Воронцов. Перезагрузка. Книга 3

Глава 1

Дым над лесом поднимался густым черным столбом, словно гигантская рука тьмы тянулась к небу. Сердце ухнуло в пятки — это не просто костер… Такой дым бывает лишь когда горит что-то большое, что-то… рукотворное. Холодная дрожь прошла по спине, когда понимание ударило под дых — торговцы! Люди, с которыми только что мы смеялись и торговались, делились новостями. Черный столб не оставлял сомнений — беда!

Мужики среагировали мгновенно, без лишних слов. Все быстро запрыгнули в телеги. Митяй же подвёл мне Ночку с заброшенным на спину потником и уже надевал ей уздечку.

— Скорее! — крикнул я.

Захар же со служивыми действовали как единый механизм. Ни лишнего слова, ни суеты. Они побежали к ангару. Пока трое поправляли упряжь — один заскочил внутрь и буквально через пару мгновений уже выскочил с бердышами на ходу раздавая оружие. Поверх рубах уже натягивали доспешники — легкие кожаные жилеты с нашитыми металлическими пластинами. Не полные латы, но от случайного удара спасут.

Лошади словно чувствовали тревогу хозяев — нервно перебирали ногами, готовые сорваться с места. Захар запрыгнул на своего Вихря — серого в яблоках жеребца, который под ним казался продолжением его самого. Служивые не отставали — каждый уже сидел верхом, сжимая поводья до побелевших костяшек.

— Держитесь рядом! — бросил мне Захар, и мы рванули вперед.

Копыта застучали по земле, поднимая клубы пыли. Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу. Ночка неслась под мной, словно черная молния. Видать тот Егор, тело которого я занял неплохо умел держаться в седле. Сердце колотилось где-то в горле, руки сжимали поводья и древко топора, которое Митяй всунул мне в последний момент.

Телега с мужиками уже успела вырваться вперед, но наши лошади были быстрее. Почти у леса мы их нагнали. Влетели в зеленый полумрак деревьев почти одновременно. Узкая лесная дорога стелилась под копытами, ветви хлестали по лицу, приходилось пригибаться, чтобы не снесло с седла. Запах гари становился все сильнее, щипал ноздри, забивался в горло.

Проскакав с километр, мы выехали на небольшую поляну и застыли, ошеломленные открывшейся картиной.

Одна телега с досками полыхала, словно погребальный костер. Языки пламени жадно лизали сухое дерево, треск стоял такой, что заглушал стоны. А стонали люди — торговцы, связанные, как животные на убой, лежали на земле. Кровь из разбитых лиц стекала на траву. Вокруг них стояли люди с оружием — полтора десятка, в потрепанных кожаных доспехах, с мечами и кинжалами, с лицами, искаженными жестокостью и алчностью.

Один из них обернулся на шум копыт, и его глаза расширились от неожиданности.

— Облава! — заорал он, хватаясь за меч.

Захар что-то крикнул, и его люди перестроились мгновенно. Как единый организм они атаковали с разных сторон, взяв их в полукруг. Это был страшный и прекрасный танец смерти — всадники на полном скаку врезались в толпу бандитов. Сталь сверкнула в лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны деревьев. Крики, ругань, звон клинков заполнили поляну.

Я же замешкался — верховой бой был мне не по плечу. Соскочил с Ночки, сжимая топор, чувствуя, как ладони становятся влажными от пота. Двое бандитов, увидев меня, обрадовались легкой добыче. Они двинулись в мою сторону, ухмыляясь, поигрывая клинками.

— Гляди-ка, щенок с топориком! — прохрипел один, высокий и тощий, с редкими зубами и шрамом через всю щеку.

— Сейчас мы тебя научим лес рубить! — поддержал второй, приземистый и широкоплечий, с маленькими глазками-буравчиками.

Они зашли с двух сторон, думая зажать меня. Но годы тренировок айкидо сделали своё дело — тело действовало само, разум отключился, уступив место инстинктам вбитым в подкорку занудным сенсеем.

Высокий атаковал первым, резким выпадом меча сверху вниз. Я ушел с линии атаки одним плавным движением, словно вода обтекает камень. Его инерция сыграла против него — я перехватил его руку, используя силу его же удара, и направил в нужную мне сторону. Он пролетел над моим плечом, издав удивленный возглас, и грохнулся на землю с такой силой, что выбил весь воздух из легких.

Второй не ожидал такого поворота, но быстро опомнился. Он бросился вперед, выставив кинжал. Я перехватил его запястье, крутанулся и, используя его собственный вес и движение, швырнул его через бедро. Он перевернулся в воздухе и приземлился на спину рядом с товарищем.

Тем временем Захар со служивыми творили чудеса. Верхом они разметали бандитов, как ветер опавшие листья. Потом спешились и зажали их с разных сторон. Каждый из служивых Захара стоил трех обычных бойцов — их бердыши двигались с такой скоростью, что глаз едва успевал следить. Они сражались бок о бок, прикрывая друг друга, отражая удары и нанося свои, точные и беспощадные.

Одного из бандитов Захар прижал к дереву, заставив выронить оружие. Другой пытался сбежать, но молниеносный удар древком бердыша в затылок уложил его рядом с товарищем. Служивые не отставали — каждый сражался с двумя-тремя противниками одновременно, но даже не запыхались.

Высокий бандит попытался подняться, но я встретил его коленом в челюсть. Приземистый оказался умнее — поднял руки, показывая, что сдается.

Через пару минут на поляну влетела телега с нашими мужиками. Они соскочили, сжимая вилы и топоры, готовые к бою. Но по большому счету всё уже было закончено. Бандиты лежали на земле — часть убитыми, остальные кто без сознания, кто стонал от боли, кто просто понял, что сопротивление бессмысленно.

Захар вытер клинок о траву и осмотрел поляну. Его лицо было спокойным, только желваки на скулах ходили от напряжения.

— Всех связать, — скомандовал он. — Торговцев освободить. Раненым помочь. Этих, — он кивнул на бандитов, — к столбу. Разберемся, кто такие и откуда взялись.

Я опустил топор, чувствуя, как выходит адреналин и накатывает дрожь от схлынувшего напряжения. Только сейчас заметил, что рубаха пропиталась потом, а на руке красуется длинная царапина — видимо, задел-таки кто-то из бандитов, а я в горячке и не почувствовал.

Митяй подбежал ко мне, отрывая на ходу кусок рубахи:

— Перевязать надо, Егор Андреевич, — сказал он.

Я только кивнул, переводя дыхание.

Пока развязывали торговцев, мы с Захаром отошли в сторону, где служивые уже собрали бандитов, усадив их спиной к большому дубу. Руки связаны за спиной, ноги стянуты веревками — убежать невозможно. Они сидели, понурив головы, только изредка бросая на нас злобные взгляды исподлобья.

Захар не стал медлить с допросом. Его методы допроса… скажем так, в столичных участках такие приемы не одобрили бы. Он выдернул из ряда самого молодого — парня лет двадцати с бегающими глазами и тонкими руками, больше похожего на подмастерье, чем на матерого бандита.

— Говори, — Захар схватил его за волосы, запрокидывая голову назад, и приставил к горлу узкий охотничий нож. — Кто послал? Зачем? И не думай врать — я вижу ложь по глазам.

Я невольно отступил на шаг. В Захаре проступило что-то древнее, звериное — хищник, загнавший добычу в угол. Парень захрипел, глаза расширились от ужаса.

— Я… я не знаю! Меня Хромой нанял, он старший! — он дернул головой в сторону крепкого мужика с заплывшим от удара глазом.

Захар отшвырнул парня и двинулся к Хромому. Тот, в отличие от молодого, смотрел с вызовом, но в глубине глаз всё же таился страх.

— Ну? — Захар присел перед ним на корточки. — Твоя очередь.

Хромой сплюнул на землю, демонстративно отвернулся. Захар вздохнул, словно учитель перед нерадивым учеником, и резким движением вогнал нож в землю между ног бандита, в миллиметре от самого чувствительного места. Хромой дернулся так, что едва не свалился на бок.

— В следующий раз, — тихо произнес Захар, — я не промахнусь. И поверь, жить ты будешь долго. Очень долго. Без самого дорогого, что у тебя есть.

У меня аж волосы дыбом встали. Не привык я к таким методам — в моем мире конфликты решались через суды, адвокатов, в крайнем случае — через бюрократические препоны. Но здесь, за двести лет до моего времени, действовали другие законы. Я сглотнул, отводя взгляд, но не вмешивался. Что-то подсказывало — Захар не станет выполнять угрозу. Ему просто нужны ответы, и побыстрее.

Расчет оказался верным. Хромой заговорил, сначала неохотно, потом — все быстрее, словно прорвало плотину.

— Нас наняли… из города… артельщики… — слова вылетали рваными фразами. — Сказали, эти торгаши слишком много досок везут. Цены сбивают. Наша задача была — припугнуть, чтоб неповадно было. А если не поймут, то… — он замялся.

— То устранить, — закончил за него Захар, выдергивая нож из земли. — Продолжай.

— Да, — Хромой опустил взгляд. — Сказали, что эти торгаши стали откуда-то много привозить досок. А их артель так много и быстро делать не могут. Видно, что ваши доски пиленные, а у тех — колотые, но пиленные качеством лучше, вот у них и не покупают, а эти возят много и часто…

— И кто конкретно вас нанял? — вмешался я. — Имя, приметы?

Хромой поднял на меня взгляд, в котором мелькнул страх. Видно было, что он явно боялся сдавать своих заказчиков. Захар же демонстративно крутанул нож в руке.

— Кривой Савва, — выплюнул он. — Главный в Осиновской артели. Лично деньги давал, половину вперед, половину — после дела.

Я переглянулся с Захаром и лишь пожал плечами. Он же сказал:

— Кривого Савву я не знаю, но название артели слышал — одна из крупнейших в округе, поставляли доски и бревна для строительства на десятки верст вокруг. И вот, значит, какое ухищрение выдумали.

— А с купцами что делать собирались? — спросил Захар, убирая нож в ножны. — После того, как припугнете или… устраните?

— Товар забрать, следы замести, — пожал плечами Хромой. — Чтоб думали — лихие люди напали, обычное дело на дорогах.

Захар выпрямился, его лицо стало жестким, как высеченное из камня.

— Что с ними делать будем? — спросил я тихо.

— По закону, — отрезал Захар. — В острог отправим, пусть власти разбираются.

Тем временем торговцы уже были освобождены. Мужики помогали им подняться, кто-то перевязывал раны, кто-то подал чистую тряпицу, чтобы стереть кровь и грязь с лица. К нам подошел Игорь Савельич. Правая бровь рассечена, под глазом наливался синяк, но держался он прямо, с достоинством.

— Благодарю за помощь, Егор Андреевич, — низкий голос был хриплым от пережитого, но твердым. — Если бы не вы… — он покачал головой, не договорив, но и так было ясно.

— Сам виноват, — я не стал церемониться. — Что не взял с собой охрану. Поскупился? Жизнь дороже денег выходит, а?

Купец нахмурился, но возразить не мог — правда была на моей стороне.

— В следующий раз, — продолжил я, немного смягчив тон, — нанимай охрану. Хотя бы человек пять.

Он медленно кивнул, признавая справедливость моих слов.

— А за сгоревший воз я тебе дам скидку, — добавил я. Но только возьми людей с оружием. Дороги нынче неспокойные.

Купец смотрел на меня с удивлением, явно не ожидая такой щедрости после выговора.

— Благодарю, господин, — он слегка поклонился. — Не ожидал такой заботы.

— Не господин я, — поморщился я. — И забота тут простая — вы мне нужны живыми и чтоб за товаром исправно приезжали, да и мне привозили что заказывать буду, чтоб моего человека не гонять за зря. Мертвые купцы плохо торгуют, сам понимаешь.

Он усмехнулся, морщась от боли. Мужики тем временем осмотрели всех торговцев. К счастью, тяжело раненых не было — в основном синяки да ссадины. Бандиты застали их врасплох, когда те остановились на короткий привал, скрутили быстро, они даже толком сопротивляться не успели.

— Спасибо за спасенные жизни, — торговец протянул мне руку. — Не знаю, как вы узнали, что на нас напали…

— Дым увидели, — я пожал его крепкую ладонь. — Предлагаю вернуться в поселение, заночевать. Отдохнете, придете в себя.

Купец отмахнулся:

— Нет, пойдем дальше. Время — деньги, сами знаете. Да и… — он бросил косой взгляд на бандитов, — кто знает, может, у них еще дружки в лесу бродят. Лучше отсюда побыстрее убраться.

— Как знаешь, — не стал спорить я. — Только будь осторожнее. И держите оружие при себе, не прячьте в телеги.

— Понял, — кивнул он. — Больше такой ошибки не допущу.

Мужики помогли торговцам собрать разбросанные вещи, пока Захар со служивыми занимались бандитами. Тех связали попарно, привязали к телегам — им предстоял пеший путь до города, где их передадут властям.

Об этом я не принимая возражений сообщил Игорю Савельичу:

— Этих с собой заберешь. Мне не с руки с ними возиться. Сдашь в полицию. А то, чего за них выплатят — накупишь зерна, гвоздей, масла, соли, можно пару мешков даже и привезешь. Договорились?

— Сделаю, Егор Андреевич.

Купцы уже собрались, готовые продолжить путь. Их лица были угрюмыми, но решительными. Теперь у каждого на поясе висел нож или топорик — то немногое оружие, что было с собой.

Игорь Савельич подошел ко мне напоследок:

— Мы не забудем, что вы сделали для нас. Долг чести — великий долг.

— Просто будьте осторожнее, — снова повтори я. — И в следующий раз привозите больше товара. Только с охраной.

Он усмехнулся, кивнул и направился к своим. Вскоре их маленький караван скрылся за поворотом лесной дороги.

— Ну что, — Захар подвел ко мне коня, — возвращаемся?

— Да, домой, — решил я. — Нужно все хорошо обдумать. Да и людей предупредить, что возможны… осложнения.

Захар кивнул, соглашаясь с моей логикой. Мы собрались быстро. Последний раз оглядев поляну, где еще дымились остатки сгоревшего воза, я вскочил на Ночку. Странное чувство завершенного, но не законченного дела не покидало меня. Это была лишь первая стычка в войне, о существовании которой я даже не подозревал. И что-то подсказывало — далеко не последняя.

Мы развернули лошадей и двинулись в обратный путь. Ощущая теплую шею Ночки под ладонью, слыша мерный стук копыт по лесной дороге, я чувствовал странное удовлетворение. Сегодня мы спасли жизни невинных людей. И этого, пожалуй, достаточно для одного дня.

Я чувствовал каждую мышцу своего тела. Рука, перевязанная куском рубахи Митяя, ныла. Царапина оказалась глубже, чем показалось сначала. Митяй, ехавший рядом, косился на меня с плохо скрываемым уважением.

— Егор Андреевич, — окликнул он меня, — а научите меня этим вашим штукам? Как вы их через себя кидали, а?

Я усмехнулся:

— Это долгая наука, Митяй. Годы уходят.

— А я не тороплюсь, — улыбнулся он в ответ.

Еще издали мы увидели, что все деревенские высыпали на дорогу, ждали нашего возвращения. Солнце клонилось к закату, окрашивая все вокруг в золотисто-красные тона, и в этом свете фигуры сельчан, толпившихся у околицы, казались вылепленными из теплой глины.

Первой я увидел конечно же Машку. Она стояла чуть впереди остальных, в простом синем сарафане, руки сцеплены перед собой так крепко, что побелели костяшки. Волосы выбились из-под платка, обрамляя лицо прядями. Глаза — широко распахнутые, полные такого неприкрытого беспокойства, что у меня что-то дрогнуло внутри.

Когда наши взгляды встретились, я увидел, как она подалась вперед всем телом, словно хотела броситься навстречу. Но тут же осадила себя, замерла, только грудь высоко вздымалась от частого дыхания. Глаза ее метнулись к моей перевязанной руке, и я увидел, как вспыхнула в них тревога.

Мне вдруг так захотелось соскочить с лошади, подхватить ее на руки, прижать к себе, чтобы успокоить эту бурю эмоций, плескавшуюся в ее взгляде. Но нельзя. Мы оба знали, что нельзя. Я — барин, она — крестьянка. Между нами целая пропасть, заполненная условностями, традициями, ожиданиями. И все же… все же в такие моменты эта пропасть казалась такой незначительной.

— Слава Богу, вернулись! — выдохнула Прасковья, крестясь широким жестом. — Целы все?

Захар спешился первым, коротко кивнул:

— Целы. Бандитов побили. Торговцев освободили.

И как будто эти слова сломали плотину — деревенские женщины бросились к своим мужьям. Беременная жена Петра, едва переваливаясь с ноги на ногу, подбежала к мужу, вцепилась в него, как утопающий в соломинку. Он гладил ее по спине, что-то шептал на ухо, успокаивая.

Жена Ильи, только молча прижалась лбом к его плечу, а он положил ладонь на ее затылок — жест, полный такой глубокой нежности, что смотреть было неловко.

Прохор и Семен, тоже оказались в кольце объятий своих домочадцев — жены, дети, все лепетали, спрашивали, трогали, словно не веря, что живы вернулись.

Я медленно слез с Ночки, погладил ее по шее:

— Молодчина, — шепнул я ей на ухо. — Заслужила отдых.

Повернулся к деревенским, кивнул:

— Все хорошо.

А сам пошел к своему дому. Слышал, как позади меня Машка семенит, стараясь не отстать, но и не приблизиться слишком явно. Чувствовал ее взгляд на своей спине — обжигающий, полный невысказанного.

Поднялся на крыльцо, толкнул тяжелую дверь в сени. Машка юркнула следом, словно маленькая белка. Дверь закрылась, отрезав нас от внешнего мира, погрузив в полумрак и прохладу сеней.

И тут она не выдержала. Разрыдалась, бросилась ко мне, обвила руками шею, прижалась всем телом — теплая, живая.

— Егорушка, — голос дрожал, срывался, — живой! Я как узнала, что бандиты в лесу, чуть с ума не сошла! А у тебя рука! Дай посмотрю, что там, дай!

Она уже тянулась к повязке, и я не стал сопротивляться. Ее пальцы, маленькие, но сильные, ловко развязали узел, осторожно сняли ткань, присохшую к ране. Я поморщился, когда она задела края пореза.

— Ой, Егорушка, — ахнула она, увидев рану. — Кто ж тебя так? Сейчас, сейчас…

Она метнулась в угол, где у меня стоял сундук с травами и снадобьями, достала какие-то корешки, баночку с мазью.

— Сядь, — скомандовала она, и я послушно опустился на лавку.

Машка наклонилась над раной, внимательно осматривая ее. Ее дыхание касалось моей кожи, вызывая мурашки. Прядь волос выбитая из-под платка, щекотала мне плечо.

— Не глубокая, но длинная, — пробормотала она. — Зашивать не надо, но промыть нужно хорошенько. И мазью смазать. И повязку чистую. А то загноится. А коль загноится, так и рука может… — Она осеклась, не договорив страшное.

Я накрыл ее руку своей:

— Машенька, я в порядке. Правда.

Она подняла на меня глаза, полные слез:

— Я так испугалась, Егорушка. Так испугалась. Говорят, их много было, бандитов-то. Говорят, ты как лев дрался… А вдруг бы…

— Но не случилось же, — мягко перебил я. — Все хорошо.

Она шмыгнула носом, решительно утерла глаза тыльной стороной ладони:

— Сейчас обработаю. Потерпи немного, жечь будет.

Она промыла рану отваром каких-то трав — действительно, жгло так, что зубы сводило. Потом нанесла мазь — прохладную, пахнущую хвоей и еще чем-то терпким. Каждое ее движение было полно такой заботы, такой нежности, что у меня перехватывало дыхание. Когда она накладывала чистую повязку, я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы эта процедура заканчивалась.

— Вот, — сказала она, закрепив конец повязки. — Теперь порядок. Только не мочи пару дней. И повязку менять надо каждый день.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах было столько всего — тревога, облегчение, нежность и что-то еще, чему я боялся дать название.

— Спасибо, Маш, — тихо сказал я.

Она кивнула, опустила глаза:

— Тебе поесть принести? Ты ж с утра небось не ел?

В этот момент в дверь постучали, и голос Митяя прозвучал приглушенно:

— Барин, там народ интересуется, что дальше делать.

Я вздохнул, поднялся с лавки:

— Пойдем, посмотрим, что там.

Машка отступила, давая мне пройти, но перед тем как я открыл дверь, вдруг схватила меня за здоровую руку:

— Егорушка, — прошептала она, — обещай быть осторожнее. Обещай.

Я сжал ее пальцы:

— Обещаю. — Сам же наклонился и крепко поцеловал.

Когда мы вышли на улицу, народ еще толпился недалеко от моего двора. Я подошел ближе и услышал, как мужики, окруженные женщинами и детьми, взахлеб рассказывали о произошедшем. И с каждым пересказом история обрастала все новыми подробностями.

— … А барин-то наш, — говорил Петр, размахивая руками, — как налетел на них! Они и опомниться не успели! Пятерых сразу уложил!

— Какие пятерых, — перебил его Илья, — семерых! Я своими глазами видел! Они на него с мечами, а он их голыми руками раскидывал, как щенков!

— Да что ты понимаешь, — вступил Прохор, — это его как он там сказал — боевое искусство, из-за моря привезенное. Он их не просто раскидывал, он их об землю так бил, что они потом встать не могли. Захар со служивыми только рты разинули, им всего по парочке и досталось!

— А один бандит, здоровый такой, на две головы выше Егора Андреича, — подхватил Семен, — так тот с ножом кинулся. А барин как развернется, как схватит его, да как перекинет через себя! Тот кувырком полетел, башкой об дерево — хрясь! И готов!

Я не выдержал, рассмеялся. Все обернулись на меня, и я увидел, как раскраснелись лица рассказчиков, пойманных на приукрашивании.

— А что сегодня победители без ужина будут? — громко спросил я, решив сменить тему.

Женщины всплеснули руками:

— Как же так! — воскликнула Прасковья. — Сейчас мы все организуем!

И началась суета. Бабы метнулись по домам — кто за горшками с едой, кто за квасом. Мужики принялись сдвигать столы, расставлять лавки под старой яблоней во дворе. Дети носились туда-сюда, путаясь под ногами, но их никто не прогонял — такой день, всем радость.

Машка тоже не осталась в стороне — побежала в погреб, вынесла оттуда соленья, мочёные яблоки, квашеную капусту. Я наблюдал за ней — за тем, как ловко она управляется, как переговаривается с другими женщинами, как смеется, запрокидывая голову. Теперь, когда опасность миновала, она словно расцвела, засияла изнутри.

Солнце уже почти село, и небо стало темнеть. Под яблоней зажгли факелы и лампы, свет которых создавал уютный круг тепла. Столы ломились от еды — простой, деревенской, но такой вкусной, что слюнки текли. Квас пенился в кружках, медовуха благоухала пряностями.

Я сел во главе стола, и все разместились вокруг — мужики, их жены, дети. Захар со своими служивыми держались чуть в стороне — видать, профессиональная привычка. Но и им нашлось место за столом.

Кто-то затянул песню — протяжную, раздольную. Другие подхватили. Голоса сплетались, поднимались к звездному небу. Я смотрел на эти лица, освещенные теплым светом, открытые, простые, и чувствовал, как что-то внутри меня оттаивает, размягчается.

Вот она, Россия. Не в столицах, не в княжеских палатах — здесь, под яблоней, за общим столом, под общей песней. Здесь, где беда сплачивает, а радость делится на всех.

Машка сидела неподалеку, и наши глаза то и дело встречались через стол. В ее взгляде плясали отблески факелов, а на губах играла легкая улыбка.

— За барина нашего! — вдруг громко произнес Петр, поднимая кружку с квасом. — За Егора Андреича! За барина! — подхватили остальные.

Я смущенно качнул головой:

— За всех нас, — ответил я, поднимая свою кружку. — За то, что вместе мы — сила, с которой не справиться никакому врагу.

Глава 2

В какой-то момент вечера, я задумался, глядя на опустевшую тарелку перед собой, — тут же должна быть распространена репа?

Мой голос в полутьме прозвучал громче, чем я ожидал. Видать, я это сказал вслух. Головы повернулись в мою сторону, и я продолжил, уже увереннее:

— Из неё же делают много разных блюд, причём… — я порылся в памяти, вспоминая скучные уроки истории, где сонный учитель монотонно рассказывал о пищевых привычках наших предков, — вкусно же?

Степан, сидевший у края стола, вытер рукавом бороду, на которой блестели капли кваса, и усмехнулся.

— Вкусно-то вкусно, барин, — кивнул он, — да только не разгуляешься нынче.

— А сколько посадили репы? — я задал свой вопрос, не обращаясь конкретно ни к кому.

Степан вздохнул, и в этом вздохе слышалась вековая крестьянская печаль.

— В этом году немного, — он покачал головой, и свет от лучины скользнул по его лицу. — Клятый староста зажал семена. Говорил, всему свой черед, а семян на всех не хватает. — Степан сплюнул в сторону, показывая свое отношение к старосте. — Поэтому в лучшем случае хватит до Рождества. А там… — он развел руками, словно показывая пустоту, которая ждала нас после праздников.

Я задумался, машинально постукивая пальцами по деревянной столешнице. Звук получался глухой, как будто я отстукивал ритм какой-то старинной песни, которую никто уже не помнил.

— А что если… — начал я, и глаза присутствующих снова обратились ко мне. — Что если сейчас посадить репу? В достаточном количестве? А собрать перед первыми заморозками…

Фома, сидевший справа от меня, хмыкнул, но ничего не сказал. Его широкое лицо, обрамленное густой бородой, выражало скептицизм, но не откровенное неверие.

— Наоборот, хранить будет легче, — закончил я свою мысль, чувствуя, как в голове складывается план.

Я повернулся к Фоме. В его глубоко посаженных глазах отражался огонь от факела, делая взгляд пронзительным.

— Надо бы в город съездить, — сказал я ему, — обязательно купишь семена. Сколько сможешь найти.

Фома кивнул, не говоря ни слова.

Я обратился к Степану:

— И неплохо бы посадить ещё редиски. — Мысли лились потоком, — Теплицу видел, как я делал? Пара недель — и будем кушать свежую.

— Сделаем, барин, — уважительно кивнул он.

Ужин подходил к концу. Миски опустели, кувшины с квасом опорожнились. Люди начали зевать, прикрывая рты ладонями. Кто-то уже поднялся, чтобы идти спать, благодарно кивнув хозяину дома.

Я оглядел стол, и внезапная мысль кольнула меня:

— А знаете, чего не хватает? — спросил я, и головы снова повернулись ко мне. — Наливочки. Или вина.

Прохор, сидевший в дальнем углу, закашлялся от неожиданности. Его фигура затряслась в приступе смеха или кашля — трудно было различить.

— Вина, говорите? — прохрипел он, когда снова смог говорить. — Это по праздникам разве что у боярина на столе бывает.

Я кивнул, вспоминая, что из всех уроков истории, вино было упомянуто как достаточно дорогой напиток, доступный лишь знати или в особые дни.

— Но наливку-то можно сделать, — заметил я. — Ягоды есть?

— Ягоды-то есть, — медленно проговорил Степан, поглаживая бороду. — В лесу много чего растет, Бог не обидел.

— Вот и славно, — я хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть пустые миски. — Завтра и обсудим.

Люди стали расходиться. Я тоже поднялся и направился в дом.

Засыпая, я несколько раз прокручивал мысли о репе, редиске и наливке.

Но Машка не дала погрузиться в сон так легко. Она тихо проскользнула ко мне под одеяло.

— Не спишь, Егорушка? — шепнула она, и в её голосе слышалась улыбка.

Я приподнялся на локте, вглядываясь в темноту. Лунный свет, проникавший через ставни, выхватывал из мрака лишь часть её лица — изгиб скулы, мягкую линию губ, блеск глаз.

— Теперь уже нет, — ответил я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— А о чем думаешь? — спросила она, наклонившись ко мне так близко, что я чувствовал тепло её дыхания.

— О репе, — честно ответил я, и она тихо рассмеялась — звук, похожий на перезвон маленьких серебряных колокольчиков.

— О репе, значит, — в её голосе слышалось притворное разочарование. — А я-то думала…

Она не закончила фразу, но её рука легла на мою грудь — теплая, мягкая и такая приятная.

Я хотел что-то ответить, но она приложила палец к моим губам.

— Не говори ничего, — шепнула она.

Машка дала уснуть только глубоко заполночь, когда звезды уже начали бледнеть на предрассветном небе. Я провалился в сон, как в глубокий колодец, с улыбкой на губах. И даже во сне чувствовал тепло её тела рядом, слышал её ровное дыхание, ощущал мягкость её волос на своем плече.

Проснулся утром с первыми лучами солнца. Комната медленно наполнялась золотистым светом, проникающим сквозь неплотно закрытые ставни. Машкино тепло грело бок, её рука обвивала мою шею. Аккуратно, стараясь не потревожить её сон, выскользнул из-под одеяла.

Но не тут-то было. Едва мои ноги коснулись прохладного деревянного пола, как Машка подскочила, словно и не спала вовсе, а только притворялась.

— Егорушка! Уже проснулся? — её голос звенел утренней свежестью, а в глазах плясали весёлые искорки. — Сейчас, миленький, сейчас я завтрак приготовлю.

Она засуетилась по избе, как маленький вихрь — тут подмела, там протёрла, загремела горшками и плошками. Длинная рубаха до пят не мешала ей ловко двигаться. Русая коса, ещё не расплетённая после ночи, раскачивалась в такт движениям, словно маятник.

— Да не хлопочи ты так, — попытался я её остановить, но куда там.

— Как же не хлопотать? — отмахнулась она, уже расставляя на столе нехитрую снедь.

Я только головой покачал, наблюдая за этим домашним танцем.

Завтрак был простым, но сытным — холодное молоко, пирог с лесными ягодами, собранными вчера детворой, мёд в деревянной плошке. Ел жадно, с аппетитом, чувствуя, как с каждым глотком в теле прибавляется сил. Машка сидела напротив, подперев подбородок ладонью, и смотрела на меня с такой нежностью, что становилось неловко.

— Что? — спросил я, вытирая рукавом молочные усы.

— Ничего, — улыбнулась она. — Глядеть на тебя люблю.

Покончив с завтраком, вышел на крыльцо. Утро обдало свежестью, запахом травы и влажной земли. Солнце уже поднялось над лесом, но ещё не успело растопить росу, и она сверкала на каждой травинке, словно россыпь мелких бриллиантов. Где-то мычала корова, скрипело колесо телеги, слышались голоса людей, начинающих свой трудовой день.

Набрав полную грудь воздуха, я крикнул, глядя в никуда:

— Степан!

Эхо разнесло имя по деревне. И не успело оно затихнуть, как из-за угла амбара вынырнула коренастая фигура. Степан шёл быстрым шагом, на ходу вытирая руки о штаны. Его появление, словно по щелчку пальцев, абсолютно меня не удивило — за время, проведённое здесь, я привык к его удивительной способности материализоваться ровно там, где нужно, и ровно тогда, когда требуется.

— Звали, Егор Андреевич? — спросил он, остановившись у крыльца. На его обветренном лице читалась готовность выполнить любое поручение.

— А скажи-ка мне, Степан, где у вас тут растёт вишня? — спросил я, глядя на него сверху вниз.

Степан задумчиво почесал затылок, сдвинув шапку на лоб. Его лицо приняло сосредоточенное выражение, словно решал сложную задачу.

— В нескольких верстах растёт, в лесу, — наконец ответил он. — Дикая вишня, сладкая как мёд.

— Это хорошо, — кивнул я. — А когда там поспеет?

— Мы когда на прошлой неделе траву косили, она ещё зелёной была, — Степан прищурился, словно видел перед собой те вишнёвые деревья. — Я думаю, ещё пару недель, и будет в самый раз. Сочная станет, аж лопаться будет.

— Как раз отлично, — я спустился с крыльца, похлопал его по плечу. — Организуешь ребятню да баб, пусть насобирают и чтоб много. Вёдер десять-пятнадцать, не меньше, а там будет видно.

Степан кивнул с серьёзным видом, принимая задание. Я же, не давая ему времени задуматься над моими планами, продолжил:

— А сейчас, Степан, возьми мешок зерна и давай сделаем солод. Как раз за это время будет готов.

Он моментально развернулся и пошёл к ангару, где хранились запасы и инструменты. Через пару минут вернулся, легко неся на плече мешок зерна, который весил не меньше трех пудов.

— Куда нести прикажете? — спросил он, даже не запыхавшись.

В его глазах читался интерес — он догадывался, что я затеваю что-то новое, необычное для их деревни. И эта мысль ему явно нравилась. Вокруг нас уже собрались любопытные.

— Всё, мужики! — объявил я, хлопая в ладоши, чтобы перекрыть гомон голосов. — Гулять — хорошо, но пора и делом заняться. Будем солод готовить!

Лица присутствующих вытянулись, как у школьников, которым вместо обещанной прогулки объявили контрольную по алгебре.

— Чего замолчали? — я обвел взглядом собравшихся. — Пиво сами себе варить будем или как? Или, может, хотите за каждую кружку по десять монет платить?

Этот аргумент сработал как волшебство. Мужики зашевелились, заулыбались. А вот бабы, подозрительно переглянулись.

— Ну-ка, ну-ка, — подала голос Настасья. — А бабьего участия, значит, не требуется?

Я улыбнулся самой хитрой улыбкой, на которую был способен.

— Как же не требуется? Очень даже требуется! — я выдержал паузу. — Только учтите, кто солод делать научится, тот потом и сам дома сможет. А там, глядишь, и пиво варить начнет…

Настасья сощурилась, явно просчитывая выгоду. Домашнее пиво — это не только экономия, но и власть над мужем, который за кружечку-другую и крышу перекроет, и забор починит.

— А показывайте свою науку, — решительно заявила она, закатывая рукава.

За ней потянулись и другие женщины. Мужики тоже не отставали — солод для пива был вещью серьезной, почти сакральной.

— И так, берём зерно, — объявил я.

— Первым делом его нужно промыть. И не как-нибудь, а тщательно! Кто не промоет — получит пиво с привкусом пыли и мышиного помета!

Бабы охнули, а мужики заухмылялись.

Мы вытащили большие деревянные корыта, и я высыпал в каждое по пол меры зерна. Настасья уже командовала бабами, которые таскали ведра с чистой колодезной водой.

— Так, — я закатал рукава и погрузил руки в первое корыто, — смотрите и запоминайте. Зерно нужно промыть два-три раза. Вот так, аккуратно перемешиваем…

Руки погрузились в прохладную воду, пальцы ощутили твердые зернышки. Я начал методично перемешивать, показывая всем процесс.

— Видите, какая вода мутная стала? В ней пыль, шелуха, может даже жучки какие-нибудь. Всё это нам ни к чему.

Желающих помочь оказалось больше, чем нужно. Каждому хотелось попробовать, и скоро вокруг корыт столпилась целая очередь. Бабы оттеснили мужиков и взяли дело в свои руки.

— Не так, Дарья! — наставляла Настасья молодуху. — Ты не бельё полощешь! Нежнее надо, нежнее!

Дарья, покраснев до корней волос, стала аккуратнее перебирать зерно в воде.

Когда первая промывка закончилась, мы слили мутную воду и залили чистую. Процесс повторили еще дважды, пока вода не стала почти прозрачной.

— Теперь, — объявил я, когда последняя порция грязной воды была слита, — начинается самое интересное. Замачивание!

Я снова наполнил корыта чистой водой, на этот раз с запасом, чтобы уровень был сантиметров на пять выше зерна.

— Вода должна быть не холодной и не горячей, — объяснял я, пока бабы рассматривали плавающие зёрна. — Летней температуры, чтобы зерно проснулось, но не сварилось.

— Как мужик после бани, — хохотнул кто-то.

— Именно! — я подхватил шутку. — Не разморенный до беспамятства, а бодрый и готовый к правильным подвигам!

Бабы захихикали, прикрывая рты ладонями.

— И сколько так держать? — деловито поинтересовался Степан, который тихо подошел и теперь внимательно наблюдал за процессом.

— Восемь-двенадцать часов, — ответил я. — Потом воду сливаем, зерно снова промываем и заливаем свежей водой еще на столько же.

— Почему дважды? — нахмурился Степан.

Потому что зерно — как упрямая девка, — вмешалась Настасья, прежде чем я успел ответить. — С первого раза не разговоришь, нужно время.

Все засмеялись, а я уважительно кивнул Настасье:

— Истинно так! Зерно должно напитаться водой, размягчиться, проснуться от спячки. Один раз замочишь — только-только просыпаться начнет. А второй раз — уже подготовится к росту.

— А если дольше держать? — поинтересовалась Дарья.

— Закиснет, — я покачал головой. — Всему своё время. Как там Захар говорит? Поспешишь — людей насмешишь, а промедлишь — врага потешишь.

— Это точно, — кивнул Степан. — А дальше что?

— А дальше, — я выдержал интригующую паузу, — самая важная часть. Проращивание!

Я подошел к сараю, и поманил к себе Степана.

— Берешь доски и делаешь штук пять широких деревянных подносов с низкими бортиками. Чтоб до завтра сделал.

— Справлюсь барин.

— Так вот, после второго замачивания воду сливаем, и зерно выкладываем на те самые подносы, которые сделает Степан — я провел рукой по гладкой поверхности доски. — Слоем в палец-два толщиной, не больше. Если навалить горой — задохнется, заплесневеет.

— Как в тесноте на печи, — понимающе кивнула одна из женщин. — Дышать нечем, когда много народу.

— Именно! — я обрадовался точному сравнению. — Зерну нужно дышать. И еще ему нужна влага. Поэтому сверху накрываем влажной тканью.

Я демонстративно взял приготовленный кусок чистой ткани, намочил его в ведре и слегка отжал.

— Вот так, чтобы капель не было, но влажная. И ставим в теплое место.

— А как часто поливать? — деловито уточнила Настасья, явно прикидывая, как организовать работу.

— Каждые шесть-восемь часов ткань смачиваем заново, а зерно аккуратно перемешиваем, — я показал движение руками. — Не как тесто месить, а нежно, бережно. Перевернуть, чтобы нижние зерна наверх попали, верхние — вниз.

— А сколько дней так держать? — спросил Степан.

— Три-пять дней, — ответил я. — Всё зависит от температуры и самого зерна. Главное — следить за ростками.

— А как понять, что готово? — спросила Дарья, которая, кажется, всерьез заинтересовалась процессом.

Я улыбнулся:

— Когда росточки будут длиной примерно с ноготь мизинца, вот такие, — я показал пальцами расстояние около трех миллиметров. — Не больше! Если перерастут — солод будет горьким.

— А если недорастут? — не унималась любопытная Дарья.

— Тогда сладость не проявится, — я подмигнул девушке. — Как с человеком — недоспит, злой ходит, переспит — вялый. Всему своя мера нужна.

Настасья хмыкнула, оценив сравнение:

— А потом что? На солнце сушить?

— Можно и на солнце, если погода хорошая, — кивнул я. — Но лучше в печи. Только не в горячей! Температура должна быть такая, чтобы руку можно было держать и не обжечься.

— Это после того, как хлеб испекли, — понимающе кивнула пожилая женщина. — Когда жар спал.

— Верно! Градусов сорок-пятьдесят, не больше. Раскладываем пророщенную пшеницу тонким слоем и сушим часов шесть-восемь. Печь приоткрытой оставляем, чтобы влага выходила.

Степан внимательно слушал запоминая и изредка кивая сам себе.

— А как понять, что высох правильно? — задал он практичный вопрос.

— Правильно высушенное зерно хрустит на зубах, но не твердое, как камень, — объяснил я. — И запах… — я зажмурился, пытаясь подобрать слова. — Запах особенный. Сладковатый, хлебный, с ноткой… свежести, что ли.

— Как хлебная корка, только нежнее, — неожиданно вставила Дарья и тут же смутилась от всеобщего внимания.

А Настасья окинула её оценивающим взглядом, словно впервые увидела.

— Так, — я хлопнул в ладоши, возвращая внимание к делу. — Замачиваем зерно прямо сейчас. Через двенадцать часов, значит…

— К закату, — быстро подсчитал Степан.

— Верно, к закату промываем и заливаем снова. А утром, часов в восемь, уже выкладываем на проращивание.

— Я последнюю смену возьму, — вызвалась Настасья. — Всё равно встаю рано, хозяйство.

— А я ночью могу, — неожиданно сказал Степан. — Мне часто не спится.

Я благодарно кивнул:

— Отлично! Значит, так и порешим. Настасья с бабами первую смену берут, Степан — ночную, а утром я подключусь.

Пока мы говорили, работа уже кипела. Бабы, как заведенные, промывали и замачивали зерно, попутно обсуждая, кто и когда будет приходить проверять.

— А теперь можно и отдохнуть немного, — объявил я, когда последнее корыто было наполнено. — Следующие хлопоты через двенадцать часов.

— Отдыхать — это дело хорошее, — хмыкнул Степан. — Но, может, для начала по кружечке… ну, чтобы процесс лучше запомнился?

Я рассмеялся:

— Хитрый ты, Степан! Но правильно говоришь. По кружечке кваса — для закрепления науки — самое то будет!

Мужики радостно потянулись к бочонку с квасом. Что-то подсказывало мне, что солод у нас получится. Обязательно получится…

Степан подошел ко мне:

— Я всё запомнил, что вы говорили. И что хотел спросить… Если росточки достигли нужной длины, как дальше сушить, а то меня Марфа отвлекла⁈

— А вот об этом, — я понизил голос до заговорщического шепота, — поговорим позже. Это уже целая наука — сушка солода. От неё зависит, какой вкус у пива будет.

Глаза Степана загорелись интересом:

— А разный бывает?

— Еще какой разный! — я кивнул. — От светлого и легкого до темного и крепкого. Но об этом — после того, как первую партию солода сделаем.

Настасья, которая, оказывается, прислушивалась к нашему разговору, решительно вмешалась:

— Ну уж нет, барин! Раз начали учить — договаривайте до конца. А то мужики всё самое интересное себе оставят!

Все дружно рассмеялись на такое заявление.

Я же развел руками, признавая поражение:

— Хорошо, хорошо! Вот как первую смену отстоим — расскажу и про сушку, и даже про то, как определить готовность солода по запаху и вкусу.

— Вот это другой разговор, — удовлетворенно кивнула Настасья и, повернувшись к другим женщинам, громко объявила: — Слыхали? Всем быть тут к закату! Барин дальше учить будет.

Я посмотрел на замоченное зерно и почувствовал странное удовлетворение. Может, в другом мире я был бы офисным планктоном, сидящим перед компьютером. А здесь я учу людей делать солод и варить пиво, и в этом есть что-то… правильное. Что-то настоящее.

Степан протянул мне кружку с квасом:

— За будущий урожай солода!

— За урожай! — поднял я кружку. — И за тех, кто его вырастит!

Мой взгляд невольно скользнул в сторону Машки, которая мелькнула в окне, явно поглядывая за мной.

Глава 3

Проснулся я от какого-то шуршания. Сквозь дрёму слышались тихие шаги, позвякивание посуды и шелест ткани. Приоткрыв один глаз, увидел, как Машка суетится у стола, расставляя миски и кружки, а потом то и дело подбегает к окну, выглядывает и тихонько хихикает.

— Радость моя, — позвал я хриплым со сна голосом, — что ты там выглядываешь? Кошка с собакой подрались?

Машка обернулась, увидела, что я не сплю, и расплылась в улыбке.

— Да смотрю, что у зерна твоего там устроили, — она снова метнулась к окну. — Чуть ли не до драки дело доходит — кто будет промывать да новую воду заливать.

Она открыла ставни шире, давая мне возможность тоже посмотреть.

— Настасья локтями всех расталкивает, — с весельем в голосе рассказывала Машка. — А Дашка гляди-ка, руки по локоть в воде, и такая серьёзная, словно не зерно промывает, а младенца купает.

Я потянулся и сел на кровати, с интересом глядя в окно. Действительно, у корыт с зерном собралась целая толпа. Бабы в цветастых платках суетились вокруг, что-то громко обсуждая, а мужики стояли чуть поодаль, давая советы, которые никто не слушал.

— Лишь бы не покалечили друг друга, — я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. — А так — пусть развлекаются.

— Ага, — хихикнула Машка. — Как дети с новой игрушкой. Вот точно, Егорушка, солод-то какой выйдет — самый лучший будет! Ведь каждое зёрнышко под присмотром, как боярское дитя!

Я рассмеялся:

— Это точно. Глядишь, скоро солод из нашей деревни на ярмарке с руками отрывать будут. А там, может, и пиво начнём варить на продажу. Будем первыми пивоварами!

— Ох, и размечтался ты с утра пораньше, — Машка покачала головой, но в глазах плясали весёлые искорки. — Иди-ка лучше умойся, а потом завтракать будем.

Я поднялся с кровати и уже направился к рукомойнику, как Машка вдруг охнула и преградила мне путь.

— Стой-ка, куда собрался? — она упёрла руки в бока. — Вчера весь день был занят, к себе не подпускал, а рану-то перевязать надо!

Я машинально потрогал рану, где была повязка. Вчера в горячке дел совсем забыл про неё.

— Да ладно, само заживёт, — попытался я отмахнуться, но Машка уже решительно подталкивала меня к лавке.

— Садись, не спорь, — в её голосе появились командные нотки. — Давай посмотрю.

Я послушно сел и протянул руку. Повязка местами пожелтела от сукровицы и присохла к ране.

— Экий ты неугомонный, — ворчала Машка, готовя всё необходимое. — Вот надо было тебе вчера с утра до ночи носиться. Теперь гляди, что получилось.

Она поставила на стол миску с тёплой водой, достала из сундука чистую тряпицу и какой-то горшочек с мазью. Осторожно прикоснулась к повязке и поцокала языком.

— Присохло крепко, — вздохнула она. — Придётся отпаривать.

Смочив тряпицу в тёплой воде, Машка начала аккуратно прикладывать её к повязке, постепенно размягчая засохшую кровь. Я сидел неподвижно, наблюдая за её сосредоточенным лицом. Брови сдвинуты, губы поджаты, а в глазах такая забота, что сердце щемило.

— Больно? — тихо спросила она, заметив мой взгляд.

— Нет, — честно ответил я. — С тобой — никогда не больно.

Она слегка покраснела, но продолжила своё дело. Когда повязка достаточно размокла, Машка осторожно, миллиметр за миллиметром, начала её снимать. Я невольно напрягся, ожидая боли, но её руки двигались так бережно, что я почти ничего не почувствовал.

Сняв старую повязку, она внимательно осмотрела рану.

— Затягивается хорошо, — с облегчением сказала Машка. — Но ещё не закрылась полностью.

Она обмыла рану тёплой водой, аккуратно промокнула чистой тряпицей, а потом открыла горшочек с мазью. По избе разнёсся резкий травяной запах.

— Что там у тебя? — поморщился я. — Пахнет, как медведь после зимней спячки.

— Зато помогает, — Машка зачерпнула пальцами зеленоватую массу. — Знахарка научила делать. Тут и подорожник, и зверобой, и медвежье ухо, и ещё кое-что… — она таинственно улыбнулась.

— Надеюсь, это не то, о чём я думаю, — шутливо нахмурился я.

— А ты о чём думаешь? — невинно хлопнула она ресницами, накладывая мазь на рану.

— О медвежьем помёте, конечно же, — я сделал серьёзное лицо. — Слышал, знахарки его в свои снадобья добавляют для крепости.

