухая должна быть, иначе какой с нее толк.

— Правильно сделали, — кивнул я. — А что с углем?

Семён повел меня к другой яме, где недавно закончили тление поленья.

Уголь только первую партию доставали — долго тлели поленья, почти два дня пришлось ждать. Петр взял один кусок, повертел в руках, потом с силой сжал — уголь не рассыпался, лишь слегка крошился по краям.

Петр оживился, забыв про недостроенный дом:

— А уголь-то, Егор Андреич, удался у нас! Прямо загляденье!

— Посмотрим как гореть будет, — улыбнулся я, довольный его энтузиазмом.

— Ну, по крайней мере, — древесный уголь получился то, что надо, — я улыбнулся, глядя на довольное Петькино лицо.

— Вот-вот! — обрадовался Петр моему пониманию. — Для кузни лучше не придумаешь!

— А количество — дело наживное, — я огляделся вокруг. — Еще ямы копать будем, больше угля получим. Главное, что качество хорошее.

Мы вернулись в ангар, к месту, где складировали глину. Её насобирали уже прилично — несколько больших куч, накрытых берестой.

Я присел на корточки, взял комок, размял в пальцах. Хорошая глина, жирная, пластичная.

— Скоро и складывать будет некуда — сказал я.

Семён, сопровождавший нас, кивнул, вытирая руки о штаны:

— Это верно. Уже и не знаем, куда девать.

Я прикинул в уме объемы — и золы, и угля, и глины уже накопили достаточно, чтобы начинать следующий этап.

— Пора что-то с печью думать, чтоб начинать обработку, — я поднялся, отряхивая руки от глины. — Надо будет чертеж набросать, как вернемся. Простую сначала сделаем, для пробы.

— А делать-то из чего будем? — практично поинтересовался Петр. — Из глины этой?

— Из нее, родимой, — кивнул я. — Первую сделаем простую — с золой глину смешаем, потом обожжем. Если получится — будем уже большую печь строить, для настоящего обжига — ту уже из глины белой будем делать.

Петр задумчиво почесал затылок:

— Дело непростое затеваете, Егор Андреич. Но интересное. Никто у нас так глину не делал, всё больше по старинке.

— Вот и посмотрим, что лучше, — я похлопал его по плечу. — Ну что, обратно пойдем? Дом твой сам себя не достроит.

Петр просиял, явно обрадованный возможностью вернуться к своей стройке. Мы пошли обратно, и по дороге я мысленно прикидывал конструкцию печи — небольшой, пробной, чтобы проверить, как поведет себя наша глина при обжиге. Если всё получится — это будет настоящий прорыв для деревни. Такая глина — это уже другой уровень строительства, другие возможности.

А мост, лесопилка, уголь, зола — всё складывалось в единую картину развития, которую я задумал. И глядя на то, как мужики подхватывают мои идеи, как вкладывают в них душу и силы, я чувствовал, что мы на правильном пути. Медленно, шаг за шагом, но движемся вперед.

За эти дни так накрутился, что решил сегодня больше ничего не делать. Каждая мышца гудела от напряжения, в голове мысли путались, как нитки в неумелых руках. Хотелось просто сесть, вытянуть ноги и ни о чём не думать хотя бы до завтра.

Вернувшись в деревню, Пётр с Ильёй, видно, почуяли моё состояние — то ли по осунувшемуся лицу, то ли по тому, как я тяжело опустился на поваленное дерево, растирая ноющую поясницу. Переглянулись многозначительно, и Илья куда-то исчез. Вернулся он через четверть часа, довольно улыбаясь и неся подмышкой небольшой бочонок.

— Это ещё что? — спросил я, хотя уже догадывался по запаху.

— Пивко, Егор Андреевич, — Илья бережно опустил бочонок на землю. — Домашнее.

— И откуда же оно у вас? — я не удержался от улыбки, глядя на их заговорщицкие лица.

— Так припасли загодя, — Пётр уже доставал берестяные кружки из холщовой сумки. — Знали, что пригодится. После тяжкой работы самое оно — душу отвести.

В общем, вечер провели душевно. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в золотистые тона. Мы сидели под яблоней, потягивая пиво — густое, хмельное, с горьковатым привкусом. Говорили о том о сём, смеялись над байками Ильи, который оказался знатным рассказчиком. Я чувствовал, как напряжение постепенно отпускает, как расслабляются мышцы, как проясняется в голове.

За кружкой пива Пётр и Илья всё расспрашивали про то, как будем варить стекло. Уж очень их заинтересовала эта тема — глаза горели, как у мальчишек, которым пообещали невиданную диковинку.

— А правда, что из песка можно прозрачное стекло сделать? — спрашивал Илья, подливая мне ещё пива. — Чтоб как лёд было, только не таяло?

— Правда, — кивнул я, отпивая из кружки. — Только не из всякого песка. И не только песок нужен.

— А что ещё? — подался вперёд Пётр.

Я как мог рассказал, но ещё сам до конца не представлял, как организовать процесс добычи светильного газа. А ведь он был необходим, чтобы оксид железа превратить в железо, для того чтобы потом собирать его магнетитом, а глина при этом станет белой, что позволит сделать хорошую печь для высоких температур, да и керамику тоже потом будем же делать. Объяснять им всё это было сложно — не хватало слов, да и понятий у них таких не было.

— Понимаете, — я подбирал простые слова, — если золу правильно выпаривать, из неё будет выходить… дух такой. Газ. Он горюч, горит ярким пламенем.

— Как болотные огни? — спросил Илья с опаской. — Те, что над трясиной пляшут?

— Нет, не как болотные, — я покачал головой. — Этот можно собрать, направить куда нужно. И он даёт жар сильнее, чем простой огонь.

Пётр почесал затылок:

— И как же его собирать-то, этот дух?

Я начал объяснять, рисуя палкой на песке схему, изображая котелок, в котором будет вариться зола. Изобразил с крышкой, из которой будет выходить трубка, которая в свою очередь будет проходить через сито с мелко перетертой глиной. Они смотрели и слушали, не перебивая, хотя видно было, что многое им непонятно. Но стремление понять, разобраться было таким искренним, что я старался говорить как можно проще.

А потом ещё пришла мысль, что светильный газ он крайне горюч, и его можно было бы использовать для достижения более высоких температур при горении угля. Мысль эта прямо засела в голове, как заноза — не вытащишь, пока не займёшься ею вплотную.

— Слушайте, — я даже привстал от волнения, — а ведь если направить этот газ в печь с углём, температура поднимется настолько, что можно будет не только стекло варить, но и металл плавить!

— Это как же? — Илья недоверчиво покачал головой. — Жарче, чем в кузне? Да там и так железо как вода становится.

— Жарче, — кивнул я, чувствуя, как возбуждение вытесняет усталость. — Намного жарче.

Я начал быстро объяснять, как можно построить печь с двойной подачей топлива — угля и газа. Чертил на песке, показывал руками, как должно всё располагаться. Эта идея, если её удастся реализовать, решит вопрос с высокими температурами для плавки стекла.

— Так значит, — медленно проговорил Пётр, — мы сможем варить стекло лучше, чем в городе делают?

— Не только стекло, — я улыбнулся его ошеломлённому лицу. — Мы сможем делать многое, о чём здесь и не слыхивали.

Мы сидели под яблоней до самых сумерек, допивая пиво и обсуждая детали. Постепенно разговор перешёл на другие темы — на урожай, на погоду, на деревенские нужды. Но я то и дело возвращался мыслями к своей идее, прокручивая в голове детали, прикидывая, что можно улучшить, как сделать процесс эффективнее.

Если мне это удастся реализовать, то решится вопрос с высокими температурами для плавки стекла. А это уже совсем другие возможности.

Глава 19

А на следующий день приехал Фома, да не один. С ним был целый обоз — покупатели приехали. Солнце уже перевалило за полдень, когда мы услышали скрип колёс и конское ржание. Я как раз проверял работу в ангаре, когда прибежал запыхавшийся мальчишка, выкрикивая новость о приезжих.

Покупатели приехали на семи повозках, а также приехало четыре вооружённых служивых — как объяснил позже Фома, это были те, кого он нанял для охраны. Телеги, Фомы гружёные мешками и еще чем-то пока непонятным, отъехали ближе к деревне, а покупатели остановились у ангара. Лошади, уставшие с дороги, мотали головами, отгоняя назойливых мух.

Я вышел вперёд, одёрнув рубаху. Фома, заметив меня, подошёл ко мне и, поклонившись, поздоровался.

— Вот, барин, справился я в городе, продал доски, как вы велели, — на его лице сияла довольная улыбка. — А это вот покупатели, те, о ком я говорил.

— Покупатели — это всегда хорошо, — ответил я, улыбнувшись и окидывая взглядом прибывших.

Приезжие спешивались, разминая затёкшие ноги. Служивые держались особняком. Один, самый старший из них, с шрамом через всю щёку, внимательно осматривал окрестности.

Тут ко мне подошёл какой-то мужик, кряжистый и широкоплечий, с окладистой рыжеватой бородой, тронутой сединой. Он снял шапку, обнажив лысеющую голову, и представился Игорем.

— Игорь Савельич, купец второй гильдии, — добавил он с достоинством, протягивая мне мозолистую ладонь.

Он был главным у них в обозе, что чувствовалось по тому, как остальные приезжие почтительно держались поодаль, дожидаясь окончания нашего разговора. Игорь сразу перешёл к сути и стал спрашивать, готовы ли доски в нужном количестве, кивая на семь телег.

— Доски готовы, — я провёл рукой в сторону ангара, где штабелями лежали обработанные и просушенные доски. — Мужики трудились не покладая рук.

Я окинул взглядом телеги и, прищурившись, добавил:

— Вам следовало бы на десятке телег приезжать, всё бы за раз забрали. Но раз уж приехали на семи, то так тому и быть.

При этом Фома на меня посмотрел удивлённо. Он-то знал, что доски мы рассчитывали продать как раз на семь телег, не больше. Я же ему слегка подмигнул, призывая подыграть.

— Так почём вы договорились с моим купцом доски будете забирать? — я перевёл взгляд с Фомы на Игоря.

Тот расправил плечи и уверенно ответил:

— Предварительно по семьдесят пять копеек за штуку.

Я, отметил, что Фома очень даже не плохо сумел договориться о цене, даже не ожидал, что у него получится. Но все же резко развернувшись к нему, подмигнул так, чтобы не заметили покупатели, и стал ругать чуть ли не последними словами:

— Ты что, купец, по миру меня хочешь пустить с голым задом⁈ — я возвысил голос так, что работники, стоявшие поодаль, вздрогнули. — Да ты представляешь, сколько сил и ресурсов нужно для того, чтобы эти доски делать⁈ Лес валить, возить, пилить, сушить! А ты по семьдесят пять копеек за штуку решил продавать⁈

Фома, не ожидавший такого, открывал и закрывал рот, будто рыба, выброшенная на берег. Его лицо побагровело, а глаза расширились от удивления. Я же всячески жестикулировал ему мимикой, чтобы тот держался достойно и не выдал мою хитрость.

Но понимал, что ещё несколько таких выпадов, и его хватит инфаркт, поэтому прекратил это шоу. Повернувшись к покупателям, я скрестил руки на груди и коротко сказал:

— Девяносто и не меньше.

Игорь Савельич даже отступил на шаг от неожиданности. Он аж руками взмахнул, его борода воинственно вздёрнулась:

— Что за разбой средь бела дня⁈ — возмутился он. — Мы по рублю в городе покупали, а тут самим пришлось ехать по бездорожью, рисковать! И всё для чего? Чтоб себе в убыток?

— По рублю? — я скептически усмехнулся. — В каком городе такие цены? Может, вы в Орле доски покупали? Так чего ж к нам пожаловали?

Игорь побагровел, борода его затряслась от возмущения.

— Мы договор имели! — он ткнул пальцем в сторону Фомы. — С вашим человеком по рукам ударили!

— Предварительную! Мой человек превысил полномочия, — я развёл руками. — Цену на товар определяю я, а не мои работники. Девяносто копеек — моё последнее слово.

— Да за такую цену мы лучше в город вернёмся! — Игорь повернулся к своим спутникам, ища поддержки. — Запрягайте, ребята, поехали отсюда!

Я пожал плечами, делая вид, что мне всё равно.

— Воля ваша. Только подумайте, сколько времени потеряете. Дорога неблизкая, погода может испортиться. А доски у нас отменные, сухие, ровные. Такие не у каждого купца найдёте.

Один из спутников Игоря, худощавый мужичок с хитрыми глазами, что-то зашептал ему на ухо. Игорь нахмурился, потом снова повернулся ко мне:

— Семьдесят семь копеек, и по рукам! — он выставил вперёд ладонь, словно ожидая, что я тут же соглашусь.

— Восемьдесят восемь, — я даже не думал уступать так легко. — И то лишь потому, что уважаю людей, что не побоялись в такую даль ехать.

— Восемьдесят! — выкрикнул Игорь, и его борода воинственно дёрнулась. — И ни копейкой больше!

— Восемьдесят пять, — я слегка улыбнулся, видя, что торг идёт к завершению. — Это моя последняя цена. Можете уезжать, если не устраивает.

Игорь почесал затылок, переглянулся со своими спутниками. Худощавый снова что-то зашептал ему. После минутного размышления купец протянул мне руку:

— По рукам! Восемьдесят пять копеек за доску, но чтобы все были отборные, без сучков и трещин!

— Все доски как на подбор, — я крепко пожал его руку. — Можете сами посмотреть и выбрать.

Я повернулся к Фоме, который всё это время стоял, не зная, куда себя деть:

— Покажи уважаемым купцам товар, пусть выбирают.

Фома, всё ещё ошарашенный произошедшим, закивал и повёл покупателей к ангару. Я же, отойдя в сторону, позволил себе довольную улыбку. День начинался удачно.

Но стоило им зайти в агнар, как последовало удивление количеству и качеству досок. Глаза их расширились, а брови поползли вверх — не каждый день видишь такое количество хороших, ровных досок, сложенных аккуратными штабелями до самого потолка. Я едва сдержал усмешку, глядя на их растерянные лица.

— Грузите сами, — бросил я им, указав на телеги. — Выбирайте, но, скажу я вам, — все одного качества.

Игорь и его люди долго осматривали доски, проверяя каждую, стучали по ним, присматривались, принюхивались. Наконец, они отобрали нужное количество и стали грузить их на телеги. Работа закипела — скрипели колёса, кряхтели мужики, поднимая тяжёлые доски.

Сам Игорь следил за погрузкой, указывая по сколько досок на какую телегу укладывать да как крепить их, чтоб не выпали по дороге.