Машка фыркнула и легонько шлёпнула меня по здоровой руке:

— Ну и придумаешь же! Нет там никакого помёта.

Она закончила с мазью и начала накладывать свежую повязку из чистого льняного полотна.

— А вот если будешь дальше шутить, — продолжила она, туго затягивая концы повязки, — в следующий раз и вправду что-нибудь такое добавлю. Для крепости характера.

Я рассмеялся и, когда она закончила с перевязкой, поймал её руку и поцеловал пальцы:

— Спасибо, знахарка моя.

Машка зарделась, но руку не отняла.

— Вот, теперь и завтракать можно, — сказала она, помогая мне надеть чистую рубаху.

Завтрак был сытным — яичница с салом, свежий хлеб, творог со сметаной и мёдом. Я ел с аппетитом, поглядывая в окно на суету у корыт с зерном.

— Слушай, — вдруг сказала Машка, задумчиво помешивая ложкой в кружке с травяным настоем, — а правда, что из этого солода потом можно будет такое пиво сварить, что даже в городе за него хорошие деньги дадут?

— Правда, — кивнул я. — Если всё сделать как надо, то наше пиво будет лучшим в округе.

Закончив с завтраком, я надел сапоги, накинул на плечи лёгкий кафтан и вышел на крыльцо. Утро выдалось ясное, солнечное. Деревня гудела как улей — везде кипела работа, слышался смех, переговоры, стук топоров.

Я окинул взглядом толпу у корыт с зерном и громко позвал:

— Петр! Петька, ты где?

Пока ждал, подошёл ближе к корытам. Увидев меня, бабы заулыбались, а мужики, стоявшие поодаль с важным видом, подтянулись ближе.

— Ну что, как наши дела? — спросил я, разглядывая промытое зерно.

Настасья, выпрямившись и вытирая мокрые руки о передник, начала рапортовать:

— Всё по вашей науке делаем, Егор Андреевич! Промыли трижды, воду сменили вовремя. Зерно хорошее, отборное — ни одного пустого не нашли!

— А я ночью проверял, — вставил Митяй, не желая оставаться в стороне. — Два раза заходил, смотрел, всё ли в порядке.

— И я тоже смотрел! — подхватил кто-то из мужиков.

— И мы воробьёв прогоняли! — звонко крикнула Дарья, и тут же смутилась от своей смелости.

— Воробьёв? — я поднял бровь.

— Ага, — закивала Настасья. — Утром налетели, прохвосты. Сидят на заборе, поглядывают на зерно, будто разбойники на купеческий обоз. А как только отвернёшься — шасть вниз и давай клевать!

— Я их метлой! — гордо заявила бойкая девчонка лет двенадцати, размахивая старой метёлкой. — А они не боятся, нахалы! Один прямо на метлу сел и смотрит, как будто это не я его гоню, а он меня!

Все засмеялись, а девчонка, довольная произведённым эффектом, продолжила:

— Тогда я такой крик подняла, что они всей стаей как рванули к лесу — только пёрышки в воздухе закружились!

— Вот это защитница! — я подмигнул девчонке. — С такой охраной наше зерно в безопасности.

Народ начал наперебой рассказывать ещё какие-то подробности, но, к счастью, в этот момент подошёл Петр, спасая меня от потока приятной, но ненужной сейчас информации.

— Звали, Егор Андреевич? — спросил он, вытирая руки о тряпку. Судя по опилкам в волосах и на одежде, он уже с утра занимался своим новым домом.

— Звал, — кивнул я. — Пойдём, покажешь, что там у тебя получилось.

Утро выдалось на редкость свежим и бодрящим. Мы с Петром погрузили пилы и новые крепления для каретки на телегу. Петр щёлкнул вожжами, и Зорька неторопливо двинулась в сторону лесопилки.

— Вы думаете, Егор Андреевич, правда сработает? — Петр покосился на меня, в его голосе слышалось волнение.

— Должно, — я кивнул, прикидывая в уме все тонкости задуманного. — Теория теорией, но пока не попробуем — не узнаем.

Петр довольно хмыкнул и поправил шапку:

— Ежели сработает, то купцы к нам в очередь становиться будут!

— Не спеши, — осадил я его. — Сначала сделаем, потом мечтать будем.

Дорога до Быстрянки не заняла много времени. Речка, как и всегда, неслась с весёлым журчанием, крутя огромное деревянное колесо лесопилки. Мощный поток воды бил по лопастям, создавая равномерное движение, которое через систему валов передавалось на пилы.

— Эк, разыгралась сегодня! — восхитился Петр, глядя на бурлящую воду.

— Дождь ночью прошёл в верховьях, вот и разгулялась, — раздался голос Семёна, который уже поджидал нас у лесопилки. — А я вас уже заждался. Что привезли-то?

— Новую жизнь привезли, — загадочно ответил я, спрыгивая с телеги.

Семён подошёл ближе, с интересом разглядывая наш груз.

— Чегой-то я не пойму, — почесал он затылок. — Пилы как пилы. Что в них особого?

— Не в пилах дело, — я начал выгружать крепления, — а в том, как мы их поставим. Давай сначала колесо остановим.

Втроём мы подошли к лебедке, закрепленной на опоре у колеса — простому, но эффективному механизму, позволявшему приподнимать колесо над водой. Натужно скрипнув, деревянные балки пришли в движение, и колесо медленно поднялось, прекращая своё вращение.

— Ну, теперь за работу, — я засучил рукава.

Семён сразу же включился в процесс, хотя явно не понимал, что мы затеяли.

— А зачем мы старые крепления снимаем? — спросил он, помогая Петру отсоединять крепления с каретки.

Петр выпрямился и с важным видом, как профессор перед студентами, начал объяснять:

— Понимаешь, Семён, когда мы ставим пилы на одинаковом расстоянии друг от друга, мы получаем доски одинаковой толщины.

— Ну, это я и так знаю, — буркнул Семён. — Не дурак.

— Так вот, — продолжал Петр, совершенно не смутившись, — если мы уменьшим расстояние между пилами, то получим доски тоньше. А если доски тоньше…

— То их из одного бревна выйдет больше! — догадался Семён, и его глаза загорелись пониманием. — Вот ты куда клонишь!

— Именно! — подтвердил я, затягивая новое крепление. — С каждого бревна не четыре доски, а семь.

— Ого! — Семён присвистнул. — Почти вдвое больше! А выдержат ли тонкие доски? Не поломаются?

— Вот сейчас и проверим, — я подмигнул ему. — Для крыши и внутренней отделки такие доски в самый раз. Даже лучше — легче будут.

Работа кипела. Мы снимали старые пилы, устанавливали новые крепления, регулировали расстояние между лезвиями. Петр то и дело сверялся с чертежами, которые мы набросали вчера.

— А этот брусок куда? — Семён вертел в руках деревянную деталь.

— Это распорка, — терпеливо объяснял Петр. — Она держит пилы на одинаковом расстоянии. Видишь, на ней зарубки? По ним выставляем.

— А-а-а, — протянул Семён, разглядывая зарубки. — Умно придумано. Это Егор Андреевич надоумил?

— Моя идея, его исполнение, — я кивнул в сторону Петра. — Вместе думали.

Петр приосанился, довольный похвалой.

— А если ещё больше пил поставить? — вдруг спросил Семён. — Ещё тоньше доски будут?

Я покачал головой:

— Всему есть предел. Слишком тонкие доски просто расколются при пилении. Да и пилам нужно пространство для работы — опилки должны куда-то деваться.

За разговорами час пролетел незаметно. Наконец, брусок был закреплен, последняя пила установлена.

— Ну что, запускаем? — я оглядел нашу работу.

— Давайте! — Петр потёр руки в предвкушении.

Мы опустили колесо обратно в воду. Постепенно набирая обороты, оно начало вращаться, передавая движение всей системе. Механизм заскрипел, застонал, приспосабливаясь к новой конфигурации, но вскоре заработал ровно и уверенно.

— Вроде идёт, — сказал Семён, прислушиваясь к звуку работающего механизма.

— Давайте бревно загоним и проверим, — предложил я.

Втроём мы закинули на желоб первое бревно и запустили подачу. Пилы вгрызлись в древесину, и воздух наполнился запахом свежих опилок.

— Смотрите, как идёт! — воскликнул Петр, не в силах скрыть волнение.

Я внимательно следил за процессом, готовый в любой момент остановить механизм, если что-то пойдёт не так. Переживал, что доски могут колоться из-за того, что они будут пилиться тоньше — всё-таки толщина пил была приличная. Но бревно медленно, но верно продвигалось вперёд, превращаясь в аккуратные доски. А мы закинули еще одно, чтоб оно подпирало первое бревно.

— Получилось! — радостно завопил Семён, когда первая партия досок вышла с другого конца пилорамы.

Я подошёл, внимательно осмотрел результат. Доски вышли ровные, гладкие, без сколов и трещин.

— А ну-ка, ещё одно бревно, — скомандовал я, желая убедиться, что успех не случаен.

Мы распилили ещё два бревна, и результат был таким же отличным — ни одна доска не сломалась, всё шло как по маслу, только теперь с каждого бревна выходило не четыре, а семь досок.

— Ну, Егор Андреевич, вы голова! — воскликнул Семён. — С такими досками мы теперь весь уезд застроим!

— Не только уезд, — хитро прищурился Петр. — Думаю, и в соседние можно будет возить.

Оставив мужиков настраивать производство, я решил проверить, как идут дела на другом берегу. Перешёл по мосту, на котором уже сделали поручни для удобства — простые, но крепкие перила из горбылей.

А там меня ждала картина маслом — самана наделали столько, что можно было не то что кузню поставить, но и ещё и сделать какие-то дополнительные постройки. Кирпичи из глины, соломы и навоза сохли ровными рядами, занимая почти весь берег.

— Эй, мужики! — крикнул я крестьянам, которые продолжали месить глину. — Стойте! Хватит уже!

Они остановились, недоумённо глядя на меня.

— Чего такое, барин? — спросил один из них, вытирая пот со лба. — Плохо делаем?

— Наоборот, слишком хорошо, — усмехнулся я. — Столько намесили, что на три кузницы хватит. Давайте-ка лучше строить начнём.

Я позвал Семёна:

— Семён, глянь, сколько материала! Пора кладку начинать.

— И то верно, — кивнул он, оценивая фронт работ. — А как класть-то будем?

Я присел на корточки, палкой начертил на земле примерный план:

— Смотри, делаем так. Сначала основание — камни кладём на глиняный раствор, чтобы от земли влагу не тянуло. Потом кирпичи в два ряда, для прочности. Вот тут окно широкое, чтобы свет был. Здесь — дверной проём. А вот тут…

Семён внимательно следил за моими движениями, изредка кивая или задавая уточняющие вопросы.

— Понял, Егор Андреевич, — наконец сказал он. — Сделаем в лучшем виде.

— Отлично, — я поднялся, отряхивая колени. — Тогда начинайте. Я потом проверю.

Семён тут же кликнул пару мужиков, и они собрались вокруг моего чертежа. Он что-то объяснял им, показывая руками размеры и формы. Мужики кивали, о чем-то переспрашивая.

Я уже собирался уходить, когда Семён вдруг повернулся ко мне:

— Егор Андреевич, чуть не забыл! — он хлопнул себя по лбу. — Мы эту… потáшь-то наделали за два дня. Два горшка полных!

— Потáшь? — я замер на месте, не веря своим ушам. Вот это была хорошая новость!

— Ага, — кивнул Семён. — Как вы учили — золу вымачивали, процеживали, выпаривали. Получилось, кажись, хорошо.

— Молодцы! — я не скрывал радости. — Настоящие молодцы! А глины не додумались насушить красной?

— Всё сделали, барин, — Семён расплылся в улыбке. — И даже покрошили её мелко-мелко, прям в пыль. Ребятня целый день толкли, аж руки посбивали.

Это было даже больше, чем я ожидал. С потáшем и красной глиной мы сможем…

— Ну что ж, — я улыбнулся, глядя на удивлённые лица мужиков, — тогда нужно добывать металл.

Работа закипела быстро. Я развёл под ретортой сильный огонь. Внутри начался процесс — вода, оставшаяся в поташе, превращалась в пар, который, проходя через раскалённый уголь, преобразовывался в смесь газов, богатую водородом и угарным газом. Именно эта смесь и была нам нужна для восстановления металла из глины.

К отверстию в крышке я приладил глиняную трубку и направил её в другой сосуд, наполненный глиной, которую ребята перетёрли в порошок. Семён смотрел на всё происходящее с нескрываемым изумлением.

— Сейчас газ пойдёт через глину, — пояснил я ему. — И начнётся самое главное.

— Это как в прошлый раз? — спросил Семён.

— Да, металл из глины делать будем, — ответил я, не отрывая взгляда от нашей конструкции. — Газ заберёт кислород из неё, и уже потом можно будет собирать металл.

Гришка удивленно хлопал глазами не представляя как такое может быть. Но я был уверен в успехе — химические реакции подчиняются строгим законам, и результат будет именно таким, как я рассчитывал. Тем более, у нас уже один раз так получилось.

Процесс шёл медленно. Из трубки появился сизый дымок, который начал проходить через слой глины. Я внимательно следил за тем, чтобы огонь под ретортой не угасал.

Во второй половине дня закончили возиться с светильным газом и оставили глину остывать, а сами сели перекусить.

Ну а после пришли пробовать собирать металл. Я каждому раздал по магнетиту, чтоб каждый из них прочувствовал каково это собирать металл из глины.

— Смотри-ка, дело пошло! — воскликнул Семён, когда металл начал прилипать к камню.

Солнце клонилось к закату, а мы всё работали. Руки были в глине, лица почернели от копоти, но никто не жаловался. Все на столько были увлечены процессом, что не заметили как наступил вечер.

Петр заметил:

— А глина-то белая остаётся. Глядите, как мука!

— Это каолин, — объяснил я, разглядывая белоснежный остаток. — Ценная вещь, между прочим. Отложим в сторону — пригодится для внутренней обмазки кузнечной печи. А потом, глядишь, и фарфор освоим.

— Фарфор? — изумился Гришка.

— Именно, — кивнул я. — Но это потом. Сейчас главное — металл.

Когда стемнело, мы наконец остановились. Я собрал все наши металлические трофеи и взвесил в руке.

— Килограмма два, — объявил я с гордостью. — Для первого раза неплохо.

Мужики с уважением смотрели на металлические крошки, которые мы складывали в небольшое корыто.

Белую глину мы аккуратно собрали в мешки из холстины. Её набралось около двадцати килограммов — примерно то, что я и ожидал при выходе металла в десятую часть от исходного сырья.

Мы сидели у костра, уставшие, но довольные. Два килограмма металла лежали рядом — первый шаг к большим переменам.

— С этим металлом мы ещё такого наделаем, — я смотрел на огонь, представляя будущие возможности. — И это только начало, мужики.

Глава 4

За следующие пару дней мужики достроили оба дома и заканчивали укладывать солому на крышу. С первыми лучами солнца начался долгожданный переезд Фомы с Пелагеей и Петра с семейством.

— Ну, с Богом! — перекрестился Фома, берясь за сундук с пожитками с одной стороны, а с другой подхватил Митяй.

Пелагея семенила рядом, прижимая к груди узелок с иконами.

— Ты смотри, не урони! — причитала она. — Там же бабкино приданое!

— Двадцать лет не ронял и сейчас не уроню, — буркнул Фома, но на всякий случай перехватил сундук поудобнее.

Петрово семейство двигалось следом — сам хозяин тащил лавку, старший сын волок мешки с одеждой, а жена Дарья руководила процессом, держа на руках младшего.

— Налево заноси, налево! — командовала она мужу, когда тот приблизился к новому дому. — Да не так! Ты что, окривел за ночь?

— Да попробуй с этой лавкой развернуться, — сопел Пётр, маневрируя в дверном проёме. — Она ж, зараза, не гнётся!

Я наблюдал за этой суетой с улыбкой, изредка помогая с особо тяжёлыми вещами. Настроение у всех было приподнятое, несмотря на хлопоты.

Забавный случай вышел с петухом и курами, которых Дарья решила перенести в новый курятник. Она поручила это дело своему среднему сыну, Ваньке.

— Только смотри, держи крепче, — наставляла она. — Особенно петуха!

Ванька, мальчишка лет семи, кивал с серьёзным видом. Но стоило ему взять в руки крупного рыжего петуха, как тот поднял такой переполох, что все куры разлетелись кто куда.

— Держи их! Лови! — кричала Дарья, показывая рукой на ошалевших птиц.

Мужики посмеялись, продолжая работу, а ребятня кинулась на помощь. Картина была та ещё — они с весёлыми криками гонялись за курами, которые с кудахтаньем носились между домами.

— Васька, заходи слева! — командовал Гиршка, подкрадываясь к пеструшке, примостившейся на заборе. — Сейчас я её…

В этот момент петух, улучив момент, взлетел прямо ему на голову.

— Ах ты ж, чтоб тебя! — Гришка отчаянно замахал руками, пытаясь согнать разъярённую птицу.

Все грохнули со смеху, даже Дарья, забыв про строгость, прыснула в кулак.

— Вот тебе и новоселье с почётным караулом, — хохотал Илья, помогая Гришке избавиться от воинственного петуха.

В конце концов, всех кур переловили и водворили на новое место. Петух, словно смирившись с переездом, важно прошествовал в курятник сам, будто так и задумал с самого начала.

К полудню основные хлопоты были позади. Пелагея расстелила в новой горнице домотканую скатерть и выставила угощение — хлеб, солёные огурцы и квас.

— Заходите, люди добрые, отведайте хлеба-соли в новом доме! — приглашала она, раскрасневшаяся от волнения.

Мужики не заставили себя упрашивать. Расселись на новых лавках, с одобрением поглядывая на ровные стены и добротную печь.

— А что, хорошо получилось, — Петр провёл ладонью по гладкому дереву. — Не дом, а загляденье.

— Ещё бы, — кивнул Фома с гордостью. — В таком и помирать не страшно.

— Типун тебе на язык! — всплеснула руками Пелагея. — В новом доме о смерти не говорят!

— Это я к слову, — смутился Фома. — Значит, долго жить будем.

Новосёлы были довольны, дома и впрямь вышли добротные — просторные, светлые, с хорошими печами.

После обеда я отозвал в сторону Захара и остальных служивых.

— Насчёт таунхауса, — начал я. — Решил его переделать.

— Это как? — нахмурился Захар.

— Каждую комнату разделим ещё на две, чтобы у каждого служивого была своя. Для порядка и удобства.

Захар почесал в затылке, обдумывая предложение.

— А что, дело говорите. Так-то сподручнее будет. Каждому своё место, да и приятнее, чем в ангаре. Мы то люди служивые, конечно, привыкли к неудобствам, но там то да — лучше будет.

Мужики со служивыми буквально сразу же пошли работать. Степан с Прохором пилили доски для перегородок, Илья с Петром устанавливали их, а служивые помогали с крепежом и подносили материалы.

— Не криво ли ставим? — сомневался Илья, примеряя очередную доску.

— В самый раз, — заверил его Петька, прищурившись на перегородку. — Ровнее некуда.

До вечера с работой управились. Последним делом перетащили топчаны из ангара.

— Тесновато будет, — заметил один из служивых, примеряясь к своей новой каморке.

— Зато своё, — отозвался другой. — Не то что в остроге, где на одних нарах по десять душ.

Когда последний топчан был установлен, Захар окинул взглядом проделанную работу и вдруг предложил:

— А что если сюда со временем новые топчаны сделать? Добротные, с ящиками под ними для пожитков?

— Это зачем? — спросил я, хотя уже догадывался о его мысли.

— А затем, что эти потом обратно унести, и в случае чего на окраине деревни можно будет стражу нести посменно. Одни дежурят, другие отдыхают. И переночевать будет на чем.

Я одобрительно кивнул. Захар мыслил правильно — деревня росла, и вопросы безопасности становились всё важнее.

— Хорошая мысль. Сам предложил — сам и решай с новыми топчанами.

Солнце уже садилось, когда мы закончили с переделкой таунхауса. Уставшие, но довольные, мы стояли перед рядом маленьких, но опрятных комнатушек.

— Ну вот, теперь у каждого свой угол, — сказал я. — Обживайтесь.

— Благодарствуем, — поклонились служивые.

Я посмотрел на новые дома, на довольные лица людей и подумал, что день прошёл не зря. Деревня становилась настоящим поселением, а люди — общиной. И в этом была своя сила, которую нам ещё предстояло оценить в полной мере.

— Завтра продолжим, — сказал я, глядя на заходящее солнце. — Дел ещё много.

На следующий день пошли к лесопилке. Взяли с собой Ночку с телегой. Утро выдалось свежим, с лёгким туманом, стелющимся над рекой. Ночка бодро перебирала копытами, словно чувствуя важность предстоящей работы.

— Эх, хороший день для работы, — потянулся Прохор, поглядывая на небо. — Дождя не будет.

— Это точно, — кивнул я. — Сегодня нужно успеть многое.

У лесопилки уже суетились мужики, готовя пилы и проверяя оборудование.

— Егор Андреевич! — окликнул меня Семён. — Какие брёвна первыми пускать?

— Давай сначала те, что потолще, — указал я на штабель у реки. — Из них выйдут хорошие доски для пола и стен.

Работа закипела быстро. Визг пил смешивался с гулкими ударами топоров и окриками мужиков. Митяй деловито поправляя упряжь, готовясь к первому рейсу с досками.

— Ты, Митяй, как нагрузишь, сразу вези в ангар, — наказал я. — И укладывайте аккуратно, крест-накрест, чтоб проветривались.

— Знамо дело, — кивнул Митяй, поправляя шапку. — Не впервой.

К полудню уже распилили пятнадцать брёвен. Доски ложились ровными штабелями, а горбыли откладывали отдельно — для стропил и других нужд. Ночка без устали возила телегу туда-сюда, лишь изредка останавливаясь на водопой.

— Гляди-ка, — кивнул Прохор в сторону реки, — кузню-то уже под крышу подводят.

Я обернулся. И правда, на другом берегу виднелся остов будущей кузни. Мужики суетились на стенах, укладывая верхние венцы. Даже отсюда было видно, как они начали устанавливать стропила из горбылей.

— Пора и нам к печи приступать, — решил я. — Петр, Семён, пойдёмте со мной.

Мы отправились к месту, где заранее приготовили материалы для печи. Глина, камни, песок — всё было сложено аккуратными кучами.

— С чего начнём, Егор Андреевич? — спросил Семён, закатывая рукава.

— Сначала основание, — я начертил на земле прямоугольник. — Здесь выложим из камня, на глиняном растворе. Фундамент должен быть крепким, печь — штука тяжёлая.

Мы принялись за работу. Петр оказался мастером по камню — умело подбирал куски, чтобы они плотно прилегали друг к другу. Семён замешивал глину, добавляя песок в нужной пропорции.

— А эту белую глину куда? — спросил он, указывая на мешки с каолином, что мы позавчера добыли.

— Это для внутренней обмазки, — объяснил я. — Она выдерживает высокие температуры, не трескается. Обычная глина при сильном жаре потрескается и осыплется, а эта — выдержит.

Вскоре фундамент был готов. После короткого перерыва на хлеб с салом и квас мы продолжили работу.

— Теперь кладём первый ряд кирпичей, — показал я. — Здесь будет поддувало, а здесь — дверца для загрузки угля.

Петр аккуратно укладывал кирпичи, проверяя ровность кладки самодельным уровнем. Семён подносил материалы и размешивал раствор. Я следил за общим ходом работы, время от времени поправляя и направляя.

— Стенки должны быть толстыми, — объяснял я. — Чтобы тепло держали.

Когда основная кладка была готова, пришло время для самого важного — внутренней обмазки из белой глины.

— Смотрите, — я зачерпнул горсть белого каолина, — это не просто глина. В ней уже нет металла, мы его вчера извлекли. Зато осталось то, что выдерживает страшный жар.

Я развёл каолин водой до сметанообразного состояния, добавил немного песка для прочности и начал обмазывать внутренние стенки печи.

— Слой должен быть ровным, без пропусков, — показывал я мужикам. — Особенно в том месте, где будет самый сильный огонь.

— А печь-то не простая выходит, — заметил Петр, помогая с обмазкой.

— Не простая, — согласился я. — В ней мы сможем нагревать металл до такой температуры, что он станет мягким, как воск. Тогда его можно будет ковать, придавать любую форму.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы закончили основную часть работы. Печь выглядела внушительно — широкое основание, крепкие стены, аккуратное поддувало.

— Завтра закончим верхнюю часть и дымоход, — сказал я, отряхивая руки от глины. — А сегодня пусть подсохнет то, что сделали.

Мы вернулись к лесопилке. Мужики как раз заканчивали работу. За день они распилили тридцать брёвен, получив больше двухсот досок разного размера.

— Митяй, — окликнул я парня, — последнюю партию погрузил?

— Погрузил, Егор Андреевич, — кивнул Митяй, вытирая пот со лба. — Весь день возил туда-сюда. Ночка умаялась, но справилась.

Я подошёл к лошади, погладил её по морде:

— Молодец, Ночка.

Вагонетка, что наладили между берегами, оказалась настоящим спасением. По ней переправляли груз, инструменты и мелкие материалы.

— Удобная штука, — в очередной раз сказал Прохор, глядя, как следующая партия досок уезжает на другой берег. — Сколько времени экономит!

Я кивнул, довольный своим изобретением. А затем обратил внимание на яму неподалёку, куда мужики сбрасывали опилки и щепу.

— Для золы готовите? — спросил я у проходившего мимо Ильи.

— Ага, — кивнул он. — И берёзовые чурбаки для угля уже заготовили. Хороший уголь получается.

Я обвёл взглядом лесопилку. Работа кипела. Мужики трудились слаженно, понимая друг друга с полуслова. За рекой росла кузня, в ней подсыхала печь, вокруг громоздились штабеля свежих досок.

— Всё у нас получиться, — проговорил я, больше для себя, чем для кого-то.

Вечером пришел домой, а Машки нету. Обвел глазами избу — пусто. Тихо как-то сразу стало, неуютно. Понимал, что помогает родителям обустраиваться, но всё равно кольнуло внутри что-то. Привык уже, что встречает меня, суетится у печи, рассказывает, как день прошёл.

Разулся, присел на лавку. Прислушался — вроде шаги на крыльце. Дверь скрипнула, и она появилась на пороге — румяная, с выбившимися из-под платка прядями. Улыбается.

— Егорушка! А я думала, ты ещё не вернулся.

Подошла, обняла, я прижал её крепко и стало так тепло и уютно.

— Заждался? — шепнула, поднимая ко мне лицо.

— Есть маленько, — усмехнулся я, целуя её в висок. — Как там переезд родителей? Довольны?

Машка отстранилась, глаза сияют:

— Еще как, Егорушка! Спасибо тебе большое. Мы и не рассчитывали на такое, уезжая с Липовки. Батюшка всё ходит, головой качает — не верит, что теперь у него такие хоромы. А матушка уже печь освоила, говорит, что лучше прежней.

— Да будет тебе, солнце, — погладил её по голове. — Твои родители заслужили добрую избу.

Машка принялась хлопотать у стола, выставляя миски с едой. Я смотрел на её ловкие движения и думал о делах насущных.

— Слушай, — начал я, присаживаясь к столу, — решил отправить Фому в город.

— Что-то случилось? — Машка замерла с ковшом в руке.

— Нет, просто нужно кое-что прикупить: семена репы, пилы, чтоб был запас. Зима не за горами, работы прибавится.

— Это верно, — кивнула Машка, ставя передо мной миску с похлёбкой. — А что ещё?

— Да и по мелочи, чтоб докупил еще зерна, мёда да побольше. С мёдом зиму веселее коротать, да и от хворей помогает.

Машка присела напротив, подперев щёку рукой:

— А хорошо бы ещё и свинью какую раздобыть. Сала бы натопили, окороков навялили…

Я даже ложку отложил от удивления:

— Ты мои мысли читаешь что ли? Я как раз хотел предложить, чтоб купил свинью на убой. Ледник то в деревне был, а готовое мясо не довез бы по жаре. А купит — уже тут заколем, зато мясо будет в деревне.

— И хозяйки обрадуются, — подхватила Машка.

— Да и шашлычка, честно говоря, хочется, — признался я, причмокнув. — С лучком, да с перчиком…

Машка рассмеялась:

— Вот ведь! О деле говорим, а у тебя всё о желудке думы.

На следующее утро во дворе было шумно. Фома проверял упряжь, Захар укладывал в телеги доски, молодой служивый — Никифор — суетился рядом, стараясь помогать старшим.

— Ты гляди, доски не попорти, — наставлял я, обходя телеги. — Сложи так, чтоб в дороге не растрясло.

— Не переживайте, Егор Андреевич, — отозвался Захар, ловко укладывая очередную доску. — Довезём в целости.

В итоге загрузили две телеги досками, Захар поедет с молодым служивым вместе с Фомой. Я отвёл Захара в сторонку, понизив голос:

— Если кого вспомнишь, чтоб надежный был — привези ко мне на службу человека. Деревня растёт, руки нужны.

Захар почесал в затылке:

— Есть один кум у меня в городе… Руки золотые, да с барином не поладил. Может, к нам захочет?

— Вот и потолкуй с ним, — кивнул я. — Только чтоб непьющий был, работящий. И чтоб без долгов перед старым барином. А не, то выкупить нужно будет.

А потом добавил уже обоим — и Фоме и Захару, подозвав их ближе:

— Поищите, может какую семью толковую найдете, чтоб без закупа была да к нам сманите. Если найдете такую, то скажите, чтоб через пару недель были готовы. Мы как раз новое жилье кому из наших сделаем, а их в старую избу заселим.

Фома степенно кивнул:

— Сделаем, Егор Андреевич. Только вот купцам как доски сдавать? По чём брать с них?

— По рублю, не меньше, — ответил я твёрдо. — Дешевле ни полушки не уступай. Доски добрые, сухие — своей цены стоят.

— А когда сказать, чтоб за новой партией ехали? — уточнил Фома.

— А приезжать им дня на три позже, — махнул я рукой. — А то не успеем сделать, раз ты уже два воза везешь. Пусть не торопятся.

Машка вынесла узелок с едой, сунула Фоме:

— Вот, возьмите в дорогу. Хлеб свежий, да сало осталось немного.

— Спасибо, доченька, — сказал Фома, принимая гостинец.

Он взобрался на переднюю телегу, взял вожжи:

— Ну, с Богом!

Телеги тронулись, заскрипели колёса по утоптанной земле. Я стоял, приложив руку козырьком ко лбу, провожая взглядом обоз. Машка прижалась к моему плечу.

— Думаешь, найдут кого? — спросила тихо.

— Найдут, — уверенно ответил я. — Народу много, а хорошей жизни всем хочется. А у нас и работа есть, и кров, и харчи. Придут люди, вот увидишь.

На следующий день ушли на лесопилку продолжать работы. Думал, что доделаем печь, но к обеду планы были нарушены. Мы как раз укладывали последний ряд, когда прибежал запыхавшийся Васька — старший сын Петьки. Мальчонка был бледен, рубаха выбилась из штанов, а на коленке виднелась свежая ссадина — видать, падал по дороге.

— Батя, батя! — закричал он ещё издалека, едва переводя дух. — Там матушка рожает!

Петька замер с кирпичом в руках, словно громом поражённый. Потом медленно опустил его на землю и утёр пот со лба, оставив глиняный след.

— Началось, значит, — выдохнул он и вдруг засуетился. — Рановато ведь, дня через три только ждали… Натаскалась при переезде, может⁈

— Дитя само решает, когда ему на свет явиться, — усмехнулся Прохор. — Беги скорей!

Мы побросали инструменты и сорвались с места. Петька бежал впереди всех, длинные ноги несли его через поле как на крыльях. Васька едва поспевал за нами. Я на ходу расспрашивал мальчонку:

— Давно началось-то?

— С утра ещё, — пропыхтел Васька. — Матушка сперва не сказала никому, всё по хозяйству хлопотала. А потом как согнулась над корытом, да как закричит! Я за бабкой Марфой побежал, а она уже знала, словно чуяла.

Когда мы добежали до деревни, возле Петькиного дома уже собралась целая толпа. Бабы сновали туда-сюда, как муравьи у потревоженного муравейника. Одни несли чистые холсты, другие тазы с водой, третьи пучки каких-то трав. Из раскрытых окон доносились стоны роженицы и уверенный голос бабки Марфы.

— Куда прёшь, охламон? — преградила нам путь дородная Аграфена, махая на Петьку мокрым полотенцем. — Нечего мужикам тут делать!

— Так жена ж моя! — взмолился Петька, пытаясь заглянуть в окно.

— Вот именно, что твоя! — отрезала Аграфена. — Твоё дело было девять месяцев назад, теперь наше! Иди во двор и жди, как положено!

Степан с Ильёй оттащили упирающегося Петьку к завалинке соседнего дома. Я с любопытством наблюдал за происходящим. Никогда раньше не видел такой чёткой организации без всякого плана. Каждая женщина, казалось, точно знала, что делать.

Молодая Дарья пробежала мимо с охапкой чистых тряпиц.

— Хворост подкинь в печь! — крикнула ей вслед Аграфена, выливая воду из таза. — Вода остывает!

— Уже растопила! — отозвалась Дарья, исчезая за дверью.

Одна женщина, сидела на крыльце, перебирая какие-то сухие травы и что-то шепча себе под нос — не то молитву, не то заговор.

— Полынь да крапиву отставь, — командовала она молодухам, — давай чистотел да ромашку. И воды ещё вскипяти.

Каково же было моё удивление, что главной повитухой в деревне оказалась бабка Марфа. Из дома доносился её громкий, властный голос:

— Дыши глубже, Дарьюшка! Вот так, вдох-выдох! Не тужься пока, рано ещё! Держи ей плечи, Аграфена, да полотенце смочи холодной водой — лоб протирать!

Она так командовала бабским отрядом, да так уверенно и ловко, что не оставалось и тени сомнения, что та знала, что делает. Несмотря на свой возраст, двигалась быстро и решительно.

С наступлением сумерек во дворе зажгли лучины. Петька сидел на бревне, обхватив голову руками, и тихонько раскачивался из стороны в сторону. Мы с мужиками расположились рядом, изредка похлопывая его по плечу и подбадривая, как могли.

— Ничего, Пётр, — говорил Прохор, — бабы дело знают. У меня вон пятеро, и ничего, все живы-здоровы.

— Дарья крепкая, — поддакивал Степан. — Справится.

А из дома то и дело доносились крики роженицы. С каждым часом они становились всё громче и протяжнее. Женщины продолжали сновать туда-сюда. Теперь они двигались быстрее, обмениваясь короткими фразами:

— Воды ещё! Горячей!

— Чистую простынь давай!

Роды затянулись. Петька весь извёлся. К полуночи он уже не мог сидеть на месте и ходил кругами вокруг дома, то и дело останавливаясь и прислушиваясь.

— Долго что-то, — бормотал он. — Неужто неладно что?

— Всё хорошо будет, — успокаивал его Илья.

Я вглядывался в тёмное небо, усыпанное звёздами, и думал о странной силе, объединяющей этих женщин. Без лишних слов, без писаных инструкций они создали вокруг роженицы настоящий островок безопасности, делая всё необходимое с поразительной слаженностью.

К утру крики стали совсем частыми. Мы все вздрагивали от каждого. Петька окончательно потерял покой и теперь просто стоял у крыльца, вцепившись в перила так, что костяшки пальцев побелели.

— Дыши, Дарьюшка! Дыши! — доносился голос бабки Марфы. — Вижу головку! Ещё немного! Ну-ка, девки, держите крепче! Тужься! Тужься сильнее!

Роженица промучилась всю ночь — схватки затянулись до утра, но наконец всё закончилось. Первые лучи восходящего солнца коснулись крыши, когда из дома раздался пронзительный детский крик. Петька вздрогнул всем телом и подался вперёд. Мы все замерли.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась бабка Марфа. Лицо её, усталое и осунувшееся, озарилось широкой улыбкой. В руках она держала маленький свёрток, из которого доносилось сердитое попискивание.

— Ну, Пётр Семёныч, — торжественно произнесла она, — принимай наследника!

Она осторожно вынесла свёрток, в который был завёрнут новорождённый, и показала его отцу. Петька шагнул вперёд, протягивая руки. Они заметно дрожали.

— Крепкий казак вырастет, — сказала бабка Марфа, передавая ему ребёнка. — Ишь как орёт — лёгкие здоровые!

Петька взял сына, а это был мальчик, в свои ручищи — ребёнок казался крошечным — и столько было счастья в его глазах, что у меня защемило сердце. Он осторожно отогнул край пелёнки, разглядывая маленькое морщинистое личико, и вдруг улыбнулся так широко, как я ещё никогда не видел.

— Жив-здоров? — спросил он хриплым от волнения голосом. — А Дарьюшка как?

— Всё хорошо, — кивнула бабка Марфа. — Умаялась, конечно, но теперь отдыхает. Крепкая баба твоя, Пётр. С такой не пропадёшь.

Петька стоял, боясь пошевелиться, всё так же держа на руках сына. Потом поднял голову к светлеющему небу и сказал:

— Егором назову! В честь вас, Егор Андреевич!

Я замер, не зная, что ответить. Такой чести я не ожидал. Мужики заулыбались, а бабка Марфа одобрительно кивнула:

— Хорошее имя. Крепкое. Такому и жизнь будет крепкая.

Глава 5

Я объявил до обеда выходной, так как ночь была бессонной. На лицах мужиков отразилось удивление — не привыкли они к таким поблажкам, но возражать не стали. А Петьке сказал отдельно, что от работ отстраняю на пару дней, чтоб с семьей побыл, жене помог.

— Как так? — возмутился тот, отводя меня в сторону. — Дак я ж нужен здесь! А баба и так справится, не впервой ей.

Я даже остановился, разворачиваясь к нему всем корпусом. В груди вскипело раздражение — и на его непонимание, и на собственную усталость.

— Она тебе детей рожает, Пётр! — чуть ли не гаркнул я, так что мужик даже отшатнулся. — Изволь уважать и помочь! Это не просьба, это приказ.

Петька аж чуть не задохнулся от такого напора, уставившись на меня растерянными глазами.

— Егор Андреевич, дак я ж люблю её, — пробормотал он, опуская взгляд.

— Вот и люби, — сбавил я тон, видя его смущение. — И не только словами. Делом покажи. Понимаешь?

Петька на пару секунд завис, переваривая услышанное. Его лицо словно застыло, а потом что-то в нём дрогнуло. Он медленно кивнул и, буркнув: «Понял, барин», — развернулся и пошёл к своей избе, где его ждала жена с младенцем.

Я проводил его взглядом, думая о том, как непросто меняются вековые привычки. Для него забота о жене — это странность, блажь барская. А для меня… Для меня это естественно. Ещё одна пропасть между нами, ещё одно напоминание о том, насколько я здесь чужой.

Вернувшись домой, я едва осилил завтрак. Машка хлопотала вокруг, подкладывая то одно, то другое, но глаза мои слипались. Усталость навалилась каменной плитой.

— Спать тебе надо, Егорушка, — мягко сказала она, забирая из моих рук почти полную миску. — Ночь-то не спал совсем.

Я не стал спорить. Машка проводила меня до кровати, помогла раздеться и, присев рядом, начала тихонько перебирать мои волосы. Её прикосновения были нежными, успокаивающими. Она что-то тихо напевала — не песню даже, а какой-то мотив без слов, убаюкивающий, древний как сама земля. Я уснул буквально за считанные секунды — только подушки коснулся, и провалился в темноту.

Разбудил меня крик и ругань чуть ли не под самым окном. Женские голоса, звонкие и рассерженные, перебивали друг друга, как сороки.

— … говорю тебе, отжимать надо!

— А барин велел мокрой делать!

— Да что ты понимаешь, девка! Не так барин говорил…

А потом сразу же зычный возглас Машки перекрыл перебранку:

— А-ну цыц! Барин спят, а вы тут балаган устроили! — В её голосе звенела такая сталь, что спорщицы мгновенно притихли.

Я потянулся, разминая затёкшие плечи. Судя по солнцу, стоявшему уже высоко, проспал я часа четыре, не меньше. Голова прояснилась, и даже появились силы разобраться с очередным конфликтом. Одевшись, я вышел на крыльцо.

Во дворе открылась занятная картина: Настасья, уперев руки в бока, а напротив неё — молодая Дарья с мокрой тряпкой в руках. Обе раскраснелись от спора, и Машка между ними была как арбитр на ристалище.

— Что за шум? — спросил я, спускаясь с крыльца.

Женщины разом обернулись. Дарья смутилась, а Настасья выступила вперёд.

— Да вот, барин, солод увлажняем, как вы велели, — начала она, бросая победный взгляд на соперницу. — А эта молодая да глупая норовит всё залить, как болото сделать. Я ей толкую, что тряпку нужно хорошо отжать, а она…

— А, барин, сказал, чтоб хорошо была мокрая! — перебила Дарья, вскинув голову. — Я так и делаю!

Я прокашлялся, пряча улыбку. Две женщины смотрели на меня с одинаковым упрямством, каждая уверенная в своей правоте.

— Мокрой быть не должна, — уточнил я, подходя к деревянному ящику с пророщенным зерном. — Лишь бы влагу давала. Как утренняя роса, понимаете? Не лужа, а роса.

Настасья аж расцвела, почувствовав поддержку в своей правоте. Она победно глянула на Дарью и чуть ли не треснула её этой самой тряпкой:

— Вот! Слушай, что старшие говорят! Я ж тебе толковала — отжимать надо!

Дарья лишь что-то проворчала себе под нос, но свою тряпку тут же старательно отжала от лишней воды. Я скрыл усмешку — молодая, но гордая. Ничего, научится.

Солнце уже перевалило за полдень, и желудок напомнил о себе громким урчанием. Я повернулся к Машке, наблюдавшей за разрешением конфликта с тихой улыбкой.

— Радость моя, а чем у нас есть подкрепиться? — спросил я, подходя к ней и легонько касаясь её руки.

Машка тут же засуетилась, словно только и ждала этого вопроса.

— Сейчас, Егор Андреевич, сейчас всё будет! — Она быстро метнулась в дом, попутно бросив женщинам: — И не кричите тут под окнами!

Я вошёл следом за ней. Машка уже хлопотала у печи, доставая горшок с чем-то ароматным. Всего за несколько минут она накрыла на стол: дымящиеся щи со сметаной, свежий хлеб, огурцы солёные и кувшин кваса.

— Садись, Егорушка, — сказала она, отступая в сторону. — Остынет.

Я же ухватил Машку за руку и потянул к себе, усадив на колени.

— Ой, Егорушка, что ты делаешь? — Улыбнулась она.

Я же просто поцеловал ее и она ответила на мой поцелуй. А потом сказала, улыбаясь:

— Щи остынут, кушай давай.

Аромат щей заставил мой желудок взреветь с новой силой. Я с наслаждением погрузил ложку в густое варево. Первая же порция обожгла язык, но это была приятная боль — щи удались на славу, наваристые, с кислинкой.

— Машка, ты чудо, — искренне похвалил я, отламывая кусок хлеба. — Такие щи и мёртвого поднимут.

Она зарделась от похвалы, но тут же опустила глаза.

— Кушай на здоровье, — пробормотала она, отходя к печи.

Перекусив и почувствовав прилив сил, я решил, что пора вернуться к делам. Я поднялся из-за стола.

— Кликни-ка мне Илью да Митяя, — сказал я Машке. — Надо к лесопилке сходить, посмотреть, как там дела.

Машка кивнула и выскользнула за дверь. Через несколько минут во дворе послышались тяжёлые шаги. Я вышел на крыльцо — там уже ждали Илья, и Митяй.

— Идём, мужики, — кивнул я им. — Посмотрим, что там у нас с лесопилкой.

И мы втроём зашагали по деревенской улице, оставляя позади шум и женские хлопоты. Впереди ждали новые дела и новые заботы, но после хорошего сна и сытного обеда они казались не такими уж непосильными.

Проверив как подсохла печь, я удовлетворенно кивнул. Работа шла по плану, и это радовало.

— Семён, заканчивай выкладывать последние ряды, — сказал я. — Глина хорошо схватилась, теперь важно не спешить с верхними рядами.

Семён, вытирая пот со лба, кивнул:

— Сделаю в лучшем виде, Егор Андреевич. К вечеру всё будет готово.

— Смотри там, — я указал на место соединения с дымоходом, — не забудь усилить переход. Жар будет сильный.

— Обижаете, — хмыкнул Семён, уже разминая в руках новый ком глины. — Не впервой печи класть.

Оставив Семёна за работой, я подозвал Илью и Прохора.

— Пойдём, ребята, — сказал я, направляясь к ангару, где были складированы бревна. — Нам нужно выбрать дубовые брёвна для вала. От водяного колеса к кузне протянуть, так что нужно что-то особенно прочное.

— Дуб — он выдержит, — уверенно кивнул Прохор.

Мы долго ходили между штабелями заготовленных брёвен. Я придирчиво осматривал каждое, проверял на прямизну, простукивал обухом топора, проверяя на гниль и трещины.

— Вот это подойдёт, — указал я на особенно ровное бревно. — И вон то, рядом. Прохор, глянь-ка на те, что у дальнего штабеля.

Прохор вернулся с довольной ухмылкой:

— Там ещё три таких же. Все как на подбор, ровные, сухие.

— Отлично, — я потёр руки. — Тащите их все сюда.

Работа закипела. Мы выкатили пять отборных дубовых брёвен, каждое примерно по трети локтя в диаметре. Я тщательно измерил каждое, отметил угольком места соединений.

— Смотрите, как делать будем, — я показал на чертёж, набросанный прямо на земле. — Здесь и здесь делаем запилы, вот так, на половину толщины. Потом вставляем одно в другое.

— А выдержит? — с сомнением спросил Илья. — Всё-таки нагрузка будет немалая.

— Выдержит, — уверенно ответил я. — А для надёжности обобьём железными полосами. У нас как раз остались подходящие.

Пока Илья пилил, Прохор тем временем готовил железные полосы, выпрямляя их и пробивая отверстия для гвоздей.

— Егор Андреевич, — окликнул меня Прохор, когда первые два бревна были соединены, — а может, смолой промазать места где вода может попадать?

— Дельная мысль, — одобрил я. — Давай так и сделаем. Только смолу разогрей как следует, чтоб хорошо впиталась.

К полудню мы соединили все пять брёвен в один длинный вал. С одного края, которое будем крепить к колесу промазали горячей смолой. Получилась внушительная конструкция — прямая как стрела и крепкая на вид.

— Теперь нужно установить площадки на опорах, — я указал на мост. — Там будем крепить вал.

Мы перетащили готовый вал поближе к мосту и принялись за установку площадок. Работа была кропотливой — каждая должна была выдерживать не только вес вала, но и нагрузку от вращения.

— Вот здесь нужно выступ сделать, — показывал я Илье. — А сверху площадку для крепления. Всё должно быть выровнено точно по одной линии, иначе вал будет клинить.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы закончили монтировать вторую площадку. Я внимательно осмотрел сделанное, проверил прочность, прикинул положение вала.

— На сегодня хватит, — решил я. — Остальное завтра доделаем. Главное, что начало положено.

Пока мы работали, я заметил, что к ангару несколько раз подъезжала телега, и мужики грузили туда готовые доски. Работа кипела на всех участках, и это не могло не радовать. Всё делалось без лишних напоминаний — люди втянулись, почувствовали важность дела.

— Хорошо идёт работа, — заметил Прохор, проследив за моим взглядом. — Доски-то знатные получились.

— Ещё бы, — усмехнулся я. — С нашей-то лесопилкой грех плохие доски делать.

Мы собрали инструменты и, довольные проделанной работой, направились в деревню. По пути Илья рассказывал какую-то байку про медведя, забредшего прошлой зимой в соседнее село, а Прохор то и дело прерывал его, добавляя свои подробности, от которых история становилась всё невероятнее.

Когда я подошёл к своему двору, увидел, что у калитки переминается с ноги на ногу Пётр. Лицо его светилось такой радостью, что я сразу понял — хочет сказать что-то хорошее.

— Егор Андреевич! — воскликнул он, заметив меня. — Можно у вас под яблоней отметим рождение сына?

От такой новости я расплылся в улыбке:

— Конечно, Петь, можно. Двор большой, места всем хватит.

Пётр просиял ещё больше, если это вообще было возможно:

— Спасибо вам! — и тут же сорвался с места, побежав в сторону своего дома.

Я только улыбнулся, глядя ему вслед.

Не успел я умыться и переодеться, как во дворе уже начали собираться люди. Оказывается, они основательно подготовились заранее и только ждали моего разрешения. Буквально через десять минут под яблоней стоял длинный стол, уставленный нехитрой, но сытной снедью. Появился бочонок пива и кувшины с медовухой.

— За малыша Егора! — провозгласил Пётр, поднимая кружку.

— В вашу честь назвали, Егор Андреевич Вы ведь для нас всех… — он запнулся, подбирая слова, — как свет в окошке стали.

Мужики загудели одобрительно, поднимая кружки:

— За Егора младшего! Пусть растёт здоровым и сильным, как наш Егор Андреевич!

Я был тронут таким жестом и молча поднял свою кружку, скрывая внезапно нахлынувшее волнение.

Праздник получился душевным. Пели песни, рассказывали истории, делились планами. Мне было приятно видеть, как деревня оживает. И во всём этом была частичка моей заслуги.

— А помните, как мы начинали? — говорил захмелевший Прохор. — Ничего ведь не было, голые руки да топоры ржавые.

— А теперь что? — подхватил Илья. — Пилорама, кузня скоро заработает, мельница… Егор Андреевич, расскажите, что дальше будет?

Все взгляды обратились ко мне. Я отпил медовухи и неторопливо ответил:

— Будет многое. Но давайте сегодня не о работе. Сегодня мы празднуем новую жизнь.

Гуляли до поздней ночи. Звёзды ярко сияли над нашей деревней, а яблоня, под которой мы сидели, словно раскинула свои ветви шире, укрывая нас всех своей кроной. В эту ночь я чувствовал себя по-настоящему дома.

А на следующий день я сказал Семёну, чтоб изнутри печь белой глиной ещё одним слоем прошёлся, чтоб была более термоустойчивая.

— Понимаешь, — говорил я, осматривая внутренности печи, — эта глина не просто так белая. В ней особые свойства — может выдерживать такой жар, что обычная красная глина давно бы потрескалась.

Семён внимательно слушал, проводя шершавой ладонью по уже высохшему первому слою.

— И откуда вы всё знаете, барин? — покачал он головой. — У нас отродясь такого не делали.

— Книги, Семён, — улыбнулся я. И уже сам себе буркнул. — На кружки в детстве ходил.

Я показал, как лучше наносить второй слой, чтобы он лёг ровнее.

— Как доделаешь, смотри, не закрывай, — предупредил я. — Пусть пару дней сохнет сама, а дальше по пол часа щепки жечь начнём. Постепенно.

Семён улыбнулся, его лицо озарилось каким-то особым светом мастера, уверенного в своём деле.

— Не переживайте, барин, не первый раз печи делаем, — он аккуратно зачерпнул белую массу и начал наносить её плавными, уверенными движениями. — Разница лишь в том, что эту белой глиной изнутри покрыли. Всё сделаем как надо.

Я отошёл на несколько шагов, любуясь работой. Место под горн получилось не маленькое — и реторта поместится, и даже ещё большую можно будет сделать, если понадобится. Внутри уже вырисовывалась аккуратная камера, которая должна была выдерживать тот жар, что нам предстояло в ней создать.

— Барин, а правда, что в этой печи мы сможем железо плавить? — спросил Семён, не отрываясь от работы.

— Не только железо, — ответил я, мысленно прикидывая будущие возможности. — Если всё сделаем правильно, то многое сможем.

Оставив Семёна за работой, я направился к мельнице. По пути размышлял о том, как использовать энергию вала. Нужно было сделать что-то, чтобы преобразовать её под будущий пресс для кузни, под механические меха, да может, ещё под что-нибудь пригодится.

Я присел на корточки у каретки, наблюдая за движением, прикидывая в уме варианты. Передо мной словно вставали чертежи, которые я когда-то видел в учебниках.

«А ведь ещё хотел же вагонетке сделать привод», — вспомнил я свою идею. Но сейчас, смотря на то, как она уже используется, подумал, что потратить время и ресурсы будет нерационально. Вагонетка и так неплохо справлялась со своей задачей, а вот механические меха для кузни были бы очень кстати.

— О чём задумались, Егор Андреевич? — раздался голос подошедшего Ильи.

— Да вот, думаю, как бы нам от вала взять силу для мехов кузнечных, — ответил я, поднимаясь на ноги.

— Это дело хорошее, — кивнул Илья. — Руки-то у кузнеца не казённые, устают качать-то.

Мы ещё некоторое время обсуждали возможные варианты, набрасывая палкой на земле примерные схемы. Илья, хоть и не понимал всех технических тонкостей, но чутьём практика схватывал основную суть.

Закончив с мельницей, я решил проверить, как идут другие дела. Заметив бегающую неподалёку ребятню, я подозвал одного из мальчишек.

— А где Прохор? — спросил я.

— Так у сарая он, камни разбирает, — ответил мальчонка, вытирая испачканный нос рукавом.

Я направился к сараю, где действительно обнаружил Прохора, сортирующего какие-то камни.

— Сколько белых мягких камней нашла ребятня? — спросил я, подходя ближе.

Прохор выпрямился, отряхивая руки от пыли.

— Много, барин, — с гордостью ответил он. — Мешков двадцать, если не больше. Как вы и просили, самые мягкие отбирали.

— Отлично, — кивнул я, осматривая собранный известняк.

Прикинул, что для выплавки стекла в общем-то всё есть, нужно только правильно приготовить. И если обжиг известняка нужно было делать в печи, которой ещё сохнуть почти неделю, то вот подготовить гладкий камень можно было уже сейчас.

— Прохор, — сказал я. — Нужен большой плоский камень.

— Такой? — он указал на довольно внушительный булыжник неправильной формы.

— Нет, ещё больше, — я показал руками примерный размер. — И нужно его отшлифовать, а потом отполировать до блеска, так, чтоб был размером локоть на локоть. И желательно с ровными бортиками в пол ногтя в высоту.

Глаза Прохора загорелись. Он любил сложные задачи и всегда брался за них с энтузиазмом. Уже хотел прям сразу сорваться на поиски подходящего камня, но я остудил его пыл:

— Это не к спеху, — сказал я, положив руку ему на плечо. — Нужно, чтоб было готово через седьмицу или даже полторы. Главное — сделать хорошо. Прям так, чтоб гладкой поверхность была. Очень гладкой.

Прохор кивнул, соглашаясь, но всё же пошёл что-то говорить ребятне, собравшейся неподалёку. Я видел, как мальчишки оживились, активно жестикулируя и указывая куда-то в сторону реки. Видимо, уже знали, где искать подходящий камень.

Возвращаясь обратно к строящейся кузне, я мысленно перебирал следующие шаги. Стекло, металл, новые инструменты… План постепенно складывался в голове, как сложный пазл, где каждая деталь занимала своё место. Я знал, что многое ещё может пойти не так, но первые успехи придавали уверенности.

Семён всё ещё работал над печью, когда я вернулся. Белый слой уже покрывал большую часть внутренней поверхности.

— Хорошо получается, — похвалил я, заглядывая внутрь.

— Стараюсь, барин, — скромно ответил Семён. — К вечеру закончу, а там пусть сохнет, как вы сказали.

Я кивнул и отправился дальше, проверять другие работы. День только начинался, а дел было невпроворот. Но мысль о том, что скоро у нас будет настоящая кузня с горном, способным плавить металл, наполняла энергией. Шаг за шагом мы продвигались вперёд, и каждый новый день приносил маленькие победы на пути к большой цели.

Глава 6

Понимая, что прямо сейчас моего участия собственно нигде не требуется, я решил вернуться в Уваровку и посмотреть, как там дела с проросшим зерном. Не пора ли его уже сушить на солод.

День выдался жаркий, солнце припекало с самого утра, и к полудню на небе не было ни облачка. Пока шагал по узкой тропинке между полями, вдыхал пряный аромат трав, наслаждаясь минутами одиночества. Мысли крутились вокруг новых затей.

Деревня встретила меня привычной суетой: бабы с вёдрами сновали к колодцу, ребятишки гоняли кур, старики сидели на завалинках, щурясь на солнце. Прошёл мимо крайних изб, кивая встречным и отвечая на приветствия. Кажется, уваровцы уже привыкли к моим чудачествам — глядели с уважением, а не с опаской, как раньше.

Добравшись до своего двора, я первым делом направился к сараю, где Степан соорудил поддоны для проращивания зерна. Отодвинул тяжёлую дверь, и прохладный полумрак обволок меня. Пахло сыростью и чем-то кисловато-сладким — запах проросшего зерна ни с чем не спутаешь.

Наклонился к поддонам, разгрёб рукой влажные зёрна. Ростки уже вытянулись миллиметра на два с половиной, а то и на все три. Взял несколько зёрен, растёр между пальцами, понюхал — идеально. Пора сушить.

— Эй, есть кто? — крикнул я, выходя из сарая.

На зов из избы выбежала Настасья, вытирая руки о передник. Румяная, с выбившимися из-под платка прядями волос, она улыбнулась мне так открыто, что невольно улыбнулся в ответ.

— Чего изволите, барин? — присела она в лёгком поклоне.

— Зерно проросло как надо, — сказал я. — Пора его сушить.

Настасья просияла, будто я ей праздник объявил.

— Так я мигом! Девок кликну, живо управимся!

— Погоди, — остановил я её. — Не спеши. Зерно нужно брать аккуратно, чтобы ростки не повредить, и выставлять в печь. Но печь должна быть только приоткрыта, понимаешь? Не жарко, а чтоб томилось медленно.

Она внимательно слушала, кивая в такт моим словам, а потом сказала с неожиданной твёрдостью:

— Всё сделаю, барин. Сама лично буду смотреть, чтоб всё как вы сказали.

— Точно справишься? — решил пошутить я. — Может, Дарье вторую часть работы отдать?

Настасья так всплеснула руками, что я даже отшатнулся.

— Что вы, барин! Я сама всё сделаю! — в голосе прозвучала такая обида, что я едва сдержал смех. — Не нужна мне никакая Дарья!

Другие бабы, возившиеся неподалёку у колодца, поняли шутку и дружно прыснули. Настасья мгновенно раскраснелась, щёки её заалели, как маков цвет.

— Ладно-ладно, — примирительно поднял я руки. — Верю, что справишься лучше всех. Только следи, чтоб зерно равномерно сохло и не пересушилось.

Она гордо выпрямилась, поправила платок и с достоинством ответила:

— Будет исполнено в лучшем виде, барин. Можете не сомневаться.

Только Настасья развернулась и направилась со двора, как вдруг до моего слуха донёсся частый топот копыт. Звук быстро нарастал, и через мгновение я увидел, как по дороге к деревне на полном скаку мчится всадник одвуконь. Он гнал лошадей безжалостно — видно было, как с боков животных срывается пена.

— Кого это нелёгкая несёт? — пробормотал кто-то из мужиков, вышедших поглазеть.

Всадник, заметив скопление народа у моего двора, направил коней прямо к нам. Не доскакав несколько саженей, он резко осадил лошадей, поднимая клубы пыли, и соскочил на землю одним плавным движением. Даже по тому, как он это сделал, чувствовалась привычка к верховой езде и некая порода.

Передо мной стоял худощавый парень в добротной, хоть и запылённой одежде. Сапоги из хорошей кожи, кафтан тонкого сукна, только всё измято и в дорожной пыли. На голове шляпа с небольшими полями, из-под которой были видны светлые пряди волос.

Я разглядел его лицо. Черты были настолько тонкими, что казались почти женственными: длинные ресницы, изящный нос, чётко очерченные губы. Но в глазах светился недетский ум и какая-то настороженность.

— Барин или староста есть? — спросил он высоким голосом, важно, ни с кем не здороваясь.

— Ну предположим, я барин, — ответил я, скрестив руки на груди.

Тот окинул меня взглядом и тут же сказал:

— Именем императрицы прошу укрыть от преследователей.

Что-то в его голосе, в осанке было странным, но времени разбираться не было.

— Да ты заходи да толком расскажи, что случилось, — кивнул я в сторону избы.

— Некогда, погоня за мной, — ответил он, нервно оглядываясь на дорогу.

Я кивнул Ивану и второму молодому служивому. Те, всё поняв, метнулись, накидывая подоспешники и беря в руки оружие.

— Сколько за тобой гонится? — спросил я, прикидывая наши силы.

— Четверо, — ответил гонец, утирая пот с лица. — Опережаю минуты на четыре.

Я кивнул Степану, тот взял под узды обе лошади и повел к себе во двор, выхаживая их после изнурительной скачки. Кони тяжело дышали, бока их ходили ходуном — загнал их путник крепко.

Парень проводил взглядом лошадей, потом повернулся ко мне, сказал:

— Веди.

Было в его манере что-то неуловимое, странное. Движения слишком мягкие для простого солдата, взгляд цепкий, но не грубый.

Заведя его в избу, сказал Машке, чтоб накормила путника, который до сих пор не представился. Она засуетилась у печи, доставая миску щей. Я присел напротив гостя, разглядывая его лицо — гладкое, без бороды, с тонкими чертами.

— Я протянул руку, представляясь:

— Воронцов Егор Андреевич.

Тот, встав и пожимая протянутую руку, тоже представился:

— Поручик Александров.

Я призадумался. И тут же всплыли в памяти знания со школьной скамьи — да это же Надежда Андреевна Дурова! Она же была ординарцем у Кутузова! Вот так номер. Что забыла-то в наших краях? Женщина в мужском обличье, да ещё и на службе у самого фельдмаршала! Потом чуть не прыснул со смеху, мол, бабу с мужиком спутал, надо же.

Она же, вскинув бровь, спросила:

— Что-то не так, Егор Андреевич?

В голосе звучала настороженность — видно, привыкла к разным реакциям на свою персону.

— Всё так, Надежда Андреевна. Кушайте, скоро приду, — сказал я, стараясь не выдать своего удивления. А вот она не смогла скрыть своего — брови поползли вверх.

В этот момент Машка поставила перед гостьей миску горячих щей и краюху хлеба. Дурова схватила ложку с жадностью человека, долго бывшего в пути.

Сам я развернулся и вышел во двор, позвал к себе Ивана. Тот подошёл, сжимая в руках бердыш.

— За царским человеком гонятся четверо, — тихо сказал я, склонившись к его уху. — Нужно отбиться, желательно взять живыми.

Тот кивнул, и они разошлись, спрятавшись за разными домами так, чтобы их не было видно с дороги. Молодой служивый, Пахом, забрался на крышу сарая, положив рядом с собой бердыш. Я же остался посреди двора, как будто занимаясь обычными делами.

Небо затянуло тучами, грозя скорым дождём. Ветер усилился, раскачивая ветви деревьев. Где-то вдалеке прокатился гром. Я посмотрел на дорогу, вглядываясь в пыльную даль.

В этот же момент по той же дороге, где только что скакала Надежда Андреевна, выскочили четверо человек, тоже каждый одвуконь. Они двигались быстро, но осторожно, всматриваясь в следы на пыльной дороге. Заметив наше селение, переглянулись и прямиком направились к нам.

Спешились у моего дома. Один из них, видимо старший, в тёмно-зелёном кафтане с серебряными нашивками, обратился ко мне:

— Кто таков?

Голос у него был низкий, властный. За поясом пистолет, на боку — сабля. Лицо красное, усы торчком, глаза злые.

— Да крестьянин я, — ответил я, разводя руками, как бы показывая свою простоту. — Чем могу служить?

— Всадника видел? — спросил он, внимательно наблюдая за моим лицом.

— Да, проскакал вон по той дороге, — указал я чуть в сторону, на тропинку, ведущую к лесу.

Он прищурился, оглядывая двор, избу, меня. Остальные трое держались чуть поодаль. Один, самый молодой, всё время облизывал губы — нервничал.

— Врёшь! Крепостной! — крикнул мужик, выхватывая из-за пояса плетку. Остальные трое с перекошенными от злобы лицами сделали шаг в мою сторону.

Я же, не дожидаясь развития событий, перехватил уже замахнувшегося на меня плёткой мужика, рванул его на себя и швырнул через бедро. Да так, что из того весь дух вышел — грохнулся на землю и захрипел, пытаясь вдохнуть.

Те трое, увидев, что их человека бьют, чуть было не набросились на меня, но в этот момент с двух сторон с бердышами на них напали Иван и Пахом, словно из-под земли выросли.

— Стоять! — рыкнул Иван, упирая острие бердыша в грудь самого бойкого из троицы.

Они даже не успели сабли достать, как бердыши упёрлись им в горло и грудь. В глазах мужиков мелькнул страх — такого отпора они явно не ожидали.

— Сабли доставай, только медленно, — скомандовал я, выпрямляясь и отряхивая руки. — Двумя пальцами, вот так.

Первый, тот что повыше, с рассечённой бровью, медленно потянул саблю из ножен, но дёрнул рукой, пытаясь рубануть Пахома.

— Дурень! — только и успел выкрикнуть я, как Пахом, словно предвидя это движение, отскочил и рубанул бердышом по руке нападавшего.

Сабля упала на землю, а мужик взвыл от боли.

— Ещё дурить будете? — прорычал Иван, сильнее прижимая остриё к горлу второго. — Али по-хорошему оружие отдадите?

Оставшиеся двое переглянулись и, видя решимость в наших глазах, медленно достали и бросили сабли на землю. Первый, которого я уложил, уже поднялся на четвереньки, судорожно хватая ртом воздух. Я же забрал у него пистолет.

— Вяжите их, — скомандовал я. — Да покрепче.

Степан, наблюдавший за схваткой со стороны, быстро принёс верёвки. Мы споро связали мужиков, попутно обыскав и изъяв ножи, кошели.

Мы оттащили связанных от лошадей, усадив их под раскидистой липой. Лошади их, почуяв свободу, переминались с ноги на ногу, фыркая и мотая головами.

Буквально тут же из дома вышла Надежда Андреевна. Глаза её ярко блестели, а щёки раскраснелись — то ли от волнения, то ли от нашей быстрой расправы над преследователями.

— Ну, вы, барин, и выдали, — покачала она головой, окидывая взглядом связанных мужиков. — Не ожидала. Спасибо за помощь государству.

— Где там мои лошади? — продолжила она, поправляя простую, но добротную одежду. — У меня каждый миг на счету.

— Степан, лошадей веди! — крикнул я ему, и тот метнулся к себе.

— Может, этих возьмёте? — предложил я ей, кивая на восемь лошадей, оставшихся без хозяев.

Та посмотрела на лошадей оценивающим взглядом, словно прикидывая что-то в уме, но решительно мотнула головой:

— Нет, мне с моими привычней. Чужие кони в дороге подвести могут, а мои не подведут.

Пока Степан вёл её лошадей, я приблизился и спросил:

— Что с этими делать? — кивнул на связанных мужиков, сидевших чуть поодаль. Один из них смотрел на меня с такой ненавистью, что будь его взгляд кинжалом, я бы уже истекал кровью.

— По возможности в город, полиции сдай, — ответила она, поправляя ремень на поясе. — Я письмо напишу. Есть пергамент? — спросила она, глядя на меня испытующе.

— Есть, — кивнул я. — Машка, вынеси пергамент и чернила! — крикнул я в сторону дома.

Машка, словно только этого и ждала, пулей забежала в дом и спустя мгновения выскочила с двумя листами пергамента и чернильницей с пером. Я показал жестом за стол под яблоней, где мы обычно обедали в хорошую погоду.

Надежда Андреевна села, достала из рукава маленький нож и заточила перо несколькими точными движениями. Быстро что-то написала, явно дав понять своей позой и взглядом, что мне не стоит заглядывать. Закончив, она тут же свернула лист, вопросительно подняв взгляд.

Машка, словно читая её мысли, подала сургуч, а сама метнулась домой за свечой. Через минуту она уже вернулась с горящей свечой в руке. Ординарец дождалась, пока воск расплавится, и, расплавив сургуч, приложила перстень с печатью, оставивший на красном пятне какой-то замысловатый узор.

— Вот, полиции отдашь, — протянула она мне запечатанное письмо.

— Так что случилось, Надежда Андреевна? — не выдержал я, принимая конверт. — Кто эти люди? Почему они за вами гнались?

— Ты уж прости, барин, но не твоего ума дело, — отрезала она, но без злобы, скорее устало. — Послание у меня важное от Кутузова императрице, а эти, — она кивнула на связанных преследователей, — препятствуют.

Один из связанных что-то прошипел сквозь зубы, но Иван ткнул его древком бердыша в бок, и тот замолчал.

— Советую шибко беседы с ними не водить, — добавила она тише, — а то они понарассказывают такого, что потом не рад будешь, что услышал.

Я понимающе кивнул и показал пантомиму застегивания молнии на рту, сам понимая, что молний тут еще не знают, но Надежда Андреевна усмехнулась — она поняла, что я пообещал молчать.

— Благодарю вас за содействие, — произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Воронцов, говоришь, да? — переспросила она?

— Он самый, Надежда Андреевна.

— Запомню, боярин Воронцов, — она уважительно склонила голову. — Хорошо, когда в трудную минуту встречаешь человека, готового помочь государственному делу. Ваше имя не останется забытым.

Она удовлетворённо кивнула и решительно пошла к лошадям. Стремительные, уверенные движения выдавали в ней человека, привыкшего к опасностям и быстрым решениям.

— Благодарю за помощь, боярин, — произнесла она, запрыгивая в седло одним плавным движением.

И с места сорвалась в галоп, только пыль взметнулась из-под копыт её лошадей. Через мгновение она уже скрылась за поворотом дороги, ведущей к сторону города.

Мы с Иваном переглянулись, а потом перевели взгляд на связанных пленников. Теперь предстояло решить, что с ними делать до передачи городской полиции.

— Ну что, голубчики, — я подошёл ближе, разглядывая их, — придётся вам у нас погостить немного. Но не думайте, что мы гостеприимству не обучены.

Человек с рассеченной бровью сплюнул в мою сторону, но плевок не долетел до цели.

— В погреб их, — коротко распорядился я. — И караул поставьте. Чую, не простые это разбойники.

Иван кивнул и подозвал мужиков, помогавших нам связывать этих молодцов. Они грубо подняли пленников на ноги и повели к погребу, расположенному на краю двора.

— Вот незадача, Егор Андреевич, — почесал затылок Иван, когда мы остались одни. — Как их в город-то доставить теперь?

Я задумчиво повертел в руках конверт, запечатанный сургучной печатью.

— Торговцы скоро должны прибыть, — предложил Иван. — Можно с ними отправить. Под охраной, конечно.

Я покачал головой.

— Нет, Иван. Ты слышал, что Надежда Андреевна сказала? С этими людьми лучше беседы не заводить. Значит, они могут быть опасны даже будучи связанными. А торговцам такой риск ни к чему.

— Это верно, — согласился Иван. — Что же делать тогда?

— Да и письмо, — я указал на конверт, — не хотелось бы кому попало в руки давать. Мало ли что там написано и кому предназначено.

Иван нахмурился, обдумывая ситуацию.

— А что если мы сами…

— Нет, — перебил я его. — Нам всем покидать усадьбу нельзя.

— Вот что, — решил я наконец. — Как только Фома вернется с Захаром, ты с Пахомом отправитесь в город. Доставите и пленников, и письмо. Заодно расскажете, что тут произошло.

— Разумно, — кивнул Иван.

— Ты погреб-то проверь, — сменил я тему. — Чтобы крепко заперт был. А я пойду посмотрю, не оставили ли наши гости что интересное в своих вещах.

Иван кивнул и направился к погребу, а я задумчиво посмотрел на дорогу, по которой умчалась Надежда Андреевна. Интересно, что за дело государственной важности привело её в наши края? Впрочем, как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. А сейчас нам предстояло позаботиться о незваных гостях и подготовиться к их отправке в город.

Я перевел взгляд на конверт в своей руке. Что бы там ни было написано, это явно стоило жизни нескольких человек. И, возможно, скоро будет стоить ещё нескольких, если я правильно понял холодный взгляд этой необычной женщины.

Глава 7

— Иван, на тебе дозор за пленниками, чтоб не дай Бог что! — строго сказал я, глядя прямо в глаза парню.

— Все сделаю как надо, не впервой, — кивнул он, поправляя за поясом нож и принимая важный вид.

Тут увидел Степана, выходящего из-за своего дома. Подозвал его:

— Лошадей выходи, распряги да пристрой, чтоб не убежали да к нам привыкать начали.

Не успел я отойти и десяти шагов от Степана, как увидел спешащего ко мне Петра. Он шел быстро, на лице тревога. Заметив меня, облегченно выдохнул.

— Егор Андреевич, что это было? — выпалил он, переводя дыхание. — А то я как из дома вышел, на меня пробегающий с бердышом Иван шикнул, чтоб я ни ногой из дома и никого не выпускал.

Я кивнул, оглядываясь по сторонам.

— И правильно сделал, — одобрительно кивнул я, смотря на Ивана, который так и стоял, объясняя что-то Пахому.

— Так что было-то? — опять спросил Петр.

— Да люди лихие посыльному императрицы хотели помешать дело государственное сделать. Вот и попросил нас о помощи.

Петр удивленно переводил взгляд с меня на Ивана, с Ивана на Пахома, стоявшего неподалеку и потом снова на меня. На лице его читалось откровенное удивление.

— Императрицы? — переспросил он шепотом, оглядываясь. — Так вы что же…

— Да ладно тебе, — я хлопнул его по плечу, прерывая опасные расспросы. — Пойдем лучше глянем, что там с кузницей. Все равно сегодня уже работы толком не будет, хоть проконтролируем.

Петр помедлил секунду, видно было, что его так и распирает от вопросов, но затем кивнул, принимая мое решение сменить тему. Мы неспешно пошли к Быстрянке, где строилась наша кузница.

— Хороший день, — сказал Петр, глубоко вдыхая. — Даже не верится, что утром такая заваруха была.

— Жизнь продолжается, — философски заметил я. — Сегодня разбойники, завтра еще что-нибудь… А нам кузницу достраивать надо, если хотим развиваться дальше.

Когда мы подошли к месту строительства, Семён уже вовсю трудился. Печь была выложена и, судя по всему, уже успела изнутри подсохнуть. Сейчас он занимался установкой опор для вала — устанавливая площадки на опорах моста. Еще две опоры он успел сделать с утра.

— Семён! — окликнул я. — Да ты, я смотрю, без дела не сидишь.

Он обернулся, вытирая пот со лба. Лицо его осветилось довольной улыбкой.

— А чего зря время терять? — он кивнул на выложенную печь. — Глина-то белая знатная оказалась. Смотрите, как ладно вышло.

Я подошел ближе, осматривая печь. Действительно, работа была выполнена на совесть. Белая глина, очищенная от металла, образовала ровный внутренний слой, который должен был выдерживать высокие температуры.

— Славно вышло, — похвалил я Семёна. — Да и площадки тоже неплохо выходят.

— Так вместе же вчера делали, — Семён кивнул на мост. — Как вы и говорили, от водяного колеса вал пустим.

Петр сходу въехал, для чего нужны эти приготовления, и лишь одобрительно кивнул, присматриваясь к конструкции.

— Надо будет продумать, как закрепить, — задумчиво произнес он, постукивая пальцами по одной из площадок. — Тут нагрузка будет немалая.

— Да, — отозвался я, присев и рисуя пальцем на песке. — Втулку нужно будет делать деревянную и хорошенько придется смазывать, чтоб часто не менять бревна вала, а то трение тут будет сильное.

Семён и Петр склонились над моим импровизированным чертежом. Я добавил еще несколько линий, обозначая соединения.

— Можно дубовую сделать, — предложил Семён. — Она крепче.

— Из того самого дуба. — Я посмотрел на Петра, а тот утвердительно кивнул.

— Сделаем, барин.

Мы продолжили рассуждать с Петром, как будем делать колесо с кривошипом. Семён не отставал, внимательно вслушиваясь в наши рассуждения и время от времени предлагая свои идеи.

— Так давайте сделаем такое же, как с другого берега, — предложил Петр, вытирая со лба пот. — Там колесо уже работает, пока ни разу не подвело.

Я покачал головой.

— Оно-то да, только нужно будет слегка усложнить, — ответил я, рисуя новую схему. — Нам помимо поступательных движений понадобятся и вращательные.

— А это зачем? — недоуменно спросил Петр, всматриваясь в мои каракули на песке.

— Да думаю я меха сделать не как по старинке, а вентилятором.

— А это как? — почти хором спросили Петр и Семён, склоняясь еще ниже.

— Покажу, — я улыбнулся, видя их неподдельный интерес, и принялся рисовать более подробно. — Смотрите, обычный мех — это такой кожаный мешок, который то сжимается, то разжимается, верно? А вентилятор — это колесо с лопастями, которое, вращаясь, гонит воздух постоянно, без остановки.

Я нарисовал круг с лопастями и стрелками показал направление вращения и движение воздуха.

— И насколько сильнее он дует? — с сомнением спросил Петр.

— Намного, — уверенно ответил я. — В несколько раз. А главное — постоянно, без перебоев. Сделаем воронку, правильно установим винт — так будет дуть, что мехам и не снилось.

У обоих загорелись глаза, причем даже не понял, у кого ярче — у Петьки или у Семёна, тоже падкого на всякие выдумки мои. Оба смотрели на чертеж так, словно я только что показал им сокровище.

— Это ж сколько угля за день можно будет пережечь! — восхищенно выдохнул Семён. — И какой жар дать!

— А колесо как делать будем? — практично поинтересовался Петр. — Лопасти эти…

— Из дерева для начала, — я обвел круг еще раз. — Потом, когда металла добудем побольше, можно будет и из него отлить. Но пока и деревянный сгодится.

Семён уже прикидывал что-то в уме, его пальцы двигались, словно он уже строгал и выпиливал детали.

— К завтрему сделаю, — решительно сказал он. — Только доски хорошие нужны.

— Тебе что, досок мало? — Заржал Петр. — Вон в ангаре бери любую да и делай сколько душе угодно.

— Ну что, — я поднялся с корточек, отряхивая песок с рук, — завтра с утра и начнем.

— А что будем с нашими гостями то незваными делать — спросил Петр, вспомнив об утренних событиях.

— Разберемся, — я пожал плечами. — Главное, что они больше никому не помешают. А у нас дел невпроворот.

Мы еще раз оглядели будущую кузницу. Семён уже вернулся к работе, устанавливая очередную площадку для вала. Стук его топора разносился по округе, смешиваясь с плеском воды и криками ребятни.

Посмотрев, как ребятня собирала перегоревшую золу на другом берегу, я отметил про себя их старательность — мальчишки работали с таким рвением, словно добывали золото, а не простую золу. Как раз к этому времени был готов и уголь — чёрные, матово поблёскивающие куски, пахнущие дымом и обещанием жаркого пламени.

— Вот что, — сказал я, стоявшим рядом мужикам, — можно из оставшегося самана сделать пристрой с задней стороны кузницы, под склад угля да золы. Нечего добру пропадать под дождём.

Семён, оторвавшись от своей работы, почесал затылок:

— И то верно. За пару дней управимся, коли все вместе возьмёмся.

— Вы тут начинайте, а мы с Петром в Уваровку пошли, — я кивнул Петру, и тот, отряхнув руки, двинулся за мной.

Петр шёл молча, лишь изредка интересуясь моими планами насчёт кузни. Я отвечал коротко, погружённый в мысли о предстоящих делах.

— Гляди-ка, — вдруг оживился Петр, указывая вперёд, — никак обоз к нам?

И верно — впереди показались телеги, медленно двигавшиеся в нашу сторону. Я приложил ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в даль.

— Да это ж Фома с Захаром! — воскликнул я, ускоряя шаг.

В Уваровке нас действительно ждал обоз. Фома, увидев нас, расплылся в широкой улыбке, соскочил с телеги и пошёл навстречу.

— Ну, принимайте товар, барин! — сказал он.

Захар, более сдержанный, лишь кивнул с телеги, не прерывая работы по распутыванию каких-то верёвок.

Я обошёл телеги, осматривая привезённое добро. Фома не подвёл — два бочонка мёда, блестящих от свежей просмолки, мешков восемь зерна, сложенных аккуратной горкой, пара мешков муки. В одной телеге были связаны две свиньи — огромные, розовые, с белыми щетинками. Они недовольно похрюкивали, косясь на нас маленькими глазками.

— А этих то зачем двух взял? — я удивлённо посмотрел на животных. Разрослись они знатно — в каждой было килограмм за сто двадцать, не меньше.

Я вопросительно взглянул на Фому, а тот лишь улыбнулся, почёсывая бороду:

— Последние были — отдал как за полторы. Торговался до хрипоты, — он подмигнул. — Знал, что одобрите.

— Ну и отлично, — кивнул я, похлопывая одну из свиней по крутому боку. — Тогда одного завтра колем, а второго ближе к осени.

К этому времени вокруг обоза собралась небольшая толпа. Бабы с любопытством разглядывали привезённое добро, шушукаясь между собой. Я заметил среди товаров свёртки сукна и небольшие мешочки.

— А это что? — спросил я, указывая на мешочки.

— А, — оживился Фома, — соль да перца немного привёз. Дорого нынче, но взял, как велели.

— Молодец, — похвалил я. — Бабам сукно отдай, да смотри, чтоб перец Машке отсыпать не забыл. Она уж разберется.

Захар тем временем снял с телеги и поставил на землю пол-десятка бочонков. По характерному запаху я сразу понял, что в них.

— Пиво? — я поднял бровь, глядя на Фому.

Тот виновато развёл руками:

— Дак грех было не взять, когда предложили по сходной цене.

— Я ж не против, лишь бы в меру, — усмехнулся я, — но когда день отпахаешь, то кружку пенного выпить не грех, особенно в жаркий день.

Петр тем временем рассматривал какие-то длинные предметы, завёрнутые в холстину.

— А это что за диковины? — спросил он, разворачивая ткань.

— А, — Фома подошёл ближе, — привёз пять пил — хорошо прокалённых и немного тоньше, чем были до этого. Кузнец постарался, говорит, такими легче работать будет. И ещё у него же гвоздей набрал да полосок металлических. Знал, что пригодятся.

— Это верно, — кивнул я, осматривая пилы. Действительно, качество было отменным — тонкие, но прочные, с острыми зубьями.

— А ещё что в том мешке? — указал я на небольшой мешочек, привязанный к седлу коня.

— А, чуть не забыл! — Фома хлопнул себя по лбу и отвязал мешок. — Семена, как вы просили. Насилу достал, но слово сдержал.

Я взял мешочек, развязал его и заглянул внутрь. Семена выглядели здоровыми, отборными — именно то, что нужно.

— Сразу же отдай Степану, — распорядился я, возвращая мешочек Фоме, — чтоб тот завтра же занялся посадкой. Да скажи ему, пусть возьмёт парусину — Машка выдаст — да накроет, так как в теплице я делал. А через седьмицу уже можно будет снять, чтоб дальше сама росла.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевые тона. Мужики начали разгружать телеги, перенося добро в амбар. Бабы суетились вокруг, помогая и одновременно оценивая привезённое богатство.

— А что с этими делать? — Захар кивнул на свиней, которые уже успокоились и дремали, уткнувшись пятачками в солому.

— В хлев их отведите, — ответил я и не удержавшись от подколки. — Только Прохору не доверяйте, а то снова всей деревней будем ловить. — Все прыснули от смеха, а я добавил. — А завтра с утра займёмся разделкой первой.

Пока шла разгрузка, я отвёл Фому в сторону. Тот отдал мне деньги, оставшиеся с продажи досок. А я спросил:

— Как там в городе дела? Что слышно?

Фома огляделся по сторонам, словно опасаясь лишних ушей, и понизил голос:

— Неспокойно нынче. Говорят, подати увеличить хотят. Народ ропщет. А ещё купцы заморские приехали, диковинки привезли, да цены ломят несусветные.

— Понятно, — задумчиво кивнул я. — А о нас какие разговоры?

— Да разное болтают, — усмехнулся Фома. — Кто говорит, что перекупщик вы, что доски где-то покупаете в таких количествах да в город продаете, а кто-то, что артелей завел три десятка и они пилят лес вам дни и ночи.

— Ладно, — сказал я Фоме, — пойдём, поможем разгрузиться. А завтра обсудим всё подробнее.

Когда последний мешок был перенесён в амбар, а свиньи устроены в хлеву, я собрал всех во дворе.

— Завтра много дел, — объявил я. — Степан с утра проконтролируешь посадку семян. Про парусину не забудь. Петр с Ильёй закончат пристрой для угля и золы. Федот с Захаром разделают свинью. А мы с Фомой обсудим дальнейшие планы. Да, и не забудьте — вечером всех жду на пиво, — я кивнул на бочонки. — Заслужили.

Мужики довольно загудели, предвкушая вечернее угощение. День выдался удачным — запасы пополнились, дела продвигались.

Вечером, ужиная под яблоней, мы расположились как обычно — кто на чурбаках, кто прямо на траве. День выдался жаркий, но к закату воздух стал прохладнее, и сидеть в тени старой яблони было самое то. Захар, прожевав кусок хлеба с салом, отхлебнул пива и вдруг оживился.

— А я, кстати, Егор Андреевич, с кумом своим договорился, — он посмотрел на меня. — Михаил его зовут. Приедет с обозом, который за досками прибудет дня через три.

— Ну и хорошо. Заодно и им будет охрана в дороге. Ну и потом у нас останется. — Я отложил ложку и с интересом посмотрел на Захара.

Но тут вставил свои пять копеек Фома:

— Мы его про семьи спрашивали. Вы когда говорили найти работящих и надежных. Таких, которых можно было бы в Уваровку сманить…

— Дай договорить-то! — возмутился Захар, но Фома уже увлёкся:

— Так вот, спросили мы Мишку, не знает ли он хорошую семью, — Фома активно жестикулировал, разбрызгивая пиво из кружки. — А он сразу же и предложил своего знакомца!

Захар, видя, что слово у него перехватили, тоже решил не отставать:

— Когда они молодыми ещё были, тот знакомец увечье получил на войне, — Захар постучал себя по ноге. — Так с тех пор и прихрамывает.

— Но мужик крепкий, да работящий! — опять встрял Фома. — И жена у него не ленивая, хозяйство держит хорошо.

— Да ребятни трое, — добавил Захар, не давая Фоме снова перебить. — Мишка за него ручался, как за себя. Говорит, мужик что надо!

Я смотрел на этот словесный поединок и еле сдерживал улыбку. Оба так старались рассказать новость первыми, что получалось смешно и сумбурно.

— Ну и хорошо, — кивнул я, когда они наконец замолчали, переводя дух. — Только вот работу вы себе нашли.

— Это ещё какую? — недоуменно спросил Степан, до этого молча слушавший разговор.

— Дак как какую? — я усмехнулся. — Селить-то семью куда собрались?

Мужики аж выдохнули, переглянувшись.

— Да… барин как всегда прав, — пробормотал Федот, почёсывая затылок.

Я отломил кусок хлеба и, подумав немного, продолжил:

— Значится так. Ставите дом новый для Степана с семьёй, — я кивнул в сторону Степана. — А новую семью в старый дом Степана поселим.

— А справимся к сроку-то? — усомнился Иван. — Три дня всего.

— Да не через три дня они приедут, — покачал головой Захар. — Мишка приедет с обозом, а семью-то потом перевезем. Можно будет подгадать под обоз, который за досками будет идти — они же на легке — вот пожитки на десяти то телегах и привезут.

— А там уже посмотрим, какой он мастеровой, этот ваш Мишка, — я обвёл взглядом притихших мужиков. — Дома ещё есть кому обновить, а до осени ещё пара месяцев. Только вот что у него с вольной? Да с хозяйством своим что делать будет?

Фома просиял, будто только и ждал этого вопроса:

— А вот хозяйство своё в деревне, что под самым городом, он продать хочет и уехать оттуда, — затараторил он. — Вот и к нам согласился. А на вырученные деньги как раз вольную выкупит.

Я аж хмыкнул от удивления:

— Там выкупит, чтоб тут продаться⁈ Что за дурь такая?

— Ну уж так решил, — пожал плечами Захар. — Говорит, всё на служивых поглядывает, уж очень тоскует по службе.

— Ему бы, — Захар понизил голос, будто делясь секретом, — ратное дело подавай. А в городе какое ратное дело? Разве что пьяных купчишек разнимать.

— Захар сказал, что его, если что, и тут можно будет пристроить, — добавил Фома, поглядывая на меня.

— А я и не возражаю, — я пожал плечами. — Люди нам нужны, особенно те, кто и за себя постоять может, и других научит.

Внезапно Захар нахмурился и завертел головой:

— А где Пахом-то? Что-то не видать его.

Иван чуть ли не по лбу себя хлопнул:

— Так на страже он! Бандитов сторожит!

У Захара глаза на лоб полезли:

— Что значит — бандитов⁈ Каких ещё бандитов?

Мужики переглянулись, и на их лицах появились плохо скрываемые ухмылки. Я понял, что сейчас начнётся.

— Да вот сегодня утром, — начал Федот с нарочито серьёзным видом, — на нас напали. Целая шайка!

— Да ну⁈ — Захар даже привстал. — И что же?

— А то! — подхватил Иван. — Барин наш их всех уложил! Как есть всех!

— Уложил? — Захар перевёл взгляд на меня. — В одиночку?

— Ну, не совсем в одиночку, — я попытался вмешаться, но куда там.

— Да ты что! — Федот махнул рукой. — Выскочил он, значит, с саблей наперевес…

— Да не было у меня сабли, — я снова попытался остановить этот поток небылиц.

— А я говорил, что барин голыми руками их всех… — вклинился в разговор дедок, но его тут же перебили.

— А они, значит, бегут на него, — продолжал Федот, не обращая на меня внимания. — Человек десять, не меньше!

— Четверо их было, — вздохнул я, понимая, что меня не слушают.

— И как стал он их бить! — Иван аж привстал, изображая мои якобы удары. — Одного так, другого эдак! Только успевай считать!

Захар слушал, открыв рот, а мужики, видя его реакцию, расписывали всё красочнее. Каждый пытался перещеголять другого в деталях. По их рассказу выходило, что я чуть ли не в одиночку разогнал целую армию разбойников, используя только голые руки и какие-то невиданные приёмы.

— Да будет вам, — я наконец сумел вклиниться в их рассказ. — Было дело, но всё намного проще. Четверо их было, мы их скрутили, и теперь Пахом их стережёт до утра.

— А, так они ещё и живы? — разочарованно протянул Захар.

— Живы, конечно, — кивнул я. — Кстати, тебе, Иван, с Пахомом нужно будет завтра их в город и отвезти. Пусть городская стража с ними разбирается.

Иван кивнул:

— Да, так и договаривались.

— А я-то думал… — Захар почесал бороду, явно разочарованный, что история оказалась не такой кровавой, как ему расписали.

— Много будешь думать — скоро состаришься, — усмехнулся я, вставая. — Ладно, мужики, засиделись мы. Завтра дел много.

Глава 8

На утро, Петька пришел ни свет ни заря.

У коновязи уже стояли оседланные лошади. Иван проверял подпруги, а Пахом укладывал последние пожитки в дорожные сумы. Захар, заложив большие пальцы за пояс, неторопливо расхаживал вокруг них, время от времени останавливаясь и что-то подсказывая.

— Так вот, слушай внимательно, — говорил он, обращаясь к Ивану. — В городе первым делом идёшь с донесением. Не мешкай, не заглядывай по кабакам.

Иван кивнул, пряча улыбку в густой бороде:

— Понял. Сначала дело.

— И с пленников глаз не спускай, — продолжал Захар. — Ночью по очереди дежурите с Пахомом. Коли который сбежит, с тебя спрос будет, понял?

— Понял, понял, — Иван затянул последний ремень и выпрямился. — Не впервой мне с такими ездить. Доставим в целости и сохранности.

Фома, до того молчавший, подошёл ближе и прокашлялся:

— А может, и мне с вами съездить? — предложил он, поглядывая на воз. — Чай, и мне бы пригодилось кое-чего прикупить. Да и помощь лишней не будет.

Иван покачал головой:

— Если по мелочи, то и сам справлюсь. Есть у меня хорошие знакомые купцы, что три шкуры драть не будут. А ты лучше здесь оставайся, мало ли что.

Захар согласно кивнул:

— Прав Иван. Здесь людей и так немного, каждая пара рук на счету.

Фома вздохнул и отступил:

— Ну, коли так… Тогда хоть привезите что надо.

— Говорите что — привезем.

Я стал перечислять, что могло понадобиться в деревне.

— Муки ещё возьмите, — говорил я. — Рубахи новые нужны, да сарафаны для баб. Порты мужикам можно взять. Обувь всякую — лапти, сапоги, валенки на зиму бы не помешали. — Я призадумался, чего еще нужно.

— Чай не забудь, — вспомнил я. — Пусть немного, но обязательно привезите. И свечей купите побольше, дни скоро будут становиться короче.

Иван кивал, запоминая:

— А деньги-то дадите на заказы? — Посмотрел на меня Иван.

Я хмыкнул и ответил:

— За деньги и дурак купит. — Захар с Фомой заржали. — Конечно дам немного денег, но это так — на всякий случай. А так — телегу сейчас загрузим досками и будут вам деньги. Еще и сдачу чтоб привезли. И не транжирьте попусту.

— Митяй то готов? — спросил я, оглядываясь.

— Готов, — отозвался Пахом. — Уже Ночку чистит, запрягает.

Когда солнце поднялось уже на ладонь над горизонтом, из погреба вывели пленников. Четверо хмурых мужиков с всклокоченными бородами щурились на свету. Руки у них были связаны сзади.

— Попарно привяжите их к лукам седел, — распорядился Захар. — Пусть пешком идут, так надёжнее будет.

Те переглянулись и тот, что на меня замахивался стал грубо и с властными нотками ругаться.

— Да вы знаете кто мы? Вас же сгноят в компостной яме, на дыбу повесят и…

Я не стал дожидаться продолжения полёта его фантазии и с размаху заехал в скулу. Тот как стоял так и рухнул на землю.

— Еще хоть слово услышу — скажу что так и было…

А сам повернулся к Ивану с Пахомом и строго сказал:

Как только говорить начнут — или кляп в рот пихайте или по темечку обухом, только главное, чтоб до города живыми довезли. А в каком состоянии — не важно. Все понятно?

Иван с Пахомом кивнули. Но на самом деле, я все это больше говорил для этих бандитов, чем своим людям. Надеюсь, они сделали правильные выводы.

Служиве же ловко каждого пленника привязали прочной верёвкой к седлу, оставив достаточно длины, чтобы тот мог идти, но не более того.