При этом, как будто случайно все выспрашивал меня сколько на меня артелей работает. Один из них, низенький и юркий, с хитрыми глазками, всё ходил вокруг досок, проводил рукой по гладкой поверхности, словно не верил, что дерево может быть обработано так чисто.

— Да сколько ж людей у вас трудится, господин хороший? — не унимался он. — Неужто артель со всей губернии собрали?

Я только плечами пожимал, не желая вдаваться в подробности своего производства. Пусть думают что хотят, мне выгоднее, чтоб дело оставалось в тайне подольше. Иначе конкуренты набегут — только успевай отбиваться.

Игорь, хоть и ворчал, что цена изменилась, но видно было, что товаром он доволен. Деньги отсчитывал медленно, с достоинством, каждую монету словно с болью отрывая от сердца, но расплатился честно, до последней копейки. Мы договорились, что через десять дней те приедут снова. Уже на десяти телегах.

Когда обоз тронулся в обратный путь, я подозвал Фому, который всё ещё не мог прийти в себя после моего представления.

— Не обижайся, Фома, — я похлопал его по плечу. — Это торговая хитрость. Видишь, по какой цене продали? На десять копеек дороже, чем ты договаривался.

Фома почесал затылок и неуверенно улыбнулся:

— Хитро вы это, барин. Я уж думал, вы и впрямь на меня осерчали.

— Учись, пока я жив, — я усмехнулся. — В торговом деле без хитрости никак. Главное — знать меру и не переборщить.

Мы смотрели вслед удаляющемуся обозу, и я думал о том, что ещё несколько таких сделок — и можно будет расширить дело, нанять больше работников, построить ещё один ангар. Дела шли в гору, и это радовало.

Спросил Фому, что это за вояки с ним. Он помялся немного, а потом всё же пояснил:

— Это старый мой знакомый, Захар Петрович, и его друг Иван, — кивнул он на двоих мужчин постарше. — Те, о ком я вам говорил раньше. А ещё двоих — Никифора да Пахом — они нашли уже там, в городе. Тоже их знакомые, и готовы за них поручиться.

Захар Петрович, высокий седоусый мужчина с прямой, как палка, спиной и шрамом через всю щёку, слегка наклонил голову в знак приветствия. Иван, коренастый и широкоплечий, с окладистой русой бородой, тоже поклонился. Двое других — помоложе, но тоже крепкие и жилистые — смотрели с любопытством, но держались чуть поодаль.

Понимая, что их разместить будет некуда, я озадачил Петра и Илью, чтобы те топчаны до вечера сколотили и часть ангара отгородили перегородкой. В голове уже мелькали мысли, как лучше обустроить временное жильё.

— Какое-то время поживёте в нём, — кивнул я на ангар, обращаясь к новоприбывшим, — а там будет видно. Рук на все не хватает.

А ангар-то почти опустел, подумал я, смотря на пустующее пространство. Там, где ещё утром высились аккуратные штабеля досок, теперь зияла пустота. Впрочем, ненадолго — лесопилка работала исправно, и к концу недели это пространство снова будет заполнено.

Тут же, не отходя от кассы, Захар спросил про довольствие и жалование. Деловой подход мне понравился — человек знает себе цену.

— Сколько просите? — спросил я прямо.

— По-честному чтоб, — ответил Захар Петрович. — Мы люди служивые, порядок уважаем. Работать умеем, и не только саблей махать.

Договорились по пятнадцать рублей в месяц ему и его приятелю Ивану, которые были на войне, и по десять двоим, Никифору и Пахому, которых они прихватили с собой. Всем вместе — пятьдесят рублей в месяц. Недёшево, но и не разорительно.

Что ж, вот и регулярные расходы появились. По пятьдесят рублей в месяц. Ну что ж, справлюсь. А ведь ещё нужно людей будет. Крепостные разрываются между полем и лесопилкой, еле успевают. А когда кузню построим — там вообще будет людей не хватать. Правда, куда их селить, да и зимой «простаивать» будут.

— Ну что ж, — сказал я, протягивая руку Захару Петровичу. — По рукам. Служба ваша начинается с сегодняшнего дня.

Тот крепко пожал мою руку, глядя прямо в глаза:

— Не пожалеете, барин. Мы своё дело знаем.

Сказал главному, что пока жить будут в ангаре, сделаем что-то по типу казармы, а потом можно будет и дом поставить. Но пока рук на всё не хватит — лесопилка, кузня, новые избы для крестьян. Всё требует внимания и времени.

— До зимы бы успеть крышу над головой всем обеспечить, — вздохнул я, прикидывая объём предстоящих работ.

На что Захар ответил, что пока нет нужды в охране — они могут вполне и топором поработать.

— Не только саблей махать умеем, — проговорил он с усмешкой в усы. — И дом срубить, и забор поставить — всё можем. На войне всему научишься.

Иван согласно кивнул:

— Правда-правда, барин. Мы и печь сложить можем, и крышу покрыть. В походах не такое приходилось делать.

А вот это была хорошая новость. Значит, можно будет поставить до осени не один дом. Такие люди — на вес золота, особенно когда дел невпроворот, а рук не хватает.

— Тогда вот что, — решил я. — Сначала поможете ангар перегородить и себе жильё обустроить. А как управитесь — будете помогать с постройкой домов в деревне. Зима не за горами, надо успеть дома обновить.

Захар снова кивнул:

— Сделаем, барин. Не извольте беспокоиться.

Я оглядел их всех — моих новых работников. Что ж, кажется, Фома не подвёл, привёл стоящих людей. Теперь дело пойдёт веселее.

— Идите-ка, тогда ребята, помогать Петру да Илье, — махнул я рукой в сторону ангара. — Перегородки там надо поставить, да топчаны сколотить, чтоб к ночи уже было на чём спать вам.

Захар почесал затылок, щурясь на солнце:

— А как делать-то, Егор Андреич? По какому разумению?

— По самому простому, — я усмехнулся, — чтоб к вечеру стояло. Пётр там всё знает, он объяснит. Места в ангаре много, всем хватит, но сделать надо добротно, не тяп-ляп.

Они кивнули и двинулись со двора. Я посмотрел им вслед, прикидывая, сколько ещё дел нужно переделать до заката.

— Прасковья! — позвал я, заметив мелькнувший у амбара женский силуэт.

Прасковья вышла на зов, вытирая руки о передник — видать, опять с соленьями возилась. На её лице читалась готовность выполнить любое поручение.

— Чего изволите, Егор Андреич?

— Как там теленок?

— Все хорошо, молозиво кушает, растет на глазах прям!

— Вот и хорошо. Что позвал то. Матрасы нужны, — я показал четыре пальца. — Четыре штуки. Да подушки с одеялами найди. Всё в ангар отнести надо.

Прасковья кивнула, но в глазах мелькнуло сомнение:

— Матрасов-то… Может, сенники набить? Сена свежего полно.

— Сенники так сенники, — согласился я. — Главное, чтоб к ночи готово было. Людям отдыхать где-то надо.

— Сделаем, Егор Андреич, — она поклонилась и засеменила к хозяйственным постройкам, на ходу уже подзывая Аксинью.

Я повернулся и увидел Петра, который шёл через двор с охапкой досок. Окликнул его:

— Петро, погоди-ка!

Он остановился, осторожно опустил доски на землю.

— Я вот что подумал, — я подошёл ближе, понизив голос. — По минимуму ещё бы стол там какой соорудить да лавки вдоль стен. Но тут уж сами решайте, что вам в первую очередь нужно. Может, полки какие или ещё что. Ты там главный, тебе виднее.

Пётр кивнул, взгляд его был сосредоточен, как всегда, когда он обдумывал работу:

— Сделаем, Егор Андреич. Стол первым делом, это верно. А там уж как пойдёт.

— Вот и ладно, — я хлопнул его по плечу. — Действуй.

Он поднял доски и двинулся дальше, а я, обернувшись, заметил как Фома у телег крутится. Я зашагал навстречу к нему, чувствуя, как внутри разгорается любопытство — что-то привёз наш добытчик?

Фома, кряхтя, снимал очередной мешок с воза. Лицо его раскраснелось от жары, борода взмокла, но глаза смотрели довольно — значит, поездка удалась.

— Ну, рассказывай, что привёз из города? — я подошёл к телеге, заглядывая под рогожу, которой был накрыт груз.

Фома приосанился, явно гордый своими приобретениями:

— Зерно привёз, Егор Андреич, десять мешков отборного, — он похлопал по ближайшему мешку. — Гвозди взял разных размеров, как велели. Три ящика — хватит на все постройки.

— Добро, — кивнул я, продолжая осматривать телегу. — А что там шевелится под рогожей?

Фома усмехнулся в бороду:

— А там пара хрюшек в мешке. И не слышно их, заметили? — он подмигнул. — Так умаялись за дорогу, бедолаги. По началу жуть как верещали, аж уши закладывало. А сейчас вот тихие, притомились.

Я приподнял край рогожи — и правда, два мешка, а в них что-то розовое шевелится. Поросята молодые, на откорм в самый раз.

— Что ещё? — я отошёл от телеги, давая указание подбежавшим мальчишкам распрягать лошадь.

Фома начал загибать пальцы, перечисляя:

— Соли привёз три бочонка, как вы наказывали. Холстины два тюка — бабам на рубахи да прочее. Топоры новые, пять штук, с добрым железом. Серпы взял — скоро ж жатва, старые-то затупились все.

— Семена овощные разные, — продолжал Фома, довольный похвалой. — Бабка на рынке божилась, что морковь с них вырастет с руку толщиной, а капуста — с колесо телеги.

— Ну, это мы ещё проверим, — усмехнулся я, зная цену базарным посулам.

— Ещё привёз, — Фома понизил голос, словно сообщал великую тайну, — два бутыля чернил да бумаги стопку. Для ваших записей, Егор Андреич.

Я кивнул, мол спасибо, а он продолжил:

— А еще четыре бочонка пива взял — видел, вы любите этот напиток.

— Да кто ж его не любит-то, Фома, — засмеялся я, и он тоже улынулся.

— А в остальном деньги остались, — закончил Фома, протягивая мне кожаный мешочек. — Всё по совести, Егор Андреич, каждую копейку берёг, торговался до хрипоты.

Я кивнул, зная, что Фома слов на ветер не бросает. Надёжный мужик, потому и посылаю его в город за покупками.

— Разгружайте всё, — распорядился я. — Зерно в амбар, соль в кладовую, а поросят — по деревне пристройте. Лучше, если к кому одному. Да покормите их хорошенько, после дороги-то.

Фома поклонился и начал командовать подбежавшей ребятне да мужикам.

День выдался богатым на события. Завтра с утра нужно будет всё осмотреть, проверить сделанное, раздать новые указания…

Глава 20

Прикинув, что появились дополнительные четыре пары рук, я решил перераспределить работы.

Оглядывая деревню и думая, как лучше использовать внезапно свалившуюся помощь. День обещал быть долгим — в середине лета темнело поздно, и можно было успеть немало.

— Степан! — окликнул я проходящего мимо мужика. — Собери-ка тех, кто с Петром и Ильей на доме работает. Дело есть.

Степан, кивнул и быстро скрылся за углом амбара. Через четверть часа передо мной уже стояли пять крестьян, с интересом поглядывая и перешёптываясь.

— Вот что, мужики. Стройка у нас теперь пойдёт шибче, — я обвёл их взглядом. — Новые люди прибыли, помогать будут. А вам другая задача. Лес валить пойдёте, брёвен нам теперь вдвое больше нужно.

— Это что ж, Егор Андреевич, на дом ещё больше бревён? — почесал затылок рыжебородый мужик.

— И на дом, и на кузню, что за рекой ставить будем, — я сделал широкий жест рукой в сторону леса. — Работы у нас — непочатый край. А новые люди к Петру и Илье пойдут.

Крестьяне, переговариваясь, направились выполнять моё поручение, а я пошёл посмотреть как там новоприбывшие. Те сидели на брёвнах возле недостроенного дома и что-то обсуждали с Петром. Завидев меня, поднялись.

— Ну что, как устроились? — я подошёл ближе, оглядывая их с ног до головы. — Отдохнули с дороги?

— Всё путем, Егор Андреевич, — ответил за всех Захар. — Не привыкать нам к дороге. Готовы работу начинать, как и говорили.

— Вот и славно, — я кивнул Петру. — Петя, эти молодцы помогут вам с Ильёй дома ставить, раз уж сами вызвались. А наши пойдут лес валить — брёвен нам теперь вдвое больше нужно, да и досок тоже.

Пётр окинул внимательным взглядом новых помощников, прикидывая, куда их определить.

— Сладим, Егор Андреич, — он уже начал думать над фронтом работ. — Как раз стены поднимаем, тут сила нужна.

— Вот и договорились, — я похлопал его по плечу. — К вечеру загляну, посмотрю, как дело идёт.

Оставив их, я направился к дому. Нужно было Машку расспросить о хозяйстве — Фома же свинок привез — узнать куда определили.

Машка возилась во дворе с бельём, развешивая влажные простыни на верёвках, натянутых между яблонями. Увидев меня, она улыбнулась, отбросив выбившуюся прядь со лба тыльной стороной ладони.

— Машенька, — я подошёл ближе, — поросят-то куда пристроили? Всё ли хватает? Может, сарай сделать нужно или огорожу какую-то?

Она отряхнула руки и повернулась ко мне.

— Прохор уже и так из досок делает загородку для них, — в её голосе слышалось одобрение. — С утра взялся, к вечеру должен закончить. А сарай… — она задумалась на мгновение, — к осени понадобится. Сейчас-то тепло, а как похолодает, нужно будет их под крышу определить.

— Хорошо, учтём, — я кивнул, мысленно добавляя ещё одну постройку в список необходимых работ. — А с едой для них как?

— Пока хватает, — Машка вернулась к развешиванию белья. — Объедки со стола, трава… Те еще проглоты! — в её голосе звучала хозяйская гордость.

Хорошая она хозяйка, моя Машка. Сердце на миг сжалось от нежности к ней.

— Пойду к лесопилке, гляну, как там мост строится, — сказал я, отрываясь от приятного зрелища.

— Иди, Егорушка, — она кивнула, не отрываясь от работы. — К обеду-то вернёшься?

— Постараюсь, — я уже шагал к калитке.

Путь к лесопилке прошел в раздумьях — даже не заметил как дошел. Уже издали услышал стук топоров и работу пил. Подойдя ближе, увидел, как мужики трудятся над мостом. Работа кипела — уже перевалили за середину реки, метра на три, не меньше. Мост рос на глазах, но я заметил, что строить с одного берега становилось всё сложнее.