Захар лично перепроверил путы, дёргая за узлы и осматривая верёвки. Кивнув сам себе, остался доволен:

— Так-то лучше. От таких всего можно ожидать.

Я отвел Ивана в сторону, туда, где нас никто не мог подслушать:

— Слушай внимательно, — понизил голос до шёпота. — С пленниками беседы не вести — помнишь, что государев человек говорил⁈

Иван посмотрел мне прямо в глаза, всякая улыбчивость пропала с его лица:

— Конечно помню, Егор Андреевич. Ни слова с ними не перемолвлюсь.

Я достал из-за пазухи запечатанный сургучом конверт и вложил ему в руку:

— Береги как зеницу ока. Полиции передашь. Желательно кому-то из старших, понял?

Иван осторожно спрятал конверт за пазуху, под рубаху:

— Понял. Сделаю всё как надо.

Последние приготовления были закончены. Пахом взобрался на своего гнедого, Иван сел на серого в яблоках жеребца. Митяй легко вскочил на телегу и пристроился поверх досок. Воз, запряжённый Ночкой, был готов тронуться.

— С Богом, — перекрестил их Захар.

Они медленно тронулись со двора. Пленники, понукаемые Пахомом, зашагали за лошадьми. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом дороги, и почему-то на душе было неспокойно.

Когда мужики уехали, мы с Захаром направились к сараю, куда вчера посбрасывали оружие преследователей. Захар шёл неторопливо, время от времени потирая бороду и о чём-то размышляя.

Распахнув скрипучую дверь сарая, мы оказались перед небольшой горкой оружия, тускло поблескивающей в полумраке.

— Добрый улов, Егор Андреевич, — Захар присвистнул, разглядывая клинки. — Оружие-то знатное. Видно, что на заказ сделанное. Не у деревенского кузнеца покупали.

Он поднял один из клинков, проверил остроту большим пальцем и одобрительно кивнул.

Я потянулся к сабле, которая сразу привлекла моё внимание. Извлёк её из ножен — клинок мягко зашипел, словно был рад вырваться на свободу. Не привычной она была. Когда айкидо занимался — там катана была. Эта сабля казалась легче, изгиб другой, баланс иной. Я сделал пару пробных взмахов, стараясь вспомнить движения, которым учили много лет назад.

— Хорошо лежит в руке, — заметил Захар, наблюдая за мной. — Будто для вас кована.

— Пожалуй, оставлю себе, — решил я, вновь вкладывая клинок в ножны. — Может, на досуге потренируюсь да вспомню пару выпадов. Глядишь, и пригодится.

— А вот это уже интересно. — Захар поднял пистолет, глаза его загорелись.

Оружие действительно выглядело внушительно — массивное, с богатой гравировкой на рукояти и стволе.

— Дорогая штука, не каждый боярин может себе позволить, — Захар крутил пистолет в руках, разглядывая каждую деталь. — Такой только у царёвых стрельцов видал, да и то не у всех. Так что повезло вам, Егор Андреевич. Считай, целое состояние в руках держите.

Я взял пистолет, повертел его в руках. Калибр впечатлял — прикинул, какая с него должна быть отдача, с учётом такого размера. Даже в руке чувствовалась основательная тяжесть.

— Ну, раз вещь статусная, то пусть будет, — решил я. — Как в город поеду — пусть на поясе болтается. Может, уважения прибавит.

— Это уж точно, — хмыкнул Захар. — С таким-то аргументом и разговор другой выходит.

Мы ещё немного покопались в трофеях, нашли пару кинжалов добротной работы, несколько поясных ремней с хорошими пряжками. Выходя из сарая, я обернулся к Захару:

— Остальное оружие на нужды деревни забери, мало ли — пригодится. И раз ты у меня за главного по военной части, то тебе и думать об этом. Распредели как сочтёшь нужным.

Захар выпрямился, на лице его отразилась смесь удивления и гордости. Он с уважением кивнул, прижав руку к груди:

— Благодарствую за доверие, Егор Андреевич. Всё сделаю как надо.

Я только после сказанного подумал: получается, я только что его в звании повысил. В голове даже мелькнула мысль о том, что теперь придётся и жалованье повысить, но Захар, словно прочитав мои мысли, добавил:

— Честь дороже монет, Егор Андреевич. Буду служить верно.

— Ну ладно, — улыбнулся я с облегчением, — прибавку к жалованию не просит и то хорошо.

Мы вышли во двор, где нас встретило яркое солнце. И тут я увидел Петьку, который шёл навстречу с малышом на руках. Он осторожно, будто боясь расплескать драгоценную воду, нёс свёрток, в котором едва виднелось маленькое розовое личико. Петька нянчился с таким видом, словно держал в руках не ребёнка, а величайшее сокровище мира. Его обычно суровое лицо смягчилось, глаза смотрели на младенца с такой нежностью, что даже мне стало немного неловко, словно я подглядывал за чем-то очень личным.

— Вот он, наш богатырь! — с гордостью объявил Петька, подходя ближе.

Захар аж ахнул, широко раскрыв глаза:

— Так это… Петя, это уже твой малой? — он переводил взгляд с младенца на отца и обратно, словно не веря своим глазам.

— Да, мой, — Петька расплылся в широкой улыбке, осторожно поправляя пелёнку. — Вот Дарьюшка родила сына. Пока вы там воевали, у нас тут своя битва была.

Малыш вдруг завозился и издал тихий писк, похожий на мяуканье котёнка. Петька тут же начал его укачивать, приговаривая что-то ласковое и совершенно не вяжущееся с его обычной манерой речи.

— Казак растёт, — улыбнулся Захар, осторожно касаясь пальцем крошечной ручки младенца. — Гляди-ка, кулачок-то какой крепкий! Будет у тебя помощник, Петро.

Я наклонился, разглядывая новорождённого. Маленькое личико было таким трогательным и беззащитным, что внутри что-то дрогнуло.

— Как назвали-то? — спросил Захар.

— Егором, — с гордостью ответил Петька. — В честь барина нашего, Егора Андреевича.

А тут и Фома появился, подходя к нам размашистым шагом. Остановился, уставился на младенца, покачал головой с ухмылкой.

— Ну вот, — развёл он руками, — пока в город ездили — столько всего пропустили, хоть не езди! Тут детишки рождаются, сражения происходят… Вернёшься — а деревню уже и не узнать! Хоть никуда не уезжай!

Я хлопнул его по плечу:

— Ты давай брось это дело, так думать. А то нового купца придётся искать. Без твоих поездок в город мы как без рук.

— И без глаз, — добавил Захар серьёзно. — Ты ж нам все новости привозишь.

Фома возмущённо замахал руками:

— Да пошутил я, пошутил! Куда ж я денусь от вас? Вы ж мне новую жизнь дали! — Он попытался сохранить суровое выражение лица, но не выдержал и рассмеялся.

Малыш вдруг заплакал, словно возражая против шума, и Петька тут же посерьёзнел:

— Тише вы, ребенка разбудите, — он бережно прижал сына к груди. — Пойду-ка я к Дарье, она уж заждалась поди.

Мы проводили его взглядами, и я подумал, что вот оно — настоящее чудо, поважнее всех наших подвигов и трофеев.

Петька отнес домой сына, вышел и мы пошли на лесопилку.

Я отправил Петьку с Зорькой к месту, где была затоплена ладья, чтоб тот привез сколько сможет дуба мореного — втулки на опорах под вал будем из него делать, чтоб надежнее было.

— Ты, Петька, не торопись, сколько сможешь достать — столько и притащи, — наставлял я. — Моренный дуб, он никогда лишним не будет.

— Понял, — кивнул Петька. — Постараюсь.

— Главное не надорви кобылу только.

Петька погладил лошадь по морде, угостил ее припасенным куском хлеба и, забравшись на телегу, тронулся в путь. Я проводил его взглядом и повернулся к оставшимся мужикам.

— А мы, братцы, известь делать будем, — объявил я, оглядывая работников. — Давайте-ка известняк к кузне перетащим. Да там пережигать будем.

— Известь? — почесал затылок Семён. — А зачем она?

— Да для многого. И для стекла, и для побелки, и для всего прочего, — кивнул я. — Без извести не получится то, что я задумал.

Мужики дружно взялись за работу. Мы загрузили мешки в вагонетку и переправили на этот берег.

— Вот этот бери, — указывал я Степану на крупные куски. — А ты, Илья, дробить начинай. Нам нужны куски размером с кулак, не больше.

Я показал, как бить молотком по известняку — он хорошо раскалывался по природным трещинам. Мелких осколков мы тоже не выбрасывали — всё пригодится.

— А жечь-то как будем? — спросил Семён, подтаскивая очередной мешок.

— Так то в печи хорошей нужно, в шахтной бы, — вздохнул я, — да времени у нас мало. Начнем в яме — так проще будет.

Я выбрал место неподалеку от временной кузни и начертил на земле круг диаметром около двух метров.

— Копайте здесь яму, глубиной в рост человека, — скомандовал я. — Только стенки ровнее делайте, чтоб не осыпались.

Пока мужики копали, я занялся подготовкой дров. Нам требовался хороший жар, поэтому я отобрал сухие березовые поленья.

— Барин, — окликнул меня Степан, вытирая пот со лба, — а не проще ль в кузнечном горне камень обжечь?

— Не выйдет, — покачал я головой. — Там жар хоть и сильный, да объем маленький. Нам много извести нужно.

К полудню яма была готова. Я внимательно осмотрел стенки, подправил там, где земля осыпалась. На дно мы уложили хворост, а поверх него — толстые поленья. Дрова укладывали крест-накрест, чтобы воздух мог свободно циркулировать.

— Теперь камни, — я указал на подготовленные куски известняка. — Укладывайте рядами, но не слишком плотно.

— А не развалится? — с сомнением спросил Илья.

— Не должно, — я показал, как правильно уложить камни. — Смотри, каждый ряд должен быть устойчивым.

Мы заполнили яму почти доверху. Верхний слой я уложил особенно тщательно, оставив в центре небольшое углубление для розжига.

— А теперь слушайте внимательно, — собрал я мужиков вокруг себя. — Обжигать известняк — дело непростое. Жар должен быть сильным и ровным, а для этого огонь придется поддерживать день и ночь. Дежурить будете по очереди.

— А как узнать, что камень готов? — спросил Семён.

— Когда известняк превратится в известь, он станет белым и легким, — объяснил я. — И еще одно важное дело: я хочу попробовать использовать светильный газ для обжига. Помните, как мы его добывали? Так вот он не только металл из глины отделяет, а еще и очень горюч.

Мужики закивали. Прошлый опыт с газом произвел на них сильное впечатление.

— Удлиним трубку, подведем к яме снизу, нужно будет немного прокопать, так, чтоб под уклоном шла, — я начертил план на земле. — Газ даст больше жара, чем просто дрова. Быстрее управимся.

Пока Илья с Семёном заканчивали с укладкой камней, мы со Степаном занялись сооружением газогенератора. В этот раз я решил сделать конструкцию побольше: в большой глиняный горшок набили мелко нарубленных сухих щепок и веток, положили уголь, и добавили патошь и залили немного водой. Потом замазали крышку глиной, оставив только отверстие для отвода газа.

— Трубку из бересты сделаем, — сказал я, скручивая длинную полосу. — Обмажем глиной, чтоб не прогорела.

Когда все было готово, я дал команду поджигать. Сначала разожгли дрова в яме — они занялись быстро, пламя побежало по хворосту. Когда огонь разгорелся как следует, мы запустили газогенератор. Через берестяную трубку пошел светильный газ — когда он достиг ямы он загорелся ярким пламенем, значительно усилив жар в ней. Там аж загудело.

— Ого! — воскликнул Степан, отступая от жара. — Горит как бешеный!

— Это хорошо, — кивнул я. — Чем сильнее жар, тем быстрее известняк превратится в известь. Должно быть не меньше девятисот градусов.

— А как такой жар мерить-то? — удивился Семён.

— По цвету пламени, — объяснил я. — Видишь, какое яркое, почти белое? Значит, температура подходящая. Даже больше чем девятьсот, что хорошо.

Я организовал дежурство у ямы. Каждые два часа нужно было подкидывать дрова и следить, чтобы газогенератор продолжал работать. К вечеру вернулся Петька с телегой, доверху груженной кусками мореного дуба.

— Добыл! — гордо объявил он, спрыгивая с телеги. — Черный как смоль, и твердый — топором еле рубится, пилу напрочь посадил.

— Молодец, — похвалил я, осматривая добычу. — Как раз то, что нужно. Выгружай и присоединяйся к нам.

— А что варим-то? — заинтересовался Петька, заглядывая в яму с пылающим огнем.

— Известь делаем, — объяснил Степан. — Из камня.

— Из камня⁈ — изумился Петька.

Я объяснил ему процесс, как смог проще:

— В известняке есть то, что нам нужно. Огонь отделит из известняка лишнее. Камень превращается в известь, а всё ненужное улетает дымом.

Ночью мужики дежурили по очереди.

К утру, когда я пришел к лесопилке, я заметил, что камни начали менять цвет — от серого к белесому. Это был хороший знак.

— Держим огонь ещё полдня, — распорядился я. — Потом дадим остыть и посмотрим, что получилось.

К полудню пламя начало угасать — дрова прогорели. Газогенератор мы остановили, закрыв трубку. Теперь нужно было дать всему этому остыть естественным путем.

— Сколько ждать-то? — нетерпеливо спросил Петька.

— До завтра, — отрезал я. — Спешка в этом деле не помощник.

На следующее утро мы раскопали остывшую яму с известью. Вместо серых тяжелых камней в яме лежали белые легкие комки — натуральная негашеная известь!

— Вот это да, — восхищенно протянул Семён, держа в руке белый кусок. — И впрямь легкий стал.

— Теперь нужно её погасить, — объяснил я. — Для этого нам понадобится вода и большая бочка.

Мы нашли старую просмоленную бочку, очистили её и наполнили наполовину водой. Я объяснил мужикам, что будет дальше:

— Сейчас происходить будет что-то похожее на колдовство, но никакого колдовства тут нет. Это всё природа так устроена. Как бросим известь в воду, начнется бурление и шипение, вода станет горячей. Даже кипеть может!

— Не может быть, — не поверил Семён. — Как вода от камня закипит?

— Сам увидишь, — усмехнулся я. — Только не наклоняйтесь близко, и глаза берегите.

Я аккуратно через тряпку взял кусок и опустил его в воду. Секунда — и вода вокруг него забурлила, пошел пар. Кусок начал распадаться, вода вокруг забелела.

— Мать честная! — отшатнулся Илья. — Закипело!

Мы постепенно добавляли известь, постоянно помешивая длинной палкой. Вода в бочке нагрелась так, что рукой было не дотронуться, хотя огня рядом не было.

— Вот вам и природная химия, — улыбнулся я, глядя на изумленные лица. — Теперь нужно дать этому настояться день-другой, и получим известковое тесто. С песком смешаем — будет раствор для кладки печей. А разведем пожиже — побелка для стен выйдет.

— А пахнет-то как! — сморщил нос Петька. — Прямо как… не знаю что.

— Ничего, к запаху привыкнешь, — сказал я. — Зато теперь у нас есть своя известь. А это значит, что можем строить прочно и надежно.

Мужики с изумлением смотрели на белую кипящую массу в бочке. Ещё вчера это были обычные серые камни с берега, а сегодня — ценный строительный материал. И не только.

Глава 9

— Ну, что ж, — сказал я, — пока известь настаивается, займемся втулками из мореного дуба. Петька, показывай, что привез.

Мы направились к телеге, где он аккуратно разложил куски нарезанного мореного дуба. Дерево выглядело впечатляюще — тёмное, почти чёрное, с синеватым отливом, словно металлическое.

— Вот, Егор Андреевич, — с гордостью показал Петька, — Сколько смог достал.

Я внимательно осмотрел материал, постукивая по нему костяшками пальцев. Звук получался глухой, но плотный — признак хорошей твёрдости.

— Добрая работа, Петька. Именно то, что нужно. Таким втулкам сносу не будет, — похвалил я.

Мы перетащили несколько наиболее подходящих кусков к ангару. Я разложил инструменты — топор, тесло, набор стамесок разных размеров, скобель, несколько рубанков. Заточили их до остроты бритвы — мореный дуб требовал идеально острого инструмента.

— Ну, с Богом, — сказал я, делая первые пометки угольком на заготовке. — Мореный дуб — материал капризный. Да и режется иначе, чем обычное дерево.

Петька только кивнул на мои слова.

Для начала мы грубо обтесали первую заготовку, придавая ей цилиндрическую форму. Работа шла медленно — дерево сопротивлялось, стружка отлетала мелкая, плотная.

— Вот ведь какой, — ворчал Петька, делая несколько движений теслом. — Твёрдый, будто камень, а всё ж дерево.

— В том-то и ценность, — хмыкнул я.

Управившись с грубой обработкой мы перешли к тонкой работе — выбиранию сердцевины для создания полого цилиндра, в который будет входить вал. Петька работал стамеской аккуратно, чтобы дерево не скалывалось.

— Вот так, по кругу иди. Не торопись, пусть инструмент сам работает.

Наконец первая втулка начала приобретать нужную форму.

— Ещё самую малость подправить нужно, — пробормотал я, прищурившись. — Вал должен входить точно, без зазоров, но и не туго. Лишь бы смазку еще вогнать.

Петька подал мне самую тонкую стамеску, и я аккуратно снял ещё несколько тонких слоёв древесины, постоянно проверяя размер будущего вала.

— Вот теперь то, что надо, — удовлетворённо кивнул я, — Теперь займёмся второй.

Вторая втулка пошла быстрее — руки уже приноровились к работе с этим необычным материалом. Петька уверенно работал с деревом, чувствовалось, что это его стихия. Хотя, в самые ответственные моменты поднимал взгляд на меня, мол — всё так?.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, обе втулки были готовы — идеально круглые, с гладко отполированной внутренней поверхностью. Я окунул их ёмкость с дёгтем, чтобы дополнительно защитить от влаги и уменьшить трение.

— Ну вот, — довольно потёр я руки, разглядывая наше творение. — Эти втулки века прослужат. Мореный дуб со временем только крепче становится.

Семён, проходивший мимо, остановился взглянуть на нашу работу. Он взял одну втулку, внимательно осмотрел, даже понюхал.

— Добротно сделано, — одобрительно кивнул он. — Такие не сотрутся и не раскрошатся.

— Завтра делайте такие же на оставшиеся площадки, — сказал я ему, протягивая готовое изделие. — По нему ориентируйтесь, чтоб ошибки не было. Но всё же лучше каждый раз к валу примеряйте.

Семён взял в руки втулку, повертел её в руках внимательно осматривая, потом кивнул:

— Сделаем, Егор Андреевич. Не сомневайтесь.

Мы с Петькой, собрав инструменты, решили возвращаться в деревню. Оставили Зорьку с телегой мужикам, чтоб на обратном пути привезли доски в ангар.

— Ты молодец сегодня, — похвалил я Петьку, когда мы шагали по лесной тропинке к Уваровке.

Он расцвёл от похвалы, но постарался сохранить серьёзное выражение лица:

— Стараюсь, Егор Андреевич. Хочу всему научиться, что вы знаете.

— Всему не научишься, — усмехнулся я. — Жизни не хватит. Но кое-чему — можно.

Машка, словно почувствовав наше приближение, встретила меня на пороге. В руках у неё была глиняная крынка с квасом — знала, что после работы в первую очередь хочется пить.

— Заждалась уже, — ласково проворчала она, подавая мне квас. — Что-то припозднились вы сегодня. И чем это от тебя так пахнет?

Я принял крынку с благодарностью и сделал несколько жадных глотков. Квас был холодный, с кислинкой, с пенной шапкой — именно то, что нужно после трудового дня.

— Известью пахнет, — улыбнулся я, вытирая рукавом губы. — Сегодня ею занимались, потом за дуб взялись.

— И как, удалась твоя известь? — поинтересовалась Машка, пропуская меня в дом.

— Завтра увидим, — пожал я плечами. — Хорошо разогрелась, камень побелел как надо. Должно получиться.

После тяжёлого трудового дня больше всего хотелось смыть с себя пот и пыль. Я направился в нашу самодельную душевую. Машка, видя мое намерение, быстро присоединилась ко мне. Мы наплескались вдоволь, смывая усталость и заботы дня. Вода смывала не только грязь, но и напряжение — я чувствовал, как мысли становятся легче, а тело расслабляется.

Вернувшись в дом, мы сели ужинать. На столе дымилась миска с наваристыми щами, рядом лежал ломоть свежеиспечённого хлеба и стояла плошка с солёными огурцами.

Ужин прошёл в уютном молчании. Машка сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на меня с нежностью и интересом. Видно было, что она соскучилась за день — я редко задерживался так долго.

После ужина мы устроились на лавке у окна. Машка прильнула ко мне, положив голову на плечо. В такие моменты все заботы и тревоги отступали, оставляя только тепло и покой.

Утром, хорошо выспавшись и плотно позавтракав пшённой кашей с маслом, я вышел во двор. Солнце уже поднялось над лесом, обещая жаркий день. Я потянулся, разминая слегка затёкшие от вчерашней работы мышцы, и окликнул:

— Настасья! Ты где?

Та появилась буквально через пару минут, словно ждала поблизости.

— Как там наш солод поживает? — спросил я, глядя на её румяное от утренней работы лицо.

— Дак готов уже, барин, — с гордостью ответила она, вытирая руки о передник. — Всё как вы учили — и прорастили, и просушили.

— Хорошо, — одобрительно кивнул я. — Организуй тогда себе компанию, скажи, пусть Степан проведет вас на всякий случай, да начинайте собирать вишню — как раз должна поспеть.

— Сколько собирать-то? — деловито уточнила Настасья.

— Да сколько сможете — всю обработаем, — махнул я рукой. — И для наливки, и сушёной на зиму оставим.

Она понимающе кивнула и пошла, видать, искать Степана.

Я повернулся к Машке, которая вышла на крыльцо, слушая наш разговор:

— Как первую партию вишен принесут, сделай-ка ты вареников. Умеешь?

— Конечно, Егорушка, — улыбнулась она, и ямочки появились на её щеках. — Ещё матушка учила. Тесто на воде или на молоке делать?

— На молоке, конечно, — рассмеялся я. — Чай, не бедствуем.

— Тогда и сметанки к ним у жены Ильи возьму, — подхватила Машка. — У неё сметана самая густая, ложка стоит.

Я представил, как вечером, после тяжёлого трудового дня, сяду за стол, а там — тарелка со свежими варениками, исходящими паром, и плошка с густой деревенской сметаной… От предвкушения даже слюнки потекли.

Тут ко мне подошел Захар. Лицо его было сосредоточенным, в глазах читался немой вопрос. Он переминался с ноги на ногу, словно не решаясь нарушить мои размышления.

— Егор Андреевич, — наконец произнес он, поглаживая бороду, — так что со свиньей-то решаем? Колем?

Я поднял на него взгляд, на мгновение не понимая, о чем речь. Потом вспомнил — действительно, еще вчера говорили о забое.

— Так вчера же вроде хотели, — добавил Захар, заметив мое замешательство. — Я так понял, что не до нее было⁈

— Да, засуетились с лесопилкой да известью, — кивнул я. — Ну тогда давай сегодня. Самое время, пока погода стоит хорошая.

Захар удовлетворенно кивнул, развернулся и зашагал к хлеву, на ходу закатывая рукава рубахи.

Я же вернулся в дом. Машка хлопотала у печи, расставляя горшки да чугуны. Увидев меня, улыбнулась:

— Ну что, управился с делами?

— Пока только начинаю, — ответил я, присаживаясь на лавку. — Послушай, вареники отменяются. Их завтра сделаешь. А на вечер нужно будет отварить картошку. Просто помыть и как есть отварить.

Машка оторвалась от своего занятия, посмотрела на меня с любопытством:

— А что это будет-то? Для какого блюда?

Я невольно улыбнулся ее любознательности — всегда хотела знать не только что делать, но и зачем.

— Будет картошечка отварная, — ответил я с легкой хитрецой. — Да к свежей свининке.

Машка понимающе кивнула, но тут же нахмурилась:

— Так где ж свининка-то? Нешто Захар решил свинью колоть?

В этот момент со двора донесся протяжный визг свиньи — пронзительный и быстро оборвавшийся. Машка всплеснула руками:

— Вот ведь! И правда затеяли!

— Ну что ж, — я поднялся с лавки, — пошли разделывать. Дело не ждет.

Пока Машка готовила тазы да корыта, я прихватил один из них, поглубже, и пошел ближе к ангару, где Захар уже опаливал соломой тушу свиньи. Запах паленой щетины разносился по всей округе — характерный, резкий, но для деревенского жителя привычный и даже многообещающий.

По дороге увидел, что на порог дома вышла Прасковья. Я махнул ей рукой:

— Прасковья! Бери какое корыто поглубже и пошли к Захару. Свинью разделываем, всем работы хватит!

Он быстро кивнула и скрылась в доме. Проходя мимо новых домов, я увидел в окне мелькнувшее лицо Пелагеи. Постучал в ставень:

— Пелагея! Хватай посудину какую побольше и айда к ангару. Да Фому позови, нечего ему бока отлёживать в такой день!

Не успел я это сказать, как из-за угла дома выскочил сам Фома — словно подслушивал. Волосы всклокочены, в руках топор.

— Барин, я не сплю! — воскликнул он, пытаясь на ходу придать себе более важный вид. — Уже иду! Еще до петухов встал!

— Ну-ну, — усмехнулся я. — Пошли Захару поможем. Дело общее, споро пойдет — всем выгода.

Пока всех собирал, Захар уже частично освежевал тушу. Работал он аккуратно, с видимым знанием дела — ни одного лишнего движения, ни одного неверного надреза. Туша, подвешенная на крюке, медленно лишалась шкуры, обнажая розоватое мясо.

— Шеи кусок с треть пуда вырежи, — сказал я ему, оценивая фронт работ, — и мне чтоб принесли. Особые планы на него имею.

Захар только кивнул, не отрываясь от работы.

Тут подошел Степан — запыхавшийся, но довольный. По лицу было видно, что спешил с какими-то новостями.

— Баб с ребятней до вишен довел, — отрапортовал он, утирая пот со лба. — Оставил там — вишня поспела, хорошая, крупная.

— А как там кролики? — спросил я, вспомнив о недавнем приобретении.

Лицо Степана расплылось в довольной улыбке:

— Все хорошо! Едят как не в себя, только успеваем траву докладывать. Мягкую выбираем, как вы учили.

— Ну и хорошо, — кивнул я. — Пусть растут. Спарить не забудь.

Он улыбнулся еще шире, в глазах появился озорной блеск:

— Дак уже. Вчера еще. Все как положено.

— Хорошо, — я одобрительно хлопнул его по плечу. — Смотри, чтоб крольчихи в тепле были, когда окролятся.

Тут смотрю, Пелагея идет с тазом, полным свежесрезанного мяса. Лицо раскраснелось от усердия, руки крепко держат тяжелую ношу.

— Куда нести, Егор Андреевич? — спросила она, останавливаясь передо мной.

Я махнул в сторону дома:

— Домой неси. Под яблоней на стол поставь.

Пелагея кивнула и пошла в указанном направлении, осторожно ступая, чтобы не расплескать кровь, собравшуюся на дне таза.

Сам же я повернулся к Степану, который все еще стоял рядом, ожидая дальнейших указаний.

— Сделай к вечеру десяток прутьев из свежего дерева, — сказал я ему. — В палец толщиной. Да десяток про запас.

Степан задумчиво почесал затылок:

— А какой длины-то прутья нужны?

— Да с локоть будет в самый раз, — показал я рукой примерный размер.

— Сделаю, Егор Андреевич, — кивнул Степан и направился к опушке леса, где росли молодые, гибкие деревца.

Я остался наблюдать за разделкой. Вокруг Захара уже собралась целая толпа — кто советом помогал, кто делом. Прасковья споро собирала внутренности в отдельное корыто — из них потом выйдут отменные колбасы. Фома, закатав рукава, помогал удерживать тушу в нужном положении, пока Захар делал основные разрезы.

Работа шла слаженно, без суеты и лишних разговоров. Каждый знал свое дело, каждый понимал важность момента. Свежее мясо в деревне — всегда событие, объединяющее людей.

Я подошел ближе, чтобы проверить качество разделки. Захар, заметив мой интерес, пояснил:

— Хорошая свинья выросла, Егор Андреевич. Жирок ровный, мясо розовое. На славу покушаем.

— Сало отдельно складывай, — напомнил я. — Часть засолим, часть перетопим.

— Знамо дело, — кивнул Захар. — Всё будет в лучшем виде.

Солнце уже перевалило за полдень, и жара была в разгаре. В воздухе витали запахи свежего мяса, паленой щетины и летних трав.

Я направился к дому, оставив Захара и остальных заканчивать разделку.

Когда я зашел к себе во двор, Машка стояла под яблоней и разговаривала с Пелагеей. Обе ко мне спиной, поэтому не заметили моего появления. Яблоня, раскинув ветви, создавала приятную тень, в которой они укрывались от полуденного зноя. Прислушался, о чем болтают.

— А что барин-то с мясом делать будет? — спрашивала Пелагея. — Свиньи-то много, на всю деревню хватит.

Машка, перекинув через плечо косу, уверенно ответила:

— Не знаю точно, но уверена, что будет вкусно. Он за что не берется — все у него получается. Вот увидишь, что-нибудь диковинное сотворит.

Пелагея лишь кивнула и мечтательно вздохнула:

— Ой, повезло-то тебе как, Машка. Мой Фома то, отец твой, дай ему Бог здоровья, и кашу-то не всегда сварить может без пригара.

Я невольно усмехнулся, услышав такое сравнение. Кашлянул, обозначая своё присутствие. Обе женщины вздрогнули и обернулись, смущенно опустив глаза, словно дети, пойманные за кражей яблок.

— Барин! — выдохнула Пелагея, прижимая руку к груди. — А мы… мы тут… мясо принесла… — она начала пятиться к калитке. — Пойду я, пожалуй. У меня там… хлеб в печи…

— Какой хлеб? — не выдержала Машка. — Ты ж утром только опару ставила!

Пелагея покраснела до корней волос и, не находя что ответить, махнула рукой:

— Ну, значит, завтрашний! — и, подхватив подол, почти бегом устремилась к выходу, едва не запнувшись.

Мы с Машкой проводили её взглядом и расхохотались. Когда Пелагея скрылась за воротами, Машка подошла ко мне, вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Егорушка, а что с мясом-то делать? Прямо всю деревню взбудоражил своими планами.

— А то, что буду делать — не женское это дело, — усмехнулся я, загадочно подмигнув. — Ты лучше соль неси, нож да перец. Да казан побольше — такой, чтоб всё это мясо влезло. Да лук не забудь.

— Свежий? — уточнила Машка, уже разворачиваясь к дому.

— Нет, репчатый, — покачал я головой.

Пока Машка собирала припасы, я осмотрел принесенную свиную шею. Мясо было свежее, с прослойками жира — идеально для того, что я задумал. Разложив шею на чистой доске, начал аккуратно нарезать её на ровные кусочки размером с ладонь.

Работа спорилась, но для полного счастья не хватало одного ингредиента. Отложив нож, я обернулся к Машке, которая уже вернулась с солью и специями:

— Слушай, сходи-ка к жене Ильи, узнай, нет ли у неё обрата, если творог делала. А может, молоко простоквашей было? Нам для маринада надо.

Машка удивленно приподняла бровь, но спорить не стала — привыкла уже к моим кулинарным экспериментам. Накинув платок, она отправилась к соседям, а я продолжил работу над мясом.

Через полчаса она вернулась с глиняным горшком, от которого исходил кисловатый запах.

— Вот, простоквашу дала. Говорит, только утром скисла, самая свежая.

— Отлично! — я потер руки. — Это то, что нужно.

Дорезав мясо, я приготовил маринад: простокваша, соль, перец, лук кольцами. Всё это тщательно перемешал и залил куски свинины, накрыв казан чистой тряпицей.

— Теперь пусть постоит до вечера, — объяснил я Машке, которая с любопытством наблюдала за процессом.

К вечеру всю свинью разделали. Часть мяса посолили, уложив в деревянные кадки, часть просто опустили в ледник. Всё деревенское бабье сошлось посмотреть на это зрелище, охая и ахая при виде такого богатства.

— Может, сало пожарим? — предложила одна из женщин, с вожделением глядя на аппетитные куски.

— На ужин и так будет что кушать, — отмахнулся я, поглядывая на замаринованное мясо. — Машка, ты бы зелени насобирала, да редиску, что осталась, тоже возьми. Да пора уже и картошку ставить.

Машка понятливо кивнула и ушла в огород. В это время во двор вошла запыхавшаяся Настасья в сопровождении ребятни — детвора тащила четыре ведра, полных спелой вишни. Ягоды, блестящие и сочные, напоминали крупные рубины.

— Вот, Егор Андреевич, собрали, — гордо доложила Настасья. — Хорошая в этом году вишня уродилась, крупная.

— Молодцы, — похвалил я. — Залейте пока водой, завтра обработаем. Сегодня уже поздно начинать.

Настасья кивнула и, командуя ребятишками, направилась к колодцу.

Тем временем Степан уже разжигал костёр у колодца. Я подошёл к нему, оглядывая приготовления.

— Сделай так, чтоб углей было много, — посоветовал я. — И камни поставь, вон те два больших, друг напротив друга, так, чтоб концы прутов, которые я просил сделать, упирались с двух сторон.

Степан молча кивнул, сноровисто выкладывая дрова.

Когда солнце начало клониться к закату, а угли в костре прогорели до ровного, насыщенного жара, настал момент для главного действа. Я достал из казана замаринованное мясо, которое пропиталось ароматами специй и простокваши, и начал нанизывать куски на заготовленные прутья.

— Господи, что ж такое-то он делает? — шепталась Пелагея с соседками, с любопытством наблюдая за моими действиями.

— Видать, какое-то боярское кушанье готовит, — предположила другая женщина.

Я улыбался, слушая их догадки, но сохранял таинственное молчание. Когда все мясо было нанизано, я установил прутья над углями, опирая их концы на приготовленные камни.

Вскоре воздух наполнился умопомрачительным ароматом — мясо шипело и шкворчало, капли жира падали на угли, вызывая вспышки огня. Я периодически поворачивал прутья, чтобы мясо прожаривалось равномерно со всех сторон.

— Что ж это за колдовство такое? — не выдержал Фома, принюхиваясь. — Отродясь такого не видывал!

— Не колдовство, а шашлык, — ответил я, поворачивая очередной прут. — Кушанье восточное. Вкусное, сами убедитесь.

Когда мясо приобрело аппетитный золотисто-коричневый цвет и покрылось хрустящей корочкой, я объявил, что ужин готов. К этому времени бабы уже накрыли на стол под яблоней — миски с дымящейся картошкой, свежая зелень, редиска, квашеная капуста и, конечно, кувшины с квасом.

Я снял мясо с прутьев, разложил по большим деревянным блюдам и пригласил всех к столу. Первыми, конечно, насторожились мужики — пробовать диковинную еду.

Фома, осторожно подцепив кусок, отправил его в рот и замер. Его глаза расширились, а потом он шумно выдохнул:

— Мать честная! Вот это да! Отродясь такой вкуснятины не едал!

Это был сигнал для остальных — народ набросился на шашлык с невиданным энтузиазмом. Шашлычок под картошечку да с зеленью пошел на ура.

— Чисто райская пища! — восторгался Степан, обсасывая очередной кусок. — Как же вы так мясо приготовил, что оно и снаружи с корочкой, а внутри сочное?

— Секрет в маринаде, — подмигнул я. — И в том, чтобы жарить на углях.

Настасья, обычно сдержанная в проявлении чувств, закатила глаза от удовольствия:

— Господи, прости меня грешную, но я бы душу отдала за такое мясо!

— Не надо душу, — рассмеялся я. — Просто вишню собирайте исправно.

Фома, попытался нанизать на прут кусок хлеба и тоже поджарить над углями. Но не рассчитал движение и плюхнулся прямо на задницу, вызвав взрыв хохота у собравшихся.

— Ты погоди, Фома, — утирая слезы от смеха, проговорил Илья. — Егор Андреевич ещё не все свои колдовские кушанья показал. Может, завтра что-нибудь и похлеще будет!

— А чего похлеще-то? — взвился Фома, пытаясь сохранить достоинство. — Разве может быть что-то вкуснее?

— Может, — таинственно ответил я. — Вот завтра вишню обработаем, там увидите.

Машка сидела рядом со мной, и я видел в её глазах гордость и нежность. Она наклонилась и шепнула:

— А ведь я говорила маменьке, что ты за что не возьмешься — всё у тебя получается.

Я обнял её за плечи и улыбнулся:

— Это потому, что ты рядом. С тобой всё по плечу.

Глава 10

Утром, позавтракав, я вышел во двор, где уже суетились бабы, развешивая белье и переговариваясь. Подозвал Настасью, та оторвалась от корыта, вытерла руки о передник и подошла, глядя вопросительно.

— Настасья, собери-ка всех баб, дело есть, — сказал я, оглядывая двор.

Через четверть часа уже объяснял собравшимся женщинам задачу:

— Вишню, что вчера собрали, разделите на три части. Из одной части все косточки достаньте, до единой. Чистые ягоды в отдельную посуду сложите.

— А что с ними делать потом? — спросила Марфа, щурясь от яркого солнца.

— Не скажу, — ответил я строго. — Остальную вишню как обычно — на сушку, часть, половину от оставшейся — еще отдельно. Понятно?

Бабы закивали, перешептываясь. Настасья взялась командовать, а я подозвал Петра, который топтался у крыльца.

— Пойдем на лесопилку, проверим, как там Семён с работой справился.

Но сначала надо было найти Илью. Тот обнаружился у амбара, что-то обсуждал с мужиками.

— Илья, — окликнул я. — Возьми Захара и других мужиков, разметьте место под новый дом. Начинайте складывать из тех бревен, что остались.

Захар, услышав это, подошел ближе, почесывая затылок:

— Это что ж, для Мишки дом ставить будем?

Я задумался на мгновение, глядя на утреннее небо.

— Нет, для новой семьи, — ответил я. — Точнее даже для Степана, а новую семью в его старую избу заселим.

— А на счет Мишки… Организуешь посменное дежурство. Кто-то из служивых будет на вахте в ангаре, а потом кто-то другой. Разберешься. Так всем будет где ночевать.

— И то верно, — согласился Захар, кивнув. — На всякий случай глаз да глаз нужен.

Мы с Петром двинулись по утоптанной дороге в сторону леса. Солнце уже поднялось над верхушками деревьев, обещая жаркий день. Петька шагал рядом, изредка пиная камешки.

— А что будем делать на лесопилке? — спросил он, нарушая молчание.

— Нужно проверить, что там Семён сделал, как у него втулки получились, — ответил я, вытирая пот со лба. — Через пару дней печь окончательно высохнет, можно будет попробовать стекло сварить.

— Стекло? — У Петьки аж глаза загорелись.

— Да. У нас всё для этого есть, — продолжил я, не сбавляя шага. — Единственное, нужно выгнать весь металл из песка, чтобы стекло было прозрачным, а не зеленым.

Петька посмотрел на меня, в глазах его читалось недоумение.

— Как это — выгнать металл из песка?

— Ну так же, как мы из глины доставали, — пояснил я. — Пропуская светильный газ, а потом магнитным камнем собирали. Так же и из песка, только металла там меньше. Но стекло должно получиться прозрачным.

— Вы всегда так говорите, будто это самое простое дело, — сказал Петька.

Семён встретил нас у входа, вытирая руки о холщовую тряпицу. Лицо его светилось от гордости.

— Егор Андреевич, идите скорее, покажу, что вышло! — позвал он, нетерпеливо махнув рукой.

Внутри ангара пахло свежеструганным деревом и смолой. Семён подвел нас к верстаку, где аккуратным рядком лежали готовые втулки.

— Вот! — он взял одну, протянул мне.

Я повертел втулку в руках, проверил на просвет. Работа и правда была отменная, даже лучше, чем у нас с Петром получилось в первый раз.

— Добрая работа, Семён, — похвалил я. — Сколько всего сделал?

— Три штуки успел, — ответил тот, раздуваясь от похвалы.

— Разожгите в печи временной огонь посильнее, — распорядился я. — Дело у нас будет.

Пока мужики возились с печью, я собрал реторту, уложив на дно слой угля, затем засыпал патошь и слегка залил водой.

— Прохор, принеси-ка тот песок, что мы с Петром когда-то в мешке принесли, — попросил я.

Прохор кивнул и пошел за ангар. Вернулся он с тяжелым мешком, который с усилием поставил рядом со мной.

— Вот он, песок ваш. Берегли, как велено.

Я развязал мешок и запустил руку внутрь. Песок был мелкий, почти белый — идеальный для нашей затеи.

Засыпав песок в ёмкость, где мы раньше держали перемолотую глину, мы аккуратно установили реторту в печь. Трубку вывели так, чтоб она глубоко утонула в песке. Петр подбросил ещё дров в огонь, языки пламени жадно лизнули дно реторты. Я внимательно следил за нагревом — слишком быстро нагреешь, может треснуть, слишком медленно — газа не будет.

— Держи ровный жар, — сказал я Семену, который орудовал кочергой.

Когда реторта разогрелась до нужной температуры, из трубки потянулся первый дымок светильного газа. Запах стоял неприятный, но уже знакомый — так всегда пахнет, когда уголь с патокой начинает выделять газ.

— Давай, Петр, начинай перемешивать, — скомандовал я, наблюдая за процессом.

Петр взял длинную деревянную лопатку и стал интенсивно перемешивать песок, время от времени отворачиваясь от едкого дыма. Песок и так казался белым, но надо было убедиться, что газ пройдет через каждую песчинку.

— Тяжело, — пробормотал Петр через четверть часа непрерывного помешивания. Лицо его раскраснелось, на лбу выступили крупные капли пота.

— Давай я сменю, — предложил Семен, забирая лопатку.

Работа шла своим чередом. Газ проникал в песок, вступая в реакцию с крохотными частицами железа, которые невозможно было увидеть глазом. С каждым оборотом лопатки песок становился всё белее и белее.

— Глянь-ка, — сказал я через полчаса, указывая на песок. — Видишь разницу?

Петр наклонился над ёмкостью.

— Точно! Белее стал. Будто снег.

Прохор, наблюдавший за нами, подошёл ближе:

— Чудное дело… А почему он белеет-то?

— Потому что железо в нём меняется, — ответил я. — Из одного состояния в другое переходит. Потом мы его магнитом соберём.

Ещё полчаса непрерывной работы, и песок стал цвета почти как известь — белый-белый.

— Хватит, — сказал я наконец. — Теперь нужно дать ему остыть немного.

Мы отставили реторту в сторону, прикрыли песок влажной тряпкой, чтобы пыль не летела. Пока он остывал, я объяснял Семену и Прохору, что дальше будем делать:

— Когда остынет, магнитным камнем соберём железо. Потом часть песка смешаем с известью, добавим немного патоши — и в печь. Нужно брать шесть частей песка, две части поташа и одну часть извести. Жар должен быть сильный, чтобы всё расплавилось. Тогда и получится стекло.

Когда песок достаточно остыл, мы принялись собирать с него железо. Я достал из мешочка магнитный камень, обернул его чистой тряпицей и стал водить над песком. Крохотные частички железа тянулись к камню, прилипали к тряпице. Время от времени я стряхивал собранное железо в отдельную плошку.

— Гляди-ка, — удивился Петр. — И правда, собирается!

— Да, его гораздо меньше, чем с глины, — заметил я, продолжая работу. — Но всё равно немало набирается.

Работа была кропотливой. Приходилось раз за разом проходиться магнитом по всему объёму песка, переворачивая его, чтобы добраться до каждого участка. Руки уставали, спина начинала ныть от постоянного наклона.

— С двадцати килограммов песка грамм семьсот металла получилось, не меньше, — сказал я, взвешивая на руке плошку с собранным железом. — Хороший выход.

Мы уже заканчивали, когда в дверях показался запыхавшийся Васька, сын Петьки. Лицо мальчишки было красным от бега, глаза горели от возбуждения.

— Егор Андреевич! — крикнул он, едва переводя дух. — Обоз к деревне идёт! Большой! Десять возов, не меньше!

Петр вскочил, услышав новость:

— Должно быть, скупщики досок едут.

Я кивнул, вытирая руки о тряпицу:

— Пойдёмте к Уваровке, встретим. Семен, ты оставайся здесь, присмотри за всем. Как песок совсем остынет, пересыпь его в мешок и завяжи хорошенько, чтоб пыль не летела.

Семён кивнул, а мы с Петром и Прохором, а также с Васькой, который крутился под ногами, направились к деревне. Мальчишка бежал впереди, то и дело оборачиваясь:

— Они уже почти доехали! Я первый увидел!

Деревня как всегда встречала обоз с интересом. Бабы выглядывали из окон, мужики собирались у дороги. Когда мы подошли к Ангару, купцы уже были там, разговаривая с Захаром и Степаном.

Я узнал Игоря Савельича. Он энергично жестикулировал, что-то объясняя Захару. Заметив нас, он расплылся в улыбке:

— А вот и сам хозяин! Здравствуйте, Егор Андреевич!

— И вам доброго дня, — ответил я, пожимая протянутую руку. — Как дорога?

Пока мужики начали разгружать привезённый товар — я заметил мешки с зерном, ящики с гвоздями, бочонки с маслом, тюки с солью — мы с Игорем Савельичем отошли в сторону для разговора.

— Как добрались в прошлый раз домой? — спросил я, вспоминая о нападении на их обоз.

— Всё нормально, больше нападений не было, — ответил купец, поглаживая бороду. — А сейчас, как видите, с охраной приехали.

Я заметил четверых служивых, сидевших верхом на лошадях. Мужики крепкие, с оружием, внимательно оглядывали окрестности.

— Это вы молодцы, — одобрил я. — Всё безопаснее будет.

Возов, как и в прошлый раз, было десять. Я с Петром завёл купцов в ангар и показал, какие доски им грузить. Игорь Савельич внимательно осматривал каждую партию, время от времени одобрительно кивая.

— Добрый товар, — заметил он. — Качество держите, уважаю.

Пока мужики грузили доски, мы продолжили разговор.

— С бандитов, которых сдали полиции, деньги все потратили, — сообщил Игорь Савельич. — Немного оставалось, правда, но к тому, что вы заказывали, мы добрали зерном. Так что никто никому ничего не должен.

Я лишь кивнул на это:

— Ну, хорошо, что так.

Работа шла споро. Доски укладывали аккуратно, закрепляя веревками, чтобы не растерять по дороге. Я наблюдал за процессом, мысленно прикидывая, сколько ещё мы сможем заготовить до осени.

— Может, останетесь перекусить? — предложил я, когда погрузка была закончена.

Купцы переглянулись, но Игорь Савельич покачал головой:

— Благодарствуем за приглашение, но придётся отказаться. Путь обратный длинный, хотим засветло какую-то часть пути пройти.

После того как загрузили все доски, Игорь Савельич, пересчитав их, стал рассчитываться. Я же напомнил:

— Не забудьте обещанную мною скидку за сгоревший воз с досками.

Тот улыбнулся и кивнул:

— Как можно забыть! Всё учтено.

Мы ударили по рукам, а затем я добавил:

— Как в следующий раз поедете, привезите снова зерна, желательно овёс. Муки несколько мешков не помешает, можно ещё соли пару мешков. А так смотрите сами — всё, что необходимое для деревни, смело везите, рассчитаемся.

Игорь Савельич снова кивнул, поглаживая бороду:

— Будет исполнено.

Мы пожали друг другу руки, и купцы стали собираться в обратный путь. Игорь Савельич забрался на передний воз, взял вожжи.

— До встречи, Егор Андреевич! — крикнул он, трогая лошадей. — Через дней десять, как договаривались, снова будем!

Обоз медленно тронулся, поднимая пыль на дороге. Я смотрел им вслед, размышляя о том, что нужно будет заготовить ещё больше досок к следующему приезду.

Когда обоз купцов скрылся за поворотом, подняв облако пыли, я вытер пот со лба и огляделся по сторонам. День выдался жаркий, и мысли о прохладном напитке сами собой всплыли в голове.

— Настасья! — крикнул я, заметив её фигуру у колодца.

Женщина вздрогнула от неожиданности, чуть не выпустив ведро из рук, и поспешила ко мне.

— Чего изволите, барин? — спросила она, слегка запыхавшись.

— Вишню-то очистили, как велено было?

Настасья просияла, словно только и ждала этого вопроса.

— Очистили, барин — сказала она, — … как есть очистили! Девки все пальцы в соку перепачкали, три больших миски получилось. Всё, как вы и велели.

— Отлично, — кивнул я, прикидывая в уме, сколько наливки выйдет. — Неси солод и мёд. Да не тяни, дело ждать не будет.

Настасья убежала выполнять поручение, а я подозвал проходивших мимо мужиков — Фому и Степана.

— Боченки из-под пива, которые остались, тащите сюда, — распорядился я. — Да смотрите, чтоб чистые были и проверьте чтоб не текли!

Мужики переглянулись и пошли исполнять. А я направился к амбару, где бабы перебирали до этого вишню. Там царило оживление: десяток женщин сидели вокруг больших тазов и переговаривались.

Увидев меня, все разом притихли. Я оглядел результаты их трудов: горы темно-красных ягод, сложенные отдельно косточки, несколько мисок с уже промытой вишней.

— Значит так, — начал я, указывая на одну из куч. — Эту часть вишни отдайте Машке, пусть с матерью, Прасковьей да Аксиньей вареников наделают на ужин.

— Вареников с вишней? — переспросила одна из молодух, явно предвкушая угощение.

— С вишней, не с репой же, — усмехнулся я. — А вот эту часть, — указал на другую кучу, — отложите для компота.

Машка, подхватив миску с ягодами, умчалась, увлекая за собой Прасковью и Аксинью. Я же повернулся к оставшимся женщинам.

— А теперь самое интересное, — сказал я, понизив голос, словно собирался поведать великую тайну.

Бабы придвинулись ближе, глаза их заблестели от любопытства.

— Будем делать наливку из вишни, — объявил я.

— Наливку? — переспросила Настасья, вернувшаяся с мёдом и солодом. — Это что ж такое?

— Напиток такой, — пояснил я. — Сладкий, душистый и крепкий. Не вино конечно, но на праздники самое то будет.

Фома и Степан притащили четыре небольших бочонка, поставив их рядом.

— Вот что, — начал я инструктаж, — сперва бочонки изнутри кипятком ошпарьте, а потом холодной водой сполосните. Затем ягоды вот в эти бочонки положите, но не доверху, примерно две трети.

Бабы слушали внимательно, хотя по лицам некоторых было видно, что они сомневаются в затее.

— Потом добавьте мёд, — продолжал я, указывая на принесённые Настасьей горшки. — И солод. Дайте постоять пару часов, но не просто так, а периодически встряхивайте бочонки, чтоб мёд полностью растворился.

— Как это — встряхивайте? — нахмурилась бабка Марфа. — Бочка-то тяжёлая будет.

— Не переворачивайте, а покачивайте из стороны в сторону, — пояснил я, показывая руками движение. — Мужики помогут, если что.

— А для чего всё это? — осторожно спросила молодая Дарья. — От такого месива только брюхо пучить будет.

Женщины захихикали, а я терпеливо продолжил:

— Когда мёд растворится, добавьте треть от объёма воды и оставьте, накрыв в один слой тканью. Пусть бродит около месяца.

— Бродит? — всплеснула руками Настасья. — Как квас, что ли?

— Примерно, — кивнул я. — Только сильнее. Через пару дней пойдёт пена через ткань — не пугайтесь, так и должно быть.

— Ой, испортится же всё! — ахнула Марфа. — Вишня-то пропадёт!

— Не пропадёт, — успокоил я. — Наоборот, превратится в напиток, который даже боярин не всегда на столе имеет.

Это произвело впечатление — женщины переглянулись с уважением.

— А как пить-то это? — поинтересовался подошедший Захар, с интересом прислушивавшийся к разговору.

— Маленькими чарками, — ответил я. — На праздники или когда гости важные.

— А ну как отравимся? — не унималась Марфа. — Бродить-то оно месяц будет!

— Квас тоже бродит, и ничего, пьёте, — парировал я. — Только держать нужно в тёмном тёплом месте. И не трогать месяц. Через месяц примерно будет готова. Тогда и попробуем.

— А нам-то можно будет попробовать? — лукаво спросила Дарья, и остальные бабы снова захихикали.

— Можно, — пообещал я. — На осенний праздник урожая выставим.

Это вызвало одобрительный гул. Я ещё раз повторил все инструкции и оставил женщин заниматься делом, поглядывая за ними.

К моему удивлению, процесс пошёл бойко. Настасья оказалась на редкость смышлёной и организовала всё по-своему. Она разделила баб на три группы: одни промывали бочки, другие подготавливали вишню, третьи смешивали ингредиенты. Работа спорилась под её руководством, хотя не обходилось без комичных ситуаций.

— Марфа, ты чего солод пробуешь? — возмущалась Настасья. — Не для еды он!

— А вдруг негодный? — оправдывалась та. — Как узнать-то?

— Сказано тебе — сыпь в бочку, значит, сыпь!

Дарья с подругами никак не могли понять, как правильно «встряхивать» бочонок, и в итоге едва не опрокинули его, вызвав общий переполох.

— Да не так, косорукие! — вмешался Степан. — Гляди, как надо.

Он показал, как аккуратно покачивать бочонок, и женщины наконец поняли принцип.

— А всё ж таки чудно, — рассуждала вслух Настасья, помешивая вишнёво-медовую смесь длинной палкой. — Добро переводим. Вишня-то и так сладкая, чего её с мёдом мешать? А потом месяц ждать, пока она там забродит?

— Настасья, ты барину не перечь, — строго сказала Марфа. — Он учёный, знает, что делает.

— Да я и не перечу, — отмахнулась та. — Только странно всё это. Не по-нашему.

— А может, оно и к лучшему, что не по-нашему, — заметил Фома, помогавший устанавливать бочки. — Вон сколько всего нового барин придумал, и всё на пользу.

К вечеру четыре бочонка были заполнены, накрыты тканью и установлены в тёмном углу амбара, где было достаточно тепло. Я проверил работу и остался доволен. Теперь оставалось только ждать.

А на ужин, как и было обещано, подали вишнёвые вареники со сметаной. Столы накрыли как всегда под яблоней. Собралась, кажется, вся деревня. Машка с матерью и помощницами расстарались — вареников наделали столько, что хватило всем по доброй порции.

Вечер выдался тихий, тёплый. Солнце медленно опускалось за лес, окрашивая небо в розовые тона. Люди ели, переговаривались, смеялись. Дети носились вокруг столов, выпрашивая лишний вареник.

— Я сидел во главе стола и наблюдал за этой картиной с удовлетворением.

— Хороши вареники, — похвалил я женщин.

— Благодарствуем, — сказали они в один голос.

Машка поставила передо мной большую глиняную кружку, от которой шёл сладкий аромат. Я сделал глоток — напиток был в меру сладкий, освежающий.

— Добрый компот, — похвалил я. — Всем бы такой.

— Уже разливают, — кивнула Машка в сторону женщин, разносивших кувшины.

Я сидел под яблоней, наблюдая за людьми, и думал о том, что через месяц, когда поспеет наливка, можно будет устроить настоящий праздник.

Глава 11

Утром, едва солнце взошло над лесом, мы с Петром отправились на лесопилку. Шли быстро. По дороге я рассказывал Петру о планах на день — надо было доделать систему привода от водяного колеса через втулки на площадках к кузнице. Дело предстояло непростое, но интересное.

— Барин, а зачем нам эта система возле кузницы? — спросил Петр, перепрыгивая через поваленное дерево. — Мы же там бревна пилить не будем.

— Сила воды, Петька, — ответил я. — Представь, сколько силы уходит, когда кузнец с молотом работает. К вечеру руки у него как не свои. Да и меха качать — тоже не мало сил тратится. А тут вода будет крутить колесо, колесо — вал, а вал уже молот поднимать. Да воздух нагонять. Понимаешь?

Петр задумчиво почесал затылок, а потом кивнул:

— Значит, вода вместо рук работать будет?

— Именно! — я хлопнул его по плечу. — Смекаешь!

Когда добрались до лесопилки, там уже суетились Сёмен с Ильёй. Мужики ловко крепили деревянные опоры для будущей системы. Поздоровавшись, я осмотрел проделанную работу.

— Добро, — кивнул я. — Сёмен, Илья, вы продолжайте установку втулок и креплений, а мы с Петром займемся колесом для преобразования вращательной энергии.

Сёмен вытер пот со лба и спросил:

— Кривошип будете делать?

— Нет, кривошип потом, — ответил я, прикидывая размеры будущего колеса. — Но задел под него сделаем обязательно, чтоб потом не переделывать.

Мы с Петром принялись за работу. Я разложил перед собой доски, выбирая подходящие. Петр тем временем достал уголь и принялся чертить на гладкой поверхности составленных вместе досках.

— Смотрите, барин, правильно делаю? — спросил он, проводя ровную окружность с помощью веревки и гвоздя.

Я с удовольствием наблюдал, как уверенно он работает — в точности так, как я показывал в прошлый раз. Молодец, запомнил, не пришлось повторять.

— Правильно, Петр, — одобрил я.

Работа спорилась. Петр вырезал детали точно по разметке, я проверял и подгонял. Через пару часов основа колеса была готова. Мы соединили части, закрепили, проверили — колесо вышло ровное.

— Теперь делаем опоры под будущую систему приводных колес, — сказал я, вытирая руки о тряпицу.

— А как передавать вращение будем? — спросил Илья, подходя к нам и разглядывая готовое колесо.

— Для простоты сделаем ременную передачу, — ответил я. — Звездочки слишком долго делать, да и сложно без точных инструментов. А кожа у нас есть — сошьем ремни, и будет передаваться энергия через них от привода к приводу.

Илья согласно кивнул:

— И ведь верно. Проще и быстрее будет.

Вскоре опоры были готовы. Мы установили колесо, проверили — крутилось ровно, без заеданий. Я довольно кивнул:

— Теперь нужно сделать поддув для кузницы.

Взяв широкую сосновую доску, я разметил на ней будущий винт. Петр стоял рядом, смотрел внимательно, не отрывая глаз от моих движений.

— Запоминай, — сказал я. — Это важная часть. Без хорошего поддува огонь в горне не разгорится как следует.

— Так мехами же всегда пользовались, — сказал Петр.

— Вы их руками качали. А тут не нужно будет. — Тот лишь кивнул.

Закончив разметку, я протянул доску Петру:

— Вот, вырезай по линиям. Только аккуратно, без спешки.

Петр взял доску и принялся за работу. Резал он умело, точно по линиям. Я тем временем готовил инструменты для следующего этапа. Когда Петр закончил, я взял вырезанные заготовки и принялся делать изгиб на будущей лопасти. Работа тонкая, требующая внимания и точности.

Закончив первую часть, я показал ее Петру:

— Вот так должно получиться. Теперь ты делай вторую, точно так же.

Петр взял инструменты и с удивительной точностью повторил мои действия. Вторая лопасть вышла как близнец первой.

— А что это будет, барин? — спросил он, разглядывая готовую деталь. — Как оно будет работать?

Винт у нас получился размером с локоть, широкий, с плавным изгибом лопастей.

— Сейчас увидишь, — ответил я с улыбкой. — Но сначала сделаем еще один, поменьше.

— Зачем? — удивился Петр.

— Для наглядности, — подмигнул я. — Сделай точно такой же, только размером с полторы ладони.

Петр недоуменно пожал плечами, но возражать не стал. Выбрав подходящий кусок дерева, он принялся за работу. Удивительно, но буквально через десять минут маленький винт был готов — точная копия большого.

Я быстро сделал в центре него отверстие и вставил туда обструганный прут.

— Смотри, — сказал я, зажав прут между ладонями.

Резко крутанув его, я привел винт во вращение — и вся конструкция неожиданно взлетела в воздух, поднимаясь все выше и выше, пока не утратив энергию упала на землю в паре шагов от нас.

У Петра глаза на лоб полезли.

— Это как⁈ — воскликнул он, подбегая к упавшему винту. — Почему он летает⁈

— Аэродинамика, — ответил я, поднимая винт. — Воздух сопротивляется движению винта, и если форма правильная, то возникает подъемная сила.

Петр недоверчиво взял у меня прут с винтом, зажал между ладонями и, как я показывал, резко крутанул. Винт взлетел, покружил в воздухе и упал неподалеку. Петр издал восторженный возглас и бросился поднимать его.

Раз десять он запускал этот простой механизм, радуясь как ребенок. К нам постепенно подтянулись все работавшие на лесопилке мужики, с удивлением наблюдая за диковинкой.

— Эх, чудеса! — воскликнул Сёмен, когда винт в очередной раз взлетел в воздух. — Как же это работает, барин?

— Это всё воздух, — объяснил я. — Он давит на лопасти, и если они правильной формы, возникает сила, толкающая винт вверх.

— А можно нам такие же сделать? — спросил Гришка.

Я кивнул:

— Конечно, наделайте ребятне таких — пусть играются. Только древесину берите легкую, чтобы лучше летали.

Мужики переглянулись, явно предвкушая, как порадуют своих детишек такой забавой.

— А наш большой винт? — напомнил Петр, кивая на готовые лопасти. — Он тоже летать будет?

Я рассмеялся:

— Нет, Петька. Наш большой винт мы будем в другую сторону крутить. Вернее, не мы, а вал через ремни. И тогда не винт будет лететь, а воздух пойдет потоком.

— А-а-а, — протянул Петр, понимая. — Для поддува в кузне?

— Именно, — кивнул я. — Когда водяное колесо крутится, оно через систему ремней и валов будет вращать этот винт. А винт уже погонит воздух в горн, раздувая огонь.

— И кузнецу не надо будет мехами работать? — уточнил Илья.

— Точно. Сила воды заменит силу рук.

К середине дня переходники были готовы — пять колёс разного диаметра, которые можно было менять местами, регулируя тем самым скорость вращения винта. Я с удовлетворением осмотрел работу.

— Теперь самое главное — воронка для направления потока, — сказал я, указывая на кучу глины, которую Прохор привёз утром от реки.

Мы принялись вылепливать из глины воронку — так, чтобы винт разместился в ней, а поток воздуха шёл к узкой стороне. Это был настоящий скульптурный труд — глина поддавалась неохотно, норовила потрескаться или обвалиться кусками.

Мы смочили руки водой, и дело пошло веселее. Воронка постепенно приобретала нужную форму — широкая с одной стороны, где будем размещать винт, и сужающаяся с другой, для направления потока воздуха.

— А дальше что? — спросил Семён, разглядывая получившуюся конструкцию.

— От неё нужно будет сделать трубку, тоже из глины, к печи, — объяснил я, показывая руками предполагаемое направление. — Чтоб воздух шёл прямо в горн.

Семён задумчиво почесал затылок:

— Глины-то много, но как сделать, чтобы форму держала? Такая длинная трубка сама по себе развалится.

— Чтоб было проще, можно из лозы сделать основу и облепить глиной, — предложил я, указывая на принесённую им лозу. — Сплетёшь каркас, как для корзины, только в виде трубы, а потом облепим его глиной. Когда высохнет — будет крепко.

Лицо Семёна просветлело:

— Это я могу! — воскликнул он с воодушевлением. — У нас в семье все умели с лозой работать.

— Вот и займись этим, — одобрил я. — Заодно Ваську возьми в помощники, пусть учится. Мальчонке полезно будет ремесло освоить.

Семён кивнул, явно довольный поручением:

— Сделаю, не сомневайтесь. К завтрашнему дню каркас будет готов.

Солнце уже перевалило за полдень, и жара стояла такая, что рубахи прилипали к спинам. Глина на солнце быстро твердела, трескаясь по краям. Я решил, что на сегодня работы достаточно.

— На сегодня закончим, — объявил я, выпрямляясь и потягиваясь. — И так много чего сделали. Пробовать уже будем завтра, когда всё как следует просохнет.

Мужики с облегчением выдохнули — день выдался трудным. Мы прикрыли сделанную воронку мокрыми тряпками, чтобы не пересыхала слишком быстро и не трескалась, собрали инструменты и двинулись обратно в Уваровку.

Шли не спеша, обсуждая проделанную работу и планы на будущее. Илья и Семён заспорили, можно ли таким же манером сделать привод для молотилки, а Пётр всё расспрашивал меня о летающем винте, мечтая сделать такой же для своего сынишки.

— Представляешь, какая радость мальцу будет! — говорил он с воодушевлением. — Ни у кого в деревне такой игрушки нет!

— Сделай, — одобрил я. — Только смотри, чтоб дерево лёгкое было и хорошо просушенное.

Когда мы уже подходили к Уваровке, издалека было видно, что работа на строительстве нового дома кипит вовсю — вокруг сруба суетились люди, стучали топоры, слышались команды и переклички. Подойдя ближе, я с удовлетворением отметил, что дом, который Захар со служивыми начал строить, уже выложен в пять рядов брёвен.

— Молодцы, — похвалил я, обходя сруб и оценивая качество работы. — Быстро получается.

Захар, заметив нас, отложил топор и спросил:

— Как лесопилка? — поинтересовался он, вытирая пот с лица. — Поддув-то получается?

— Получается, — кивнул я. — Завтра будем пробовать. А у вас тут, смотрю, тоже дело спорится.

— Стараемся, — скромно ответил Захар, но по его довольному лицу было видно, что похвала пришлась по душе.

Мы перекусили под старой яблоней. Стол был накрыт нехитрой снедью — щи, хлеб, сало, лук, квашеная капуста, которую Настасья принесла из погреба. После вкусного позднего обеда уже ничего не хотелось делать — солнце пригревало, в воздухе стоял сонный гул пчёл, и даже разговор не клеился, все больше молчали, наслаждаясь отдыхом.

Мужики, однако, отдохнув немного, поднялись и пошли помогать служивым с домом — работа не ждёт, каждый погожий день на счету. Я же, сославшись на необходимость обдумать завтрашние планы, пошёл к Машке.

Она обрадовалась, увидев меня в такой неурочный час — обычно я возвращался с лесопилки только к закату. Машка крутилась возле меня, то обнимет, то прижмётся, то мимоходом поцелует.

— Ты чего так рано? — спрашивала она, заглядывая мне в лицо. — Неужто всё закончили?

— Основное сделали, — ответил я, усаживаясь на лавку перед домом. — Завтра будем пробовать. А я вот что подумал…

Я сделал паузу, и Машка с любопытством посмотрела на меня:

— Что?

— Может, мы с тобой в город съездим? — предложил я неожиданно даже для самого себя.

Она остановилась как вкопанная и ошарашенно уставилась на меня:

— В город? — переспросила она, словно не веря своим ушам. — А что, правда съездим?

— Давай съездим, — подтвердил я, улыбаясь её реакции. — Вот, как Иван вернётся с мужиками из города — да и съездим. Заодно и припасов каких нужных привезём, и на людей посмотрим.

Её глаза засияли восторгом. Всё-таки помнит, как в городе жила, до того как в Липовку переехали, да и хочется, наверное, из деревни, пусть и ненадолго, но в город попасть. Для деревенских такая поездка — целое событие, а для Машки, которая помнила городскую жизнь, особенно.

— Ой, а на чём? А надолго? — засуетилась она, тут же начиная перебирать в уме, что ей понадобится в дорогу.

— На телеге, как же ещё, — рассмеялся я. — На пару дней, не больше. Мне нужно кое-какие инструменты купить, да и тебе, верно, чего-нибудь хочется.

— Хочется, — призналась она, мечтательно прикрыв глаза. — Ленту бы красную в косу, да платок новый… И пряников медовых!

— Будут тебе и лента, и платок, и пряники, — пообещал я, обнимая её и прижимая к себе. — А может, и что-нибудь ещё придумаем.

Машка прижалась ко мне, положив голову на плечо, и мы сидели так, молча, наслаждаясь теплом и близостью друг друга. Время текло неспешно, как мёд с ложки. Ко мне на колени прыгнула Бусинка, тоже требуя внимания.

Под вечер, когда солнце уже начало клониться к закату, во двор прибежала Настасья. Она была так взволнована, что даже забыла про приличия — растрёпанная, с красным от бега лицом, она остановилась у ворот и принялась громко звать Машку, чтоб та позвала меня.

Мы вышли одновременно.

— Ну давай, зови меня, — шутливо сказал я Машке, кивая на Настасью.

Та рассмеялась, уловив шутку, а вслед за ней и Настасья, на мгновение забыв о том, что привело её в такое возбуждение.

— Что случилось? — спросил я, когда смех утих. — Не пожар ли где?

— Барин, там наливка ваша из бочки убежать хочет, — выпалила Настасья, снова вспомнив причину своего прихода. — Марфа глянула — а там всё шипит и пенится, и через тряпку лезет!

Я чуть не согнулся от смеха пополам, представив испуганное лицо Марфы при виде бродящей наливки.

— Пошли, покажешь, — сказал я, справившись с приступом веселья. — Я же предупреждал, что так будет.

— Вы-то предупреждали, — согласилась Настасья, семеня рядом со мной в сторону амбара, где стояли бочки с наливкой. — А оно-то ого как! Оно же ух! — Размахивала та руками, пытаясь передать масштаб бедствия.

В амбаре нас встретила забавная картина: из-под тряпиц, которыми были накрыты бочки, пробивалась пена — темная, шипучая. Она стекала по бокам бочек и капала на пол, распространяя сильный запах забродившей вишни. Вокруг бочек собралось несколько женщин, которые с опаской наблюдали за этим процессом, не решаясь подойти ближе.

— Ой, гляньте-ка, барин сам пришёл! — воскликнула Марфа, заметив меня. — Я ж говорила, что неладное творится! Пропала вишня, и мёд пропал!

— Наливка стала понемногу бродить, — спокойно объяснил я, подходя к бочкам и оценивая ситуацию. — Первая пена всегда так бурно выходит, это нормальный процесс. В бочке брожение пошло, превращая солод с мёдом в спирт.

— В спирт? — переспросила молодая Дарья, с интересом разглядывая пенящуюся жидкость. — Это как водка, что ли, будет?

— Не совсем, — покачал я головой. — Слаще и приятнее на вкус, с вишнёвым ароматом. И не такая крепкая.

Я аккуратно поправил тряпку на ближайшей бочке, устроив её так, чтобы пена не выходила.

— Так что всё хорошо, — заверил я женщин. — Процесс идёт как надо. Через месяц будет у нас отличная наливка.

— Через месяц только? — разочарованно протянула Дарья. — А раньше никак?

— Никак, — твёрдо сказал я. — Торопить такие дела нельзя. Всему своё время.

Мы поправили тряпки на всех бочках и оставили наливку бродить дальше. Настасья вызвалась приглядывать за процессом и каждый день проверять, как идут дела.

— Только не вздумайте пробовать раньше времени, — предупредил я, уже выходя из амбара. — Может плохо стать.

— И не подумаем даже! — заверила меня Настасья, но по глазам видно было, что любопытство так и разбирает.

Когда мы с Машкой возвращались к дому, она задумчиво спросила:

— А наливка правда вкусная будет?

— Вкусная, — пообещал я. — Сладкая, с вишнёвым ароматом и чуть хмельная. К концу лета как раз поспеет.

Машка улыбнулась, прижимаясь к моему плечу.

Впереди было много дел — и поддув для кузницы доделать, и в город съездить, и наливку дождаться. Но сейчас, в этот тихий летний вечер, всё казалось правильным и идущим своим чередом.

Утром не успел я во двор после завтрака выйти, а там уже ждали Петька и Илья. Стояли, переминаясь с ноги на ногу, словно малые дети, которым не терпится похвастаться новой игрушкой.

— Барин, а когда пойдем вентилятор запускать? — выпалил Петька, едва завидев меня.

Глава 12

— Вот же неугомонные, — проворчал я, пряча улыбку. — Дайте хоть умыться. Снеди взяли? Сегодня на Быстрянке обедать будем.

Те переглянулись с виноватым видом и, не сговариваясь, развернулись и умчались в сторону своих домов, только пятки сверкнули. Я покачал головой и отправился к колодцу. Набрал воды в ведро, умылся, разгоняя остатки сна прохладной водой. День обещал быть жарким — солнце, едва поднявшись над лесом, уже припекало.

Через десять минут мы уже бодрым шагом направлялись в сторону лесопилки. Петька с Ильей, неся торбы со снедью и кувшины с квасом, шли чуть впереди, оживленно обсуждая предстоящий запуск механизма. К нам присоединились Семён и Прохор — они вышли навстречу из своих дворов, заслышав наши голоса.

— Ребятня, — сообщил Семён, — чуть позже подтянутся. Гришка всех собирает, хотят поглядеть на диковину.

— Пусть приходят, — кивнул я. — Только пусть под ногами не путаются и руками ничего не трогают.

Шли не спеша, по пути обсуждая, что ещё можно придумать для улучшения кузницы. Илья предложил сделать такой же вентилятор, только поменьше, для своей печи, где он выжигал глиняную посуду. Идея была неплохая, и я обещал подумать над этим. Только механизм нужно было придумать ручной.

У кузни мы с Петькой и Ильей перешли к системе привода. Выставили через втулки вал, проверили на холостом ходу, как он крутится. В целом механизм работал неплохо, но в одном месте слегка зажимало — вал шёл не совсем ровно.

— Вот здесь, — показал я проблемное место. — Надо опору чуть опустить, а вон ту, наоборот, приподнять на полпальца. Тогда пойдёт как по маслу.

Петька с Ильей тут же взялись исправлять перекос. Работали они слаженно — один держал вал, другой подкладывал щепки под опору, добиваясь нужной высоты. Я наблюдал за ними, отмечая про себя, как быстро они учатся и схватывают новое.

Тем временем я решил проверить, как высохла наша воронка. Семён вчера постарался на славу — сплёл из гибкой лозы каркас, который затем обмазали толстым слоем глины. Получилось, конечно, корявенько, но для наших целей вполне годилось.

— Высохла! — с удовлетворением отметил я, постукивая по глиняной поверхности. — Теперь не развалится.

Далее занялся разметкой ремней. Для передачи крутящего момента от переходника к переходнику нужны были прочные кожаные полосы. Я расстелил на верстаке кусок выделанной кожи и аккуратно отмерил нужные размеры.

— Здесь отрежем, — показал я Прохору, который с интересом наблюдал за моими действиями. — Потом края сошьём, чтобы получился замкнутый круг. Не туго, но и не слабо — в самый раз, чтобы сидело на колесе крепко, но не рвалось.

К нам подошёл Петька, сообщив, что они с Ильей закончили регулировку вала.

— Пойдём проверим, — предложил я, откладывая кожу.

Мы подошли к валу и прокрутили его несколько раз. В этот раз всё работало ровно и чётко — никаких заеданий, плавное движение от начала до конца.

— Отлично, — похвалил я работу. — Теперь давайте соединим колесо с валом.

Следующим этапом было закрепление вала на самом водяном колесе. Мы перешли по мостику на другой берег Быстрянки, где и располагался главный привод нашей системы.

Пришлось дождаться, пока распилится очередное бревно, — Семён с Прохором работали без остановки, заготавливая доски. Когда пила дошла до конца бревна, мы остановили колесо, подняв над водой лебёдкой.

Мы с Петькой и Ильей прикрепили вал к колесу.

Когда всё было готово, мы снова опустили колесо и оно начало вращаться, теперь уже передавая движение и на второй вал, который, в свою очередь, приводил в движение всю систему у кузнецы.

— Смотрите, работает! — воскликнул Илья, указывая на крутящийся вал.

— Теперь механизм работает с двух сторон, — пояснил я. — И пилу двигает, и к кузне энергию передаёт.

Мы вернулись к кузнице, где предстояло завершить монтаж всей системы. Соединив все четыре переходника в единую цепь, я аккуратно накинул ремень на колесо последнего из них. Момент истины настал — весь механизм из четырёх переходников начал вращаться, набирая обороты.

Вентилятор, который мы изготовили вчера, закрутился, сперва медленно, потом всё быстрее. И вот уже мощный поток воздуха через глиняную воронку устремился прямо к печи, поднимая облако пыли и мелкого мусора.

— Работает! — радостно крикнул Петька, подбегая ближе.

Мужики смотрели с нескрываемым восторгом. Илья даже рот приоткрыл от удивления, а Прохор качал головой, словно не веря своим глазам. Семён хлопнул себя по коленям и рассмеялся:

— Вот это да! Как же вы, барин, до такого додумались?

— Наука, — ответил я просто. — Это всё законы природы, их просто нужно знать и уметь применять.

Петька тем временем подошёл к воронке и наставил ладонь на поток воздуха:

— Ого, как дует! — восхищённо произнёс он. — Лучше, чем когда мехами качаешь.

— И постоянно, — добавил я, подходя ближе. — Не нужно руками работать, вода всё сделает за нас.

Мы стояли и любовались работой нашего детища. Вентилятор крутился ровно, без рывков, создавая мощный поток воздуха. Мальчишки, которые тоже пришли посмотреть, от мала до велика, с восторгом разглядывали необычный механизм, задавая бесконечные вопросы.

— А как оно крутится?

— А почему ветер идёт?

— А можно такое же дома сделать?

Я терпеливо объяснял, показывал, демонстрировал. Видя искренний интерес в глазах детей, я испытывал особое удовлетворение — значит, не зря всё это затеял, будет кому передать знания.

После обеда, который мы устроили прямо на берегу Быстрянки, расстелив холстину в тени, я предложил:

— Давайте до вечера так и оставим, пусть печь сохнет. Завтра уже можно будет полноценно работать.

— А не сломается? — с беспокойством спросил Илья.

— Не должно, — ответил я, оглядывая конструкцию. — Но на всякий случай оставим кого-нибудь присматривать. Если что не так — сразу останавливайте колесо.

Утром сегодня выспался на славу. Проснулся от далекого мерного стука топоров, доносившегося через открытое окно. Солнечные лучи уже пробивались сквозь ставни, расчерчивая пол золотистыми полосами. Машка лежала на плече, её тёплое дыхание щекотало мне шею. Бусинка, наша кошечка, прижалась сбоку и тихонько мурлыкала, словно маленький жернов крутился.

Я потянулся, стараясь не потревожить Машку, но она тут же открыла глаза.

— Проснулся? — спросила она, приподнимаясь на локте.

Я обнял её покрепче, притягивая к себе.

— Да, солнце.

Бусинка недовольно мяукнула, когда мы потревожили её уютное гнездышко, и перебралась в ноги, свернувшись клубочком.

— Так бы и лежал с тобой, — вздохнул я, перебирая Машкины волосы, — да дела не ждут.

Она понимающе кивнула и села на кровати, поправляя рубашку:

— Ну, пошли тогда завтракать. День-то уже давно начался.

Мы встали. Я натянул штаны и рубаху, а Машка быстро заплела косу и набросила сарафан. Вышел на улицу, во двор, где утренняя прохлада ещё не уступила место дневному зною. Машка вынесла кувшин с водой и полила мне на руки. Я с удовольствием умылся, чувствуя, как последние остатки сна смываются прохладной водой.

— Во дворе будешь завтракать или дома накрыть? — спросила Машка, вытирая руки.

Я огляделся. Небо было чистым, утреннее солнце ещё не набрало полную силу, и во дворе было приятно и свежо.

— А давай тут, пока не жарко.

Машка метнулась в дом и за пару ходок принесла завтрак: миску с кашей, хлеб, яйца, кувшин с молоком. Мы устроились за столом под яблоней и принялись за еду. Я жевал неспешно, прислушиваясь к звукам суеты в деревне: где-то мычала корова, скрипели колодезные журавли, перекликались женщины, собираясь на речку с бельём.

Бусинка крутилась у ног, выпрашивая лакомый кусочек. Я отломил ей хлебную корочку, промокнув её в молоке, и она, схватив угощение, умчалась под крыльцо.

— Избаловал ты её, — заметила Машка с улыбкой. — Скоро на стол запрыгивать начнёт.

— Пусть только попробует, — усмехнулся я, отпивая молоко.

Тут во двор заглянул Илья. Заметив нас, он приветливо кивнул:

— Доброе утро, барин! Привет, Машка.

— И тебе доброго, — отозвался я. — Присаживайся, перекуси с нами.

Илья покачал головой:

— Благодарствую, уже позавтракал. Какие на сегодня планы?

Я задумчиво постучал ложкой по краю миски.

— Да думаю, печь уже просохла. Можно пробовать обжигать её по чуть-чуть.

— Да, я уже Семёну сказал, — вставил Илья. — Он с утра ушёл на лесопилку, говорил, что щепки уже запалит.

— Ну, отлично, — кивнул я. — Тогда и спешить некуда. Пусть всё как следует подготовит.

Машка унесла посуду в дом, а мы с Ильёй остались обсуждать дневные работы. Он рассказал, что ночью был дождь и немного подмыл дорогу к лесопилке. Я то думаю — почему так спалось крепко.

Позавтракав, я решил обойти владения. Первым делом направился к ангару, где хранились заготовленные доски. Открыв тяжёлую дверь, я с удовлетворением отметил, сколько там досок навозили — почти полный забит. Стопки ровных, сохнущих досок поднимались почти до потолка.

— Ну и отлично, — пробормотал я себе под нос. — На первое время хватит.

Закрыв ангар, я направился к месту, где строился новый дом. Вот что меня разбудило — мужики уже вовсю работали, поднимая стены. Они уже выгнали их в рост человека, и сейчас укладывали очередное бревно, аккуратно подгоняя его к предыдущему. Захар, распоряжавшийся на стройке, заметил меня и подошел ко мне.

— Доброе утро, барин! Как спалось?

— Хорошо, пока вы тут стучать не начали, — усмехнулся я. — Но дело нужное, так что прощаю.

Захар довольно погладил бороду:

— Работаем споро. За пару дней под крышу выгоним, если погода не подведёт.

Я оглядел строение, прикидывая объём работ.

— Вы тогда горбыля с лесопилки навозите, — сказал я. — Будет и на стропила, и на пол.

Петька, стоявшийся рядом, кивнул и тут же побежал за Зорькой, чтобы отправиться за горбылём.

Я же окликнул проходившего мимо Степана.

— Как там наши ездовые, которых от лихих людишек взяли?

Степан остановился, вытирая пот с лица.

— Да нормально, барин. Послушные. Пробовали верхом — хорошо ходят, не брыкаются и не кусаются. А вот к возу непривычны, пугаются, когда сзади что-то гремит.

— Ну, значит, будут для верховой езды, — решил я. — Оно и лучше, пожалуй.

Степан кивнул, соглашаясь, а я вспомнил ещё кое-что:

— Ты с репы парусину уже убрал?

— Да, барин, — отозвался он. — Ещё вчера. Хорошо взошла, ровненько. К осени, если заморозков не будет, то самое то получится.

Я довольно кивнул. Репа — дело нужное, без неё зимой никак. Да и скотине корм хороший.

— Картошку надо бы окучить, — сказал я, вспомнив ещё одно важное дело.

Степан нахмурился:

— А это как?

— Бери тяпку, пошли покажу.

Тот быстро метнулся к себе и вышел с тяпкой — длинной деревянной рукоятью с металлическим наконечником. Мы дошли до поля, где зеленели ряды картофельной ботвы. Растения уже вытянулись чуть больше чем на пол локтя и выглядели крепкими, здоровыми.

Я взял тяпку и на двух-трёх кустах показал, как нужно окучивать: подгребать землю со всех сторон к стеблю, образуя вокруг него холмик.

— Вот так, видишь? — пояснял я, работая тяпкой. — Земля должна закрывать стебель почти до листьев. Тогда картошка лучше растёт и клубней больше завязывается.

Степан удивлённо почесал затылок:

— Это что же, каждую так нужно?

— Да, Степа, каждую, — подтвердил я, выпрямляясь и отдавая ему тяпку.

— Так это ж сколько работы, — пробормотал он, окидывая взглядом поле.

— А ты думал, — усмехнулся я. — Бери или ребятню, или баб в помощь, но окучить нужно. Иначе пропадёт или мелкая вся будет.

Степан вздохнул, но спорить не стал:

— Сделаем, барин, не переживайте.

Мы возвращались назад, когда заметили приближающуюся к нам Настасью. Она махала руками и что-то кричала издалека.

— Чего это она? — нахмурился Степан.

— Сейчас узнаем, — ответил я, ускоряя шаг.

Настасья, увидев, что мы идём к ней навстречу, перешла на бег, придерживая подол сарафана.

— Барин! — выпалила она, запыхавшись. — Семён мальца прислал сказать, что поддув работает хорошо и печь растоплена. Говорит, чтоб вы шли смотреть, как сможете!

— Вот как? — я невольно улыбнулся. — Быстро они управились. Ну что ж, пойдём посмотрим.

— А мне как быть с картошкой? — спросил Степан.

— Ты начинай, а я как освобожусь, подойду проверить, — ответил я. — И да, возьми в помощь ребятишек постарше, да баб тоже озадачь — покажи им, что делать. Они быстро сообразят.

Степан кивнул и направился за помощниками, а мы с Настасьей пошли в сторону лесопилки. Мужики же догнали нас по дороге.

— А правда, что этот поддув будет сам воздух в печь гнать? — спросила Настасья по дороге. — Бабы судачат, что без мехов кузня работать станет.

— Правда, — подтвердил я. — Вот увидишь сама. Там винт такой хитрый, который от водяного колеса крутится и воздух гонит.

Настасья покачала головой:

— Чудно всё это. А не опасно?

— Не опаснее обычных мехов, — заверил я её. — Зато спину надрывать не придётся, качая их целый день.

Мы подходили к лесопилке, когда услышали радостные возгласы. Похоже, испытания проходили успешно. Я ускорил шаг, чувствуя, как внутри растёт предвкушение.

У входа в кузню собралась небольшая толпа — мужики, несколько баб пришедших с деревни посмотреть на новое чудо барина и ребятишки, которые с восторгом наблюдали за происходящим. Увидев меня, они расступились, пропуская вперёд.

— Ну как? — спросил я Семёна, который стоял возле печи с довольной улыбкой.

— Глядите, барин, — он указал на печь, из которой вырывалось пламя, гудящее как разъярённый зверь. — Крутится винт, и воздух так и гонит, ровно, без перебоев. Жар такой, что железо за пять минут до красноты разогреет!

Я подошёл ближе, наблюдая за работой механизма. Большое колесо, приводимое в движение от водяного привода, через ремень передавало вращение на меньшее колесо, к которому был присоединён винт. Винт крутился в глиняной воронке, направляя поток воздуха по трубе прямо в печь. Система работала идеально — равномерно, без рывков.

— Молодцы, — похвалил я, чувствуя гордость за своих мужиков. — Отличная работа!

Семён расплылся в улыбке.

— А теперь смотрите. Ещё и скорость менять можно!

Я перекинул ремень на другую пару колёс, и винт закрутился быстрее, увеличивая поток воздуха. Пламя в печи взревело ещё сильнее, взметнувшись вверх.

— Ишь ты! — восхищённо выдохнул кто-то из толпы. — Как дракон дышит!

Даже Настасья смотрела с открытым ртом.

— И правда работает, — пробормотала она. — Кто бы подумал…

Я обошёл механизм, проверяя каждую деталь, каждое соединение. Всё было сделано на совесть, крепко и надёжно. Петр и Семён стояли рядом, с гордостью наблюдая за моим осмотром.

— Ну что, барин, — спросил Семён, когда я закончил, — будем теперь железо плавить?

— Обязательно будем, — кивнул я. — Но не сегодня. Сперва нужно печь как следует прогреть, проверить, как долго она держит температуру. А потом уже и за серьёзные дела возьмёмся.

Я повернулся к собравшимся:

— А теперь давайте по делам, нечего без дела стоять! Степану помогите картошку окучить, кто свободен.

Люди начали расходиться, но ещё долго оборачивались на гудящую печь, переговариваясь между собой. Я же остался с Семёном и Петром, обсуждая дальнейшие планы и улучшения механизма.

День только начался, а уже столько всего произошло.

Вернувшись домой, увидел Степана, тот суетился, бегал по двору, словно у него шило в одном месте, причитая, что тяпка-то всего одна. Я тормознул его, чтоб не мельтешил перед глазами:

— Погоди ты, угомонись. Посмотри у меня в сарае — может, ещё одну найдёшь. Да у Ильи спроси, он хозяйственный.

Степан замер на мгновение, будто что-то припоминая, а потом кивнул. Я же еще вспомнил:

— У Прасковьи еще спроси! — сказал я. — У бывшего старосты тоже могла заваляться!

— Точно, — кивнул он. — Тот никогда инструмент не жаловал, всё больше о своей важности думал, но у самого всё было. И не одно, а так, чтоб с запасом.

— Ну вот и займись, — сказал я, махнув рукой и заходя уже к себе во двор, где в тени яблони Машка развешивала выстиранные рубахи.

Увидев меня, она оставила своё занятие и подошла ко мне. Глаза её, зелёные-зелёные, смотрели с неизменной теплотой, а в уголках губ пряталась улыбка.

— Вернулся, — сказала она, словно констатируя факт, а не спрашивая. — Голодный, поди?

— Машка, — сказал я, глядя на румяное от работы лицо, — а давай на вечер рагу сделаешь?

Она склонила голову набок, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо:

— А это как? Не делала никогда такого.

Я присел на лавку под яблоней, похлопал рядом с собой, приглашая её присесть:

— Тушишь мясо — возьми с лопатки или шейки, чтоб пожирнее было. Нарезать нужно небольшими кусочками, примерно вот такими, — я показал пальцами размер. — И положить в чугунок с маслом или салом.

Машка слушала внимательно, словно старательная ученица, запоминая каждое слово.

— Когда мясо будет почти готово, лук полукольцами порежь, обжарь с мелко порезанной морковью, — продолжал я. — Только не пережаривай, чтоб до золотистой корочки. Ещё слегка протуши всё вместе.

— А потом? — спросила она, и я заметил, как в её глазах загорелся интерес.

— Потом что есть добавишь — картошки, капусты, репы можно. В конце зелени добавь. Да, и посолить да поперчить не забудь.

— Сделаю, Егорушка, — кивнула она, задумчиво прикусив нижнюю губу. — А вкусно такое будет?

— Ещё как вкусно, — заверил я, представляя ароматное блюдо. — Пальчики оближешь. Да, в конце, уже когда почти готово будет — кусочек масла сливочного добавь. Тогда вообще вкуснотища получится.

Машка вскочила с лавки, глаза её сияли:

— Пойду сейчас же всё подготовлю.

Она убежала, а я остался сидеть под яблоней, наслаждаясь минутами покоя.

Ближе к обеду деревенская тишина нарушилась громким окриком. Я поднял голову и увидел, как Захар, стоя на пригорке у края деревни, приложив ладонь козырьком ко лбу, всматривается вдаль.

— Наши возвращаются! — громко заявил он, привлекая внимание всей деревни.

Глава 13

Я поднялся и подошёл к пригорку. Действительно, из-за леса по дороге к Уваровке выехала телега с двумя всадниками по бокам. Телега была загружена так, что казалось, будто она вот-вот развалится под тяжестью поклажи. Воз был забит чуть ли не доверху мешками да бочонками различных размеров. Митяй с каким-то незнакомым мужиком восседали сверху этого богатства, балансируя так нелепо, что создавалось впечатление: на малейшей кочке оба кубарем полетят вниз.

Всадники — Иван да Пахом — опережая телегу, подъехали раньше. Спешились, привязали коней к изгороди и подошли ко мне. Лица их были покрыты дорожной пылью, но довольные.

— Егор Андреевич, — начал Иван, слегка поклонившись, — всё сделали, как вы указывали. Лихих людей сдали уряднику, товар купили, доски продали по хорошей цене.

— Ну и молодцы, — похвалил я, оглядывая их с ног до головы. Выглядели усталыми, но довольными. — Расскажете потом подробнее.

— Вот, деньги остались, — протянул мне Иван кожаный мешочек.

— А это вообще хорошо, — сказал я, пряча мешочек за пазуху. — Значит, с выгодой обернулись.

Тут и телега подъехала, скрипя не смазанными колёсами. Митяй натянул вожжи, останавливая измученную Ночку прямо перед нами. Он и его спутник спрыгнули на землю, разминая затёкшие от долгой дороги ноги.

— Здравствуйте, Егор Андреич! — поприветствовал Митяй, широко улыбаясь. — Всё, как наказывали, исполнили!

Незнакомец, мужчина лет сорока с окладистой русой бородой и внимательными серыми глазами, подошёл следом, степенно поклонился:

— Михаил, — представился он, выпрямляясь. Голос у него был глубокий, уверенный. — По плотницкому да столярному делу мастер.

Я кивнул, разглядывая его: руки крепкие, мозолистые, как у настоящего мастера.

— Приехал, значит, — констатировал я. — Ну хорошо, обживайся. Захар введёт в курс дела, покажет, что и где.

Захар, стоявший рядом, энергично кивнул и, как только я пошёл к возу, чтобы осмотреть привезённое, тут же крепко обнял Михаила:

— Привет, дружище! Как ты там? — голос его звучал искренне радостно.

Они о чём-то оживлённо беседовали, а я уже слушал доклад Митяя о том, что привезли. Он с гордостью показывал мешки с мукой, крупой, солью, бочонки с маслом и мёдом, свёртки с тканями.

— Вот тут инструмент, какой велели, — Митяй указал на деревянный ящик, перевязанный верёвкой.

— А это что? — спросил я, указывая на странный свёрток, обёрнутый в ткань.

— А! — Митяй просиял, как ребёнок, получивший подарок. — Это то, что вы просили для Машки, Егор Андреич. Сами увидите!

Я заинтересовался, но решил не разворачивать свёрток прямо здесь, на виду у всей деревни. Вместо этого продолжил осмотр привезённого добра.

— А вот это, — Митяй похлопал по другому мешку, — овёс. И ещё вот, — он достал из-за пазухи маленький кожаный мешочек, — травы разные, у знахаря в городе взяли.

Телега постепенно обрастала любопытными деревенскими. Дети крутились рядом, с интересом разглядывая диковинные вещи из города. Женщины перешёптывались, указывая на ткани. Мужики с уважением посматривали на ящик с инструментами.

— Разгружайте да разложите все по местам, — распорядился я. — Что кому пойдёт — знаете сами. А мы с Митяем пока поговорим.

Мы отошли в сторону, к моему дому. Митяй, приглушив голос, начал рассказывать:

— Урядник, как мы ему тех лихих людей привели, сначала не поверил. Думал, мы сами на них напали или что. Но потом, как мы всё рассказали, даже нас благодарил.

— Хорошо, — кивнул я. — А с досками как?