— Стой! — крикнул я, подходя ближе. Работа на миг замерла, мужики повернулись ко мне. — Есть мысль.

Я спустился к самой воде, внимательно оглядывая конструкцию моста и противоположный берег.

— Вот что, мужики, — начал я, когда все собрались вокруг. — Начните валить лес с другой стороны и тяните мост от того берега к середине. Так будет проще, чем всё с одного края тащить.

Один из работников, седобородый мужик, почесал затылок.

— А ведь и правда, Егор Андреич. Мы уж замаялись брёвна через всю конструкцию тащить. А так — по два опорных столба с каждой стороны вобьём, и пойдёт дело шибче.

— Вот-вот, — кивнул я. — И лес там, гляжу, подходящий растёт, близко к берегу.

— Сделаем, барин, — он уже прикидывал, кого отрядить на другой берег.

Я осмотрелся по сторонам, заметив что неподалёку от лесопилки сколотили ящики под золу и уголь.

— С золой, гляжу, дело пошло быстрее? — спросил я, подходя ближе к яме.

— Шибко быстро пошло, Егор Андреич! — оживился Семён, который как раз ворошил содержимое длинным шестом. — И зола и уголь получается на славу! Уголь проверили — жар держит хорошо, в кузницу в самый раз будет.

Я взял в руки кусок угля — тяжёлый, плотный, с характерным блеском на изломе. Действительно, хорош.

— Нужно задуматься о месте складирования, хотя бы временного, — сказал я, смотря на то, что сколоченные ящики уже полные. — Пока не дотянем мост и не начнём строить кузню с той стороны, надо где-то всё это хранить. Так что доски не экономьте — сделайте еще ящиков сколько нужно. Только про крышки не забывайте.

— А что если сарайчик небольшой сколотить? — предложил Семён. — Тут, на берегу. Чтоб и от дождя укрыть, и чтоб удобно было потом на другой берег переправлять, когда мост будет готов.

Я окинул взглядом берег, прикидывая место для временного склада.

— Дельная мысль. Завтра выделю пару человек, пусть займутся. А пока — накройте хоть рогожей, если дождь пойдёт.

Возвращаясь назад, я ещё раз окинул взглядом строящийся мост, растущую деревню, дальний лес, где сейчас стучали топоры крестьян, и зашагал обратно к дому. Машка, верно, уже ждёт с обедом, а после нужно будет обойти все работы, проверить, как идут дела на стройке дома, заглянуть к Прохору с его загородкой для поросят. Дел невпроворот, но на душе было легко. Всё шло своим чередом.

Возвращаясь с лесопилки, я услышал какой-то странный шум, доносившийся со стороны Уваровки. Сначала подумал, что показалось — ветер, может, разгулялся. Но нет, чем ближе подходил к деревне, тем отчётливее различал крики, визг и какое-то всеобщее бурление. Даже замедлил шаг, прислушиваясь. Визг был явно поросячий, а крики — вполне человеческие, причём на все голоса: и мужские басовитые, и женские звонкие, и детские заливистые.

Когда вышел к околице, картина предстала во всей красе — настоящий деревенский апокалипсис. Оказалось, что Прохор, когда загородку решил подправить, не доглядел, и поросята, воспользовавшись моментом свободы, дружно сиганули в поле. Теперь вся ребятня вместе с мужиками и бабами носилась за ними, пытаясь изловить беглецов, а те проскакивали чуть ли не под ногами, визжа от восторга своего неожиданного освобождения.

— Петька! — заорал я, увидев как он, красный как рак, пытался загнать особо резвого поросенка в какую-то корзину. — Что тут у вас?

— А то не видите, Егор Андреевич? — простонал он, промахнувшись мимо поросёнка в очередной раз. — Беда! Прохор, чтоб его, загон подправить вздумал, а эти нечистые духом тут же и сбежали!

Я едва сдержал смех, глядя на эту картину. Поросята, похоже, были в полном восторге от своей внезапной свободы. Они бегали кругами, то устремляясь к огородам, где маячила перспектива лакомой поживы, то кидаясь к речке, то просто носясь зигзагами без всякой видимой цели, кроме как позлить своих преследователей.

— Окружай его, окружай! — орал Степан, пытаясь загнать самого шустрого беглеца в тупик между домом и сараем.

Поросёнок же, словно издеваясь, прошмыгнул прямо между его широко расставленных ног и с победным визгом рванул в противоположную сторону, где прямо на него с полотенцем наперевес ковыляла Марфа.

— Ага! Попался! — торжествующе воскликнула она, набрасывая полотенце.

Но не тут-то было! Поросёнок сделал такой невероятный прыжок в сторону, что Марфа от неожиданности не удержавшись на ногах, свалилась в траву и лежала причитая и проклиная поросят.

— Ах ты ж паршивец! — взвыла она, пытаясь встать, кряхтя и ругаясь. Но тут же рассмеялась, глядя, как злополучный поросёнок, довольный собой, уже несётся к огородам.

Я оглянулся и увидел, как Прохор с виноватым видом пытается чинить загородку, периодически отвлекаясь на общую суматоху.

— Прохор, потом починишь! — крикнул я ему. — Сначала надо этих разбойников изловить!

Сказать честно, такого цирка наша деревня давно не видела. Дети были в полном восторге — бегали, визжали почти как сами поросята, пытаясь схватить их за пятачки, за хвостики, за что придётся. Мишка даже ухитрился поймать одного малыша-поросёнка, но тот так отчаянно завизжал и забрыкался, что мальчишка от неожиданности разжал руки, и пленник тут же дал стрекача.

— Мишка! Хватай его! — орал его отец, но было поздно — розовая молния уже скрылась в картофельных грядках.

Я решил, что без стратегии нам не справиться.

— Так, — крикнул я, залезая на бочку, чтобы меня было лучше видно и слышно. — Давайте-ка по порядку! Бабы — перекрывайте путь к огородам! Мужики — делайте загон из чего придётся, вон, жерди берите! Ребятня — гоните поросят в нашу сторону!

— Егор Андреич дело говорит! — поддержал меня Петька. — Давай, бабы, становись цепью!

Женщины, подобрав подолы и вооружившись кто чем — от полотенец до веников — встали плотной шеренгой перед огородами. Мужики быстро соорудили подобие временного загона из жердей, корзин и всего, что попалось под руку. А ребятня с визгом и хохотом принялась гнать поросят в нашу сторону.

Но поросята оказались на удивление хитры и изворотливы. Один, особо дерзкий, проскочил между Дарьей и Аграфеной, пользуясь тем, что те на секунду отвлеклись, споря, кто из них должен стоять ближе к крапиве.

— Держи его, держи! — заголосили они, но этот проказник уже мчался к картошке.

Тут в дело вступил Серко, наш деревенский пёс. До этого он с интересом наблюдал за всеобщей суматохой, но тут решил, что это игра специально для него. С громким лаем он бросился за поросёнком, в два прыжка нагнал его и, схватив за ухо, остановил.

— Ай да Серко! — восхитился я. — Вот кто нам поможет!

Пёс, довольный похвалой, отпустил визжащего пленника, которого тут же подхватил подоспевший Степан.

Второй — тот самый, что свалил с ног Марфу видимо, решил, что набегался вдоволь, и теперь просто стоял посреди двора, как будто размышляя, куда бы ещё податься. Мы окружили его со всех сторон, медленно сужая круг.

— Тихо, тихо, — шептал Прохор, — не спугните…

Но тут Петькин Васька не выдержал и с боевым кличем бросился на поросёнка. Тот от неожиданности метнулся в сторону… и угодил прямо в руки Ильи, который от радости аж присел.

— Попался, разбойник! — торжествующе воскликнул он, крепко держа его в руках.

Общими усилиями, все в пыли, запыхавшиеся, но довольные, мы загнали их обратно в починенный загон.

— Ну, Прохор, — сказал я, пытаясь отдышаться, — теперь-то загородку покрепче сделай. А то в следующий раз они не в поле убегут, а прямиком в лес.

— Не извольте беспокоиться, Егор Андреевич, — закивал тот. — Теперь эта загородка и медведя выдержит!

Вся деревня ещё долго обсуждала это происшествие, со смехом вспоминая, как упала Марфа, как Степан ловил поросёнка корзиной, как малыши носились за поросятами, падая и тут же вскакивая. В общем, цирк был ещё тот.

Отсмеявшись и отдышавшись, мы с Петром и Ильей, которые уже переживали как там идут дела на дому пошли проверить, но там слава богу, вовсю кипела работа — служивые укладывали бревна как надо, справлялись отлично. Я с удовольствием отметил, что они уже подняли сруб почти до крыши. Параллельно уже заложили брёвна и для дома Фомы.

Всё-таки возведение стен — это самое простое в стройке. Потом пойдёт дело посложнее: крыша, печь, полы, окна. Но глядя, как слаженно работают мужики, я был уверен — справимся.

В итоге деревня слегка уже расширилась, вырисовывались новые два дома, а ещё на краю стоял свеженький ангар. Я смотрел на всё это и радовался, что потихоньку, но поднимать деревню получается. Каждый новый дом, каждая постройка — как ещё один шаг к тому, чтобы наша Уваровка стала крепче, богаче, сильнее.

А сегодняшнее приключение с поросятами ещё долго будет вспоминаться зимними вечерами у печки — ведь такие моменты, полные смеха и общих усилий, и делают деревню настоящей деревней, а не просто скоплением домов.

С этими мыслями я направился домой, где меня, наверняка, ждал горячий ужин и моя Машка.

Увидев Митяя, я сказал ему, чтоб утром на зорьке сходил до реки, рыбы до обеда наловил, чтобы за день просолилась, а к вечеру коптить будем. Небо уже темнело, и мы сидели на завалинке, наслаждаясь прохладой после жаркого дня. Митяй кивнул.

— Сделаю, Егор Андреич, — он потер ладонью подбородок, — как солнце встанет, так и пойду.

Я хлопнул его по плечу и направился к дому, где уже ждала Машка, мелькая в окне своим белым передником.

Митяй слово сдержал — до обеда принес рыбу, еле дотащил две корзины, полные до краев. Серебристые бока подлещиков и плотвы поблескивали на солнце, привлекая внимание всех, кто проходил мимо. Митяй, аж вспотел и тяжело дышал, когда притащил рыбу к моему дому.

Мужики, собравшиеся во дворе, опять начали его подтрунивать, ухмыляясь в усы и перемигиваясь между собой.

— Заставь дурака Богу молиться, он и лоб разобьет, — хохотнул Степан. — Куда ж ты столько много-то?

Митяй только плечами пожал, утирая пот с лица рукавом рубахи.

— Так рыба шла хорошо сегодня, — он виновато улыбнулся, глядя на меня, — клевало так, что едва успевал вытаскивать. Думал, чем больше, тем лучше.

Я осмотрел улов, прикидывая, что можно сделать с такой горой рыбы. Подумал, что часть можно засолить впрок, часть закоптить, как и планировали.

— Добро, Митяй, — я кивнул, — хороший улов. Справимся как-нибудь.

Вспомнил тут про картошку, которую привез в прошлый раз Фома. Большую часть досадили, но мешок оставили той, что крупнее — на еду. Мысль, мелькнувшая в голове, заставила меня улыбнуться. Соскучился я по жареной картошечке, да все руки не доходили. В итоге решил к рыбке сделать новое блюдо — жареную картошку.

Я попросил Прасковью, показать, что есть из посуды для готовки. Она повела меня в закрома бывшего старосты, перебирая разную утварь, гремя крышками и чугунками.

— Вот, Егор Андреич, глядите, — она вытащила откуда-то из-под груды тряпья неглубокий чан из чугуна, — может, это сгодится?

Я повертел находку в руках, прикидывая, что в качестве сковородки сойдет — бока высокие, дно ровное, правда, чуток ржавчины по краям, но это не беда, отчистим.

— То, что надо, Прасковья! — я улыбнулся ей. — Еще бы песочком его оттереть до блеска.

— Это мы мигом, — она подозвала дочку, шепнула ей что-то на ухо, и та убежала, сверкая босыми пятками.

Тем временем мужики занялись рыбой — кто чистил, кто потрошил, кто солил. Работа кипела, шутки летали, как мухи в жаркий день. Рыбу решили не только коптить, но и часть засолить, а часть запечь на углях — благо, улова хватало на все задумки.

Я позвал Машку, которая хлопотала в доме, замешивая тесто.

— Машенька, — я обнял её за плечи, — картошку нужно будет почистить, и много, чтобы на всех хватило.

Машка только кивнула. Мигом организовала баб в помощь.

Я показал ей, как порезать картошку — тонкими ломтиками, не слишком мелко, но и не крупно.

— Вот так, солнце, — я водил ножом, демонстрируя, — чтоб все кусочки примерно одинаковые были, тогда ровно прожарятся.

Машка быстро приноровилась, и вскоре перед нами выросла горка нарезанной картошки, белой и сочной, только что вымытой в колодезной воде.

Когда всё было готово, и рыба уже была поставлена в коптильню — я занялся картошкой.

Растопил несколько кусков сала на этой импровизированной сковородке, дождался, пока жир зашкворчит и поплывет аппетитный запах. Потом засыпал порезанную картошку, которая зашипела, соприкоснувшись с горячим жиром.

— Вот, Машенька, гляди, — я показывал ей, помешивая деревянной ложкой, — надо так, чтоб не пригорала, но и зарумянивалась со всех сторон.

Машка внимательно следила за моими действиями, запоминая каждое движение.

— До какой степени должна жариться? — спросила она, когда картошка начала менять цвет с белого на золотистый.

— Вот до такой, — я подцепил ложкой кусочек, показывая ей, — чтоб корочка была, но внутри мягкая. И солью присыпать надо, но не сразу, а когда уже почти готова.

Она кивнула, принимая у меня ложку, и стала помешивать сама, осторожно переворачивая кусочки картошки, чтобы те равномерно прожаривались. Я стоял рядом, время от времени давая советы, но больше просто любуясь, как ловко она управляется.

В итоге, когда рыба уже была готова — ароматная, с золотистой корочкой, пропитанная дымком, — картошка тоже была доведена до совершенства. Каждый кусочек был золотистый, с хрустящей корочкой, и имел такой запах, что слюнки текли сами по себе. Как же я хотел жареной-то картошечки!

Бабы расстарались — достали квашеную капусту из погреба, нарезали редиску, зелень, лук зеленый разложили по мискам. Пелагея принесла свежий каравай. Стол ломился от еды. Ко всей этой вкуснотище открыли один из привезенных Фомой бочонков пива — пенного, темного, с горчинкой.