— Продали все, до последней! — с гордостью доложил Митяй. — Купец сначала торговался, говорил, что сырые, мол, и не первый сорт. Но Иван, как вы учили, твёрдо стоял на своём. В итоге сошлись на хорошей цене.

Я довольно хмыкнул — парни учились быстро.

— А что за человек этот Михаил? — спросил я, кивая в сторону новоприбывшего, который всё ещё беседовал с Захаром.

— Мастер, как я понял, отменный, — уважительно отозвался Митяй. — В городе его все знают. А ещё он с Захаром, оказывается, давно знаком, вместе когда-то служили.

— Это хорошо, — кивнул я. — Нам мастера нужны. — Ты сильно не расслабляйся, надо будет ещё в город поехать.

— А когда поедем? — оживился Митяй. — Я бы ещё съездил!

— Скоро, — улыбнулся я. — Машке обещал её свозить.

Тут, словно почувствовав, что о ней говорят, из дома выглянула Машка:

— Егорушка! Мясо уже тушится, скоро рагу готово будет!

— Иду! — отозвался я, и повернулся к Митяю: — Ты иди, помоги с разгрузкой. А потом приходите ужинать, расскажешь всё подробно. И Михаила приводи, познакомимся поближе.

Митяй кивнул и побежал обратно к телеге, а я направился в дом. Запах тушёного мяса с пряностями наполнял комнату, заставляя желудок напоминать о себе урчанием.

Машка стояла у печи, помешивая большой чугунок. Волосы её выбились из-под платка и прилипли ко влажному от пара лбу. Заметив мой взгляд, она улыбнулась:

— Ты говорил, картошки добавить, но я ещё грибов сушёных положила. Ничего?

— Молодец, — одобрил я. — Будет ещё вкуснее.

Я подошёл к столу, на котором лежал тот самый загадочный свёрток в промасленной ткани. Развернув его, я увидел небольшую, шкатулку. Хорошая работа, медь блестела, виднелся красивый узор. Раскрыл её, смотрю, а там разные гребенцы, бусы, ленточки шелковые, отдельно были нитки с иголками разными.

— Это что? — с любопытством спросила Машка, заглядывая через плечо.

— Да вот, гостинец тебе, — ответил я, показывая шкатулку.

— Ухты какая красота, — воскликнула она, вытирая руки о передник.

Машка взяла в руки шкатулку и охнула:

— Ой! Спасибо тебе, Егорушка, балуешь ты меня!

Я обнял её в ответ, чувствуя, как сердце наполняется теплом. И всё остальное казалось не таким уж важным. Важно было то, что здесь, в этой далёкой деревне, среди простых людей, я нашёл то, что, возможно, и искал всю жизнь — покой и смысл.

Рагу в чугунке аппетитно булькало, распространяя умопомрачительный аромат. За окном гомонили люди, разгружая телегу с товарами из города. Где-то вдалеке мычали коровы. Обычная жизнь обычной деревни. Но для меня эта жизнь с каждым днём становилась всё более своей, всё более настоящей.

Вечером уже можно сказать традиционно собрались у меня во дворе под яблоней ужинать очередную диковинку. Запах был такой, что в этот раз никого заманивать даже не пришлось — все чуть ли не одновременно набросились на рагу. Машка, зарумянившаяся от жара печи и похвал, расставляла глиняные миски.

— Батюшки-светы, что ж это за чудо такое? — первой не выдержала Настасья, втягивая ноздрями аромат. — Родимая, да я такого духмяного яства отродясь не нюхивала!

— Рагу называется, — с гордостью ответила Машка, расправляя передник. — Егор Андреич придумал.

Я сидел во главе стола, с улыбкой наблюдая за их реакцией.

Семён зачерпнув полную ложку, подул для виду и отправил в рот. Глаза его тут же округлились, а на лице отразилось такое блаженство, словно он не рагу пробовал, а райских кущ отведал.

— Вот это да! — выдохнул он, торопливо зачерпывая ещё. — Ай да, Машка! Уважила!

Этого было достаточно — все дружно взялись за ложки. На несколько минут над столом повисла та особая тишина, которая бывает только тогда, когда люди по-настоящему увлечены едой. Лишь позвякивание ложек о миски да довольное кряхтение нарушали безмолвие.

— А мясо-то какое… — пробормотал Илья, словно в забытьи. — Прямо тает во рту. И дух от него… Машка, как ты это сотворила?

— Долго томила на малом огне, — ответила она, зардевшись от похвалы. — Всё, как Егор Андреич учил.

Михаил, новый человек в деревне, ел молча, но с явным удовольствием. Иногда он поднимал глаза от миски и с любопытством осматривал собравшихся, словно оценивая, куда попал и с кем имеет дело.

Петька, уже вторую миску опустошал:

— А можно Дарьюшке моей рецепт? — спросил он, утирая рот рукавом. — Она у меня до готовки охоча.

— Отчего ж нельзя, — кивнула Машка. — Завтра пусть забегает, всё расскажу.

Степан, вытирая пот со лба — то ли от удовольствия, то ли от жары, — покачал головой:

— И как вы, барин, до такого додумались? Я вот сколько живу, а такого не пробовал.

Я усмехнулся:

— Много где бывал, Степан, много чего видел. Вот и запомнилось кое-что.

— А картошечка-то как пропиталась этим соком… — причмокивала Прасковья. — Язык проглотишь!

— А морковка какая сладкая стала, — вторила ей Дарья.

Захар, дочиста выскребая миску, покосился на котёл, где ещё оставалось немного рагу:

— А добавки будут?

Машка, улыбаясь, кивнула:

— Для хороших людей — всегда найдётся.

Она прошлась вдоль стола, подливая в миски тем, кто уже всё съел. Рагу исчезало на глазах — видно, и правда пришлось по вкусу.

Тем временем солнце клонилось к закату. Машка зажгла несколько плошек с маслом, расставив их по столу, и в их мерцающем свете лица собравшихся казались загадочными и одухотворёнными.

Когда все наелись до отвала и начали потихоньку расходиться, я кивнул Захару, чтоб тот остался. Заметил, что и Михаил тоже задержался, переминаясь с ноги на ногу чуть в стороне, явно намереваясь что-то сказать, но не решаясь вклиниться в разговор.

Машка, собирая пустые миски, тихонько напевала что-то под нос — явно довольная произведённым эффектом. Я подмигнул ей, выражая благодарность за отличный ужин, и она просияла в ответ.

Когда все разошлись, кроме Захара и Михаила, я поставил локти на стол, сытый и довольный:

— Ну что, Захар, как устроился наш новый человек? — кивнул я в сторону Михаила.

Захар почесал бороду:

— Да нормально всё, Егор Андреич. Он первый на дежурстве.

Я нахмурился, не совсем понимая, о чём речь:

— На каком ещё дежурстве?

— А в ангаре, — пояснил Захар. — Мы решили, что лучше, если кто-то там ночевать будет. Мало ли что — и товар под присмотром, и случись что — сразу тревогу поднимет.

Я кивнул, начиная понимать:

— А, вот ты о чём.

— Он останется ночевать в ангаре, — продолжал Захар. — Мы там уже топчан сколотили, соломенник постелили. Да и вообще там неплохо — вон сколько времени мы там жили до того, как в таунхаус переехали. Крыша над головой есть, от непогоды защита.

— Ну, разбирайся сам, — махнул я рукой, доверяя Захару решать такие вопросы. — Тебе виднее.

Тот лишь кивнул, а потом, помявшись, добавил:

— Тут ещё… Михаил хочет что-то лично вам сказать. Не при всех.

Я посмотрел на переминающегося в стороне Михаила:

— Так зови, че он там мнётся как девка на выданье.

Захар усмехнулся в бороду и махнул рукой Михаилу. Тот быстро подошёл, поклонился почтительно — не по-деревенски в пояс, а слегка склонив голову, как делают в городе.

И тут, словно из-под земли, рядом с нами возник Иван — я даже не заметил, когда он успел подойти, встал рядом с Михаилом, и они стали наперебой, но явно согласованно, выдавать информацию:

— Барин, — начал Михаил, — там нас очень расспрашивали про вас. Какой-то купчина всё выведывал — кто вы такой, откуда взялись, откуда такие доски берёте, чем промышляете да сколько у вас люда в деревне.

Голос у Михаила был негромкий, но чёткий, как у человека, привыкшего докладывать начальству. Я внимательно слушал, отмечая, что парень наблюдательный и неглупый.

— Я же, — продолжал он, — сослался на то, что и сам не знаю — к Захару, мол, еду на заработки, а про барина ничего сказать не могу, не знаком ещё.

— А вот на Ивана так совсем наседал с вопросами, — добавил Михаил, кивая в сторону своего товарища. — Прямо не отставал.

Иван угрюмо кивнул, подтверждая:

— Было дело, барин. Как прицепился — кто да что, да откуда. Но я ему ничего толком не сказал. Мол, барин да и барин — такой как все. А про доски — ничего не знаю. Телегу загрузили — вот и привёз.

Он говорил спокойно, но я видел, что разговор тот его задел за живое — жилка на шее билась часто-часто.

— И как выглядел этот любопытный? — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

— Рыжий такой, — ответил Иван, — бородка клинышком, а под левым глазом бородавка приметная. Одет богато, но не ярко. Речь плавная, обходительная, только глаза холодные.

Я переглянулся с Захаром — по описанию выходило, что выспрашивал тот же мужик, что и Фому ранее расспрашивал. Значит, заинтересовался кто-то нашими делами всерьёз. Надо держать ухо востро.

— А что ещё интересного заметили? — спросил я, обращаясь к обоим.

— Ещё, урядник тот, как прочитал письмо от государева человека, так сразу уважительно стал на нас смотреть, — добавил Иван. — И благодарность высказывал боярину — вам, тобишь. — Прямо преобразился человек. Был как грозовая туча, а стал как шёлковый. «Передайте, — говорит, — моё нижайшее почтение господину Воронцову. Всегда рад услужить.»

Я хмыкнул, представляя эту сцену. Со слов Фомы, урядник в городе был человек суровый и неприветливый — даже мелким помещикам особо не кланялся. А тут такая перемена.

— И это не всё, — продолжил Иван, понизив голос. — Тот рыжий купчина, когда увидел, как урядник с нами заговорил, как-то весь подобрался. Но к нам больше не подходил, только смотрел издалека.

Мы помолчали, обдумывая услышанное. Машка, закончившая уборку со стола, присела рядом со мной на лавку, прислушиваясь к разговору.

— Ладно, — сказал я наконец. — Спасибо за информацию, учтём. А теперь идите отдыхать, завтра дел много.

Мужики поклонились и пошли к выходу со двора. Я проводил их взглядом, размышляя о сказанном.

— О чём задумался, Егорушка? — спросила Машка, когда мы остались одни. — Беспокоит что-то?

Я обнял её за плечи, привлекая к себе:

— Да вот думаю, что неспроста этот купчина про нас расспрашивает. Видать, проведал про наши доски, про лесопилку. Может, конкуренцию почуял, а может, решил поживиться чужим добром.

— Ты думаешь, он может навредить? — в голосе Машки появилась тревога.

— Кто знает, — пожал я плечами. — Но лучше быть готовым ко всему. Завтра соберу мужиков, потолкуем, как дозоры организовать.

Машка прижалась ко мне, словно ища защиты:

— Страшно мне, Егорушка. Только жизнь налаживаться стала, а тут опять тревоги.

Я погладил её по голове, успокаивая:

— Не бойся, солнце моё. Справимся.

Мы сидели под яблоней, глядя, как на небе одна за другой зажигаются звёзды. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответила другая, потом обе затихли. Деревня погружалась в сон.

— Пойдём в дом, — сказала наконец Машка. — Ночь на дворе.

Я кивнул, и мы направились к крыльцу.

— Ты ложись, Егорушка, — сказала она. — Я сейчас.

Я пошел в комнату, по пути ещё раз мысленно перебирая всё, что узнал сегодня. Обдумывая то, что мне наговорили Миша с Иваном, я всё никак не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, вздыхал, глядя в потолок, где плясали тени от лучины. Мысли крутились в голове как мельничные жернова, перемалывая одни и те же вопросы.

Кто это был и что ему так нужно от меня? Какой-то рыжий купец с бородавкой под глазом… Не представился, но явно человек с достатком и положением. Если дела торговые, то мог бы сам обратиться, если нужда такая. Нормальные купцы так и делают — приезжают, кланяются, товар предлагают или покупают. Ну, на крайний случай, через торговых людей — те вон каждую неделю ко мне ездят, любую весть передать могут.

Но нет же — выспрашивает у тех, кто поближе ко мне. Значит, что-то нечисто. Может, конкурент какой прознал про мои доски да хочет дело перехватить? Или кто из местных бояр заинтересовался, откуда в глуши такое производство взялось?

А может, и вовсе не по-доброму интерес проявляет? Мало ли лихих людей, что на чужое добро зарятся. Хотя, если бы разбойник был — не стал бы так открыто расспрашивать. Те больше из-за угла бьют, исподтишка.

Нет, тут что-то другое. Может, из приказа какой-то человек? Проверяют, всё ли по закону делается, подати платятся? Так я ничего не скрываю, всё как приказчик приедет отчитаюсь. А так-то, мне по большому счету получается, что перед отцом отчитываться нужно. А что деревню поднял из пепла, так за это ещё благодарить должны.

И урядник, говорят, письмо прочитал и уважение проявил. Значит, Надежда Андреевна что-то хорошее обо мне написала или даже рекомендацию дала.

Машка, видать, чувствовала, что я не сплю — лежала тихо, но дышала размеренно, не как обычно во сне. Наконец, она повернулась и обняла меня, прижавшись тёплым телом.

— Что не спишь, Егорушка? — прошептала она, поглаживая меня по груди.

— Да вот, всё думы думаю, — вздохнул я, накрывая её руку своей.

— О чём? О кузне с лесопилкой? Или опять новую задумку придумал?

— Да нет, Машенька, — покачал я головой, хоть она и не могла этого видеть в темноте. — В городе про нас стали спрашивать люди непонятные. Вот и гадаю — к чему бы это.

Машка притихла, обдумывая мои слова. Потом приподнялась на локте, и я увидел в полумраке её обеспокоенное лицо.

— Там, может, нам и не нужно в город ехать? — спросила она осторожно. — Мало ли что. Подождём, пока всё уляжется?

Я усмехнулся и погладил её по щеке. Моя Машка — всегда сначала о безопасности думает. Хозяйственная, рассудительная. Но в этот раз я с ней не соглашусь.

— Да нет, поедем, — твёрдо сказал я. — Лучше знать, с чем придётся иметь дело, чем гадать да выжидать подвоха. Кто предупреждён, тот вооружён.

Глава 14

— А если это ловушка какая? — не унималась Машка.

— Какая ловушка? — хмыкнул я. — Мы же не с пустыми руками поедем. Возьмём Ивана, Семёна, Захара… Да и сам я, знаешь ли, не лыком шит. А главное — нам бояться нечего. Мы своё дело честно ведём, ничего не скрываем.

Машка вздохнула и прижалась ко мне ещё крепче, уткнувшись носом в шею.

— Не переживай, Егорушка, — прошептала она. — Всё у тебя получится. Ты умный, сильный. И люди тебя уважают. Если что — за тебя горой встанут.

— Знаю, — улыбнулся я, обнимая её. — Потому и не боюсь никаких рыжих купцов с бородавками.

Машка тихонько засмеялась, и я почувствовал, как напряжение покидает её тело. Она потянулась и поцеловала меня — сначала легко, едва касаясь губами, а потом всё настойчивее, заставляя забыть обо всех тревогах.

— А знаешь, — прошептал я, отрываясь от её губ, — может, и правда не стоит ломать голову? Утро вечера мудренее. А сейчас есть дела поважнее…

Машка тихонько рассмеялась и прижалась ко мне всем телом, и все мысли о неведомом купце улетучились, уступив место совсем другим ощущениям.

Уснули мы, когда петухи уже кричать стали. Я проснулся от яркого солнечного света, бьющего в окно. Видать, заспались мы крепко — обычно я просыпаюсь с первыми лучами.

Машка ещё дремала, свернувшись калачиком и подложив ладошку под щёку. Лицо её во сне было таким безмятежным, что я невольно залюбовался. Жаль было будить, но дела ждали — день уже в разгаре.

— Машенька, — тихонько позвал я, касаясь её плеча. — Просыпайся, солнце уже высоко.

Она сонно заворочалась, не открывая глаз:

— Мм… ещё чуточку…

— Какая чуточка? — усмехнулся я. — Скоро полдень. Вся деревня уже на ногах, а мы всё в постели.

Машка наконец открыла глаза и, увидев, как высоко стоит солнце, охнула:

— И правда! — она быстро села на кровати. — Ой, я же ничего не приготовила!

— Не переживай, — успокоил я её. — Мужики с собой снедь возьмут — там и перекушу.

Машка вскочила с кровати и начала спешно одеваться, на ходу приглаживая растрёпанные волосы.

— Сейчас быстро завтрак соберу, — приговаривала она. — Молока налью, хлеба нарежу…

Я наблюдал за её суетой с улыбкой. Всегда она такая — хлопочет, беспокоится, чтобы всё было как надо. Хозяюшка моя.

Быстро позавтракав и глядя на сонную Машку, которая всё зевала, прикрывая рот ладошкой, я не удержался и пару раз подколол её:

— Ночью спать надо, а не… — подмигнул я многозначительно.

Она зарумянилась, словно маков цвет, и только буркнула в ответ:

— А разве можно от такого отказываться?

Я рассмеялся и поцеловал её в макушку:

— Конечно, нельзя. Ладно, пойду я. Дел невпроворот.

Когда вышел во двор, застёгивая на ходу кафтан, увидел, что у калитки меня уже ждут Пётр с Ильёй. Стоят, переминаются с ноги на ногу, о чём-то вполголоса переговариваются.

— А чего углы подпираем? — сходу спросил я, подходя к ним.

Те переглянулись, не поняв про какие углы я говорю, но потом Илья догадался:

— А, это присказка такая, — пояснил он Петру. — Городская, видать.

— Мы ждём вас, барин, — сказал Пётр, почтительно кланяясь. — Не хотели идти на Быстрянку без вас. Вы же говорили, что сегодня будем печь на полную мощность разжигать.

— Верно говорил, — кивнул я. — Сейчас, только снедь возьму.

Будто услышав мои слова, Машка вынесла на крыльцо торбу, набитую едой:

— Вот, Егорушка, — сказала она, протягивая мне мешок. — Тут хлеб, сало, лук, яйца варёные. И квас в бутыле.

— Спасибо, родная, — поблагодарил я, принимая торбу. — К вечеру вернусь, не беспокойся.

— Буду ждать, — кивнула она. — И будь осторожен у печи.

— Всё будет хорошо — отмахнулся я.

Мы с Петром и Ильёй направились к лесопилке, где нас уже должны были ждать Семён и Прохор. День обещал быть жарким и в прямом, и в переносном смысле — сегодня мы будем испытывать новую печь на прочность с механическим поддувом.

По дороге я всё думал о вчерашних новостях и о том загадочном купце. Но постепенно мысли переключились на предстоящую работу.

— О чём задумались, барин? — спросил Илья, заметив мою рассеянность.

— Да вот, прикидываю, как лучше печь разжечь, — ответил я. — Не хотелось бы впустую дрова жечь.

— Семён уже с утра там, — сообщил Пётр. — Говорил, что подготовит всё как надо.

— Это хорошо, — кивнул я. — Значит, времени не потеряем.

Мы миновали околицу и вышли на тропу, ведущую к реке.

Утро выдалось ясным, солнце уже припекало, но в тени деревьев, растущих вдоль тропы, было прохладно и свежо. Птицы щебетали в ветвях, где-то вдалеке куковала кукушка.

— Хорошо-то как, — вздохнул Илья, оглядываясь по сторонам. — Благодать.

— Это верно, — согласился я. — Место у нас знатное.

Вдалеке показались постройки лесопилки и дым из трубы кузницы — видать, Семён уже растопил печь. Мы ускорили шаг, предвкушая интересный день.

Так, за разговорами, мы добрались до лесопилки. Семён, заметив нас, помахал рукой:

— А вот и вы! А я уж думал, не придёте сегодня!

— Проспали малость, — признался я, подходя ближе. — Ну, показывай, что тут у тебя.

Семён с гордостью указал на печь, из которой вырывалось пламя, гудящее ровно и сильно благодаря механическому поддуву:

— Глядите, барин! Уже два часа горит, жар отменный.

Я осмотрел печь, проверил, как работает механизм поддува — всё было в порядке. Водяное колесо крутилось ровно, передавая движение на вал, который, в свою очередь, вращал лопасти вентилятора.

— Отлично, — сказал я. — Тогда предлагаю попробовать сделать сегодня стекло, — оглядывая собравшихся в кузне мужиков.

Лица у всех были заинтересованные. Еще бы — мало кто из них видел, как делают стекло. Только слышали об этом от меня, когда я говорил о своих планах. Для большинства это было почти колдовством — как из простого песка получается прозрачный твердый материал.

— Прохор, что с камнем? Готов?

— Да, барин, — кивнул тот, указывая на лежащий в углу плоский камень. — Отшлифовали, заполировали — гладкий как вода в заводи. Три дня бились, но сделали.

Я подошел к камню, провел ладонью по поверхности. Действительно, гладкая, почти зеркальная — идеальная для отливки стекла.

— Хорошо, — одобрительно кивнул я. — Тогда несите песок, из которого металл собрали, известь, что погасили в воде, и поташ.

Мужики засуетились. Илья отправился за песком, из которого мы выбрали металл. Петька побежал за известью, а Прохор достал из холщового мешка белый порошок — поташ, добытый из золы.

— Ты, Семён, — обратился я к нему, — проверь, как там печь. Нам нужен сильный жар, не меньше, чем когда железо плавим.

Семён кивнул и отправился проверять печь.

А я стал готовить рабочее место. Нужно было все разложить так, чтобы удобно было дотянуться до каждой составляющей, и при этом ничего не перепутать.

Вскоре вернулся Илья, неся мешок с мелким белым песком.

— Вот, барин, — сказал он, опуская ношу на землю.

Я зачерпнул горсть песка, внимательно рассматривая его на свету, просеивая между пальцами.

— Хорош, — одобрительно кивнул я. — Чистый, без глины. Для первого раза сойдет.

Петька принес известь. Которую мы сделали ранее.

— Теперь надо всё смешать в правильных пропорциях, — сказал я, подзывая мужиков поближе. — Смотрите и запоминайте: на шесть частей песка берем две части поташа и одну часть извести.

Я отмерил необходимое количество каждого компонента.

— Если поташа будет мало, — пояснял я, высыпая ингредиенты в большую миску, — стекло будет плохо плавиться. А если много — будет влагу притягивать и мутнеть.

Мужики внимательно следили за каждым моим движением, а Степан даже что-то бормотал себе под нос, запоминая пропорции.

— А теперь всё это нужно тщательно перемешать, — сказал я, вручая миску Прохору. — Так, чтобы ни одного комка не осталось, ни одного сгустка. Все должно быть равномерно.

Прохор взялся за дело, а я пошел проверить, как там дела у Семёна с печью. В кузне было жарко и шумно. Она уже раскалилась, и жар от нее ощущался даже на расстоянии нескольких шагов.

— Хорошо идет, — одобрил я, глядя на бушующее в печи пламя. — Еще немного, и можно будет загружать шихту.

— Шихту? — переспросил Семён, вытирая пот со лба.

— Так называется смесь, из которой стекло варят, — пояснил я. — Песок с поташом и известью.

Вернувшись к Прохору, я проверил, как идет смешивание. Смесь уже приобрела однородный серовато-белый цвет, но Прохор продолжал старательно перемешивать её деревянной лопаткой.

— Достаточно, — сказал я наконец. — Теперь по феншую нужен тигель. Но нам его заменит наша реторта. Правда, крышку без трубки будем использовать.

— А по феншую — это как? — Недоуменно спросил Петька.

— Это чтоб совсем правильно было. — Усмехнулся я.

Я осмотрел реторту, проверяя, нет ли в ней трещин, которые могли бы привести к катастрофе при плавке.

— Годится, — решил я. — Загружаем шихту.

Прохор аккуратно высыпал смесь в реторту. Получилось примерно на две трети объема — больше загружать было нельзя, так как при плавлении смесь могла вспениться и вылиться через край.

— А теперь самое сложное, — сказал я. — Нужно поставить реторту в печь так, чтобы она равномерно прогревалась.

Семён с Ильей, используя длинные металлические щипцы, осторожно поместили реторту в самое пекло печи.

— Теперь закрываем печь, — скомандовал я, и Семён с Петькой придвинули тяжелую заслонку, оставив лишь небольшое отверстие для наблюдения.

— И что теперь? — спросил Семён, вытирая вспотевший лоб.

— Теперь ждем, — ответил я. — Часов шесть-семь, не меньше. До самого вечера.

— А нельзя побыстрее? — с разочарованием протянул Петька.

— Нельзя, — покачал я головой. — Стекло не терпит спешки. Его нужно варить медленно, чтобы все составляющие хорошо расплавились и соединились друг с другом. Иначе ничего путного не выйдет.

Мужики разочарованно вздохнули, но спорить не стали. В кузне стало немного тише — только гудело пламя в печи да шумел вентилятор, нагнетая воздух.

— Ну, раз так, то можно и передохнуть малость, — предложил Семён. — Всё равно делать нечего, пока варится.

— Только дежурных оставьте, — напомнил я. — Нужно следить, чтобы огонь не угасал и не становился слишком сильным. И подбрасывать уголь время от времени.

— Я останусь, — вызвался Прохор. — Мне интересно.

— И я, — присоединился Петька.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда остальные могут идти по своим делам. Только не забудьте вернуться к вечеру — будем стекло отливать.

Мужики разошлись, а мы с Прохором и Петькой остались у печи. Я расположился на лавке неподалеку, наблюдая за огнем через маленькое отверстие в заслонке.

— Барин, а правда, что из стекла можно делать окна, через которые все видно, как через воздух? — спросил Петька, присаживаясь рядом.

— Правда, — кивнул я. — Только для этого нужно очень чистое стекло, без пузырей и примесей. Мы пока такое вряд ли сделаем, но со временем научимся.

— А из чего тогда окна в богатых домах делают? — не унимался Петька.

— Из слюды, — ответил я. — Или из бычьего пузыря, натянутого на раму. А в совсем богатых домах — из привозного венецианского стекла.

— А мы сможем такое же сделать?

— Со временем, — повторил я. — Если будем упорно трудиться и совершенствовать наше умение.

Прохор, подбрасывающий уголь в печь, прислушивался к нашему разговору.

— А для чего нам стекло, барин? — спросил он. — Не для окон же пока?

— Для разного, — ответил я. — Можно посуду делать — склянки для лекарств, бутылки для наливок. Можно бусы для женщин, браслеты. Если научимся делать зеркала — будет совсем хорошо.

— Зеркала? — удивился Петька. — Как это?

— На стекло наносят тонкий слой серебра или олова, — пояснил я. — И оно начинает отражать все, как водная гладь, только четче.

Прохор присвистнул:

— Вот это да! И девки наши смогут на себя любоваться?

— Смогут, — усмехнулся я. — Только до этого нам еще далеко.

Время шло. Каждый час я проверял состояние шихты через смотровое отверстие. Сначала она просто раскалилась докрасна, потом начала плавиться по краям, превращаясь в вязкую массу. К середине дня уже примерно половина содержимого реторты представляла собой густую, пузырящуюся жидкость.

Тут пришли Машка с Настасьей. Мы все вместе поели, не отходя далеко от печи, чтобы не пропустить ни одного изменения в нашем будущем стекле.

— Ну как? — спросила Машка, собирая пустые миски.

— Плавится потихоньку, — ответил я. — К вечеру должно быть готово.

— А мне можно будет посмотреть? — поинтересовалась она.

— Конечно, — кивнул я. — Всем можно будет посмотреть. Только близко к печи не подходите — жар сильный.

Машка улыбнулась и ушла, а мы продолжили наше бдение у печи. Петька с Прохором менялись местами — один подбрасывал уголь и следил за пламенем, другой отдыхал. Я же регулярно проверял состояние шихты и давал указания, когда нужно было усилить или, наоборот, немного уменьшить жар.

К четвертому часу нашего бдения почти вся масса в риторте расплавилась, превратившись в густую, пузырящуюся жидкость.

— Скоро, — сказал я, заглядывая в смотровое отверстие. — Еще часа два-три, и можно будет отливать.

— А пузыри? — спросил Прохор, тоже пытаясь разглядеть содержимое реторты. — Их же много.

— Сейчас займемся, — ответил я, беря длинный железный прут с крючком на конце. — Нужно перемешать массу, чтобы пузыри вышли.

Осторожно, чтобы не обжечься от мощного потока горячего воздуха, я просунул прут в смотровое отверстие и начал аккуратно перемешивать расплавленную массу. Она была густой, как мед, и прут входил в нее с трудом.

— Нужен еще больший жар, — решил я. — Петька, подкрути вентилятор на полную мощность.

Петька подбежал к механизму и перекинул ремень на колесо побольше. Поток воздуха усилился, и пламя в печи взревело с новой силой.

— Теперь самое главное — не перегреть, — пояснил я, продолжая перемешивать стекломассу. — Если температура будет слишком высокой, начнется испарение, и стекло станет хрупким.

Прохор кивнул, внимательно наблюдая за моими действиями. Пузыри в массе постепенно поднимались наверх и лопались, выпуская заключенный в них воздух.

— Смотрите, — сказал я, указывая на край реторты, видимый через отверстие. — Видите, как становится прозрачным?

Действительно, по краям реторты масса уже приобрела некоторую прозрачность, хотя и с желтоватым оттенком.

— Это из-за железа в песке, — пояснил я, заметив этот оттенок. — В следующий раз нужно будет еще лучше песок обработать светильным газом и магнетитом.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, стекломасса наконец приобрела нужную консистенцию. Она стала однородной, почти без пузырей, и приобрела зеленовато-желтый оттенок.

— Готово, — объявил я, выпрямляясь и вытирая пот со лба. — Зовите всех. Будем отливать.

Петька радостно выбежал из кузни, созывая народ. Вскоре вокруг собралась почти вся деревня — и мужики, и бабы, и ребятишки. Всем было интересно посмотреть на чудо превращения песка в стекло.

— Расступитесь, — командовал Семён, освобождая пространство перед печью. — Дайте барину работать.

Я надел толстые кожаные рукавицы, пропитанные водой, и кивнул Прохору с Ильей:

— Готовьтесь вынимать реторту.

Мужики, также защитив руки мокрыми тряпками, взялись за длинные щипцы. Я медленно отодвинул заслонку, и жар из печи ударил в лицо, заставив отступить на шаг. Внутри печи ярко светилась раскаленная реторта с кипящей в нем стекломассой.

— Аккуратно, — командовал я, — не торопитесь.

Прохор с Ильей осторожно захватили реторту щипцами и начали медленно вытаскивать его из печи. Зрелище было впечатляющим — в наступающих сумерках раскаленная докрасна реторта светилась как маленькое солнце, а внутри неё переливалась жидкая стекломасса.

Глава 15

— Ставьте на подставку, — указал я на заранее подготовленное место, выложенное кирпичами.

Реторта с грохотом опустилась на подставку. Теперь предстояло самое сложное — перелить расплавленное стекло на подготовленный камень.

— Все отойдите, — скомандовал я. — Брызги могут разлететься.

Используя длинные щипцы, мы с Прохором осторожно наклонили реторту.

Раздались восхищенные возгласы — зрелище действительно было впечатляющим. В сгущающихся сумерках расплавленное стекло светилось оранжево-красным светом.

— Смотри, как тянется, — прошептал с восхищением Петька, выглядывавший из-за плеча Ильи.

И действительно, стеклянная масса тянулась, словно густой мёд, переливаясь в свете огня всеми оттенками янтаря. В этот момент кузня словно замерла — все затаили дыхание, наблюдая за завораживающим действом.

Я начал выливать на камень стеклянную массу. Она растекалась медленно, заполняя пространство, слегка пузырясь от соприкосновения с более холодной поверхностью.

— А теперь самое главное, — сказал я, снимая одну рукавицу. — Смотрите внимательно.

Я взял специальный инструмент — длинную металлическую полосу с деревянными ручками на концах, похожую на широкий нож, — и начал аккуратно растягивать стеклянную массу от центра к краям. Движения должны были быть плавными, но уверенными — слишком сильный нажим, и стекло станет слишком тонким, слишком слабый — и оно останется слишком толстым и непрозрачным.

— Вот так, видите? — говорил я, продолжая работу. — Не давите сильно, просто направляйте массу. Она сама знает, куда течь.

Раскалённая стеклянная масса поддавалась неохотно, словно живое существо, упрямилась, но постепенно уступала, растягиваясь в тонкий лист. В некоторых местах она оставалась чуть толще, в других — тоньше, образуя причудливые переливы и неровности, которые позже, когда стекло остынет, создадут тот особый эффект, за который это стекло и называют «лунным».

— Как вода на морозе, — прошептал Петька, зачарованно глядя на процесс.

И действительно, было в этом что-то от замерзающей воды — та же плавность линий, те же случайные узоры, та же красота природной стихии, укрощённой, но не покорённой полностью.

Семён подошёл ближе, разглядывая образующийся лист:

— А почему оно такое неровное выходит? Нельзя ровнее сделать?

— Можно, — ответил я, не прерывая работы, — но это уже другая технология. А это — лунное стекло. Оно и должно быть таким — с переливами, с неровностями. Через такое стекло мир кажется волшебным, словно сквозь воду смотришь.

Пока я растягивал стекло, Илья завороженно смотрел на процесс.

— А теперь последний штрих, — сказал я, закончив растягивание. — Нужно убрать пузыри.

Я взял длинную тонкую металлическую спицу и начал аккуратно прокалывать пузырьки воздуха, застрявшие в стеклянной массе. Каждый проколотый пузырь с тихим шипением выпускал воздух, оставляя после себя почти незаметный след.

— Вот и всё, — сказал я наконец, выпрямляясь и отступая от плиты. — Теперь самое главное — не трогать. Пусть остывает до утра.

Мы все отошли от камня, на котором теперь лежал тонкий стеклянный лист. Он всё ещё светился изнутри тёплым янтарным светом, но постепенно этот свет тускнел, уступая место прозрачности.

— И это будет стекло? — с сомнением спросил Петька, разглядывая неровную поверхность.

— Будет, — кивнул я. — К утру остынет полностью, и мы сможем его достать. Только остывать должно медленно, иначе потрескается.

Семён задумчиво почесал бороду:

— А на окна годится такое?

— Ещё как годится, — усмехнулся я. — В богатых домах за такое стекло большие деньги платят. Обычное, ровное — оно, конечно, лучше свет пропускает, но это… это красота.

Илья осторожно обошёл камень, разглядывая наше творение со всех сторон:

— А много таких листов надо для одного окна?

— Смотря какое окно, — ответил я. — На маленькое и одного хватит. А на большое штук шесть-семь понадобится. Я потом покажу как их в оконную раму вставлять.

Мы ещё некоторое время стояли вокруг камня, наблюдая, как постепенно остывает наше творение. Стеклянный лист медленно терял свое янтарное свечение, становясь всё более прозрачным, но сохраняя все те неровности и переливы, которые делали его таким особенным.

— Ну, на сегодня хватит, — сказал я наконец, снимая фартук. — Завтра утром придём, посмотрим, что получилось.

Семён прикрыл заслонку печи, Илья обошёл кузню, проверяя, всё ли в порядке, не осталось ли где искры, которая могла бы привести к пожару. Петька уже помогал убирать инструменты.

— Ничего не трогайте, — предупредил я ещё раз, указывая на стеклянный лист. — Пусть лежит до утра.

Мы потушили все свечи, оставив только одну масляную плошку подальше от плиты со стеклом — чтобы, если кто зайдёт ночью проверить, не наткнулся в темноте на раскалённую печь. И вышли из кузни, тщательно закрыв за собой дверь.

Снаружи нас встретила прохладная ночь. Небо было усыпано звёздами, а полная луна заливала деревню серебристым светом, удивительно похожим на тот эффект, который даёт лунное стекло.

— Смотрите, — сказал я, указывая на луну. — Вот почему такое стекло называют лунным. Через него мир выглядит так же, как сейчас, словно сквозь застывшую воду.

Мужики задрали головы, разглядывая ночное небо и, кажется, только теперь по-настоящему понимая, о чём я говорю.

— Красота, — выдохнул Илья. — И мы такое же сделали?

— Такое же, — подтвердил я. — А может, даже лучше.

Мы разошлись по домам, уставшие, но довольные сделанной работой. Завтра нас ждало новое чудо — первое стекло, созданное в Уваровке. А пока оно лежало на камне, медленно остывая и затвердевая, превращаясь из жидкой массы в прозрачный материал, который будет служить нам долгие годы, пропуская солнечный свет в наши дома и защищая от непогоды.

Утром, когда завтракал, пришел Фома. Стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу, вертя шапку в руках. Я кивнул ему — заходи, мол, чего там. Он робко вошел и, чуть замявшись, выдал:

— Барин, я тут вспомнил, когда покупки с города разбирали, что чай вы заказывали. Вот, привезли, — и достал из-за пазухи холщовый мешочек, перевязанный бечевкой.

— Ну, давай сюда, — махнул я рукой, откладывая в сторону ломоть хлеба.

Взял мешочек, потянул за конец бечевки, развязывая узел. Внутри оказался черный чай — мелкие листочки распространяли такой аромат, что аж голова закружилась. Я невольно зажмурился от удовольствия, втягивая носом терпкий запах.

— Ну спасибо, уважил, — искренне поблагодарил я Фому. — Хороший чай.

— Это купцы торговали наряду с шелками китайскими, — пояснил Фома, явно довольный моей реакцией. — Говорили, прямо из самого Китая привезен.

— Да, и тут китайцы рынок захватывают, — хмыкнул я, разглядывая чайные листья. — Скоро, глядишь, и до нашей Уваровки доберутся, будут нам объяснять, как лесопилку правильно ставить.

Машка, услышав мою шутку, тихонько рассмеялась, накрывая на стол. Фома тоже улыбнулся.

— А еще сахара мешочек привез, — добавил он, выкладывая на стол еще один сверток, поменьше. — Купцы сказали, что к чаю его добавляют.

— Да, есть такое, — кивнул я, разглядывая крупные коричневатые кристаллы.

После, я вышел во двор и направился к сарайчику, где хранились различные инструменты и материалы. Смотрю — Петька с Ильей уже тут, крутятся возле забора. Увидев меня, оба расплылись в улыбках.

— Барин, когда на лесопилку пойдем⁈ — выпалил Петька, не успел я и рта раскрыть. — Там же стекло…

— Пойдем, — кивнул я. — Обязательно пойдем. Сейчас, дело одно сделаю и пойдем.

— А что за дело? — полюбопытствовал Илья, заглядывая мне через плечо, когда я открывал дверь сарайчика.

— Ну пошли, поможете, — махнул я рукой, пропуская их вперед.

Мы зашли в пристрой, и я начал осматриваться, вспоминая, где видел нужную мне вещь. Полки были заставлены различными коробами, мешками, инструментами.

— Что ищете, барин? — спросил Петька, явно сгорая от любопытства.

— Да проволока была тонкая, — ответил я, перебирая содержимое одного из ящиков. — Помню же, что видел.

— Да, была, — подтвердил Петр, оживившись. — Видел в ящике, вон том, в углу.

— Ну так бери, — кивнул я в указанном направлении.

Петька быстро подскочил к ящику, порылся в нем и выудил пять прутков длиной по сантиметров сорок каждый. Проволока была тонкая — в два миллиметра толщиной, но для моей задумки требовалось еще тоньше.

— Ну, надо бы потоньше, конечно… — задумчиво протянул я, вертя в руках один из прутов. — Петь, а ты можешь проковать, чтоб тоньше была?

Петька даже обиделся на такой вопрос:

— Могу, конечно! Это ж просто!

— Вот и сделай. Давайте на лесопилке и займемся.

— Хорошо, — кивнул Петр. — Беру тогда с собой.

Он собрал проволоку, обернул куском холстины и заткнул за пояс.

Взяв с собой снеди, что Машка собрала мы двинулись к Быстрянке.

День выдался ясный, солнечный. По дороге Петька с Ильей забрасывали меня вопросами о стекле — что я собираюсь делать, зачем проволока, что это за идея такая. Я отшучивался, говоря, что сами всё увидят.

На лесопилке уже были Семён и Прохор. Они обхаживали большой плоский камень, на котором уже остыло наше первое стекло. Оба были настолько увлечены, что даже не заметили нашего прихода.

— Ну что, мастера, как вам творение? — спросил я, подходя ближе.

Оба вздрогнули от неожиданности и обернулись.

— Барин! — воскликнул Семён, расплываясь в широченной улыбке. — Гляньте, какая красота получилась!

Я подошел к камню и наклонился, разглядывая наше первое стекло. Оно лежало ровным пластом, прозрачное, лишь с небольшими разводами, но в целом — идеальное для первой попытки.

— А ведь вышло, — пробормотал я, чувствуя, как внутри разливается тепло от хорошо выполненной работы. — Действительно вышло!

Взял стамеску и аккуратно подсунул под край стекла. Оно легко отделилось от камня — всё-таки хорошо его заполировали. Я осторожно поднял стеклянный лист и поставил его на доску, которую тут же подсунул Прохор.

— Гляди-ка, — выдохнул Илья, — прозрачное, почитай как вода!

— Только твердое, — добавил Петька, осторожно касаясь пальцем стекла. — И холодное.

Я взял стекло и поднял его, рассматривая на свет. Оно действительно вышло почти без дефектов — лишь несколько пузырьков воздуха застыли внутри, да небольшие разводы шли от краёв. Но для первого раза — просто отлично.

— Это, мужики, только начало, — сказал я, бережно возвращая стекло на доску. — Будем делать оконницы в домах. Представляете? Зимой в доме светло, а холод не проникает.

— Это ж надо, — покачал головой Прохор. — Как в боярских хоромах будем жить.

— Лучше, — подмигнул я ему. — Потому что сами всё сделаем.

Мужики стояли молча, завороженные необычным зрелищем. Семён, казалось, даже забыл, как дышать.

— Вот так-то, — сказал я с гордостью. — Это только начало, друзья мои. Только начало.

И глядя на их изумленные лица, озаренные разноцветными бликами, я подумал, что не зря затеял всё это.

Спросил Семёна, мол все запомнил как вчера делали? Он выпрямился и кивнул:

— Да, барин, запомнил. Всё до мелочи.

— Ну тогда сегодня делай еще, чтоб завтра было еще одно готово, — сказал я, оглядывая вчерашнюю работу. — И так каждый день.

Семён довольно крякнул, видно было, что ему нравится новое дело.

— Будет сделано, Егор Андреич!

Я повернулся к Прохору, который стоял рядом, внимательно прислушиваясь к нашему разговору:

— Прохор, еще один камень подготовь. Только чтоб размер был точно такой же — будем сразу стандарт делать, чтоб потом проще было.

Тот кивнул, почесывая бороду:

— Понятное дело, барин. Чтоб как по мерке все вышло, да?

— Именно, — подтвердил я. — Один размер, одна форма. Так и работать сподручнее, и результат лучше.

Прохор понимающе хмыкнул и пошел собирать ребятню.

Я повернулся к стоявшему неподалеку Илье:

— Илья, еще одну реторту сделать нужно. Поташ будем делать и сразу чтоб газ светильный использовать на очистку песка.

Илья почесал затылок, слегка нахмурившись:

— Сделаем, барин, — уверенно кивнул он. — Я уже и глину подходящую присмотрел. Дня за два управлюсь, коли дождя не будет.

— Хорошо, — я похлопал его по плечу и повернулся к Петру, который терпеливо ждал своих указаний: — Петь, песок покажи где мы брали — пусть потихоньку начинают собирать. Не знаю там — тачанки пусть соорудят, чтоб легче было доставлять. Не воз же переправлять на эту сторону.

Петр расплылся в улыбке:

— Дык я уже придумал, барин! Можно лодку большую на канате пустить. Груженую — вниз по течению, порожнюю — обратно. И быстрее будет, и лошадей зря не гонять.

Я удивленно приподнял брови — решение было действительно неплохое.

— Молодец, Петр! Так и сделай. Только канат крепкий возьми, чтоб не порвался на течении.

Тот кивнул:

— Сделаем, барин. Не сумлевайтесь.

Потом мы с Петькой направились к ангару. Нужно было еще одну задумку воплотить, а для этого требовалось поработать молотком.

— Так, Петь — сказал я, — проволоку выковать нужно. Тонкую, но прочную. Сможешь?

— А какой толщины надобно, Егор Андреич?

Я показал пальцами:

— Примерно вот такой. Чтоб гнулась хорошо, но не ломалась.

Петька прищурился, оценивая размер, потом кивнул:

— Можно сделать. А сколько надо?

— Да делай все, что есть. А там посмотрим.

— Хорошо, Егор Андреевич, — отозвался он, подходя к наковальне. — Тут и мудрить особо нечего.

Буквально за час тот справился с задачей.

Наконец, он протянул мне готовую проволоку — ровную, гладкую, именно такой толщины, как я просил.

— Вот, барин, как заказывали, — с гордостью произнес он, вытирая пот со лба. — Гнется хорошо, не ломается. Сами проверьте.

Я взял проволоку, согнул ее несколько раз и одобрительно кивнул:

— Отличная работа, Петр! Именно то, что нужно.

Петька довольно крякнул, а потом, не выдержав любопытства, спросил:

— А что это будет, Егор Андреевич? Для чего такая штуковина?

Вместо ответа я присел и нарисовал на земле схематичный венчик — спираль, соединенную перемычками.

Петька подошел ближе, наклонился, разглядывая рисунок. Потом почесал затылок, хмыкнул и, выпрямившись, кивнул:

— Понял. Сейчас сделаем.

Он взял проволоку и принялся аккуратно гнуть ее, следуя моему рисунку. Работал сосредоточенно, то и дело сверяясь с чертежом на земле. Потом отложил получившуюся спираль и принялся вырезать из куска доски ручку — удобную, гладкую, как раз по руке.

В итоге еще через час у меня в руках был готовый венчик — такой, как в моем прошлом. Или будущем. Я сам порой путался в этих определениях.

— Вот, барин, — Петька протянул мне свое творение. — Как вы рисовали, так и сделал. А для чего эта штука, если не секрет?

Я покрутил венчик в руках — работа была отменной. Спираль ровная, прочная, ручка удобно ложилась в ладонь.

— Это венчик, Петь, — объяснил я. — Для взбивания яиц, сметаны, теста. Машке в хозяйстве пригодится.

— Тьфу ты, — разочарованно протянул кузнец. — А я-то думал, какая-нибудь хитрая штуковина для механизма.

Я рассмеялся:

— Не всё механизмам служить должно. Иногда и для хозяйства что-нибудь полезное нужно сделать.

Петька хмыкнул, но спорить не стал. Мужики остались работать — у каждого было свое задание на день, а я, попрощавшись, направился обратно в Уваровку, к дому.

Солнце уже поднялось высоко. По дороге я встретил нескольких баб, возвращавшихся с речки с бельем. Они поклонились, пропуская меня, и я услышал, как они шушукаются за спиной — видно, гадали, почему барин так рано возвращается домой.

Дойдя до двора, я увидел Машку — она развешивала на веревках какие-то травы для просушки. Заметив меня, она удивленно всплеснула руками:

— Ой, Егорушка, а ты почему так рано сегодня? — спросила она, подходя ближе.

Я притянул ее к себе, обнимая:

— Соскучился по тебе, солнце моё. Вот и пришел.

Машка прижалась ко мне, обвивая руками шею, но в глазах плясали озорные искорки:

— Так уж и соскучился? — подмигнула она, лукаво улыбаясь.

У меня внутри что-то перевернулось от этой улыбки. Вот же зараза такая — знает, как зацепить! Я почувствовал, как жар приливает к щекам, а сердце начинает биться чаще. Одно ее прикосновение, один взгляд этих зелёных глаз — и я готов на все.

— А то! — с напускной суровостью ответил я, крепче прижимая ее к себе. — Думаешь, легко там без тебя? Вот и сбежал при первой возможности.

— Ну-ну, — протянула Машка, явно не веря моим словам. — Признавайся, что задумал? Просто так ты с лесопилки не уходишь.

Я сделал таинственное лицо:

— Может, я сюрприз тебе принес?

Глаза Машки тут же загорелись любопытством:

— Правда? Какой?

Я достал венчик и торжественно протянул ей:

— Вот!

Машка недоуменно взяла странный предмет, повертела в руках:

— А что это?

— Это венчик, — пояснил я. — Для взбивания. Тесто там замешивать, яйца взбивать, сметану… Много для чего пригодится.

Машка с интересом разглядывала подарок:

— И как им работать?

— Пойдем в дом, покажу, — предложил я, беря ее за руку.

Мы направились к крыльцу, но на полпути Машка вдруг остановилась и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом:

— А ты правда из-за этого с лесопилки ушел? Чтобы мне подарок принести?

Я немного смутился:

— Ну… не только. Правда соскучился. И подумал — чего я там торчу целыми днями, когда дома такая красавица ждет?

Машка рассмеялась — звонко, заразительно, запрокинув голову:

— Ох, Егорушка! Говорить ты горазд! Ладно, пойдем, показывай, как твоя штуковина работает. А потом, так и быть, покажу, как сильно я по тебе скучала.

Она подмигнула так откровенно, что у меня перехватило дыхание.

Глава 16

К венчику мы вернулись не скоро.

После всех дневных хлопот и разговоров с мужиками, я решил отвлечься и порадовать Машку новым кулинарным чудом.

— Смотри, — сказал я, доставая венчик.

Машка с интересом наблюдала, как я расставляю на столе миски, кувшины и прочую утварь, необходимую для задуманного. Её глаза блестели от любопытства, а руки нетерпеливо поправляли передник — верный знак того, что она готова к новым открытиям.

— Берем яица, — начал я, разбивая десяток яиц в миску. — Добавляем на каждое яйцо по ложке сахара.

Я кивнул на мешочек с сахаром, который вчера Фома принес.

Машка с недоумением наблюдала за моими действиями.

Разбивая яйца одно за другим в миску, я старался действовать аккуратно, чтобы ни кусочка скорлупы не попало в нашу смесь. Машка внимательно следила за каждым моим движением, порой наклоняясь так близко, что я чувствовал тепло её дыхания на своей щеке.

Когда все яйца оказались в миске, я добавил отмеренный сахар и принялся интенсивно взбивать смесь венчиком. Быстрыми, круговыми движениями. Взбивал долго, не останавливаясь, зная, какого эффекта нужно добиться.

Машка не могла усидеть на месте от любопытства. Она крутилась вокруг, заглядывая в миску, и наконец не выдержала:

— Дай я попробую! — попросила она, протягивая руку к венчику.

Я с улыбкой передал ей орудие труда, и Машка с энтузиазмом принялась за дело. Поначалу её движения были неуверенными, венчик то и дело цеплялся за края миски, но постепенно она приноровилась.

— Вот так, кругами, — подсказывал я, иногда направляя её руку. — И не останавливайся, иначе всё опадёт.

Машка взбивала, взбивала, и тут вдруг смесь начала меняться на глазах. Жидкая субстанция стала вспениваться и увеличиваться в объёме, превращаясь в пышную, воздушную массу.

— Ой, а это как? — воскликнула Машка, на секунду останавливая венчик от удивления. — А почему оно так?

— Не останавливайся, — напомнил я. — Вот, говорю — взбивается. Продолжай.

В её глазах читалось настоящее изумление, смешанное с восторгом.

Когда масса стала устойчивой и увеличилась почти втрое, я кивнул, показывая, что достаточно. Машка с гордостью отставила миску, рассматривая результат своих трудов.

— Теперь следующий шаг, — сказал я. — Возьми ту сковородку, на которой картошку жарили, и поставь в печь, чтоб та нагрелась.

Машка послушно метнулась, достала указанную сковороду — чугунную, с высокими бортиками — и поставила её в печь.

— Пока она греется, — продолжил я, — берем муку. Тоже по ложке на яйцо.

Я аккуратно отмерил муку и начал медленно добавлять в яичную смесь.

— Теперь перемешиваем ложкой, — пояснил я, — но уже медленно и аккуратно, чтоб то, что сбили, сохранилось, но мука при этом растворилась и была без комочков.

Машка наблюдала, затаив дыхание, как я осторожными движениями вмешиваю муку в пышную массу.

— Дай я попробую, — снова не выдержала она, и я с улыбкой уступил ей место.

Машка старательно повторяла мои движения, иногда останавливаясь и вопросительно глядя на меня, проверяя, всё ли правильно делает. Я кивал, подбадривая её, и она продолжала с ещё большим рвением.

Когда тесто было готово — однородное, без комочков, но при этом не потерявшее своей воздушности, — я проверил сковороду. Она уже достаточно нагрелась.

— Теперь смажем её маслом, — сказал я.

Мы смазали внутреннюю поверхность сковороды тонким слоем масла, используя чистую тряпицу, и аккуратно вылили получившееся тесто в ёмкость.

— Всё — ставь в печь, — скомандовал я. — На минут сорок-пятьдесят.

Машка осторожно, используя холщовые рукавицы, поставила сковороду с тестом в печь, в место, где жар был ровным, не слишком сильным.

— А теперь займемся другим, — продолжил я, не давая ей времени на расспросы. — Возьми литр сметаны.

Машка достала глиняный горшок со сметаной.

— Добавь пол кружки мёда, и взбивай венчиком, точно так же, как до этого яйца взбивали.

Машка замерла, держа в руках горшок со сметаной и глядя на меня с нескрываемым любопытством.

— Егорушка, а это что будет-то⁈ — не выдержала она наконец.

— Увидишь, — ответил я с загадочной улыбкой. — Давай, начинай взбивать, а то тесто уже печётся.

Машка, сгорая от любопытства, но доверяя мне полностью, принялась усердно сбивать будущий крем. Вскоре медово-сметанная смесь начала приобретать нужную консистенцию — густую, но при этом воздушную.

Я поглядывал на тесто через приоткрытую заслонку. Оно постепенно поднималось, становясь всё пышнее и золотистее.

Запах, распространявшийся по избе, был божественным — сладкий, тёплый, уютный. Даже Бусинка, обычно дремавшая где-нибудь в уголке, подошла ближе, принюхиваясь и с интересом наблюдая за нашими действиями.

Когда тесто поднялось и зарумянилось, приобретя красивый золотисто-коричневый цвет, а крем был доведён до нужной консистенции, я аккуратно, используя тряпицы, достал сковороду из печи и поставил её на стол.

Испечённый бисквит выглядел великолепно — высокий, пышный, с аппетитной корочкой. Машка смотрела на него, как на восьмое чудо света, не решаясь прикоснуться.

— Теперь дадим ему немного остыть, — сказал я, — а потом будем делать коржи.

Через некоторое время, когда бисквит остыл настолько, что можно было с ним работать, я взял острый нож и аккуратно разрезал его горизонтально на четыре ровных коржа.

— Вот так, — пояснял я, действуя неторопливо и методично. — Важно, чтобы коржи были одинаковой толщины.

Машка наблюдала за процессом, затаив дыхание. Когда все четыре коржа были готовы и аккуратно выложены на стол, я взял глубокую миску с кремом.

— Теперь будем собирать, — сказал я. — Смотри внимательно.

Я взял нижний корж и положил его на большое деревянное блюдо. Затем, используя деревянную лопаточку, нанёс на него ровный слой крема. Сверху положил второй корж, снова слой крема, и так далее, пока все коржи не оказались уложены друг на друга, промазанные кремом.

— Последний штрих, — сказал я, нанося оставшийся крем на верх и бока собранного пирога, создавая ровное, гладкое покрытие.

— Ну вот, — удовлетворённо произнёс я, отступая на шаг и любуясь своим творением. — Теперь пусть пропитается.

Машка недоуменно смотрела на всё это. Её лицо выражало смесь восторга, удивления и некоторого непонимания.

— И что теперь? — спросила она наконец.

— Теперь ждём, — ответил я. — Часа два, не меньше. Коржи должны пропитаться кремом, стать мягкими. Тогда будет самое то.

— А как это есть потом? — поинтересовалась Машка, не сводя глаз с необычного творения.

— Нарежем ломтиками, как хлеб, только тоньше, — пояснил я. — Вот увидишь, какая это вкуснота будет.

— И как это называется? — Машка обошла стол, разглядывая нашу выпечку со всех сторон.

— Торт, — ответил я. — Бисквитный торт с медово-сметанным кремом.

— Торт, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Чудно как…

Закончив с кулинарными делами, я оставил Машку дома готовить ужин, сам же вышел во двор. Летнее солнце припекало немилосердно, и я невольно прищурился. Нужно было посмотреть, как там строительство нового дома продвигается.

Еще издалека услышал стук топоров, звонкий смех и громкие голоса — работа кипела вовсю. Подходя ближе, различил среди прочих голос Михаила, нового человека в нашей деревне. Судя по всему, он очень гармонично вписался в коллектив. Возможно, еще и из-за того, что был давним приятелем Захара, конечно, но подходя к стройке, я слышал шутки, подколки — мужики явно сладили между собой. И это радовало меня.

— А ну, держи ровнее! — командовал Захар, направляя очередное бревно. — Не перекашивай!

— Да куда ж я его перекошу, — отозвался Михаил, напрягаясь от тяжести. — Оно ж прямое как стрела!

— Это ты так думаешь, — усмехнулся Захар. — А я уже третий дом ставлю, мне виднее!

Мужики, державшие бревно с другой стороны, заухмылялись.

Дом рос на глазах. За несколько дней сруб поднялся уже до крыши, и теперь из горбыля уже делали стропила. Я невольно покачал головой — у меня там, в будущем, такую стройку бы на месяцы растянули. А тут за неделю почти готово.

— Здорово, мужики! — поприветствовал я строителей, подходя ближе.

— И вам не хворать, Егор Андреич, — отозвался Захар, вытирая пот со лба. — Глядите, как поднимаемся! Еще пара дней, и крышу закончим.

Я обошел стройку, внимательно осматривая углы, проверяя, как подогнаны бревна друг к другу. Работа была сделана на совесть — щелей почти не было, сруб стоял ровно, как по линейке.

— Добрая работа, — похвалил я, и заметил, как у мужиков расправились плечи от гордости. — А пол когда стелить будете?

— Да вот, уже начали, — Захар указал на дальний угол дома, где уже были уложены первые доски. — К вечеру завтрашнего дня, даст Бог, закончим.

Кивнув, я пошел дальше, осматривая хозяйство. Тут увидел Митяя, который что-то помогал мужикам. В голове тут же созрел план.

— Митяй! — окликнул я его. — Поди-ка сюда.

Тот тут же бросил свое занятие и подошел ко мне.

— Чего изволите, Егор Андреич?

— Слушай, надо бы рыбы наловить, — сказал я, прикидывая в уме. — Возьми завтра ребятню, да сходите на реку с утра пораньше. Снова закоптим рыбки.

Лицо Митяя просветлело — он любил рыбалку больше всех в деревне и всегда охотно брался за это дело.

— Сделаем, барин! Как не сделать! — радостно закивал он. — А это, барин — крючок то прошлый раз оборвал…

— Подойди к Петьке, — посоветовал я. — У него еще пару прутов из проволоки осталось, чтоб с крючками помог. И чтоб завтра с утра пораньше рыбы наловил, понял?

— Понял, Егор Андреич, все сделаем в лучшем виде!

Мужики, что работали неподалеку и услышали мое поручение, заулыбались — понравилась им рыбка горячего копчения, что мы готовили на прошлой неделе. Один даже причмокнул, предвкушая завтрашнее угощение.

Тут меня осенила еще одна мысль. Подумав, я позвал Степана, который тоже крутился на стройке, подавая доски.

— Степан! На минутку!

Тот тут же подбежал, вытянувшись по струнке.

— Слушаю, Егор Андреич!

— Достань, — говорю, — свинины с ледника, ребрышки и хрящики. Пересыпь немного солью и перцем, и пусть ночь постоит так — тоже закоптим.

Глаза у Степана загорелись.

— Сделаем, барин! А когда коптить будем?

— Завтра, вместе с рыбой, — ответил я. — Только вот что: сделай тогда вторую коптилку, чтоб запах рыбы не отдавал в мясе. А то будет свинина с душком речным — не дело это.

Степан задумался на мгновение, представляя конструкцию новой коптилки, потом кивнул:

— Понял, Егор Андреич. Сделаю как надо. Досок в достатке — из них смастерю, самое то будет.

— Вот и ладно, — одобрил я. — Действуй.

Тот внимательно выслушал, еще раз кивнул, и побежал выполнять поручение.

Я же, отдав все распоряжения, неспешным шагом вернулся домой. В избе было прохладно и пахло сдобой — Машка колдовала над очагом, готовя ужин.

— Как там мужики? — спросила она, не отрываясь от своих дел.

— Работают споро, — ответил я, присаживаясь к столу. — Дом уже почти готов, крышу делают.

Машка довольно кивнула:

— Хорошо это. Чем больше домов, тем крепче деревня.

Я посмотрел на торт, что стоял на столе.

— Хм, а пропитался, — отметил я, осторожно потрогав корж пальцем.

Машка с любопытством глянула на непривычное лакомство:

— А он точно вкусный будет? Я таких никогда не пробовала.

— Еще какой вкусный, — усмехнулся я. — Солнце моё, ставь в печь воду, вскипяти к вечеру, — добавил я, вспомнив, что самовара-то не было.

«Нужно будет в городе купить», — подумал я мимоходом. — Будем торт с чаем кушать.

Я показал, сколько чаю взять из мешочка, что привезли из города.

— Позовем родителей твоих, да мужиков, кто поближе, — предложил я. — Пусть тоже попробуют, что за чудо такое — торт.

Машка лишь кивнула, улыбнувшись. Она любила, когда собирались гости, и всегда радушно всех встречала.

Я потянулся, разминая плечи. День выдался хлопотный, но приятный — дела шли своим чередом, деревня жила и развивалась. Что может быть лучше для хозяина?

За окном послышались голоса — первые работники возвращались со стройки. Скоро начнут собираться гости на наше чаепитие.

— Ну, — сказал я, поднимаясь, — пойду встречать наших строителей. А ты, солнце моё, готовь стол. Да позови родителей. Сегодня будем пировать!

Машка кивнула, и я вышел на крыльцо, встречая уставших, но довольных мужиков.

Первыми шли Петька с Ильёй. Они громко переговаривались и смеялись, явно довольные проделанной работой. Я подозвал Петьку, не дожидаясь, пока они подойдут сами.

— Петька, бери семью да приходите вечером на чай, — сказал я.

Тот замер на секунду, нахмурив брови, видно было, что не совсем понял мое предложение. Но спорить не стал, просто кивнул, принимая приглашение.

— Да Илюху тоже бери с семьей, — добавил я, кивнув в сторону его товарища.

Петька снова кивнул, переглянувшись с Ильёй, который тоже слышал мои слова и теперь вопросительно смотрел на брата.

— А пока, пойдемте, что покажу.

Я направился к своему дому, мужики молча последовали за мной. Во дворе, под навесом, где у меня была устроена небольшая мастерская, я достал кусок парусины, на котором ранее сделал схему и разложил его на столе. Петька с Ильёй с любопытством склонились над ней.

— Слушайте внимательно, — начал я, показывая на рисунок. — Нужно сделать форму из дерева под бутылку, чтоб потом отвезти кузнецу, чтобы такую же сделал из металла.

Я нарисовал как мог, объясняя пальцем каждую деталь. Решил сделать в виде пельменницы — это было проще всего объяснить мужикам.

— Только под две части, — продолжал я. — Выямка, что гладкая должна быть, — я показал на вогнутую часть рисунка, — а с другой стороны выпуклость, чтоб входила в эту выямку так, чтоб между ними зазор был миллиметра в два.

Петька почесал затылок:

— Это чтоб стекло там было, что ли?

— Именно, — кивнул я. — Причём — две такие на одном «устройстве», чтоб одинаково придавливались.

Я показал, как форма должна складываться, чтобы получались две одинаковые полубутылки одновременно.

— А потом ещё и чтоб обе части соединялись так, чтоб края ещё не остывшей заготовки спаялись между собой. Нужно будет сделать, чтоб форма складывалась, соединяя обе части.

Мужики переглянулись. Илья вытер пот со лба и неуверенно спросил:

— А это… чтоб что получилось-то?

— Бутылки, — ответил я просто. — Стеклянные. Для наливки и прочего.

— А-а-а, — протянул Петька, и в глазах его загорелось понимание. — Чтоб в них жидкость хранить, значит.

— Именно, — улыбнулся я. — Разное можно будет хранить.

Илья всё ещё выглядел озадаченным:

— А из чего делать-то форму эту?

— Да из любого дерева, — ответил я. — Нам же только как шаблон. Только выбирайте без сучков, чтоб ровнее было.

Петька кивнул, уже прикидывая, откуда взять подходящий кусок дерева:

— У меня кусок остался от того, что на бочку пошёл. Думаю, хватит.

— Отлично, — одобрил я. — Завтра и займёмся. Можно будет на глине опробовать, чтоб всё было чётко и ровно.

Мужики ушли, обсуждая предстоящую работу, а я остался во дворе, размышляя о том, как лучше организовать производство стеклянных бутылок. Дело новое, непривычное для деревни, но если всё получится, это будет большой шаг вперёд. Наливку можно будет не только пить самим, но и на ярмарку возить, продавать. Да и для других жидкостей стеклянная тара подойдёт лучше, чем глиняная или деревянная.

Вечером устроили чаепитие под яблоней. День выдался тёплый, но не жаркий, и вечерняя прохлада была особенно приятна. Машка расставила кружки, разложила ложки. В центре стола красовался торт — пышный и высокий.

Семьи Петьки и Ильи пришли почти одновременно. Петькина жена Дарья, принесла с собой варенье из лесной земляники — баночку совсем небольшую, видно, приберегала для особого случая. Илья пришёл с женой и двумя сыновьями-погодками, лет восьми и девяти. Мальчишки держались скованно, оглядываясь по сторонам и явно робея в присутствии барина.

— Садитесь, не стесняйтесь, — пригласил я, указывая на лавки. — Чай у нас сегодня особенный, да и угощение тоже.

Все расселись, поглядывая на торт с любопытством. Такого в деревне ещё не видали — пироги пекли, блины, оладьи, но торт был в новинку.

Машка разлила чай по чашкам — ароматный, китайский. Потом взяла большой нож и стала разрезать торт на аккуратные куски (так, как я ей сказал сделать накануне). Гости следили за каждым её движением, затаив дыхание.

— Это что же такое? — не выдержала Дарья. — Как вы это называете?

— Торт, — ответила Машка с гордостью. — Егор Андреич придумал. Там мука, яйца, масло, сахар, а между коржами сметана, взбитая с мёдом.

Она положила по куску каждому и сама села рядом со мной, с нетерпением ожидая, когда гости попробуют наше творение.

Первой рискнула жена Ильи. Она осторожно отломила кусочек ложкой и положила в рот. Глаза её расширились от удивления, а потом она закрыла их, наслаждаясь вкусом.

— Господи, что же это такое вкусное! — выдохнула она. — Как же это… Нет, не могу даже описать!

Все принялись пробовать торт, и вскоре над столом повисла та особенная тишина, которая бывает только тогда, когда люди наслаждаются по-настоящему вкусной едой.

— Какая же ты у меня умница, — сказала Прасковья, радуясь дочери. А Фома уплетая свой торт за обе щеки, тоже улыбнулся.

Машка попробовала свой кусок и аж застонала от удовольствия, так ей понравилось. Она перевела сияющий взгляд на меня:

— Боже, какая же вкуснотища! — воскликнула она.

Я довольно улыбнулся.

Петька, уплетая уже второй кусок, кивал, соглашаясь:

— Машка, да ты чародейка! Как это так можно из простых продуктов такое сотворить?

Илюшкины сыновья, забыв о смущении, уплетали торт за обе щёки, измазав лица в креме. Его жена пыталась их утихомирить, но я махнул рукой:

— Пусть едят на здоровье. Для того и делали.

Пока все наслаждались угощением, я поинтересовался у Петьки:

— А что там со стеклом? Как продвигается?

Петька, прожевав кусок торта, вытер рот и ответил:

— Семён расплавил следующую порцию и залил на камне. Сейчас остывает до завтра.

— А Прохор с ребятнёй камень нашли и шлифуют, — добавил Илья. — Хороший такой камень, ровный, для формы как раз подойдёт.

— Ну и отлично, — кивнул я, довольный новостями. — Значит, всё идёт как надо.

Машка, слушая наш разговор, вдруг спросила:

— А можно я завтра ещё торт сделаю? — и, заметив мой удивлённый взгляд, добавила: — Он мне так понравился, да и всем по вкусу пришлось.

— Конечно можно, — улыбнулся я. — Ты же видела, как и что — вот и сделай.

Дарья, сидевшая напротив, внимательно слушала наш разговор:

— А может, вместе испечём? — предложила она Машке. — Я к тебе завтра приду, ты меня научишь, и вместе сделаем?

Машка просияла:

— Конечно! Приходи пораньше, чтоб успеть всё сделать.

Мужчины тем временем перешли на обсуждение завтрашних дел. Петька рассказывал Илье, что завтра будет делать форму, а тот предлагал, как лучше выточить нужные детали.

— А как вы думаете, барин, — обратился ко мне Илья, — сколько таких бутылок нам понадобится?

Я задумался на мгновение:

— Для начала хотя бы дюжину. А там посмотрим, как пойдёт дело. Если всё получится, можно будет и больше делать.

Петька кивнул, соглашаясь:

— Дюжину осилим. Главное, чтоб форма удачная вышла.

— Выйдет, — уверенно сказал я. — Завтра покажу, как точнее выстругать, чтоб зазор правильный был.

Чаепитие продолжалось до самых сумерек. Торт был съеден до последней крошки, чайник опустел, а разговоры не стихали. Обсуждали и новую форму для бутылок, и стекло, и урожай, и планы на будущее. Дети Ильи и Петра, наигравшись во дворе, заснули прямо на лавке, прижавшись друг к другу.

Когда стало совсем темно, гости начали собираться домой. Дарья ещё раз поблагодарила Машку за угощение и пообещала прийти завтра пораньше. Илья подхватил сонных сыновей на руки и они отправились к себе.

— Спасибо за угощение, барин, — сказал на прощание Петька. — Такого вкусного отродясь не едал.

— Машку благодари, — улыбнулся я.

Фома с Прасковьей обняли дочь, что-то ей тихо сказав.

Когда гости ушли, мы с Машкой остались вдвоём под яблоней. Она прижалась ко мне, положив голову на плечо:

— Хорошо посидели, правда?

— Правда, — согласился я, обнимая её.

— А знаешь, что самое приятное? — спросила она тихо.

— Что?

— Видеть, как людям нравится то, что ты делаешь. Как они радуются новому вкусу, новым вещам. Это… это как будто маленькое чудо творишь.

Я улыбнулся, понимая, что она имеет в виду. Действительно, видеть, как жизнь в деревне меняется к лучшему, как люди узнают что-то новое, пробуют, учатся — это давало особое удовлетворение.

— Завтра большой день, — сказал я, глядя на звёзды. — И форму для бутылок начнём делать, и стекло проверим, как остыло.

— И торт ещё испечём, — добавила Машка с улыбкой.

Мы ещё немного посидели под яблоней, наслаждаясь тишиной и прохладой, а потом пошли в дом.

Глава 17

На утро сходили к лесопилке, посмотрели как там Семён залил стекло. Тот весь аж на иголках был, ожидая вердикт — переминался с ноги на ногу. Глаза его беспокойно следили за моим лицом, пытаясь уловить реакцию. Всё-таки полностью сам делал, без моего надзора, и теперь жаждал одобрения.

Я внимательно осмотрел его работу — стекло лежало ровным слоем, без пузырей, прозрачное, с легким зеленоватым оттенком. По краям были небольшие наплывы, но для первого самостоятельного раза — более чем достойно.

— Ну молодец, справился, — похлопал я его по плечу. — Всё у тебя получилось. Стекло чистое, ровное. Наплывы по краям — ерунда, научишься контролировать.

Лицо Семёна просияло, словно солнце выглянуло из-за туч. Он расправил плечи, приосанился, не в силах скрыть гордость.

— Продолжай в том же духе, — добавил я. — Чем больше практики, тем лучше результат.

Прохор уже заканчивал работу со вторым камнем. Склонившись над ним, он аккуратно полировал поверхность, время от времени отходя на шаг, чтобы оценить результат под другим углом.

— Семён, как Прохор справится, будешь делать сразу на два камня. Справишься? — спросил я.

Тот кивнул, довольный похвалой и оказанным доверием. В его глазах читалось: «Да я хоть на десять, барин, только скажите!»

— Тогда мы с Петькой пойдём, займёмся формой для бутылок, — сказал я, направляясь к выходу. — А вы тут без нас управитесь?

— Не сумлевайтесь, Егор Андреич, — заверил меня Семён. — Всё будет в лучшем виде!

Мы перешли с Петькой мост и направились к ангару. Нам нужно было найти подходящее бревно для будущей формы.

— Что ищем-то, барин? — спросил Петька, оглядывая штабеля древесины.

— Нам нужен кусок дерева, — ответил я, прикидывая размеры. — Достаточно большой, чтобы вырезать из него форму для бутылки. И без сучков, чтобы легче было обрабатывать.

Петька понимающе кивнул, и мы принялись за поиски. Через некоторое время нашли то, что искали — крепкое бревно без видимых дефектов, достаточно широкое и плотное.

— Вот это подойдёт, — сказал я, простукивая древесину. — Звук хороший, значит, нет внутренних пустот.

С помощью пилы мы отрезали кусок нужной длины, а затем перетащили его в ангар, где у нас был оборудован верстак и стали думать, как всё устроить.

— Я хотел сначала макет какой-то сделать, — признался я, разглядывая бревно. — Но с этим тоже возникнет проблема. Знаешь что, давай сразу, но обдумывая каждый шаг.

Петька согласно кивнул, доверяясь моему опыту. Я же взял уголь и нарисовал на торце бревна очертания будущей бутылки — овальное тело, плавно переходящее в горлышко.

— Смотри, — пояснял я Петьке, — нам нужно сделать форму как пельменница — чтобы складывалась. Одна часть будет с выступом, который образует внутреннюю полость бутылки, а вторая — с углублением, куда этот выступ войдёт.

— А как мы их соединим, чтоб не смещались? — спросил Петька, внимательно следя за моими объяснениями.

— Сделаем на петлях с одной стороны, — ответил я, показывая рукой. — А с другой стороны — крючок или защёлку, чтобы фиксировать. И ещё нам нужно будет продумать, как вынимать готовую бутылку, не повредив её.

Петька задумчиво почесал затылок:

— Может, смазывать чем-то, чтоб не прилипало? Маслом, например?

— Мысль правильная, — одобрил я. — Но сначала надо сделать саму форму.

Мы разделили бревно вдоль на две половины, стараясь, чтобы разрез был максимально ровным. Затем в каждой половине начали вырезать углубления — в одной два более глубоких, для самой бутылки, а во второй — наоборот — оставляли выпуклости, которые войдут в первую часть, а всё остальное по краям снимали.

Работа шла медленно и кропотливо. Петька оказался на удивление терпеливым и аккуратным, хотя его руки, привыкшие к тяжёлой работе, не всегда справлялись с тонкой резьбой. Но он старался, и результат постепенно проявлялся.

К полудню основные очертания были готовы. Особенно трудно было вырезать горлышко — оно должно было быть достаточно прочным, чтобы не сломаться при использовании, но и не слишком толстым.

— Барин, а как мы сделаем так, чтобы обе половинки точно совпадали? — спросил Петька, вытирая пот со лба.

— Сейчас покажу, — ответил я, взяв тонкий слой глины. — Намажем одну половину, приложим вторую, и увидим, где есть зазоры или выступы.

Мы так и сделали. После первой примерки обнаружилось множество неровностей. Пришлось снова браться за инструменты и подгонять форму. Эту операцию повторили несколько раз, пока обе половинки не стали идеально совпадать.

Затем занялись креплениями. На одной стороне установили две крепкие железные петли, которые я сделал из проволоки и тонких пластинок металла. На другой — простой, но надёжный крючок-защёлку.

К середине дня глаза уже слезились от напряжения, а руки гудели. Мы сделали перерыв, перекусили немного и вернулись к работе.

Наконец, форма была готова. Мы внимательно осмотрели её, проверили все соединения, подтянули петли. Внутреннюю поверхность тщательно отшлифовали, чтобы не оставалось заусенцев, которые могли бы повредить стекло.

— Ну что, испытаем? — спросил я, глядя на результат нашего труда.

Петька кивнул, и мы решили провести пробу. Сделали вязкую глину — размешали её с водой до консистенции густой сметаны — и положили в нижнюю часть формы. Затем аккуратно закрыли, придавив сверху той частью, которая вдавливалась внутрь.

С замиранием сердца рассоединили обратно. Получились две почти одинаковые полубутылки из глины — на каждой половине формы лежала тонкая глиняная корка, в точности повторяющая очертания будущей стеклянной ёмкости.

— Смотри-ка, получилось! — восхищённо выдохнул Петька.

Я кивнул, довольный результатом, но не спешил радоваться. Нужно было проверить, как две половинки соединятся вместе.

Мы аккуратно закрыли форму, соединив обе части на петлях и зафиксировав защёлкой. Подождали немного, чтобы глина схватилась, а затем снова открыли. Две половинки глиняной заготовки прилипли друг к другу, образовав цельную бутылку. Правда, с заметным швом по бокам, но для первого раза — вполне приемлемо.

Осторожно вынули глиняное изделие из формы. Получилась бутылка — такая, где-то на литр-полтора, с толстым горлышком. Конечно, кривоватая, с неровностями, но общая форма была именно такой, как я задумывал.

— Вот это да! — Петька вертел в руках глиняную бутылку, рассматривая её со всех сторон. — А из стекла-то ещё краше будет!

Я был доволен результатом. Конечно, форму ещё предстояло доработать — выровнять некоторые участки, сделать более плавными переходы от тела к горлышку, возможно, даже добавить рельефный узор на стенках. Но основа была создана, и она работала.

По дороге в деревню шли не спеша, наслаждаясь ясным днём.

Пётр, шагавший рядом со мной, всю дорогу молчал, словно что-то обдумывая. Наконец, не выдержав, он повернулся ко мне:

— Егор Андреич, а можно ли уже кузницей-то пользоваться? — в голосе его слышалась плохо скрываемая надежда. — А то металл по-тихоньку собираем. Можно и инструмент начать делать уже. Всё равно же печь жжём для стекла.

Я мысленно прикинул, сколько времени прошло с момента запуска поддува и как долго печь уже работает без перебоев. Пожалуй, пора уже и к серьёзной работе приступать.

— Конечно можно. И нужно, — кивнул я, и лицо Петра просветлело. — Пора уже не только пробные запуски делать, но и настоящую работу начинать.

— И вот что ещё, — добавил я, вспомнив важный момент. — На будущее — после измельчения, перед тем как газом обрабатывать, нужно глину предварительно прокаливать, чтобы убрать лишнюю влагу. Тогда ещё лучше будет получаться.

— Влагу убирать, ясно, — повторил Пётр, запоминая. — Всё понял, барин. Сделаем. — кивнул он с серьёзным видом.

— Кстати, вот и займись этим, — добавил я. — Организуй сбор глины и подготовку. Людей возьми, в помощь.

— Сделаем, Егор Андреич, — с готовностью отозвался он. — Я уже и место присмотрел хорошее, там глина чистая, без примесей.

Подходя к деревне, я решил проверить как там дела на стройке дома для Степана.

Строители трудились вовсю — кто-то крепил стропила, кто-то обшивал стены. Работа кипела, и было видно, что мужики стараются на совесть.

— Ну как? — спросил я у Захара, руководившего работами.

— Ещё пару дней и будет готов, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Ну, в первом приближении, так сказать. Понятно, что ещё работы много, но крыша над головой уже есть, как говорится.

Я обошёл строение, осматривая его со всех сторон. Хороший дом получался — крепкий, просторный. Степану с семьёй должно понравиться.

— Добротно делаете, — похвалил я. — Продолжайте в том же духе.

Попрощавшись с Захаром и мужиками, я двинулся к своему дому.

Пока подходил, задумался над тем, сколько у меня в наличии денег есть. Вопрос был не праздный — скоро придётся в город ехать, а для этого нужно понимать, каким капиталом мы располагаем.

«Так, давай посчитаем», — мысленно рассуждал я, шагая по утоптанной тропинке. Я вспоминал каждую поездку в город, каждую партию досок, каждый привезённый товар.

Торговцы с досками приезжали четыре раза, это точно. Но сколько они привезли и увезли? И ещё ведь Фома доски отвозил… два раза или три? Да ещё Иван с Митяем один раз ездили.

«Нужно всё разложить по полочкам», — решил я.

Первый раз торговцы увезли семь возов. По пятьдесят досок на воз, по восемьдесят пять копеек за доску… Получается… семь возов по пятьдесят, это триста пятьдесят досок. Это двести девяносто семь рублей вышло.

А потом ещё три раза приезжали, и каждый раз брали по десять возов. Это уже тридцать возов по пятьдесят досок — тысяча пятьсот штук. Выходит около тысячи двухсот семидесяти пяти рублей.

Фома ездил три раза, помнится. Первый раз один воз, потом по два. Плюс ещё Иван с Митяем один воз возили. Итого семь возов, это ещё триста пятьдесят досок. Но там уже по полному рублю за штуку брали, без скидок. Значит, ещё триста пятьдесят рублей.

«Итак, с досок выходит… — я на секунду остановился, подсчитывая общую сумму. — Двести девяносто семь, плюс тысяча двести семьдесят пять, плюс триста пятьдесят… примерно тысяча девятьсот двадцать два рубля».

Я присвистнул. Сумма выходила внушительная. Но ведь были и расходы — немалые. Охране платили, инструменты и материалы покупали. Да и за сожжённый воз я скидку сделал.

«Пусть на расходы ушло рублей шестьсот-семьсот, — рассуждал я. — Тогда в наличии должно быть около тысячи двухсот-тысячи трёхсот рублей».

Солидная сумма. С такими деньгами можно многое сделать. Можно новые инструменты заказать, можно ещё людей нанять.

«А ведь ещё кузнец заказы выполняет, — вспомнил я. — И горшок от Игната тоже разошёлся, значит, и оттуда деньги идут».

С каждым шагом настроение моё улучшалось. Дела шли в гору, и это радовало.

«Значит, в город нужно ехать двумя телегами с досками, — решил я. — Это ещё сотню рублей принесёт, не меньше».

Подходя к дому, я уже прикидывал, с кем в город ехать в этот раз. Надо выбрать людей понадёжнее, да таких, что за словом в карман не полезут. И список составить, что купить нужно — железа побольше, инструменты новые, да по хозяйству чего…

Степан пришел ко мне во двор и я заметил его довольную улыбку, прятавшуюся в густой бороде.

— Егор Андреич, — окликнул он меня, приближаясь широким шагом, — рыбу перед обедом Митяй принес! Такие лещи — один к одному, ладонь в ладонь. Уже разделали и приготовили для копчения, как вы учили.

— А мясо как? Просолилось? — спросил я.

— Смотрел утречком, — кивнул Степан, — тоже в самый раз. Когда коптить будем?

Он переминался с ноги на ногу, и было видно, как ему не терпится приступить к новому делу. Я улыбнулся — вот что значит правильно заинтересовать человека.

— И еще одну коптилку сделал, — похвастался Степан, раздуваясь от гордости. — Для мяса, все как вы велели.

— Ну что ж, — я поднялся, — давай тогда будем коптить. Погода самая подходящая — ни дождя, ни сильного ветра.

Я окликнул Машку, которая развешивала выстиранное белье на веревках во дворе:

— Машенька, поставь-ка картошки целенькой отваривать. К рыбе да мясу в самый раз будет.

Машка кивнула и, подхватив корзинку, направилась к погребу за картошкой. А мы со Степаном пошли к коптильням, которые расположились за сараем, подальше от жилья, чтобы дым не мешал.

— Смотрите, барин, — показывал он, — тут я еще полочки сделал, чтоб мясо не соприкасалось.

Коптильня действительно вышла на славу — основательная, продуманная до мелочей. Видно было, что Степан не просто выполнял указание, а вложил в работу душу.

— Отличная работа, — похвалил я, и Степан расцвел, как мальчишка.

Вскоре подошли Митяй с Ильей, неся на деревянных подносах подготовленную рыбу — крупных лещей, уже выпотрошенных и натертых солью с травами. Лещи были один к одному — золотистые, с упругой чешуей, которая отливала на солнце перламутром.

— Красавцы! — одобрил я, осматривая улов. — В первую коптильню их.

Степан сходил за мясом — свиные хрящики и ребрышки, уже просоленные и вымоченные в рассоле с чесноком. Мясо выглядело аппетитно даже в сыром виде — розовое, с тонкими прослойками жира, источающее пряный аромат трав.

— Это во вторую коптильню, — распорядился я. — И давайте огонь разводить, да не простой, а с опилками ольховыми, чтоб дым был правильный.

Закипела работа. Мужики ловко развели небольшие костры под обеими коптильнями, подбрасывая влажные ольховые опилки, которые давали густой ароматный дым. Я сам проследил, как развешивают рыбу и мясо внутри коптилен — всё должно быть на правильном расстоянии от огня, чтобы прокоптилось равномерно.

Когда всё было готово, мы установили коптильни на угли. Теперь предстояло самое сложное — ждать.

— Рыба быстро приготовится, — сказал я, глядя на клубы дыма, вырывающиеся из трубы первой коптильни. — А мясу надо дольше потомится.

— Эх, и славно то как, — мечтательно произнес Илья, вдыхая ароматный дым.

— Это только начало, — усмехнулся я. — Потом и колбасы делать будем, и окорока коптить. Всему свое время.

Вскоре вся деревня наполнилась дразнящим ароматом копчения. Дым от коптилен стелился над крышами, завлекая своим запахом, заставляя желудки урчать от нетерпения. То и дело кто-нибудь из мужиков подходил к Степану, проверяя, как идут дела, принюхиваясь и облизываясь.

Наконец, пришло время проверить готовность. Я сам открыл первую коптильню, и меня обдало волной горячего ароматного воздуха. Внутри, на решетках, лежали лещи, ставшие из серебристых золотисто-коричневыми, покрытые тонкой корочкой, блестящей от выступившего жира.

— Готовы! — объявил я, вдыхая божественный аромат. — Снимайте осторожно, чтоб не поломались.

Митяй и Илья, надев рукавицы, чтобы не обжечься, начали аккуратно снимать рыбу с решеток и укладывать на большое деревянное блюдо, которое специально для этого случая выточил Захар.

Ровно уложенные лещи выглядели как произведение искусства — золотистые бока поблескивали на вечернем солнце, а аромат заставлял сглатывать слюну.

— Теперь вторая коптильня, — скомандовал я, и Степан с готовностью её открыл.

Там, на крючках и решетках, висели и лежали свиные ребрышки и хрящики, приобретшие глубокий красновато-коричневый цвет. Мясо выглядело сочным, покрытым глянцевой корочкой, сквозь которую проступал жир.

— Вот это да! — выдохнул Прохор. — Сроду такой красоты не видывал.

— И не пробовал, — добавил я с улыбкой. — Давайте, снимайте аккуратно.

Мясо уложили на второе блюдо, и оба подноса с торжественностью понесли к моему двору, где Машка уже накрывала на стол под старой раскидистой яблоней.

Стол выглядел празднично — белая холстина, глиняные миски, деревянные ложки, кувшины с квасом и отварная картошка, от которой поднимался пар. А теперь его украсили еще и блюда с копченостями, источающими одуряющий аромат.

К столу подтянулись все — мужики, бабы, даже ребятишки крутились рядом, жадно принюхиваясь. Расселись чинно, ожидая, когда я первым попробую и дам добро.

Я взял небольшого леща, разломил его пополам — мякоть внутри была нежная, сочная, волокна легко отделялись друг от друга. Отщипнул кусочек, положил в рот — и прикрыл глаза от удовольствия. Рыба таяла на языке, оставляя неповторимый аромат дыма, соли и трав.

— Ну что, барин, как вышло? — нетерпеливо спросил Степан, подавшись вперед.

— Объедение! — искренне похвалил я. — Лучше, чем я ожидал. Всем рекомендую!

Больше никого упрашивать не пришлось — народ набросился на рыбу, нахваливая её вкус и аромат.

— Матушки мои, — причитала Настасья, обсасывая рыбий хребет, — да как же это так можно — обычную рыбу в такую вкуснотищу превратить?

— Это ещё что, — усмехался Степан, довольный похвалами. — Вы мясо попробуйте!

И действительно, когда дошла очередь до копченых ребрышек и хрящиков, восторгам не было предела. Мясо получилось нежным, с ароматной корочкой, пропитанное дымом и пряностями.

Захар, обгладывая уже третье ребрышко, покачивал головой:

— Вот это да! Никогда такого не ел.

— А хрящики-то, хрящики! — восторгался Митяй, жмурясь от удовольствия. — Прямо тают во рту! Как это у вас получилось, Егор Андреич?

— Секрет в травах и правильном дыме, — ответил я, довольный произведенным эффектом. — Ольха дает особый аромат.

Если копченая рыба имела успех, то хрящи с ребрышками пошли просто на ура. Мужики наперебой хвалили новое блюдо, а бабы уже выпытывали рецепт, как готовить рассол для мяса, чтобы потом самим попробовать закоптить.

Особенно радовало то, что Михаил, наш новый человек, тоже с аппетитом уплетал угощение, явно впечатленный. Для него это был способ почувствовать себя частью общины, приобщиться к нашим обычаям.

Вечер выдался на славу.

Машка села рядом со мной, положив голову мне на плечо:

— Хорошо придумал, Егорушка, — тихо сказала она. — Глянь, как все радуются. И едят-то как — за ушами трещит!

Я приобнял её за плечи, чувствуя небывалое удовлетворение.

— Это только начало, Машенька, — ответил я. — Ещё много чего интересного впереди.

Глава 18

Утром, вышел из дома и сразу направился взглянуть, как продвигается строительство. Мужики уже практически доделывали новый дом, работа кипела вовсю. Они, словно муравьи, сновали по крыше и стенам, ловко орудуя топорами и пилами.

Захар, заметив меня, спустился с крыши.

— Доброе утро, барин! — приветствовал он меня, улыбаясь в густую бороду. — Как почивали?

— Хорошо, — кивнул я, разглядывая постройку. — Вижу, вы тут без меня не скучали.

Дом выглядел добротно — широкий, просторный, с высокой двускатной крышей. Осталось еще совсем чуть-чуть — выложить соломой крышу да внутри сделать перегородки, а потом обмазать глиной стены для тепла и красоты.

— К завтрему управимся, ежели погода не подведёт, — доложил Захар, следуя за моим взглядом. — Печь уже сложили, осталась только обмазка да крыша.

— Молодцы, — похвалил я. — Споро работаете.

Петька, балансирующий на стропилах с охапкой соломы, крикнул сверху:

— Барин, гляньте, как мы тут устроили! Дымоход через крышу вывели, как вы велели!

Я задрал голову, прикрывая глаза от солнца ладонью. Действительно, дымоход был сделан на совесть — широкий, прочный, обложенный камнем. Не то что в других избах, где дым часто валил прямо в жилое помещение.

— Отлично! — крикнул я в ответ. — Так и продолжайте!

Оставив строителей заниматься своим делом, я пошел искать Степана. Нашел его у колодца — набирал воду в большие деревянные вёдра.

— Как там картошка? — спросил я, помогая ему вытаскивать тяжёлое ведро.

Степан выпрямился, перехватывая ведро:

— Всю окучили, барин, как вы велели. Растёт неплохо, зеленеет. Только вот земля сухая, — он посмотрел на безоблачное небо. — Дождя бы надо.

Я тоже взглянул на небо — ни облачка, только ослепительная синева. Такая погода стояла уже больше недели.

— Если не будет дождя, то поливать будем сами, — решительно сказал я. — Да, хлопотно, но куда деваться? Не пропадать же урожаю.

Степан вздохнул, но спорить не стал. Взвалил на плечи коромысло с вёдрами и побрёл к грядкам. Я смотрел ему вслед, прикидывая, сколько воды понадобится, чтобы напоить всю нашу картошку. Выходило немало — работы на несколько дней. Придётся организовать людей с вёдрами, чтобы быстрее управиться.

Время близилось к обеду, когда ребятня играющая за деревней, прибежали с криками:

— Обоз! Обоз едет!

Эта новость мгновенно облетела Уваровку. Как всегда, встречали всей деревней — пусть событие уже и привычное, но всё-равно что-то новое в жизни деревни, повод собраться вместе, узнать новости из большого мира.

Женщины наскоро прихорашивались, мужики откладывали инструменты, дети с визгом неслись к околице. Даже собаки, и те, казалось, понимали важность момента — носились вокруг, заливисто лая.

Я тоже вышел встречать гостей, встав рядом с Захаром и Семёном у въезда в деревню. Вскоре показался обоз. Впереди как обычно восседал Игорь Савельич.

— Здравствуйте, барин! — крикнул он издалека, увидев меня. — Принимайте гостей!

Обоз подъехал ближе, и я заметил, что на последней телеге, кроме мешков и тюков, сидела семья — мужик лет тридцати пяти, женщина примерно того же возраста и трое детей.

Игорь Савельич остановил лошадей, спрыгнул с телеги и подошёл ко мне:

— Вот, как договаривались, — начал он без предисловий, — привезли всё, что заказывали. И ещё семейство к вам на житьё. Алексеем кличут, хороший мужик, только ногу повредил на службе. Но работник справный, не сомневайся.

Я кивнул и подошёл к последней телеге, где уже спускались на землю новоприбывшие. Мужик, спрыгнув с телеги, охнул, приземлившись на больную ногу, но тут же выпрямился и поклонился мне:

— Здравствуйте, барин. Алексей Кузьмич, прибыл к вам устраиваться, как слышал, что людей берёте. Вот, семью привёз.

Он был крепкого сложения, с широкими плечами и мозолистыми руками — сразу видно, человек к труду привычный. Русая борода аккуратно подстрижена, взгляд прямой, открытый.

— Добро пожаловать в Уваровку, — ответил я, пожимая ему руку. — Работы у нас хватает, рабочие руки всегда нужны.