Крестьяне, как обычно, с удивлением смотрели на новое блюдо. Митяй даже пальцем потрогал кусочек картошки, будто не веря, что это та самая, что растет в земле.

— Это что ж такое, Егор Андреич? — спросил он, принюхиваясь. — Неужто картоха так может?

— Может, Митяй, еще как может, — я подмигнул ему. — Пробуй, не пожалеешь.

В этот раз они долго не раздумывали и, распробовав, сразу же приступили к поеданию этой вкуснотищи. Митяй первым зачерпнул полную ложку, отправил в рот и замер, будто прислушиваясь к новым ощущениям. Потом глаза его расширились, и он, не прожевав до конца, потянулся за добавкой.

— Вот это да! — выдохнул он. — Отродясь такого не ел!

За ним и остальные потянулись — кто с опаской, кто с любопытством, но вскоре все уже нахваливали новое блюдо, запивая его пивом и закусывая копченой рыбкой. Бабы смеялись, глядя, как их мужья, обычно неторопливые и степенные за столом, теперь соревновались, кто больше съест жареной картошки.

Я во главе стола с кружкой пива в руке, и смотрел на эту картину с удовлетворением. Машка пристроилась рядом, прижавшись плечом, и шепнула на ухо:

— Опять ты всех удивил, Егорушка. Интересно, чем удивишь в следующий раз?

Я только улыбнулся, подмигнув ей.

— Много чего, Машенька, много чего. Вот увидишь, еще не так заживем.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона, запах копченой рыбы и жареной картошки плыл над деревней, смешиваясь с ароматом полевых трав. И в этот момент я подумал, что счастье — оно в простых вещах: в хорошей еде, в смехе друзей, в теплой руке любимой женщины и в чувстве, что ты на своем месте, что ты нужен этим людям, этой земле.

Глава 21

Утром я проснулся от странных ощущений на плече. Сквозь дрёму почувствовал, как что-то мягкое, но настойчивое пытается сдвинуть Машкину голову с моего плеча. Приоткрыв один глаз, я увидел забавную картину — Бусинка, наша маленькая черная кошечка, всячески пыталась согнать с моего плеча Машку и отвоевать эту территорию для себя. Она мурлыкала, настойчиво выгибала спину и бодала Машку своим маленьким лобиком, явно недовольная тем, что та заняла место, которое ну точно должно быть её.

— Ты чего удумала, разбойница? — прошептал я, стараясь не разбудить Машку, но то уже открыла глаза.

— Егорушка, твоя любимица опять ревнует, — сонно пробормотала Машка, потягиваясь. — Никак не может смириться, что ты не только её гладишь.

Бусинка, услышав наши голоса, издала победное мурлыканье, словно говоря: «Я добилась своего, теперь вы оба проснулись», и запрыгнула мне на грудь, демонстративно растягиваясь во всю длину своего маленького тельца.

— Да, ты у нас хитрая бестия, — я почесал её за ушком, на что она ответила громким довольным урчанием. — Знаешь, как добиться своего.

Машка тем временем уже поднялась с постели и первым делом заглянула к тесту. Я наблюдал за её движениями, за тем, как свет раннего утра золотил её волосы, собранные в простую косу, как она напевала что-то негромко под нос, готовя нехитрый завтрак. Поднялся и потянувшись сел за стол.

— Чем ты сегодня будешь заниматься, Егорушка? — спросила она, ставя передо мной миску с кашей.

— Мост буду проверять, как там опоры ставят, — ответил я, с аппетитом принимаясь за еду. — Да и на лесопилку надо заглянуть, посмотреть, как работа идёт.

Машка кивнула, привычная к моим каждодневным заботам. Я не успел даже доесть завтрак, как услышал торопливые шаги за окном, а затем во двор влетел Семён. Лицо его раскраснелось от быстрого бега, а глаза были полны тревоги.

— Егор Андреевич! — выпалил он, едва переводя дыхание. — Беда у нас случилась — пила сломалась! Пришлось колесо подымать, чтобы остановить каретку. Стоит теперь и работа встала.

Я поднялся из-за стола, отодвигая недоеденную кашу.

— Иди, зови Петьку, — крикнул я через окно уже примерно представляя, что нужно сделать. — Пойдём, поменяем пилу. Запасные в сарае есть.

Семён кивнул и тут же сорвался с места. Я повернулся к Машке:

— Прости, солнце, дела зовут. Вернусь, как управлюсь.

Она, подошла ко мне, обняла, поцеловала в щеку и улыбнулась в ответ:

— Беги уже, Егорушка. Никуда там без тебя.

В её глазах плясали лукавые искорки. Я тоже чмокнул её в щёку и направился к сарайчику, где хранились инструменты и запасные части для лесопилки. Достав из него новую пилу — тяжёлую, с острыми зубьями, ещё не знавшими древесной плоти — я вышел со двора. Петька с Семёном уже ждали меня. Мы втроём быстрым шагом направились к лесопилке.

Колесо было поднято над водой. Механизм был остановлен и каретка застыла без движения. Сломанная пила торчала из бревна, как зазубренный клык. Мы быстро принялись за работу — Петька орудовал молотком, выбивая крепления старой пилы, а Семён держал каретку, чтобы она не дрогнула.

— Как это вы умудрились сломать? — спросил я, рассматривая лопнувшую пилу.

— Да бревно попалось с сучком здоровенным, — ответил Семён, вытирая пот со лба. — Не заметили сразу, а пила как наткнулась на него, так и заклинило. Вот и лопнула.

— Бывает, — я покачал головой. — Эти пилы закаленные, металл лучше режит, но и на сколы слабее.

Быстро заменив сломанную пилу на новую, мы снова опустили колесо на воду. Оно медленно начало вращаться, набирая обороты, и вскоре каретка с пилой снова ритмично задвигалась вверх-вниз. Распилка досок продолжилась по накатанной схеме.

Я подобрал сломанную пилу, внимательно осматривая повреждения.

— Эту нужно будет передать с Фомой кузнецу, — сказал я, скорее самому себе, чем мужикам. — Пускай починит.

Пока Петька следил за работой новой пилы, смотря как та вгрызается в бревно, я отошёл к берегу реки, чтобы взглянуть на другой строящийся объект — мост. Это была ещё одна моя затея, необходимая для реализации задуманного.

Я посмотрел, как мужики с другого берега уже стали ставить опоры. Работа шла споро — ещё один ряд установят и будут потихоньку сшивать конструкцию. В голове моей, как это часто бывало, уже роились новые идеи. Я прикинул, что можно будет сделать некую вагонетку, которая будет переправлять груз с одного берега на другой без необходимости тащить его на руках.

— Семён, — позвал я, и он тут же оторвался от работы, подходя ко мне. — Смотри, — я взял прутик и стал рисовать прямо на земле, — сделаешь вот такой вот ящик, большой. Поставишь его на оси, как телега стоит, и нужно будет сделать четыре колеса, но так, чтобы по ширине были на локоть меньше, чем ширина моста.

Семён смотрел на то, что я изображал схематично с неподдельным интересом.

— А зачем, Егор Андреевич? — спросил он, хотя по глазам его видно было, что он уже начинает понимать.

— Вагонетку будем делать, — ответил я, добавляя детали к рисунку. — Мы когда водяное колесо устанавливали, делали направляющие из досок, чтоб колесо не вильнуло в воду. Вот и сейчас точно так же сделаем, и можно будет перетаскивать грузы даже без участия человека. Привод-то у нас будет, приспособим так, чтобы с этой стороны груз нагрузил, рычаг нажал, и вагонетка поехала сама на ту сторону, а другой человек на том берегу принимал груз.

Глаза Семёна загорелись — идея явно ему понравилась, хотя даже еще точно не представлял как это всё будет работать.

— И верёвки тянуть не придётся? — уточнил он.

— Не придется. Сделаем механизм, чтоб сам тянул, — я дорисовал схему. — Вот здесь будут направляющие, а здесь — основная тяга. В общем, подумаем, как это сделать, но так будет проще, и с моста ничего не упадёт.

Петька, услышав наш разговор, тоже подошёл, с интересом глядя на мои каракули.

— Егор Андреевич, вы опять что-то мудрёное придумали, — сказал он с уважением в голосе.

— Не такое уж и мудрёное, Петь, — ответил я. — В общем-то не так уже это сложно будет сделать, а работу упростит значительно.

Семён внимательно изучал мой рисунок, уже прикидывая в уме, как будет собирать вагонетку.

— Я сегодня же начну делать, — сказал он решительно. — Доски есть хорошие, уже просушенные, колёса с Петькой сделаем, а там уже и на ось поставим.

— Не торопись, — я положил руку ему на плечо. — Сначала мост закончим, а потом уже о вагонетке подумаем. Всему своё время.

Мы вернулись к лесопилке, где уже допиливалось второе бревно. Я провёл рукой по поверхности одной из досок — не идеально конечно гладкая, но гораздо ровнее, чем если бы вручную пилили. Пилы механизма резали ровно, без рывков, оставляя после себя аккуратный, чистый срез.

— Ну вот, — сказал я, оглядывая довольных мужиков, — теперь можно и по другим делам пройтись. Семён, ты следи за бревнами, чтобы опять сучок не попался каверзный.

После обеда наблюдал, как мужики продолжают класть брёвна уже в избе для Фомы. Солнце палило немилосердно, от земли поднимался сухой жар. Никак дождь скоро пойдёт. Мужики работали размеренно, но споро — рубашки насквозь промокли от пота, спины блестели, а тяжёлые брёвна поднимались вверх, будто сами собой, укладываясь ровными рядами. Стук топора отдавался эхом, запах свежеструганной древесины щекотал ноздри.

Я сидел на завалинке соседней избы, вытирая пот с лица льняным рукавом. Гудели над цветами пчёлы, в траве стрекотали кузнечики — обычный летний полдень в деревне. Вдруг сквозь этот привычный гомон мы увидели, что из леса в сторону Уваровки кто-то из мужиков везёт очередную партию досок на Ночке.

— Глядите-ка, — сказал Захар, щурясь от солнца, — кажись не ладно что-то.

Я всмотрелся в даль, не понимая о чем он. Действительно, на опушке показалась телега, гружённая досками, а рядом кто-то шагал — даже издали было видно, что он часто оглядывается назад, будто чего-то опасаясь.

Вдруг Ночка заржала — дико, пронзительно, так, что мурашки побежали по коже. В её ржании слышался чистый, незамутнённый ужас. Животное рвануло вперёд с такой силой, что телега подпрыгнула, доски заходили ходуном, стуча и грохоча. Было слышно, как они подпрыгивают на телеге, ударяются друг о друга, некоторые падают на дорогу.

— Что за леший? — выругался кто-то из мужиков, разгибая спину.

Но вдруг упряжь порвалась — треск был слышен даже здесь. Ночка, освободившись от тяжёлой ноши, пулей понеслась в сторону деревни, телега завалилась набок, рассыпав доски.

— Что-то неладно, — пробормотал я, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

Мы все напряглись, не понимая, что происходит. Мужики побросали работу, встали, напряжённо вглядываясь вдаль. Тишина повисла над деревней — даже птицы примолкли, только слышался стук копыт мчащейся Ночки.

И тут мы увидели, что прямо из леса выскочил медведь — огромный, бурый, с мощными лапами и оскаленной пастью.

— Господи Иисусе! — кто-то выдохнул за моей спиной.

Парень, который до этого шёл рядом с возом — теперь я узнал в нём Митьку — стремглав побежал в обратную сторону, к лесу, размахивая руками, будто отмахиваясь от чего-то. Крик его долетел до нас:

— Медведь! Спасите! Матерь Божья!

Но медведь не погнался за ним — он продолжал нестись за Ночкой, набирая скорость с каждым прыжком. Земля будто дрожала под его тяжёлыми лапами.

На какое-то мгновение я даже растерялся — дыхание перехватило, сердце заколотилось в груди, как сумасшедшее. Перед глазами встала картина: вот зверь ворвётся в деревню, где бабы с малыми детьми, где старики…

Но тут Захар поразил своей реакцией — он пулей заскочил в ангар, и, буквально через какое-то мгновение, выскочил оттуда уже с бердышом — тяжёлым древковым оружием с широким лезвием, способным человека напополам разрубить, не то что зверя.

— К оружию! — рявкнул он, и голос его прокатился над деревней, заставив вздрогнуть даже меня.

Другие служивые, повторяя его манёвр, буквально через несколько секунд тоже уже стояли с бердышами наготове. Их лица стали сосредоточенными, глаза сузились — больше не было весёлых работяг, были воины, готовые защищать деревню ценой собственных жизней.

— Бабам и детям в избы! — гаркнул Захар, перехватывая бердыш поудобнее. — Мужики, кто с топорами — за нами! Становимся клином!

Всё происходило с такой быстротой, что казалось, будто время сжалось. Женщины, побросав работу, хватали детей и бежали в избы, крестясь на ходу. Дети плакали, собаки лаяли — деревня пришла в движение, как растревоженный муравейник.

Ночка пронеслась мимо нас, пена клочьями срывалась с её боков. Степан побежал за ней, пытаясь поймать и успокоить, но кобыла, обезумев от страха, не разбирала дороги.

А медведь приближался всё ближе — огромный, страшный, как сама смерть. Я никогда не видел такого крупного зверя — бурая шерсть вздыблена, глаза горят бешеным огнём, пасть раскрыта, и видны жёлтые клыки, способные перекусить человеку шею одним движением.

Я с ужасом смотрел на решимость служивых взять такую махину на бердыши. Они выстроились полукругом, упёрли древки в землю и наклонили в сторону медведя, создавая живую изгородь из острых лезвий.

— Держать строй! — крикнул Захар, его голос звенел, как сталь. — Не дрогнуть!

Бабы голосили из окон, дети плакали, мужики стояли чуть поодаль, сжимая топоры так, что костяшки их побелели. Страх стоял в воздухе, густой, осязаемый.

Медведь, увидев перед собой людей, на мгновение замешкался — встал на задние лапы, заревел так, что кровь стыла в жилах. Его рёв прокатился над деревней.

Но колебался зверь лишь мгновение — а потом бросился вперёд, прямо на ощетинившиеся лезвия бердышей.

Звук был страшный — хрип, рёв, хруст костей и хлюпанье крови. Служивые выдержали натиск — они буквально насадили его на острые секиры, но зверь был силён, даже раненый, он продолжал рваться вперёд, пытаясь достать людей лапами с острыми когтями.

— Держать! — рычал Захар, его лицо было забрызгано кровью.

Медвежья лапа мелькнула у самого лица одного из служивых — тот отшатнулся, но строй не сломал. Другой же, изловчившись, ударил зверя прямо в горло — хлынула кровь, медведь захрипел.

Они быстро добили его — Захар сам нанёс последний удар. Медведь дёрнулся и рухнул на землю, подняв облако пыли.

Тишина повисла над деревней — такая, что слышно было, как жужжат мухи. Я стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.

— Хорошо, что вы тут оказались, — нервно сказал я, подходя к Захару. — Сейчас беды было бы точно не миновать.

Лицо моё было бледным, даже руки дрожали — впервые в жизни я видел такую схватку. Крестьяне выходили из изб — опасливо, недоверчиво, не веря, что всё закончилось так быстро. Женщины крестились, дети жались к матерям, некоторые плакали от пережитого страха.

— Бывает, — буднично ответил Захар, вытирая лезвие бердыша о траву. — Зверь, он что — голодный, вот и рыщет близ человеческого жилья. Нынче в лесу голодно, ягоды ещё не поспели, дичи мало.

Другие служивые тоже вытирали оружие, переговариваясь негромко. Они казались спокойными, будто не медведя сейчас завалили, а обычную работу сделали.

— Медведь-шатун в эту пору — не к добру, — пробормотал дедок, подходя ближе и опасливо косясь на тушу. — Видать, болезный был, раз к людям полез.

Захар внимательно осмотрел тушу, попинав её ногой.

— Разделаю медведя сам, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — А вам, Егор Андреевич, будет шкура, которую Иван выделывает лучше, чем любой бортник в Туле.

Я кивнул, всё ещё не в силах говорить. В голове крутилась одна мысль: что было бы, не окажись тут служивых? Что было бы, ворвись этот зверь в деревню, полную женщин и детей?

— Спасибо, — наконец выдавил я из себя. — Век не забуду.

Захар усмехнулся, поклонившись:

— Да будет вам, барин. Наша служба такая — защищать. Сегодня от медведя, завтра от лихих людей.

Деревня постепенно приходила в себя — бабы утирали слёзы, дети переставали плакать, мужики обсуждали случившееся, приукрашивая каждый своё участие в событиях. Жизнь возвращалась в привычное русло, но я знал, что долго ещё будут помнить этот день, когда смерть прошла так близко от нас, но была остановлена отвагой и решимостью служивых.

Вместе с Захаром сходили к лесопилке узнать, всё ли там хорошо. А то мало ли, медведь туда изначально зашёл.

По дороге нашли поломанную телегу — сломалось колесо и ось. Телега накренилась набок, словно раненый зверь. Я подошёл ближе, осматривая повреждения.

— Нужно будет Семёна или Петра отправить, чтоб занялся ремонтом, — я выпрямился. — Жалко добро бросать. Хотя работы тут… и разгрузить и починить. Ничего — справятся.

— Петра лучше, — кивнул Захар. — У него с деревом хорошо выходит.

Мы двинулись дальше, туда, где стояла лесопилка.

— Эй, есть кто? — крикнул Захар, подходя ближе.

Из сторожки вышли трое мужиков, все с топорами в руках. Лица напряжённые, испуганные, но решительные.

— А, это вы, — с явным облегчением выдохнул Семён. — Мы уж думали, он.

— Так что, миновала вас беда? — спросил я, оглядываясь по сторонам. Всё выглядело нетронутым, разве что инструменты были разбросаны, да каретка работала в холостую.

— Миновала, видать, — кивнул Семён. — Митька прибежал, еле дух переводил, весь белый как полотно. Говорит, медведь чуть его с телегой не сожрал.

Я оглядел мужиков — все были напуганы, но все с топорами и, можно сказать, были готовы к встрече с хозяином леса. А Семён, видать пока в ангаре сидели, даже рогатину заточил из толстой жерди.

— Ну теперь можете не бояться, — сказал Захар. — Уложили мы его. Не придёт больше.

— Правда? — просиял Митяй. — Убили?

— А то, — с гордостью кивнул Захар. — На бердыши взяли.

Мужики заметно расслабились, заулыбались, стали хлопать друг друга по плечам.

— Ну, слава богу, — Семён перекрестился. — А то мы уж думали, придётся ночевать тут, на лесопилке. Жёны бы волновались.

— Возвращайтесь спокойно, с медведем служивые разобрались. Только колесо на ночь не забудьте из воды поднять.

К вечеру, когда Захар стал разделывать тушу медведя прямо там, где его уложили, собралась почти вся деревня. Кто советы давал, кто просто глазел, ребятишки носились вокруг, возбуждённые таким событием.

— Шкура хорошая, — приговаривал Захар, ловко орудуя ножом. — На ковёр пойдёт, большой выйдет.

Я стоял рядом, наблюдая за процессом. Захар работал аккуратно и, видно, что умело. Шкуру снимал бережно, стараясь не повредить.

И тут, когда он уже почти закончил с одним боком, я заметил что-то странное.

— Погоди-ка, — я наклонился ближе. — Что это?

Прямо под шкурой обнаружились белые уплотнения, похожие на небольшие узелки. Я на это сразу же указал, а Захар лишь покивал, будто ожидал нечто подобное.

— Да, болен был косолапый, — он выпрямился, вытирая руки о траву. — Мясо в еду не пойдёт, придётся закопать или сжечь.

Вокруг раздались разочарованные вздохи. Медвежатина — редкое угощение, многие уже предвкушали пир.

— А что за болезнь? — спросил кто-то из толпы.

— Лучше не гадать, — ответил Захар. — Но мясо точно не годится. Может, потому и к деревне вышел — совсем плох был, обезумел.

Он продолжил работу, но теперь уже без прежнего энтузиазма. Шкуру он снял профессионально и отдал Ивану, который обещал заняться выделкой.

— Хорошая будет шкура, — приговаривал тот, расправляя огромную медвежью шкуру.

Я вспомнил процесс вымачивания — долгий, трудоёмкий и, главное, зловонный. Шкуру нужно было держать в специальном растворе, от которого на всю округу разносился такой запах, что хоть из дома беги.

Я лишь крикнул ему вслед:

— Не вздумай этим заниматься возле деревни. В лучшем случае где-то возле лесопилки, но и там так, чтобы никто не задохнулся.

Иван только рассмеялся и махнул рукой:

— Не в первой! Знаю я своё дело. Там у реки местечко найду, никому мешать не будет.

Небо уже совсем потемнело, когда мы закончили. Тушу Захар приказал оттащить подальше от деревни, чтоб собаки случайно не нажрались, а уже утром закопать.

— Жаль добро переводить, — вздохнул Степан, глядя на горы мяса. — Столько еды пропадает.

— Лучше перевести, чем потом всей деревней болеть, — твёрдо ответил Захар. — Здоровье дороже.

Расходились уже в темноте, усталые, но удовлетворённые. Опасность миновала, зверь повержен, деревня может спать спокойно. Я шёл домой, размышляя о том, как хрупка бывает граница между нашим миром и лесным царством. Иногда достаточно одного больного зверя, чтобы нарушить привычный ход вещей.

Глава 22

За следующие несколько дней Пётр починил телегу, и не только починил колесо, но и ось укрепил, чтоб больше не ломалась под тяжестью досок.

Мужики же на двух оставшихся телегах продолжали таскать доски в ангар, складывая их аккуратными штабелями до самого потолка. Работа шла споро, без перерывов — знали, что дел невпроворот, а лето уже близится к середине.

В одной избе стены вывели уже под самую крышу, а во второй — до половины. С утра до вечера стучали топоры, скрипели пилы, да слышался тяжкий вздох мужиков, когда они поднимали очередное бревно на сруб. Из самых ровных и крепких досок стали делать стропила на крышу.

Илья было предложил сделать крышу односкатной, мол, так проще и быстрее.

— Егор Андреич, — говорил он, утирая пот с лица, — чего мудрить-то? Скатим в одну сторону, как на ангаре делали и дело с концом. И тёсу меньше пойдёт.

Но я покачал головой, осматривая строящийся сруб.

— Нет, Илья, так хорошо только на хозяйственной постройке, на сарае каком или вон на амбаре, — ответил я, проводя рукой по поверхности бревна. — А на жилой дом лучше делать традиционно двухскатные. И вид красивее, и снег зимой не так давит, да и дождь лучше стекает.

Илья почесал затылок, соглашаясь:

— Оно конечно так, барин. Ваша правда. Двухскатная крыша — она надёжнее.

— Да и людям привычнее, — добавил я. — Исстари ведь так строили, значит, был в том смысл.

Опоры через реку уже догнали с другого берега до середины и сейчас активно сшивали досками, стеля их поперёк. Вода журчала под новенькими досками, а на берегу суетились мужики, таскавшие бревна и доски. Видя, как растёт мост на глазах, я испытывал странное чувство — смесь гордости и удивления. Словно вчера ещё только задумал это всё, а сегодня уже почти готово.

— Ещё день, и мост должен быть готов, — сказал Семён, подходя ко мне, вытирая руки о штаны.

Я кивнул, внимательно осматривая конструкцию. Думал сделать ещё какие-то распорки для того, чтобы она держалась надёжнее, но мужики уверяли, что хорошо опоры закрепили.

— Видите, Егор Андреич, — Семён указал на то, как глубоко вбиты опоры в дно реки, — не шелохнутся. Хоть стадо коров гони — выдержит.

— То летом, — я прищурился, глядя на бурлящую воду. — А как весной? Я хотел бы ещё предусмотреть защиту для опор на весенний ледоход, чтоб лёд их не порвал.

Семён задумался, поглаживая бороду.

— Это дело правильное, — согласился он. — Можно заранее откосы сделать — брёвна по бокам вбить под углом, чтоб лёд на них раскалывался, а не на опоры шёл. А можно железом опоры оковать, да где ж столько железа взять?

— С откосами попробуем, — кивнул я. — Как мост закончим, сразу и займётесь.

Семён, всё-таки сделал вагонетку, причём практически в точности такую, как я рисовал ему прутиком на земле. Большой деревянный ящик на колёсах, в ширину как раз на локоть меньше ширины моста. Со стороны вагонетка казалась неуклюжей и громоздкой, но на деле оказалась довольно крепкой и устойчивой.

— Ну как, Егор Андреич? — с гордостью спросил Семён, когда я осматривал его творение. — По рисунку вашему делал. Чего может не так вышло?

Я обошёл вагонетку кругом, проверил крепления осей, потрогал рукой ящик — крепко сбит, не шелохнётся.

— Добротно сделано, Семён, — похвалил я. — Как мост доделаем, сразу и опробуем.

Мы же с Петром перешли по брошенным на опоры доскам на другой берег и ещё раз осмотрели место, где собирались ставить кузню. Высокий берег, сухое место, ветром хорошо продувается — самое то для такой постройки.

— Вот здесь печь поставим, — я указал на площадку чуть подальше от воды. — А тут можно будет навес сделать под ящик, чтоб уголь хранить.

Пётр кивал, прикидывая в уме размеры будущей постройки.

— А дымоход как делать будем? — спросил он, щурясь от яркого солнца. — Из камня класть или из глины с соломой?

— С одной стороны из камня надёжнее, — ответил я. — Но мы будем из глины делать. Да не простой, а из белой. Она более устойчива к температурам будет.

Пётр задумчиво потёр подбородок.

— А где ж мы ее возьмем, если вся глина-то красная?

— А вот это уже другой вопрос, Петя, — я хлопнул его по плечу. — Её то нам еще и предстоит сделать. Из красной. Заодно и металлом разживемся.

Тот лишь в очередной раз удивленно посмотрел на меня, видать забыл о чем я под пиво рассказывал, а может тогда просто не поверил.

Мы ещё постояли на берегу, прикидывая, где будут стоять наковальня, мехи, полки для инструментов. Солнце припекало, но от реки тянуло прохладой.

— Эх, заживём, как кузню поставим, — мечтательно произнёс Пётр. — И подковы сами ковать будем, и гвозди…

— И не только, — я улыбнулся, представляя, как много всего можно будет сделать, имея собственную кузницу и металл в достатке. — Плуги новые сделаем, серпы правильной формы, топоры лучшие ковать будем…

Когда мы пошли обратно, подходя к деревне, я вдруг остановился, прислушиваясь. Издалека доносился скрип колёс и конское ржание.

— Кто-то едет, — я приложил ладонь ко лбу, вглядываясь вдаль.

Захар, который уже стоял на холме и, приставив ладонь ко лбу, вглядывался в даль:

— Вижу обоз, Егор Андреич! — крикнул он, поворачиваясь ко мне. — Десять телег, не меньше!

— Десять, говоришь? — я хмыкнул. — Ну значит, скупщики досок пожаловали, как и обещали.

Пётр оживился, глаза его заблестели.

— Надо быстрей мужиков собирать, чтоб помогли с разгрузкой-погрузкой.

— Погоди с разгрузкой, — я усмехнулся. — Сначала надо выяснить, точно ли это наши покупатели.

Мы направились к ангару, где хранились доски.

Туда же подтягивались мужики, прослышав о приближающемся обозе. Бабы высыпали из изб, прикрывая глаза от солнца ладонями, вглядываясь вдаль. Вся деревня пришла в движение — такое всегда было целым событием.

Первая телега уже показалась на окраине деревни. Я расправил плечи, одёрнул рубаху и пригладил волосы.

— Ну, с Богом, — тихо сказал я Фоме, и мы двинулись навстречу обозу.

Игорь Савельич, восседавший на передней телеге, уже издали махал нам рукой. Его рыжеватая борода поблёскивала на солнце, а лицо расплылось в довольной улыбке. Видать, поездка прошла удачно, и он настроен на хорошую сделку.

— Добрый день, Егор Андреевич! — поприветствовал он меня, снимая шапку и утирая вспотевший лоб рукавом. — Приехали, как вы сказали, с десятью телегами. Готовы доски?

— Да, всё как и договаривались, — ответил я, показывая рукой на ангар, где ровными штабелями до самого потолка высились свежепиленные доски. — Можете проверить — все сухие, ровные, без сучков, как вы и просили.

Игорь Савельич довольно крякнул, оглядывая мои владения. За прошедшие дни Уваровка преобразилась.

— Хозяйство у вас крепнет, Егор Андреич, — заметил купец, прищурившись. — Растёте не по дням, а по часам.

Я только плечами пожал, мол, стараемся.

Пока его работники под присмотром Фомы начали грузить доски, на которые я указал, я решил завести разговор о другом товаре.

— Скажите, Игорь Савельич, — начал я как бы между прочим, — а какая толщина досок вам ещё может понадобиться, кроме тех, что сейчас забираете?

Купец даже остановился, повернувшись ко мне всем корпусом. На его лице отразилось неподдельное удивление.