Тем временем с телеги спустилась его жена, помогая детям слезть. Её звали Анной, как ее представил Алексей. Женщина была статная, с румяными щеками и ясными голубыми глазами. Русая коса, толщиной с руку, была уложена вокруг головы короной. Видно было, что бабёнка хозяйственная, к работе привычная. Одной рукой она придерживала самого младшего, мальчонку лет трёх, другой поправляла платок на голове, при этом умудряясь ещё и старшим детям — девочке лет десяти и мальчику лет восьми — давать указания, куда ставить узлы.

— Не извольте беспокоиться, барин, — сказала она, заметив мой взгляд. — Мы люди работящие, без дела сидеть не привыкли. Я и по хозяйству, и шить-вязать умею, и с детьми чужими лажу хорошо.

— И хлеб печёт так, что пальчики оближешь, — с гордостью добавил Алексей, обнимая жену за плечи.

— Вот и хорошо! — сказал я и направил их к Захару, чтоб тот показал им дом:

— Захар, проводи их, покажи, где жить будут.

Захар кивнул и повёл новую семью показывать их будущее жилище. Дети, вначале державшиеся настороженно, уже освоились и с любопытством глазели по сторонам, разглядывая новое место. Деревенские ребятишки, преодолев первоначальную робость, уже крутились рядом, заводя знакомство.

Я же вернулся к обозу, чтобы проверить привезённый товар. С обозом доставили всё, что заказывали: зерно и пшеницу и овёс для посева, муки несколько мешков, пару мешков соли — важнейшей ценности для засолки и консервирования. Так же привезли разных тканей — холстину для повседневной одежды, немного шерсти для зимних вещей, даже отрез ситца яркого для праздничных нарядов.

Отдельно разгружали горшки разные глиняные — большие и малые, для готовки и хранения, гвоздей да скоб металлических целый ящик (эти для строительства очень нужны были), масла пару горшков, сахара мешочек маленький — роскошь по нынешним временам, мёда бочонок душистого, из липовых лесов.

— Смотрите-ка, барин, — окликнул меня Митяй, указывая на мешок, из которого доносилось кудахтанье, — кур привезли!

Действительно, в мешке оказался десяток кур-несушек — все здоровые доехали. Наше небольшое хозяйство пополнялось, и это радовало.

Кузнец из города передал пилы новые — пять штук, такие как прошлый раз делал — из закалённого металла, чуть тоньше даже сделал. Я внимательно осмотрел их, проверяя остроту зубьев — работа была отличная, такими пилами можно было значительно ускорить распиловку леса.

Пока мы разгружали и проверяли привезённое, мои мужики уже загружали возы досками — ровными, хорошо обструганными, без сучков и трещин. Работа шла слаженно, без суеты — уже привыкли к такому обмену.

Игорь Савельич, наблюдавший за погрузкой, одобрительно кивал:

— Хороша доска, барин, что и говорить. В городе за неё втридорога берут. Да и не всегда такого качества найдёшь.

— Стараемся, — скромно ответил я, хотя внутри разливалось приятное тепло от похвалы. — Так может уже и по полтора рубля будете брать? — пошутил я. Тот аж задохнулся, но вовремя понял, что я шучу, улыбнулся.

Загрузив возы, обоз не стал задерживаться, как всегда не согласившись обедать, ссылаясь на долгую дорогу. Игорь Савельич взмахнул кнутом, и лошади тронулись.

Когда обоз уехал, я озадачил Степана разобрать и распределить все, что привезли из города. Тот, кивнув нескольким мужикам да бабам, тут же принялся выполнять указания. Видно было, как загорелись глаза у деревенских — каждый надеялся получить что-нибудь особенное из городских товаров.

Я же отозвал Захара в сторонку, спросил, что с жильем — переезжаете вы в ангар или как? Захар куда-то в сторону кивнул и тут подошел Степан.

— Барин, я тут подумал… раз семья приехала раньше, то давайте их в новый дом уже заселим, а я и в своем останусь. Поправим на зиму, утеплим, да нормально мне будет, привычно в нем.

— Знаешь, Степан, раз уж ты идешь на встречу, не смотря на то, что дом строился для тебя, то скажу я так. Алексей пусть тогда заселяется, но сам первым делом помогает ставить новый дом для тебя. А ты к осени как раз и переедешь. — Степан кивнул.

— Хорошо, барин, как скажете.

Захар же, продолжил:

— Алексей, как ему Степан сказал, что пока поживет в своём доме, уж взялся за дело, барин, — ответил Захар, поглаживая бороду. — Как только дом увидел — сразу за топор схватился, с Ильей да Иваном топчаны мастерят. Просил только сенники выделить, если таковые имеются.

— Хорошо, — кивнул я и, заметив проходившую мимо Прасковью, кликнул ее: — Прасковья! Подойди-ка сюда.

Женщина подошла, вытирая руки о передник.

— Слушаю, Егор Андреевич.

— Организуй сенники для семьи новой. Сможешь?

Та кивнула без лишних вопросов и, подобрав подол, убежала к себе домой.

С Петькой решили сходить на лесопилку, глянуть, как там наше стекло поживает. По дороге Петька все расспрашивал о городе, о товарах, что привезли, особенно его интересовали инструменты новые.

На лесопилке нас встретил Семён — весь перемазанный, но довольный. Оказалось, он как раз залил новое стекло.

— Завтра уже на два камня буду заливать, — похвастался Семён, вытирая пот со лба. — Прохор постарался, сделал уже второй.

Я подошел к готовому куску стекла, осторожно поднял его, поднес к свету. Поверхность была аж зеркальная — гладкая, ровная, без единого пузырька. Сквозь стекло мир казался немного искаженным, но видно было все прекрасно.

— Молодец, Семён! — искренне похвалил я. — Отличная работа.

Семён смущенно улыбнулся, но было видно, что похвала ему приятна.

В итоге у нас было готовых уже два одинаковых куска стекла — локоть на локоть — для начала и это было настоящим чудом. Я сказал Петру, чтоб взял одно, я же взял второе, и мы пошли обратно в Уваровку.

— А что будем со стеклом делать? — все допрашивал Петька по дороге.

Он постоянно смотрел то на небо, то на дорогу через стекло, не переставая удивляться, как же здорово видно все.

— Глядите, барин! — восторгался он. — Трава через него зеленее кажется! А небо синее-синее!

Я усмехался, глядя на его неподдельный восторг. Для человека, никогда не видевшего стекла, это действительно было чудом.

Придя домой, я разложил на столе лист бересты и углем нарисовал то, что нам нужно было сделать. Петька, Илья и подошедший Захар склонились над чертежом, пытаясь понять, что же это такое.

— Это будущая рама для окна, — пояснил я, обводя контуры. — Смотрите: здесь и здесь будут стекла, по два с каждой стороны, чтоб тепло держали.

— А зачем два? — не понял Илья. — Разве одного мало?

— Между ними воздух будет, — объяснил я. — А воздух, он тепло хорошо держит. Зимой в доме теплее будет, а летом — прохладнее.

Мужики закивали, оценив идею.

— Умно придумано, — почесал в затылке Захар. — А как делать-то будем?

— Сейчас покажу, — я отложил бересту и встал. — Петька, давай сюда доски. Илья, а ты принеси инструмент — пилу, молоток, топор. Захар, ты будешь помогать.

Мужики быстро разбежались выполнять поручения, а я пока размечал на земле контуры будущей рамы, вбивая колышки и натягивая между ними веревку.

Когда все собрались, началась работа. Я отобрал самые ровные и сухие доски — для оконной рамы это было важно, чтобы потом не повело. Петька держал доску, пока я отмерял нужную длину, делал отметки углем.

— Режь вот тут, — показал я, и Илья взялся за пилу.

Он работал аккуратно, без спешки — пила ходила ровно, без рывков. Опилки сыпались на землю золотистой струйкой.

— Хорошо, — кивнул я, когда первая заготовка была готова. — Теперь нужно сделать в ней выемку для стекла.

Взяв молоток и стамеску, я показал, как нужно работать: короткими, точными ударами снимал слой, постепенно углубляясь.

— Не спеша, — предупредил я Петьку, который взялся за инструмент с явным нетерпением. — Тут главное — аккуратность. Торопиться некуда.

Пока они с Ильей выбирали пазы в досках, мы с Захаром занялись разметкой и распиловкой остальных элементов рамы. Работа шла споро, мужики быстро схватывали то, что я показывал, и вскоре у нас были готовы все детали для нижней части окна.

— А теперь самое сложное, — сказал я, когда пришло время сборки. — Стекло — штука хрупкая, разбить — раз плюнуть. Так что тут нужна особая осторожность.

Мы разложили на столе все заготовки, я еще раз проверил, подходят ли они друг к другу, нет ли где зазоров или перекосов. Потом начали сколачивать раму.

— Держи крепче, — командовал я Петьке, который удерживал две доски под прямым углом, пока я забивал гвозди.

Так, шаг за шагом, мы собрали основу рамы — прямоугольник с выемками для стекол. Теперь пришло время самого ответственного этапа.

— Давайте стекло, — скомандовал я, и Петька бережно, двумя руками, подал мне первый лист.

Я осторожно уложил его в паз, проверил, как сидит — идеально, без малейшего зазора. Потом взял заранее приготовленные штапики — тонкие рейки, которые должны были удерживать стекло в раме, — и начал их прибивать, используя самые маленькие гвоздики, какие только нашлись.

— Смотрите и учитесь, — приговаривал я, работая молотком. — Гвоздь нужно забивать не до конца, а потом пристукивать сбоку, чтобы шляпка наклонилась над штапиком и держала его крепче.

Мужики внимательно следили за каждым моим движением, кивали, запоминая. Наконец, первое стекло было надежно закреплено в раме.

— А теперь самое хитрое, — сказал я, доставая заранее приготовленный мох. — По середине внизу выкладываем мох, чтоб влагу собирал и окна изнутри не потели.

Я уложил тонкий слой сухого мха по периметру рамы, там, где должно было лечь второе стекло.

— Зимой между стеклами будет образовываться влага, — пояснил я. — Если ее не собирать, она замерзнет, и стекло может треснуть. А мох впитает в себя лишнюю влагу.

— Хитро, — одобрительно покачал головой Захар. — Нигде такого не видал.

Затем мы так же аккуратно уложили второе стекло и закрепили его штапиками. В итоге получился низ окна — готовый, красивый, с двумя прозрачными стеклами, между которыми был воздушный зазор примерно сантиметров десять толщиной.

— Вот это да, — выдохнул Петька, поднимая конструкцию и разглядывая ее на свет. — Как в боярских хоромах!

— Еще не все, — предупредил я. — Это только низ окна. Завтра будет готово еще одно стекло, а послезавтра и второе. Доделаешь верхнюю часть точно так же, а потом, на место, где бычий пузырь стоит, установишь эту оконную раму. Пустое место облагородишь досками.

— Сделаем, барин, — заверил меня Петька, не отрывая взгляда от стекла.

— А что, правда зимой теплее будет? — спросил Илья, недоверчиво постукивая пальцем по стеклу.

— Правда, — кивнул я. — Сам увидишь, когда морозы ударят. Через такое окно и свет проходит, и тепло не выпускает.

— И мухи не залетят, — добавил практичный Захар. — И пыли меньше будет.

— Верно мыслишь, — одобрил я. — Одни плюсы.

Так мы стояли и любовались нашим творением — простой оконной рамой со стеклами, которая для этих мест была настоящим чудом инженерной мысли.

Вечером собрались под яблоней я, Петька, Илья, Захар да Степан. Воздух был наполнен ароматами летнего сада, яблоня раскинула над нами свои ветви, создавая приятную тень. Мы расположились кто на лавках, кто прямо на траве, ведя неспешную беседу о деревенских делах.

Я откашлялся, привлекая внимание, и когда мужики затихли, объявил:

— Завтра поедем в город.

Петька тут же оживился:

— А чего там делать-то будете?

— Товар повезём, — ответил я. — Да и закупиться надо кое-чем. Связи налаживать с купцами — не всё ж им к нам ездить.

Захар задумчиво почесал бороду:

— Дельно говорите, барин. Давно пора самим торговые пути прокладывать.

Я кивнул и продолжил, переводя взгляд с одного на другого:

— В деревне за старшего остаются Илья и Степан.

Илья выпрямился, расправив плечи — видно было, что доверие ему льстит.

— Не подведём, барин, — заверил он, а Степан молча кивнул, подтверждая.

— На лесопилке Петька, — продолжал я. — Семён тебе в помощники.

Петька сидел, подперев рукой подбородок, и внимательно слушал. При упоминании своего имени он подался вперёд:

— Будет сделано, Егор Андреич. А чего конкретно делать-то?

Я сцепил пальцы в замок, обдумывая, как лучше объяснить:

— Не забывай про стекло, доски, золу и уголь. А так же следи, чтоб собирали глину и песок возили.

Петька кивал в такт моим словам, явно запоминая.

— Сам же делай поташь, — я сделал ударение на этом слове, — и одновременно газом подготовь песок, выбери с него металл.

— Так же и с глины, — продолжил я, — только перед этим их нужно прокалить будет — и больше металла получится, и сам песок будет чище. Может, и прозрачный получится после этого.

— Глину тоже готовьте, — напомнил я, — её на зиму много понадобится. Для печей, для горшков, да и для строительства.

Мужики переглянулись — работы предстояло немало, но никто не возражал. Знали, что всё это нужно для общего блага.

— Степан, ты смотри — если дождя ближайшие пару дней не будет, то берись за полив картошки. Не много, чтоб не позаливать, но так, чтоб земля была влажная.

— Сделаем барин, — ответил тот.

— На завтра на утро загрузите две телеги досками, — распорядился я, глядя на Петьку. — Возьмём с собой, чтоб порожняком не ехать. В городе доски хорошо идут, выручим немало.

— Хорошо, барин, погрузим, — заверил Петька.

— Сами же поедем верхом, — добавил я, представляя, как мы будем смотреться — целый отряд всадников из Уваровки.

Тут я вспомнил ещё кое о чём и окликнул:

— Машка!

Машка словно ждала за углом — прибежала тут же, раскрасневшаяся, с прилипшей ко лбу прядкой волос. Видно, хлопотала по хозяйству.

— Да, Егор Андреевич, звали? — откликнулась она, старательно сохраняя серьёзное выражение лица, хотя глаза выдавали — смеётся внутри.

Мужики явно улыбнулись, заметив, как Машка старательно придерживается правил приличия, называя меня по имени-отчеству, хотя все давным-давно знали, что любим мы друг друга крепко. Но на людях Машка всегда держала себя строго — чтоб разговоров лишних не было.

— Ты на лошади верхом умеешь? — спросил я.

Та кивнула:

— Да, умею. Ещё девчонкой батенька научил.

— Ну и хорошо, — я довольно кивнул. — Беги собирайся, завтра в город поедем.

Машка при этих словах аж подпрыгнула на месте от радости, как девчонка малая, забыв про свою обычную сдержанность:

— Хорошо, барин! — и убежала, придерживая подол сарафана, видно, уже в мыслях прикидывая, что надеть да что с собой взять.

Мужики уже чуть ли не в голос заржали, глядя на такое преображение обычно степенной Машки. Петька аж по коленке себя хлопнул от восторга:

— Ай да Машка! Как дитё малое!

— А ну, цыц! — шутя гаркнул я, напуская на себя строгость, но не выдержал и сам улыбнулся.

От этого мужики рассмеялись ещё больше. Илья даже на спину повалился, держась за живот.

Я покачал головой, наблюдая за этим весельем:

— Ох и распустил же я вас, — сказал с притворным сожалением. — На сколько помню, барин бы сейчас кнутом всех да по несколько раз.

Илья, утирая выступившие от смеха слёзы, покачал головой:

— Это точно, Егор Андреич. Прежний-то барин за такие вольности порол бы нещадно. Тот плётку из рук не выпускал.

— Ну ничего, — я обвёл взглядом своих мужиков — крепких, работящих, преданных. — У меня не так, как у всех. Пусть. Зато уважение не из-за страха, и по делам моим.

— Это верно, — согласился Степан, до этого молчавший.

В его словах не было лести — только искренность, и от этого стало тепло на душе.

— Ладно, хватит разговоры разговаривать, — решил я, поднимаясь с лавки. — Завтра выезжаем на рассвете. Дорога неблизкая.

Мужики начали расходиться, переговариваясь между собой. Я же остался сидеть под яблоней, глядя на темнеющее небо, на котором уже проступали первые звёзды. Мысли мои были о завтрашней поездке.

Из дома вышла Машка, тихонько подошла, села рядом положив мне голову на плечо:

— О чём задумался, Егорушка?

— Да вот, прикидываю, как всё завтра пройдёт, — ответил я, обнимая её.

Глава 19

Утром быстро позавтракали, еще когда будильники в виде петухов только включали свои побудки. Ранний завтрак был скорым — Машка накормила всех яичницей с салом да чаем китайским. Жевали молча, торопливо — предстоял долгий путь. Я поглядывал в окно, наблюдая, как первые лучи солнца окрашивают небосклон в нежно-розовый цвет.

— Готовы? — спросил я, отодвигая опустевшую тарелку.

— Да готово все, Егор Андреич, — кивнула Машка, подливая мне чаю. — Харчи на дорогу собрала, сменное бельё положила.

— Умница, — улыбнулся я, глотнув горячего чаю.

Когда вышли во двор, телеги уже были запряжены, и мужики заканчивали вязать погруженные в них доски. Захар проверял крепления верёвок, дёргая за каждый узел, а Пахом поправлял доски, которые по его мнению выпирали из общей массы.

Вчера долго обсуждали, кто поедет. Определились, что пойдем в составе троих служивых — Захар с Пахомом и Никифором. Иван же оставался в деревне за главного по охране.

С нами ещё поехал Фома, чтоб мы долго не искали, где кто чем торгует — тот-то и сам был купец и уже всё там знал. Его посадили в телегу, как и Митяя, который тоже очень просился в город — уж очень ему там понравилось в прошлый раз. Ну вот пусть и телегой управляет, решил я, глядя, как он ловко перебирает вожжи, готовясь к отъезду.

— Всё готово, барин, — доложил Захар, подходя ко мне. — Можем трогаться.

Я оглядел наш небольшой караван — две телеги, загруженные досками, и верховые лошади.

— Ну, с Богом, — кивнул я, и мы тронулись в путь.

Выехали, когда солнце только показалось на горизонте. Утренняя прохлада бодрила, и лошади шли весело, фыркая и встряхивая гривами. Дорога петляла между полей, уходя в сторону леса.

К полудню жара усилилась, и мы сделали привал у небольшой речки, чтобы напоить лошадей и перекусить самим. Расположились в тени старых ив, достали из котомок хлеб, солёное сало, лук да огурцы малосольные, которые Машка с собой прихватила.

— Хороша водица, — отметил Никифор, напившись из речки. — Сладкая.

— А вот в городе такой уже не найдёшь, — заметил Фома, отрезая кусок сала. — Там вода в колодцах уже не та — мутная да с привкусом.

После короткого отдыха снова тронулись в путь. Дорога становилась всё оживлённее — то и дело попадались встречные телеги с товаром или пешие путники. Некоторые узнавали Фому, здоровались, спрашивали, как торговля. Он отвечал степенно, с достоинством, как и подобает уважаемому купцу.

К вечеру добрались до места, о котором несколько раз упоминал и Захар, и Фома — большая поляна на опушке леса, на которой они уже не один раз устраивали привал на ночёвку, когда ездили в город. Это было примерно на полпути — завтра к обеду, если не случится задержек, мы должны были прибыть в город.

Поляна была идеальным местом для привала: просторная, с небольшим ручьём на краю, окружённая густым лесом, который защищал от ветра. Видно было, что здесь часто останавливались путники — в центре поляны виднелось старое кострище, обложенное камнями, а неподалёку — несколько поваленных брёвен, приспособленных под скамейки.

— Приехали, — объявил Захар, спешиваясь. — Здесь заночуем.

Все тут же принялись за дело, зная свои обязанности без лишних указаний. Машка с Захаром стали заниматься ужином: Захар разводил костёр, собирая валежник из ближайшего подлеска, а Машка доставала из телеги котелок, крупу, мясо и прочие припасы для похлёбки.

Митяй же с Пахомом занялись установкой двух небольших шатров — один был у Захара, один же у Фомы. Сноровисто вбивали колышки, натягивали холстину, укрепляли опоры.

— Егор Андреич, — слегка с заминкой обратился ко мне Захар, когда костёр уже весело потрескивал, — мы вам с Марией малый шатер поставили, а мы, мужики, в большом будем.

Я кивнул, соглашаясь. Мы с Машкой заняли шатёр поменьше, а мужики тот, что побольше. Они и дежурство сразу распределили — кто первый ночью стережёт, кто второй, а кто под утро.

— Я первым буду, — вызвался Никифор. — А там Пахома разбужу.

— А я последним, — решил Захар. — Под утро самый сон крепкий, а мне не привыкать рано вставать.

Стемнело быстро, как обычно бывает в лесу. Но костёр давал достаточно света и тепла, чтобы было комфортно. Перед сном все собрались вокруг огня, глядя на пляшущие языки пламени. Машкина похлёбка оказалась на диво хороша — наваристая, с кусками мяса, пахнущая укропом и ещё какими-то травами, которые она добавляла по своему разумению.

— А что, барин, — обратился ко мне Фома, вытирая усы после еды, — как думаете, с продажей досок всё гладко пройдёт?

Я задумчиво поворошил угли палкой:

— Должно пройти. Доски у нас хорошие, качественные. А что, есть сомнения?

Фома покачал головой:

— Да нет, просто… Тот купец, что меня расспрашивал, он ведь не просто так интересовался. Может, конкуренцию нам составить хочет.

— Пусть попробует, — хмыкнул Захар. — Наши доски всё равно лучше будут.

— Вот-вот, — кивнул я. — Так что не переживай, Фома. Наш товар своё место найдёт.

Разговор перешёл на городские цены, на то, что ещё нужно закупить в городе помимо уже запланированного, на новости, которые Фома слышал от других купцов. Ночь становилась всё глубже, звёзды ярче, а голоса тише — усталость брала своё.

— Ну что, — сказал наконец Захар, поднимаясь, — пора и на покой. Завтра рано вставать, путь неблизкий.

Все стали расходиться по шатрам. Я задержался ещё на минуту у костра, глядя на огонь и размышляя о предстоящей поездке. В городе нужно будет не только продать доски и закупить необходимое, но и разведать обстановку, узнать новости, а может, и завести полезные знакомства.

— Егорушка, идём, — позвала Машка из шатра. — Ночь уже.

Я встал и направился к нашему временному пристанищу. Завтра предстоял долгий день, и нужно было хорошо отдохнуть.

— Никифор, — смотри внимательно. Место хоть и проверенное, но мало ли кто по ночам шастает.

— Не сомневайтесь, барин, — серьёзно кивнул тот. — Глаз не сомкну.

С этим я и отправился спать, забираясь в шатёр, где уже ждала Машка, расстелившая наши постели. Сквозь щель в пологе виднелось звёздное небо и оранжевые отблески костра. Последнее, что я услышал перед тем, как заснуть, был тихий голос Никифора, напевающего какую-то старую казачью песню, да стрекот ночных кузнечиков в траве.

Утро встретило нас мягким, розоватым светом, пробивающимся сквозь кроны деревьев. Лагерь наш, разбитый накануне вечером на опушке леса, неподалеку от дороги на Тулу, уже вовсю гудел — мужики собирали пожитки, Машка хлопотала у костра, готовя завтрак.

Я вышел из шатра, потягиваясь и разминая затёкшие от ночи на жёстком ложе мышцы, когда приметил рыжую гостью. На самом краю лагеря, осторожно принюхиваясь и поводя острыми ушами, сидела лиса. Её янтарные глаза внимательно следили за движениями людей, а пышный хвост нервно подрагивал.

— Глядите-ка, — хмыкнул Захар, заметив зверька, — хитрая морда пожаловала. Еду выпрашивает, не иначе.

Лиса, словно понимая человеческую речь, склонила голову набок и тихонько тявкнула.

— Какая красавица, — восхитилась Машка, осторожно подходя ближе. — Гляди, Егорушка, как шерсть-то горит на солнце!

И вправду, рыжий мех лисицы в утренних лучах казался почти огненным, особенно на кончике пушистого хвоста.

Захар, прищурившись, снял с пояса нож:

— А что, может, подбить её? Из хвоста добрый воротник выйдет, а Марье на зиму шапка будет.

Машка тут же всплеснула руками:

— Что ты, Захар! Не надо! Смотри, какая она красивая! И не боится ведь нас совсем, словно с добром пришла.

Лиса, будто понимая, что решается её судьба, села прямо, обернув лапы пушистым хвостом, и уставилась на нас с таким достоинством, что даже я невольно залюбовался.

— Ладно, — махнул я рукой, — пусть живёт. Бросьте ей кусок от завтрака, и в путь. Нам ещё до Тулы добираться.

Машка просияла и тут же отломила от своей краюхи хлеба кусок, смоченный в мясном соке. Осторожно приблизившись, она положила угощение на землю и отступила. Лиса выждала немного, затем стремительным движением схватила подношение и отбежала в сторону, где с аппетитом принялась за еду.

— Вот спасибо, Егорушка, — Машка благодарно коснулась моей руки. — Примета хорошая — лиса к удаче путь указывает.

Захар только хмыкнул, убирая нож обратно за пояс:

— Какая там удача… Просто зверь оголодал, вот и пришёл к людям.

— Собирайтесь быстрее, — поторопил я всех. — Выезжаем с первыми лучами.

Мужики споро собрали шатры, затушили костёр водой из ручья, и вскоре мы уже грузились на телеги. Лиса наблюдала за нами с безопасного расстояния, иногда принюхиваясь и поводя ушами.

— Глянь-ка, провожает, — шепнула Машка, когда мы тронулись в путь.

И правда, рыжая бестия бежала вдоль дороги некоторое время, словно указывая путь, а потом одним прыжком скрылась в подлеске, мелькнув напоследок огненным хвостом.

Сегодня шли гораздо быстрее, чем вчера — Захар настоял, мол, чтоб засветло в город попасть.

— В Туле к ночи неспокойно бывает, — пояснил он, когда я спросил о причине спешки. — Особенно у застав. Лучше засветло проехать, да на постоялом дворе устроиться.

Я согласился — Захар места знал, ему виднее. Дорога петляла меж невысоких холмов, то ныряя в берёзовые рощи, то выскакивая на открытые поля, где вовсю колосилась рожь.

Митяй, правивший лошадью, негромко напевал какую-то протяжную песню, а Захар с Пахомом ехали чуть впереди, негромко переговариваясь о чём-то своём.

И действительно, уже после обеда, который мы наскоро перекусили, не распрягая лошадей, вдалеке показались первые строения пригорода. А ещё часа через два мы уже въезжали в город, минуя заставу, где хмурый стражник лишь мельком глянул на наш обоз и махнул рукой, пропуская.

Тула раскинулась передо мной во всей красе, и я с трудом сдерживал изумление, стараясь не выказать, что вижу всё это впервые. Широкие, по сравнению с деревенскими тропками, улицы, вымощенные булыжником, двух- и трёхэтажные каменные дома с резными наличниками, купола церквей, сияющие на солнце медью и золотом.

Народу на улицах было видимо-невидимо: купцы в долгополых кафтанах, мещане в картузах, женщины в ярких платках, снующие туда-сюда мальчишки-посыльные. А шум! После тишины леса и полей городской гомон оглушал: крики разносчиков, цокот копыт, скрип телег, звон колоколов, доносящийся откуда-то сверху.

— Ишь, народищу-то, — присвистнул Митяй, с любопытством вертя головой.

— Ярмарка, видать, — предположил Захар. — Потому и людно.

Я только кивнул, внимательно разглядывая всё вокруг, но стараясь делать это незаметно, будто всё это для меня привычно и не вызывает никакого удивления.

Особенно поразили меня вывески лавок и мастерских — яркие, с затейливыми рисунками, обещающие и «колониальные товары», и «галантерейные изделия», и «лучшие в губернии пряники».

А запахи! Они накатывали волнами: то терпкий дух дублёной кожи из кожевенного ряда, то аромат свежей выпечки из булочной, то густой запах дёгтя от тележных колёс, то сладковатый — от пряничных лавок.

Машка, смотрела по сторонам с нескрываемым восторгом, то и дело восклицая:

— Егорушка, гляди, какие шали! А вон, смотри, посуда какая расписная! А пряники-то, пряники!

Я только улыбался, не выказывая собственного изумления, хотя внутри всё переворачивалось от этого калейдоскопа новых впечатлений. Поразил контраст: рядом с новыми каменными зданиями ютились покосившиеся избушки, а по булыжной мостовой, расталкивая прохожих, бежала свинья с поросятами, преследуемая растрёпанной бабой с хворостиной.

Фома уверенно вёл нас через этот лабиринт улиц, время от времени оборачиваясь:

— Недалече уже, барин! Вон, за церковью поворот, и там постоялый двор — самый лучший в Туле, чистый и с добрым столом.

И верно, вскоре мы подъехали к двухэтажному строению, у ворот которого уже стояло несколько телег и повозок. Вывеска над входом гласила: «Постоялый двор купца Синицына».

Я снял две комнаты. Одну поменьше для нас с Машкой, и одну большую для мужиков. Комнатки оказались чистыми, с кроватями, застеленными свежим бельём.

Машка тут же принялась разбирать наши пожитки, а я, не теряя времени, обратился к Фоме:

— Показывай, где тут у вас кузнец. Чем раньше отдадим формы в работу — тем быстрее сделает.

Фома понимающе кивнул и мы, взяв деревянную форму, пошли обратно в сторону пригорода. По дороге Фома рассказывал о местных порядках, о том, где что продаётся и почём, кого остерегаться нужно, а с кем можно дело иметь. Я слушал внимательно, запоминая каждую мелочь — информация в чужом городе дорогого стоит.

Чуть ли не с самой окраины стояла кузница. Я оглядывал её с восторгом — это была прям Кузница с большой буквы. Не чета нашей на Быстрянке.

Массивное строение из тёмного от копоти и времени кирпича, с широкими воротами, распахнутыми настежь, откуда доносился звон молота о наковальню и вырывались снопы искр. Над входом висела вывеска из кованого железа: «Кузнечное дело. Мастер Савелий Кузьмич».

Внутри кузницы царил полумрак, разгоняемый лишь огнём горна, который бросал причудливые тени на стены и потолок. В этом адском освещении две огромные фигуры — сам мастер и его подмастерье — казались демонами из преисподней, особенно когда взлетал вверх молот и с грохотом опускался на раскалённый металл, выбивая сноп искр.

Горн полыхал жаром, раздуваемый огромными мехами, которые приводил в действие мальчишка лет двенадцати, весь перепачканный сажей так, что только белки глаз сверкали на чумазом лице.

Вдоль стен тянулись полки и стеллажи, уставленные готовыми изделиями и заготовками: топоры, подковы, ухваты, петли для ворот, замки разных размеров, гвозди, скобы… Чего там только не было! В углу громоздились какие-то массивные детали для мельничного механизма.

Сам мастер, Савелий Кузьмич, оказался под стать своей кузнице — огромный, широкоплечий, с руками, больше похожими на кувалды, и большой бородой. Заметив нас, он отложил работу и вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже чёрную полосу.

— Чего надобно? — прогудел он басом, от которого, казалось, завибрировали стены кузницы.

Фома поклонился и представил меня:

— Вот, Егор Андреевич, барин из Уваровки. Дельце к тебе имеет, особое.

Кузнец окинул меня оценивающим взглядом, словно прикидывая, достоин ли я его мастерства, потом кивнул:

— Ну, выкладывайте, барин, какое у вас ко мне дельце.

Я сказал, чтоб Фома достал из мешка форму из дерева, над которой мы корпели последние дни перед отъездом. Фома бережно извлёк деревянную модель и передал кузнецу. Тот взял с таким видом, словно ему вручили драгоценность — осторожно, с почтением.

Рассказав ему вкратце, что мне нужно, он внимательно выслушав мои пожелания, одобрительно крякнул и сказал, что очень рад такому клиенту, мол не всегда такие заказы приходится делать.

— В основном по мелочи работаю, что в ходу, — пояснил он, поправляя кожаный фартук. — Подковы, гвозди, скобы, петли дверные — всё одно и то же. А вы мне задачку задали, — он многозначительно посмотрел на меня, — пилы. Интересная работа, по душе мне. А теперь еще интереснее.

Савелий Кузьмич повертел форму в руках, внимательно осматривая каждую деталь, проводя мозолистыми пальцами по резным элементам, прищуриваясь и что-то прикидывая в уме. Я стоял рядом, наблюдая за этим священнодействием и испытывая лёгкое волнение — всё-таки от этого человека зависело воплощение моей идеи.

— Занятная штуковина, — наконец произнёс кузнец. — Но для чего она, позвольте узнать?

Я взял у него форму и принялся рассказывать принцип работы:

— Смотрите, Савелий Кузьмич, вот эта часть должна сходиться с этой, — я показал, как детали соединяются. — Когда мы помещаем заготовку внутрь и сжимаем, получается нужная нам форма.

— А что за заготовка? — поинтересовался кузнец, следя за моими руками.

— Стекло, — ответил я. — Для бутылок.

Брови Савелия Кузьмича поползли вверх от удивления:

— Бутылки из стекла? — переспросил он. — Занятно, занятно…

Но, к моему облегчению, он быстро переключился с удивления на обсуждение технических деталей:

— А как прессовать будете? Вот тут, я вижу, шарнир предусмотрен, — он указал на соответствующую часть формы. — А это рычаг получается, верно?

— Именно, — кивнул я. — Рычаг даёт нужное усилие для сжатия. Вот тут должна быть ось, на которой всё крепится…

Мы погрузились в детальное обсуждение конструкции. Фома, стоявший рядом, только головой вертел, пытаясь уследить за нашим разговором, но, судя по его озадаченному виду, мало что понимал в технических тонкостях.

Савелий Кузьмич оказался не просто мастеровым человеком, но настоящим инженером — схватывал на лету, задавал точные вопросы, предлагал улучшения. Особенно его заинтересовал механизм зажима:

— А что если тут вот такую защёлку добавить? — предложил он, набрасывая углём на доске своё видение. — Тогда форма не разойдётся в процессе, даже если давление ослабнет.

— Отличная мысль, — согласился я, разглядывая его набросок. — Добавьте обязательно.

Кузнец изучив всё досконально, почесал затылок и сказал, что возьмется за работу и сделает за два дня. Глаза его при этом загорелись тем особым огнём, который бывает у мастеров, когда они берутся за интересное дело.

— Только металл хороший нужен, — добавил он. — Не из чего попало делать придётся, а то не выдержит.

— Разумеется, — кивнул я. — Используйте лучшее, что есть.

Тут Савелий Кузьмич снова заинтересовался конечным продуктом:

— А бутылки-то из стекла зачем вам? — спросил он с любопытством. — Дорого ведь выйдет. Не проще ли глиняные горшки использовать?

— У стекла свои преимущества, — ответил я. — Чистота, прозрачность… Да и пробку лучше держит.

Кузнец покивал, явно заинтригованный, но снова быстро переключился на обсуждение технических деталей — как и что должно быть сделано, какие допуски, как детали будут соединяться между собой.

В итоге по цене сошлись, что за пятнадцать рублей сделает одну форму. Я же, прикинув бюджет и потребности, предложил:

— А если две штуки закажу, какая цена будет?

Савелий Кузьмич задумался, что-то прикидывая в уме.

— Две за тридцать, — наконец сказал он.

— Многовато, — покачал я головой. — За две я бы дал двадцать пять.

Мы начали торговаться. Фома стоял рядом, переводя взгляд с меня на кузнеца и обратно, словно на состязании. Наконец, ещё поторговавшись, сговорились, что две штуки за двадцать пять рублей сделает.

— Только мне на это нужно четыре дня, — предупредил Савелий Кузьмич. — Работа тонкая, спешка только навредит.

— Ну, четыре, значит, четыре, — согласился я. — Главное, чтобы качество было на высоте. И формы были одинаковые.

Мы скрепили сделку рукопожатием, и я оставил задаток — пять рублей, чтобы кузнец мог закупить необходимые материалы.

Вышли с Фомой из кузницы, и он восторженно зашептал:

— Егор Андреич, да он же мастер! Настоящий! Я таких только в столице видел. Повезло нам!

— Да, Фома, — согласился я. — Толковый мужик. Надеюсь, не подведёт.

Вернулись с Фомой на постоялый двор, уже порядком уставшие от городской суеты. На первом этаже уже было много народа — в основном служивые да приезжие купцы. Шум, гам, звон кружек, смех — обычная картина для трактира в вечернее время.

Я окинул взглядом публику и мысленно поморщился. Прикинув, что лучше сюда с Машкой на ужин не спускаться — слишком шумно и накурено, да и компания не самая подходящая для дамы — решил заказать еды в комнату.

Подозвал трактирщика, договорился насчёт ужина. Тот кивнул и обещал прислать слугу с ужином в самое ближайшее время.

Мужики же — Захар, Фома, Митяй, Пахом и Никифор, — сказали, что поужинают тут, в общей харчевне.

— Только на пиво не налегайте, — усмехнулся я, глядя на их загоревшиеся глаза. — Завтра дел полно.

Те дружно покивали, но по их лицам было видно, что именно возлиянием и планируют заняться. Что ж, заслужили — дорога была не близкая, да и вообще парни работящие.

Спросил у Фомы, есть ли у него деньги на угощение. Тот помявшись, сказал, что да, есть немного. Но я всё равно решил их порадовать и выделил несколько рублей из своего кошеля.

— Вот, держите, — протянул я деньги Фоме. — Гуляйте, заслужили. Только завтра чтоб все в здравии были. Нам ещё доски продать надо, да и так по городу пройтись, приглядеться.

— Благодарствуем, барин! — просиял Фома, принимая деньги. — Не извольте беспокоиться, всё будет в лучшем виде!

Оставив мужиков наслаждаться трактирной жизнью, я поднялся на второй этаж. В коридоре было тихо, лишь приглушённо доносились голоса из-за некоторых дверей.

Зашёл в нашу с Машкой комнату. Она уже успела прибраться и даже постелила на кровать свежее льняное полотно, которое предусмотрительно взяла с собой из дома.

— Ну как, договорился? — спросила она.

— Да, всё отлично, — кивнул я. — Кузнец знающий, сделает две формы за четыре дня. Дороговато, конечно, но качество должно быть хорошим.

Не успел я скинуть кафтан, как в дверь постучали, и молодой парнишка-слуга внёс поднос, уставленный различными яствами. Тут были и запечённая курица, и жареная рыба, и грибы в сметане, и свежий хлеб, и квас в глиняном кувшине.

Машка приняла поднос, расставила всё на небольшом столике у окна, и мы с удовольствием приступили к ужину. После долгого дня, наполненного хлопотами и переговорами, еда казалась особенно вкусной.

— А хорошо в городе, правда? — сказала Машка, глядя в окно на вечерние огоньки. — Столько всего интересного. Люди разные ходят, товары диковинные продаются…

Я улыбнулся, наблюдая за её восторгом. Машка жила раньше в городе, для неё не было в новинку, но видно было как она соскучилась по городской суете.

— Завтра пройдёмся по рядам, — пообещал я. — Купим тебе что-нибудь красивое.

Глаза Машки загорелись от предвкушения.

— Правда? А что?

— А это уже сюрприз будет, — подмигнул я ей. — Увидишь.

Закончив ужин, мы разделись и улеглись на кровать. Комната была небольшая, но чистая и уютная. Из окна доносились приглушённые звуки города — далёкие голоса, скрип телег, лай собак.

Перед сном Машка всё восторгалась, что как же в городе красиво, сколько всего необычного, и как ей не терпится побывать на рынке и в лавках.

Её голос становился всё тише, и вскоре она уснула, положив голову мне на плечо. А я ещё какое-то время лежал с открытыми глазами, прокручивая в голове события дня и строя планы на завтра. Нужно будет с утра пораньше заняться продажей досок, потом пройтись по лавкам, прицениться к товарам… И, конечно, не забыть про обещанный Машке сюрприз.

С этими мыслями я и сам незаметно погрузился в сон, под далёкий гул городской жизни за окном.

Глава 20

Утро на постоялом дворе выдалось шумным. Еще солнце не взошло, как я почувствовал, что Машка уже проснулась. Правда, она всячески старалась не подавать вида, но то, что она уже не спала и была вся на иголках — чувствовалось. Лежит рядом, дыхание неровное, то и дело ворочается, будто ей места мало. А когда я чуть приоткрыл глаза, заметил, как она украдкой поглядывает на окно, где первые рассветные лучи едва пробивались сквозь занавеску.

— Машка, — тихо окликнул я, — не притворяйся. Знаю, что не спишь.

Она тут же повернулась ко мне, и глаза её засияли, словно две утренние звёздочки.

— Егорушка! — радостно выдохнула она. — А я думала, ты ещё спишь, не хотела будить.

— Как тут поспишь, — усмехнулся я, потягиваясь, — когда рядом такая красавица ворочается, будто на иголках лежит? Да и город шумит уже вовсю.

И правда, сквозь стены доносился гомон раннего утра: звонкие голоса торговок, стук колёс по мостовой, перекличка мастеровых, спешащих к своим лавкам и мастерским. Тула просыпалась, наполняясь жизнью.

Машка тем временем уже вскочила с постели и, накинув рубаху, принялась хлопотать по комнате. Достала из котомки остатки вчерашней снеди — краюху хлеба, кусок вяленого мяса, пару луковиц.

— Сейчас, Егорушка, завтрак соберу, — приговаривала она, раскладывая припасы на столе. — Чего ж зря деньги тратить, коли своё есть. Вот хлебушек, мясцо, лучок…

Я наблюдал за её суетливыми, но ловкими движениями, и на душе становилось тепло от такой заботы. Но всё же решил иначе.

— Не суетись, Машенька, — сказал я, поднимаясь с постели. — Побереги припасы на дорогу. Мы ж не в лесу ночуем, а на постоялом дворе. Тут полагается, чтоб хозяева кормили.

— Да ну, — махнула она рукой, — чего зря тратиться-то?

— Не зря, — возразил я, натягивая сапоги. — В городе так заведено. К тому же, здешняя еда повкуснее наших сухарей будет.

Машка несмело улыбнулась, и я понял, что ей хочется отведать городских яств, но скромность не позволяет признаться.

— Посиди-ка тут, солнце моё, — подмигнул я ей, — а я мигом.

Выйдя в коридор, я огляделся. По лестнице как раз поднимался мальчонка лет двенадцати, с вихрастой головой и в переднике до пят — видать, служка здешний.

— Эй, малец! — окликнул я его. — Подь-ка сюда.

Парнишка обернулся, моргнул испуганно, но послушно подошёл.

— Чего изволите, барин? — спросил он.

— Завтрак в комнату принеси, — велел я. — На двоих. Да чтоб горячее было, понял? И чаю не забудь.

— Слушаюсь, барин! — кивнул мальчонка так усердно, что вихры его запрыгали. — Сей момент всё сделаю!

— Да смотри, не тяни, — добавил я строго, хотя сердиться на такого смешного парнишку не получалось. — Мы люди занятые, нам на ярмарку надобно.

— Мигом обернусь, барин! — пообещал служка и бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Вернувшись в комнату, я застал Машку у окна — она приоткрыла занавеску и с любопытством разглядывала пробуждающийся город.

— Гляди, Егорушка, — показала она на улицу, — никак, торговые ряды уже открываются? Народ-то как спешит!

— Успеем всё посмотреть, — успокоил я её, обнимая. — Сначала позавтракаем, потом мужиков наших проверим — не разморило ли их с похмелья. А там и на ярмарку двинем.

— А пряники каждый день продают? — Машка повернулась ко мне, и глаза её загорелись предвкушением. — Захар сказывал, тульские пряники — самые лучшие.

— Правда, — кивнул я. — И пряники, и самовары, и оружие всякое. Недаром Тулу оружейной столицей величают.

Не прошло и четверти часа, как в дверь нашей комнатки постучали, и давешний вихрастый паренёк внёс деревянный поднос, от которого шёл такой аппетитный дух, что у меня невольно потекли слюнки. На подносе исходили паром глиняные миски с кашей, блюдо с ломтями свежего хлеба, горшочек с мёдом и две кружки горячего чая.

— Вот, принёс, как велели, барин, — доложил служка, ставя поднос на стол. — Каша гречневая с маслом, хлеб свежий, только из печи, мёд липовый, чай с травами.

Я кивнул и протянул ему медяк. Парнишка ловко подхватил монетку, поклонился и выскочил за дверь. Машка тем временем подошла к столу и замерла в восхищении, разглядывая нехитрое, но аппетитное угощение.

— Ну что, — подмигнул я ей, — не лучше ли это вяленого мяса с сухарями?

— Куда там, — улыбнулась она. — В городе-то всё по-другому. Тут и еда господская.

Мы сели завтракать, и я с удовольствием наблюдал, как Машка уплетает кашу и нахваливает хлеб с мёдом. Она так старательно облизывала ложку, что я невольно улыбался, глядя на неё.

За едой мы обсуждали планы на день. Машка, конечно, больше всего рвалась на ярмарку — посмотреть товары, особенно ткани и украшения. Я же напомнил, что главное дело у нас — продать доски да проверить, как продвигается работа у кузнеца.

— Сначала на ярмарку поедем, — решил я. — Там и доски продадим, и товары поглядим. А потом уж к кузнецу заглянем.

— А мужики-то наши как? — спохватилась Машка. — Захар вчера говорил, что пиво здесь забористое. Не разморило ли их?

— Сейчас проверим, — усмехнулся я. — Пойдём вниз, глянем на наших молодцов.

Спустившись в общую залу постоялого двора, мы обнаружили там Захара, Фому, Пахома, Митяя и Никифора. Вид у всех был, мягко говоря, помятый, кроме Митяя. Особенно у Фомы — тот сидел, обхватив голову руками, и смотрел в кружку с рассолом так, словно это было последнее средство от смертельной хвори.

— Доброго утречка, молодцы, — поприветствовал я их с нарочитой бодростью. — Как спалось-почивалось?

— И вам доброго здравия, Егор Андреич, — отозвался Захар, пытаясь выпрямиться и выглядеть молодцом.

— Что, хмельное вчера было доброе? — усмехнулся я, садясь напротив них.

— Забористое, — признал Захар, потирая висок. — Не рассчитали маленько.

— Говорил же я вам — на пиво не налегать, — покачал я головой. — Ну, да что теперь. Все в строю?

— Все, все, — поспешил заверить меня Захар. — Мы уж и рассолу похлебали, и квасу холодного. Скоро оклемаемся.

— Смотрите у меня, — пригрозил я, хотя в голосе моём не было настоящей строгости. — Чтоб к выезду все были как огурчики. Дел сегодня много.

— Не сумлевайтесь, Егор Андреич, — заверил меня Пахом. — Всё сделаем в лучшем виде.

— Телеги уже запряжены, — добавил Никифор. — Мы с Пахомом с рассветом всё проверили.

— Вот и ладно, — кивнул я. — Заканчивайте свой рассол, и через полчаса выезжаем. На ярмарку, доски продавать.

Когда мы с Машкой вышли во двор, она тихонько рассмеялась:

— Бедные наши мужички! Ох и досталось же им вчера. Особливо папеньке— он ведь с непривычки, поди, и меры не знает. Дома то матушка строго следит.

— Ничего, — отмахнулся я. — До ярмарки доедем, ветерком обдует — враз полегчает. Да и дело отвлечёт.

Ровно через полчаса мы все собрались во дворе. Телеги стояли запряжённые, мужики, хоть и не слишком бодрые, но готовые к работе, ждали команды. Я забрался на