— А что, можно и разную толщину делать⁈ — в его глазах мелькнул живой интерес.

— Можно делать любой толщины, — я развёл руками, словно это было самое обычное дело. — И потоньше для обшивки, и потолще для настила. И даже бруски можно делать квадратные, если нужда есть.

Игорь Савельич потёр бороду, явно прикидывая в уме новые возможности для торговли.

— Вот ведь как… — протянул он задумчиво. — А я-то думал, все доски одинаковые с лесопилок могут выходить.

— Лесопилка — штука гибкая, — я подмигнул ему. — Как настроишь, так и пилит.

Купец заметно оживился, в глазах его загорелся тот особый блеск, который бывает у торговых людей, почуявших выгоду.

— Это ж какие возможности открываются! — он даже руками всплеснул от избытка чувств. — У артели спрошу, какие им нужны. Плотники-то разные доски используют, это понятно. Но доводить то их до нужной толщины приходится в ручную. Одни потолще нужны, другие — чтоб тонкие были, под резьбу или внутреннюю отделку.

— Спросите, — кивнул я. — Мы сделаем.

Он тут же, не теряя времени, задал главный вопрос:

— А почём будут разные-то доски по толщине? Чай, потоньше — подешевле, а потолще — подороже?

Я сделал вид, что задумался, прикидывая что-то в уме, хотя решение уже принял заранее.

— Знаете что, — наконец проговорил я, — цена останется прежней, вне зависимости от толщины досок. Восемьдесят пять копеек за штуку, как договаривались.

Игорь Савельич даже рот приоткрыл от удивления.

— Даже за тонкие? — переспросил он недоверчиво.

— Даже за тонкие, — подтвердил я. — Их сложнее делать. А вот за большие бруски будем торговаться отдельно. Там уж как сговоримся.

Купец расплылся в широкой улыбке, вспомнив, видимо, наши прошлые торги.

— Ох и хитёр вы, Егор Андреич! — он покачал головой, но в голосе его слышалось уважение. — Ну да ладно, по рукам!

Мы ударили по рукам, скрепляя договорённость. Работа тем временем кипела — мужики сновали между ангаром и телегами, укладывая доски ровными рядами, крепя их верёвками, чтобы не растерять по дороге.

Солнце уже перевалило за полдень, когда погрузка близилась к завершению.

— Откушайте с нами, Игорь Савельич, — пригласил я купца. — Дорога неблизкая, силы беречь надо.

Но тот, к моему удивлению, отказался.

— Благодарствуем, Егор Андреич, да только до вечера хотим хоть какую-то часть пути перекрыть, — он глянул на небо, прикидывая время. — Дни летом длинные, успеем ещё вёрст десять-пятнадцать пройти. А заночуем в лесу, костры разведём.

Я понимающе кивнул — действительно, каждый час дорог для торгового человека.

— Тогда у меня к вам будет просьба, — сказал я, видя, что купец уже собирается в обратную дорогу. — Когда следующий раз приедете, купите и привезите с собой штуки четыре-пять самок кроликов и одного самца. И можно ещё пару хрюшек, да мешков пять зерна. Всё равно пустыми телегами будете идти, а за доставку с вами рассчитаюсь.

Игорь Савельич задумчиво потеребил бороду.

— Кролики, говорите? — он прищурился, словно что-то прикидывая в уме. — Ну что ж, привезём. Нынче на рынке всякой живности полно. А с доставкой сочтёмся, не впервой.

Он кивнул своим людям — мол, пора собираться. Те уже заканчивали крепить последние доски на телегах, проверяя, чтобы всё держалось крепко.

— Хорошо, барин, — добавил купец, надевая шапку. — Через седьмицу или чуть больше ждите. С кроликами приедем и со всем остальным, что просили.

Мы распрощались, и обоз медленно тронулся в обратный путь. Я долго смотрел им вслед, прикидывая в уме выручку и новые возможности, которые открывались передо мной. Десять телег досок по восемьдесят пять копеек за штуку — хороший прибыток. А если наладить производство разных по толщине досок да брусков, можно будет ещё больше заработать. Да еще и кролики. А ведь кролики — «это не только ценный мех», улыбнулся я старой шутке, про которую тут еще не знали.

Когда обоз скрылся за поворотом дороги, я окликнул Петьку.

— Слушай, Петро, — начал я, когда тот подошёл, — возможно, придётся переделывать каретку, добавив ещё две пилы. Таким образом увеличим количество добываемых досок с одного бревна, а сами доски будут тоньше.

Пётр почесал затылок, осмысливая мои слова. Потом медленно кивнул:

— Можно сделать, Егор Андреич. Только крепления придётся усилить да брусочки новых размеров сделать.

— Вот и делай, — я похлопал его по плечу. — Думаю, у тебя все получится. Купец заинтересовался досками разной толщины, надо ему предложить в следующий раз.

— Сладим, — уверенно кивнул Пётр. — Если что — вы подскажете.

Он ещё немного постоял, переминаясь с ноги на ногу, будто хотел что-то добавить, но потом просто кивнул и пошёл обратно.

Я же направился к дому, где наверняка уже ждала Машка с обедом. По пути встретил Захара с его служивыми — те несли свежесрубленные брёвна для избы.

— Как торговля, Егор Андреич? — окликнул меня Захар, опуская тяжёлое бревно на землю и утирая пот со лба. — Сговорились?

— Сговорились, — я довольно кивнул. — Всё продали, что припасли.

— Добро, — кивнул тот. — Значит, и нам на жалованье хватит, — добавил он с усмешкой.

Я только рассмеялся в ответ. Дела и впрямь шли в гору — лесопилка работала исправно, новые дома строились, купцы сами приезжали за товаром. Даже медвежье нападение не сумело нарушить наш размеренный быт. Если так дальше пойдёт, к зиме Уваровка будет уже не та захудалая деревенька, какой я её застал, а крепкое, зажиточное селение.

С этими мыслями я вошёл во двор, где уже хлопотала Машка, накрывая на стол.

До вечера мужики успели сделать пару ходок, вновь наполняя амбар досками. А на первой избе уже заканчивали устанавливать стропила.

А ночью зарядил дождь. Я проснулся от раскатистого грома, который, казалось, сотрясал стены избы до самого основания. Молнии вспыхивали одна за другой, на мгновение превращая ночь в день, а потом снова погружая всё во тьму, ещё более глубокую от контраста. Дождь барабанил по крыше так яростно, словно кто-то высыпал сверху мешок с горохом.

— Егорушка, страшно-то как, — прошептала Машка, прижимаясь ко мне теплым боком.

— Не бойся, солнце, — я обнял её, притягивая ближе. — Гроза — дело обычное в эту пору. Зато завтра, видно, будет выходной — после такого ливня работа немного встанет.

Она повернулась ко мне, глаза её в темноте блестели, отражая вспышки молний.

— Правда? — в голосе послышалась надежда. — Значит, целый день вместе будем?

— Целый день, — подтвердил я, целуя её в макушку.

Так и вышло — утро встретило нас мокрой землёй и низкими, тяжёлыми тучами. Дождь уже не лил сплошной стеной, но то и дело принимался накрапывать, не давая земле просохнуть.

День с Машкой начался неспешно — проснулись поздно, завтракали не торопясь. Я наблюдал, как она суетится у печи, раскрасневшаяся от жара, с выбившимися из-под платка прядями. Обычно в эту пору я уже был в поле или на лесопилке, и редко видел, как она хлопочет по хозяйству. А тут выдалась возможность просто сидеть, смотреть на неё и наслаждаться этим зрелищем.

После завтрака Машка предложила:

— Егорушка, давай я тебя подстригу немного? А то зарос совсем, скоро на медведя похож будешь.

Я улыбнулся, проводя рукой по волосам.

— И правда, зарос. Давай, солнце, стриги. В твои руки себя отдаю.

Вставая, выглянул в окно. А там мужики собрались у ангара, прячась от дождя и поглядывая на недостроенные избы. Я крикнул им, чтоб шли по домам — чего зря мокнуть, когда толку от работы в такую погоду мало.

Повернулся к Машке. Та же усадила меня на лавку посреди избы, накинула на плечи чистую простыню, принесла ножницы. Её прикосновения были нежными, почти невесомыми — она осторожно поворачивала мою голову, приподнимала прядь за прядью, ловко орудуя ножницами. Я закрыл глаза, наслаждаясь её близостью, теплом её дыхания, которое чувствовал на своей шее.

— Вот так лучше, — наконец сказала она, отступая на шаг и критически оглядывая результат своих трудов. — Теперь на человека похож, а не на лешего.

Я провёл рукой по волосам — и впрямь стало легче, прохладнее.

— Спасибо, Машенька. Мастерица ты у меня.

Она улыбнулась, довольная похвалой, и принялась сметать с пола состриженные волосы. Я же побежал в душ.

День тянулся медленно, но уютно. Мы то сидели у окна, глядя на серебристые струи дождя, то Машка показывала мне, как она научилась вышивать — узоры получались у неё затейливые, яркие. После обеда я стал рассказывать ей о своих планах — о кузне, о том, как будем дома ставить, чтобы всем крестьянам хватило.

В такие моменты, когда я неспешно размышлял о планах, она прижималась ко мне внимательно слушая, наверное, представляя как все будет, когда я закончу все свои задумки.

Тут она потянулась ко мне обнимая за шею. Я же поцеловал её. Она ответила на поцелуй со всей страстью, на которую была способна. Её руки скользнули под мою рубаху, и я ощутил, как по телу разливается жар. Мы опустились на кровать, не размыкая объятий.

Любовь наша в тот день была особенно нежной и неторопливой — словно в такт дождю, который то усиливался, то затихал за окном.

Потом, Машка положила голову мне на плечо, её дыхание было ровным, спокойным. Я осторожно коснулся губами её лба, и она улыбнулась засыпая.

— Спи, солнце моё, — прошептал я.

А утром небо очистилось, будто и не было вчерашней грозы. Только мокрая трава да лужи на дороге напоминали о ней. Солнце уже вовсю припекало, обещая жаркий день.

Я встал рано, засветло, и сразу отправился к Петьке — у меня была идея, которую не терпелось воплотить.

— Петро! — крикнул я, подходя к его избе. — Выходи, дело есть!

Он выглянул в окно, заспанный, с примятыми волосами.

— Чего так рано, Егор Андреич? Петухи ещё не пропели.

— Пропели уже, просто ты не слышал, — усмехнулся я. — Давай, выходи. Будем вагонетку на рельсы ставить.

— Как вы сказали, Егор Андреевич? — Петька оживился, быстро исчез в избе, и через пару минут вышел уже одетый, с топором за поясом.

— Идём, — кивнул он. — А куда? И что за рельсы?

— К мосту, — я указал рукой в сторону реки. — Будем направляющие ставить для вагонетки.

Работа закипела с самого утра. Мы с Петькой подобрали доски и начали укладывать их на мост, делая направляющие, так, чтобы колёса вагонетки шли между ними. Другие мужики, увидев, что мы затеяли, тоже подтянулись — кто гвозди подавал, кто доски помогал держать, пока мы их крепили.

К обеду управились — от одного берега до другого теперь тянулись две параллельные линии досок, образуя жёлоба посередине. Я отошёл на несколько шагов, любуясь проделанной работой.

— Ну что, пробовать будем? — спросил Петька, вытирая пот со лба.

— А давай! — я кивнул. — Только давайте сначала перекусим, а то на голодный желудок и работа не идёт.

Наскоро поели хлеба с салом, запили квасом, и снова взялись за дело. Вагонетку, которую Семён с мужиками собрал ещё накануне грозы, выкатили на берег.

— Ну, с Богом! — сказал я, когда всё было готово. — Толкаем!

Мужики выстроились за вагонеткой, приготовившись толкать. Я же, поддавшись внезапному озорству, сам встал позади всех.

— А ну, разом! — скомандовал я, и мы все вместе налегли на вагонетку.

Она сдвинулась с места, сначала медленно, потом всё быстрее. Колёса заскрипели, входя в желоба. Я подмигнул Петьке и стал подталкивать вагонетку всё сильнее и сильнее, разгоняя её.

— Давай, давай! — кричал я, чувствуя, как азарт захватывает и меня, и мужиков.

Когда вагонетка набрала хорошую скорость, я крикнул:

— Отпускаем!

Мы все разом отпустили её, и вагонетка покатилась сама, идя по направляющим. Мужики ахнули от удивления, а я рассмеялся, глядя, как мой «механизм» мчится через мост. Вагонетка докатилась аж за середину моста, прежде чем замедлиться и остановиться.

— Вот! — торжествующе сказал я, поворачиваясь к изумлённым крестьянам. — А сделаем механизм — вообще сама будет ездить. А пока так. Нам с той стороны и доски понадобятся, и глину будете возить — её нужно будет много.

— А зачем глина? — спросил кто-то из мужиков.

— Решили всё-таки целиком и полностью кузню сделать из глины, — объяснил я, — чтоб случайная искра пожар не устроила.

Мужики одобрительно закивали — идея им понравилась. Тут же дал указание, чтобы глину, которую скопили на том берегу в немалых количествах, начали доставлять на эту сторону.

— А ещё же на том берегу не так далеко был участок, где мы с Петром тоже нашли глину, — вспомнил я вслух. — Я так понял, что вы до него так и не добрались? Хватило и с этого берега?

— Может, и до него руки дойдут, — заметил Петька. — С такой вагонеткой — дело шибче пойдёт — ту, что насобирали быстро перевезем.

Мы смотрели, как двое мужиков пошли по мосту к застывшей вагонетке, чтобы притащить её обратно. Я почувствовал прилив гордости — ещё одно моё новшество прижилось в Уваровке. Медленно, шаг за шагом, деревня преображалась.

Петька хлопнул меня по плечу:

— Ну, Егор Андреич, голова у вас!

Я только усмехнулся в ответ. Впереди было ещё много работы, много идей, которые ждали своего воплощения. Но сегодняшний успех вдохновлял, заставлял верить, что всё задуманное осуществится.

Глава 23

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, мне на глаза попался Прохор. Он шёл от реки, неся на плече охапку свежесрубленных жердей — видно, готовил материал для новых построек. Лицо его раскраснелось от работы, рубаха промокла от пота, но глаза смотрели ясно и решительно.

— Прохор! — окликнул я его, вспомнив про нужду, что давно вертелась в голове. — Поди-ка сюда!

Он подошёл, сбросив жерди на землю.

— Чего изволите, Егор Андреевич? — спросил он, переводя дух.

— Кролики скоро прибудут, — сказал я. — Клетки нужно сделать. Прохор, на тебя надеюсь.

Он почесал затылок:

— А как их делать-то? — спросил он с сомнением в голосе. — Не приходилось ещё…

— Сейчас пока на шесть секций, — я начертил прутиком на земле примерную схему. — Вот смотри, каждое отделение примерно вот такого размера. Пол сделай решётчатым, но не слишком редким, чтоб ноги кроликов не проваливались. Сверху — откидывающиеся крышки, чтоб удобно было кормить и доставать при надобности.

Прохор смотрел на мои каракули, морща лоб от напряжения. Потом его лицо просветлело — видать, идея оформилась в голове.

— Сделаю, Егор Андреевич! Завтра же и начну.

— И вот ещё что, — добавил я, поднимаясь с корточек. — Загородку для поросят доделай, только так, чтоб эти двое, что есть, пока делать будешь, не убежали, как в прошлый раз.

При этих словах Степан, проходивший мимо с ведром воды, расхохотался так, что вода выплеснулась через край. Прохор смутился, но и сам не удержался от улыбки. К нам стали подтягиваться и другие мужики, учуяв возможность посмеяться.

— А что, хороша была потеха! — воскликнул Илья, подмигивая Прохору. — Вся деревня была на ногах! Бабы с полотенцами, мужики с корзинами — настоящая охота!

— Марфа-то как растянулась! — подхватил Степан, утирая выступившие от смеха слёзы. — Лежит, причитает, а сама хохочет!

Даже баба Марфа, услышав своё имя, усмехнулась беззубым ртом и покачала головой:

— И не вспоминайте, бесстыдники! До сих пор бок ноет, где приложилась.

Мужики грохнули новым взрывом хохота. Эта история с поросятами, кажется, надолго стала любимой байкой в деревне. Я и сам не удержался от улыбки, вспоминая, как мы носились по всей деревне, пытаясь изловить розовых беглецов.

— Ладно, хватит потешаться, — сказал я, когда смех немного утих. — Прохор, так сделаешь клетки?

— Сделаю, барин, не извольте беспокоиться, — ответил он, всё ещё посмеиваясь. — К приезду купцов всё будет готово. И поросятам такую крепость сооружу, что сам чёрт не выберется!

На том и разошлись. А на следующий день с раннего утра я уже был на берегу, где собирались ставить кузню. Ночь не спал, всё думал-прикидывал, как лучше сделать печь, чтоб и работала хорошо, и жар держала. Но как ни крутил в голове, выходило, что не получится сделать высокотемпературную печь из простой глины — не выдержит, потрескается. Для хорошей печи нужна белая глина, та, что мы ещё только собирались получить, выделив из красной металл.

Решил тогда для начала сделать временную небольшую печь, чисто под нужды добывания патоши да светильного газа. А уже с их помощью получим и белую глину, и металл. Главное — начать.

— Мужики! — крикнул я, собирая вокруг себя работников. — Слушайте внимательно!

Собрались все, кто был на берегу — человек пятнадцать, не меньше. Среди них я заметил и Захара со своими служивыми. Те держались чуть в стороне, но внимательно слушали.

— Пока мы будем возиться с глиной для печи и добычей металла, — начал я, указывая на кучи красной глины, что уже лежали на берегу, — вы будете делать саман и начнёте возводить стены для кузни.

— Саман? — переспросил Петька, почесав затылок. — Это как, Егор Андреевич?

— Это кирпичи из глины с соломой, — пояснил я, беря в руки ком глины. — Сейчас покажу.

Я смешал глину с соломой, которую заранее припас, добавил немного воды и тщательно размял руками. Получилась вязкая однородная масса. Затем я взял приготовленную деревянную форму — простой прямоугольник без дна, и заполнил его этой массой, плотно утрамбовав.

— Вот так, — сказал я, переворачивая форму и осторожно вытряхивая получившийся сырой кирпич на землю. — Такие кирпичи нужно сделать и выложить сушиться. Когда высохнут — из них и будем стены ставить.

Мужики с интересом рассматривали мой образец. Потом кто-то из них спросил:

— А почему с соломой, а не просто из глины?

— Солома не даёт глине трескаться при высыхании, — объяснил я. — Да и стены из такого материала и теплее, и крепче.

Захар, внимательно следивший за моими действиями, одобрительно кивнул:

— Дельно придумано, барин. В походах мы так печи в землянках делали — долго служили, не разваливались.

Работа закипела. Мужики намешивали глину с соломой, заполняли формы и выкладывали сырые кирпичи рядами для просушки. Дело спорилось — к полудню они наделали их столько, что пройти на пятачке, где решили ставить кузню, было уже невозможно.

Я с удовлетворением наблюдал за работой, когда заметил, что Гришка и ещё пара ребят с любопытством крутятся возле вагонетки, которую мы недавно сделали для моста.

— А ну, хватит бездельничать! — крикнул я им. — Грузите глину в вагонетку и везите на другой берег. Чем больше запас, тем лучше.

Парни с радостью взялись за дело — видать, им не терпелось опробовать новинку. Они наполнили вагонетку красной глиной, которую насобирали на том берегу, и дружно толкнули её. Вагонетка покатилась по направляющим плавно, без рывков. Гришка с товарищами восторженно засвистели, глядя, как ловко катится их груз.

Весь день вагонетку использовали на полную мощь — возили и доски, и глину, и инструменты. Всем очень понравилось, что она катится чётко по направляющим, нигде не застревает и не падает. А ещё удобно — толкать было легко, пару человек справлялись. В итоге катили с одного берега, а на другом уже ждут и разгружают.

Тут я заметил, как Гришка, оглянувшись по сторонам и убедившись, что на него никто не смотрит, забрался в пустую вагонетку и толкнулся ногой от помоста. Вагонетка покатилась по мосту, а Гришка, сидя в ней, размахивал руками, словно управлял несущейся повозкой. На его лице застыло выражение детского восторга.

— Гришка! — окликнул я его, подходя ближе. — А ну, вылезай оттуда!

Парень смутился, но вылезать не спешил — видать, слишком уж ему понравилось кататься.

— Да я только попробовать, Егор Андреевич, — попытался он оправдаться, когда вагонетка замедлила ход.

— Смотри у меня, — я строго погрозил ему пальцем, но не мог сдержать улыбку. — Упадёшь в реку с такой высоты — и разобьёшься, и утонешь. Как тебя искать потом будем?

Мужики, наблюдавшие эту сцену, дружно загоготали. Гришка окончательно смутился и поспешно выбрался из вагонетки. Но по его глазам я видел — при первой же возможности он снова полезет кататься.

К вечеру я заглянул проверить, как идут дела у Прохора с клетками для кроликов. Тот уже поставил каркас из крепких жердей и теперь прибивал к нему дощечки, формируя отделения.

— Добро, — похвалил я, осматривая его работу. — Только смотри, чтоб щели не слишком большие были — крольчата маленькие, могут выскочить.

— Не извольте беспокоиться, Егор Андреевич, — Прохор вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Все как надо сделаю. Ни один не выскочит!

— А загородка для поросят как? — спросил я, оглядываясь в поисках новой постройки.

— Уже готова, — с гордостью ответил Прохор. — Ту, что была расширил. Да с засовом сделал, чтоб эти озорники больше не выбрались.

Я пошёл посмотреть на его творение. Загородка вышла на славу — крепкая, основательная, с высокими стенками из плотно пригнанных досок. Внутри, мирно похрюкивая, копошились в соломе наши поросята, даже не подозревая, что их дни безудержной свободы окончательно минули.

— Хорошо, Прохор, очень хорошо, — я похлопал его по плечу. — Теперь можно спать спокойно, зная, что утром не придётся всей деревней гоняться за беглецами.

Он заулыбался, довольный похвалой, и с новым рвением взялся за работу над клетками. А я направился к дому, где меня, верно, уже ждала с ужином моя Машка.

Почти весь следующий день, пока мужики продолжали делать саман, я находился в некой прострации. Сидел на берегу Быстрянки, подобрав камешек, и бездумно чертил на влажном песке схемы и формулы, тут же стирая их, когда выходило не то. В голове крутился ПЛАН — нужно было всё сделать чётко и правильно, без права на ошибку. Материалов у нас не так много, а времени и того меньше.

Как же я жалел, что уроки химии и физики в школе часто прогуливал! Если бы не кружки, в которые меня пихали родители, сейчас бы и думать о том, что я хочу сделать, не мечтал бы. Особенно вспоминался кружок по минералогии, куда отец отвёл меня, когда мне было лет двенадцать. Скучный сначала, он открыл мне позже целый мир металлов и камней. А потом был ещё и технический, где мы собирали разные механизмы…

Семён, проходивший мимо с охапкой веток для костра, остановился, глядя на меня с беспокойством.

— Всё ли ладно, Егор Андреевич? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу. — Вы с утра ни крошки не съели, всё чертите что-то.

Я поднял на него глаза, не сразу возвращаясь из своих мыслей в реальность.

— А? Да, Семён, всё хорошо, — я отмахнулся. — Думаю просто. Задача сложная.

— Может, поесть принести? — он не унимался. — Машка ваша вон сколько снеди собрала утром еще, а вы и не притронулись.

— Нет, — я покачал головой. — Мне нужно решить одну загвоздку. Потом поем.

Семён пожал плечами и пошёл дальше, бросив через плечо:

— Глядите, барин, как бы дума не доконала. Голодный ум — не самый острый.

Я невольно улыбнулся — народная мудрость, как всегда, проста и точна. Но аппетита всё равно не было — слишком уж был поглощён размышлениями.

Нарисовав в очередной раз схему на песке, я наконец кивнул сам себе — да, так должно получиться! Теперь пора было действовать.

Сначала нужно было подготовить реторту — специальный глиняный горшок для нашего эксперимента. Я поднялся и направился к куче красной глины, которую насобирали мужики. Выбрал самую жирную, без песка — такая не должна трескаться при обжиге.

— Петро! — позвал я, заметив его неподалёку. — Найди-ка мне немного соломы и навоза конского, свежего.

Петр удивлённо вскинул брови, но перечить не стал — привык уже к моим странным просьбам. Через четверть часа он вернулся с тем, что я просил.

— Зачем вам навоз-то, барин? — не выдержал он наконец.

— Глину армировать, — ответил я, начиная месить глину с навозом и соломой. — Чтоб горшок крепче был, не лопнул при нагревании.

Я взялся за дело с таким рвением, будто всю жизнь только тем и занимался, что лепил горшки. Начал с большого комка глины, смешанной с соломой и навозом, и постепенно стал придавать ему форму. Горшок должен был быть большим — примерно в полметра диаметром, с толстыми стенками, чтобы выдержать жар печи.

Работа спорилась — глина была податливой, легко принимала нужную форму. Я лепил стенки, постепенно наращивая их высоту, следя за тем, чтобы они были одинаковой толщины. Мужики, заметив моё необычное занятие, собрались вокруг, с интересом наблюдая.

— Никак кашник лепите, Егор Андреевич? — спросил кто-то из них.

— Не кашник, а реторту, — ответил я, не отрываясь от работы. — Сосуд особый, для химических опытов.

— Для каких-таких опытов? — поинтересовался другой, но я только отмахнулся:

— Увидите, когда время придёт.

Закончив с основной частью горшка, я принялся за крышку. Она должна была быть особенной — плотно прилегающей к горшку, но с отверстием посередине для отвода газов. Я долго возился, придавая ей нужную форму, делая бортики, которые должны были плотно садиться на горшок.

— А отверстие-то зачем? — спросил Петр, когда я пальцем проделал в крышке круглую дыру.

— Чтоб пар выходил, — пояснил я. — Иначе горшок взорвётся от давления.

Мужики переглянулись с некоторым беспокойством — слово «взорвётся» им явно не понравилось. Но я успокоил их:

— Не бойтесь, если всё правильно сделаем, ничего не взорвётся.

Закончив с крышкой, я взялся за самую сложную часть — нужно было сделать глиняную трубку, через которую газ будет проходить в ёмкость с глиной. Я скатал длинный жгут из глины и аккуратно проделал в нём канал, используя тонкую палочку. Трубка получилась не очень ровной, но для наших целей должна была подойти.

— Теперь всё это нужно обжечь, — сказал я, оглядывая своё творение. — Причём до красно-оранжевого каления. Печь нужна горячая.

— У Ильи печь хорошая — в прошлом году только сложили, — подсказал Семён. — Он иногда сам горшки лепит, когда время есть.

— Пошли к нему, — я бережно поднял ещё сырую реторту, мужики помогли поставить ее на вагонетку, а на другом берегу перегрузить на телегу.

Илья встретил нас на крыше будущего дома Фомы с некоторым удивлением, но, выслушав мою просьбу, согласился помочь. Его печь была небольшой, но жар давала хороший — как раз то, что нам было нужно.

— Только сушить сначала надо, — предупредил он, осматривая мои изделия. — Иначе растрескается при обжиге.

— Сколько времени на сушку? — спросил я с нетерпением.

— День-два, не меньше, — ответил Илья. — Торопиться нельзя.

Я вздохнул, но делать было нечего — природу не обманешь. Пришлось оставить реторту, крышку и трубку у Ильи для просушки.

Пока изделия сохли, я занялся следующим этапом плана — получением поташа из золы. Тут нам повезло — золы у нас накопилось немало, лиственной, самой подходящей для нашей цели.

Я взял большую деревянную бочку, в дне которой были проделаны небольшие отверстия, прикрытые слоем соломы. В эту бочку я насыпал золу и залил её водой в пропорции примерно одна часть золы на три части воды.

— Теперь перемешиваем, — сказал я Петру, который помогал мне. — Хорошенько, чтоб вся зола с водой контактировала.

Мы долго мешали эту серую жижу длинными палками, пока руки не устали. Потом я велел оставить смесь на несколько часов, чтобы зола хорошенько выщелочилась.

К вечеру я вернулся к бочке. Жидкость над золой стала мутно-желтоватой — это был щёлок, который нам и нужен был. Я подставил под отверстия в дне бочки другую ёмкость и открыл их, позволяя щёлоку стекать. Процесс шёл медленно, жидкость фильтровалась через слой соломы, оставляя в бочке твёрдые частицы золы.

— А теперь самое сложное, — сказал я, когда щёлок был собран. — Нужно его выпарить до получения сухого поташа.

— Выпарить? — переспросил Петр. — Как соль из рассола?

— Именно так, — кивнул я. — Только осторожно, чтобы не сгорело.

Я взял глиняный горшок поменьше, который решил использовать временно, пока наша реторта сохнет, и перелил в него щёлок. Поставив горшок на небольшой костерок, я стал медленно выпаривать жидкость, постоянно помешивая, чтобы она не пригорала.

Процесс занял несколько часов. Петр сидел рядом, подбрасывая дрова в костёр и с интересом наблюдая, как мутная жидкость постепенно выпаривается, становясь всё более концентрированной. Наконец на дне горшка начали появляться белые кристаллы — это был поташ, карбонат калия, важнейший компонент нашего плана.

— Вот он, поташ, — я показал Петру кристаллы на дне. — Из него и мыло делают, и стекло.

— И всё это из обычной золы? — удивился Петр.

— Всё из неё, родимой, — кивнул я. — Зола — богатая кладовая, если знать, как ею пользоваться.

Наконец горшок с поташом был готов. Теперь оставалось дождаться, пока высохнет и обожжётся наша реторта, и мы сможем перейти к следующему этапу — получению светильного газа.

Два дня тянулись как вечность. Я не находил себе места, по несколько раз в день наведываясь к Илье, чтобы проверить, как сохнут мои изделия. Наконец он сказал, что они достаточно просохли и готовы к обжигу.

Обжиг занял ещё день — нужно было медленно повышать температуру, чтобы глина не потрескалась. Я сам следил за огнём, подбрасывая дрова и регулируя тягу в печи. Когда изделия раскалились докрасна, я понял, что цель достигнута.

После остывания наша реторта приобрела красно-оранжевый цвет и стала твёрдой, как кирпич. Крышка идеально подходила к ней, а трубка, хоть и немного покорёжилась при обжиге, всё ещё была вполне пригодной для использования.

— Теперь пора собирать нашу конструкцию, — сказал я Петру, который всё это время верно помогал мне. — Неси уголь, самый лучший, какой есть.

Пётр принёс корзину с древесным углем — чёрным, блестящим, явно хорошего качества. Я насыпал часть угля в реторту, а поверх него высыпал наш поташ. Затем плотно закрыл всё крышкой, оставив только отверстие для выхода газа.

— А теперь самое интересное, — сказал я, устанавливая нашу конструкцию на очаг. — Будем добывать светильный газ.

Я развёл под ретортой сильный огонь. Внутри начался процесс — вода, оставшаяся в поташе, превращалась в пар, который, проходя через раскалённый уголь, преобразовывался в смесь газов, богатую водородом и угарным газом. Именно эта смесь и была нам нужна для восстановления железа из красной глины.

К отверстию в крышке я приладил глиняную трубку и направил её в другой сосуд, наполненный красной глиной, перетёртой в порошок. Пётр смотрел на всё происходящее с нескрываемым изумлением.

— Сейчас газ пойдёт через глину, — пояснил я ему. — И начнётся волшебство.

— Какое волшебство? — с опаской спросил Пётр.

— Железо из глины добудем, — ответил я, не отрывая взгляда от нашей конструкции. — Газ заберёт кислород из красной глины, и останется чистое железо и белая глина.

Пётр покачал головой, явно не веря, что такое возможно. Но я был уверен в успехе — химические реакции подчиняются строгим законам, и если всё сделано правильно, результат будет именно таким, как я рассчитывал.

Процесс шёл медленно. Из трубки появился сизый дымок, который начал проходить через слой красной глины. Я внимательно следил за тем, чтобы огонь под ретортой не угасал, и за тем, как меняется цвет глины в сосуде.

Постепенно красная глина начала темнеть, приобретая серо-коричневый оттенок. Это был хороший знак — железо восстанавливалось, отделяясь от кислорода.

— Смотри, Петро, — я указал на изменение цвета. — Видишь, как меняется? Это железо проявляется.

Процесс занял несколько часов. Всё это время я не отходил от нашей конструкции, подбрасывая дрова и следя за тем, чтобы всё шло как надо. Наконец, когда глина в сосуде приобрела равномерный серо-коричневый цвет, я решил, что пора заканчивать.

— Теперь нужно остудить всё и проверить результат, — сказал я, убирая реторту с огня.

Остывание тоже заняло время — нельзя было резко охлаждать нашу конструкцию, чтобы глина не растрескалась. Когда всё наконец остыло, я осторожно высыпал содержимое сосуда на чистую ткань.

— А теперь самое интересное, — я достал из кармана большой кусок магнетита, который мы когда-то собирали с деревенскими ребятишками. — Сейчас увидим, получилось ли у нас железо.

Я провёл магнетитом над рассыпанной глиной, и произошло чудо — тёмные крупинки потянулись за камнем, прилипая к нему, как пчёлы к мёду. Это было железо — настоящее, восстановленное из красной глины!

— Господи Иисусе! — выдохнул Пётр, глядя на это зрелище. — Неужто и впрямь железо⁈

— Оно самое, — я не мог сдержать торжествующей улыбки. — А то, что осталось — белая глина, из которой можно делать фарфор или огнеупорные кирпичи для нашей печи.

Я собрал железные крупинки, прилипшие к магнетиту, в маленький кожаный мешочек. Их было немного, но грамм четыреста получилось. И это с пяти килограмм глины! Это был успех, доказательство того, что мой план работает!

— Теперь нужно делать всё то же самое, но в большем масштабе, — сказал я Петру. — Построим печь побольше, сделаем реторту поавторитетнее, и будем добывать железо килограммами, а не крупицами.

Пётр смотрел на меня с нескрываемым уважением и восхищением.

— Егор Андреевич, — проговорил он тихо, — да вы… да вы чародей настоящий! Из глины — железо! Кто бы мог подумать…

Я только усмехнулся в ответ. Никакое это не чародейство, а просто наука — химия и физика, которые подчиняются своим законам, известным в моём времени даже школьникам. Но здесь, в начале XIX века, это действительно выглядело как настоящее волшебство.

— Ничего, Петро, — сказал я, собирая наши инструменты. — Скоро сам научишься. И не такое ещё сделаем!

С этими словами я направился к дому, где меня ждала Машка. Усталый, перепачканный сажей и глиной, но безмерно довольный — план сработал! Теперь дело за малым — наладить процесс в промышленных масштабах.

Утром я решил немного отдохнуть. Прошлые дни были чрезмерно напряжены — всё время на ногах, всё время в работе, в заботах, в размышлениях. Просыпаюсь с первыми петухами, ложусь, когда уже звёзды высыпают на небо — так и здоровье подорвать недолго. Поэтому сегодня позволил себе поваляться подольше. Машка, заметив моё желание отдохнуть, даже завтрак к постели принесла — парного молока кринку да хлеба с мёдом.

— Лежи, Егорушка, — ласково сказала она, поправляя подушку под моей головой. — Хоть немного отдохни. Ты ж как заведённый всё время, даже ночью во сне бормочешь про доски да про кузню.

Я благодарно улыбнулся ей, принимая кружку с молоком. Действительно, телу требовался отдых. Даже мысли в голове текли лениво, неспешно, словно давая отдых и мозгу тоже.

Ближе к обеду я всё же поднялся. Лежать целый день было бы уже перебором — дел в деревне невпроворот, да и на лесопилку надо заглянуть, проверить, как идёт работа. Я только умылся холодной водой из бадьи, освежая лицо и окончательно прогоняя сон, как во двор вбежал Захар. Лицо его было сосредоточенным, глаза внимательно смотрели из-под нахмуренных бровей.

— Егор Андреевич, — сказал он, переводя дыхание, — обоз идёт. Похоже, скупщики досок пожаловали снова.

Я вышел за ворота и действительно увидел на дальнем холме клубы пыли — верный признак приближающегося обоза. Вглядевшись пристальнее, различил вереницу телег, медленно ползущих по дороге к Уваровке.

— Раньше, чем обещали, — заметил я, прикидывая в уме, хватит ли приготовленных досок на все телеги.

Вскоре по деревне разнеслась весть о приближении обоза, и люди начали стекаться к околице.

Обоз показался из-за поворота дороги, где она огибала небольшую рощицу. Десять телег, медленно двигались в нашу сторону. Впереди на крепком вороном коне ехал Игорь Савельич.

Телеги скрипели, кони фыркали, поднимая копытами клубы пыли. На лицах возниц виднелись дорожная усталость и пот — путь был долгим и утомительным. Но вот обоз достиг первых домов Уваровки, и Игорь Савельич, завидев меня, приподнялся в седле и махнул рукой.

— Здорово, Егор Андреевич! — крикнул он, осаживая коня. — Принимайте гостей!

— Добро пожаловать, — я вышел навстречу, протягивая руку. — Раньше прибыли, чем обещали. Неужто так дела торговые не терпят?

— Не только дела, — купец спешился, отдав поводья мальчишке, который тут же взялся обихаживать коня. — Привёз я тебе кроликов, как просил. Боялся, что в дороге потеряю зверьков — вот и поспешил.

— Кролики? — я обрадовался. — Ну показывай, что за зверьё привёз.

Игорь Савельич подвёл меня к одной из телег, где в деревянной клетке копошились пушистые комочки — пять белых крольчих и один чёрный самец с висячими ушами.

Машка, которая тоже вышла посмотреть на приезжих, увидев эту милоту, аж чуть не запищала от восторга. Да и не только она — все местные девки, собравшиеся поглазеть на обоз, тут же обступили телегу, восхищаясь пушистыми комочками.

— Ой, какие хорошенькие! — Машка протянула руку, чтобы погладить ближайшего кролика через прутья клетки. — Они же совсем ручные!

Кролики действительно выглядели вполне дружелюбными — не жались по углам клетки, а с любопытством принюхивались к протянутым пальцам. Купец удовлетворённо кивнул:

— Хорошая порода, плодовитая. У моего кума таких целый двор — мясо нежное, шкурки отменные.

— А поросят привёз? — спросил я, вспомнив про вторую часть заказа.

— А как же! — купец указал на следующую телегу, где в большой корзине копошились и повизгивали два молодых поросёнка — чёрно-белых, с пятнами на боках. — Самочки, здоровые, откормленные.

Поросята, как будто почуяв, что о них речь, завизжали громче, пытаясь выбраться из корзины. Прохор, который как раз протолкался через толпу, услышав знакомые звуки, тут же подоспел.

— Давайте я отнесу их, — предложил он, хватая корзину обеими руками. — У меня для них уже всё готово.

Он с важным видом поднял корзину и пошёл через деревню, держа её перед собой, словно величайшую драгоценность. Поросята продолжали визжать, но Прохор уверенно донёс их до оградки и выпустил, демонстративно защёлкивая засов и показывая всем желающим, что никто не сбежит в этот раз.

Мужики, наблюдавшие эту сцену, не выдержали и подкололи его:

— Смотри, Прохор, — крикнул Илья, — как бы не пришлось опять всей деревней ловить твоих подопечных!

Прохор только рукой махнул в ответ на подколки, но было видно, что он немного смутился. Однако новая загородка действительно выглядела надёжной — высокие стенки, крепкий засов на воротах. Поросята, выпущенные из корзины, сразу же принялись обследовать свой новый дом, тыкаясь пятачками в землю и с удовольствием взрыхляя почву.

— Хорошая работа, Прохор, — похвалил я его. — Теперь точно не убегут.

Кроликов тоже перенесли в специально подготовленные клетки, которые Прохор успел закончить накануне. Зверьки быстро освоились, принялись за траву, которое им положили. Самец важно восседал в своём отделении, словно князь во дворце.

— Ну что, к делу? — спросил Игорь Савельич, когда с живностью было покончено. — Доски наши готовы?

— Готовы, — кивнул я. — Идём, покажу.

Мы направились к ангару, где были сложены приготовленные доски. Купец внимательно осматривал каждую, проверяя качество.

— Хороша работа, — одобрительно кивнул он. — Добротные доски, ровные. А вот скажи-ка, Егор Андреевич, — тут он понизил голос и наклонился ко мне, — помнишь ты говорил, что можешь доски потоньше делать?

— А какой толщины нужны? — спросил я, уже предвидя такой вопрос.

— Да вот, — он достал из-за пазухи небольшой брусок, обструганный до гладкости. — Примерно такие бы. — Они были сантиметра по три с половиной-четыре, — как получится. Для внутренней отделки в самый раз будут.

Я взял брусок, повертел в руках.

— Можем попробовать, — я кивнул, прикидывая в уме, как перенастроить пилы на лесопилке. — Только не знаю, получится ли сразу идеально выставить нужную толщину.

— Ну, вы уж попробуйте! — воодушевился купец. — Для отделки внутренней как раз такие и нужны, и много. Сейчас в городе большие дома строят, знатные. Везде нужна отделка хорошая. А доски тонкие днём с огнём не сыщешь.

— Хорошо, — я кивнул. — Сделаем партию на пробу. Если получится — в следующий раз будут и такие.

Купец просиял, хлопнув меня по плечу своей широкой ладонью:

— Вот и славно! Жду с нетерпением!

Мы ударили по рукам, договорившись о цене и количестве. Вскоре мужики, разгрузив мешки с зерном, начали грузить доски на телеги. Работа шла споро — все десять телег были загружены за пару часов. Игорь Савельич расплатился, не торгуясь, за минусом покупок и их доставки, что меня приятно удивило — видать, и впрямь срочно нужен был товар.

— Ну, до следующего раза, — сказал он, взбираясь на коня. — Жду тонких досок!

— Будут тебе доски, — пообещал я. — Приезжай через две недели, проверим, что получилось.

Купец кивнул, дёрнул поводья, и его конь заржал, поднимаясь на дыбы. Обоз медленно тронулся в обратный путь. Телеги, гружённые досками, скрипели, возницы покрикивали на лошадей, пыль клубилась под колёсами. Вскоре вся процессия скрылась за поворотом дороги, ведущей в лес.

Я вздохнул с облегчением — ещё одна успешная сделка. Теперь можно спокойно заняться своими делами. Нужно было ещё проверить, как идёт работа на лесопилке, заглянуть к мосту, посмотреть, как там вагонетка…

Но не прошло и двадцати минут после отъезда купцов, как Захар, который всё это время стоял на холме, вглядываясь в даль, вдруг резко махнул рукой в ту сторону, куда уехал обоз.

— Егор Андреевич! — крикнул он, и в голосе его звучала тревога. — Там что-то неладное!

Я быстро взбежал на холм и увидел то, что заметил Захар — над лесом, как раз в той стороне, куда направился обоз, поднимался столб чёрного дыма. Такого густого и плотного, что это не могло быть простым костром путников.

— Погнали! — крикнул я, мгновенно оценив ситуацию. — Захар, служивые — за мной!

Захар со своими людьми, Петр, Илья, Семён и Митяй, которые были рядом, тут же бросились к лошадям.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Воронцов. Перезагрузка. Книга 2

Content

Воронцов. Перезагрузка. Книга 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene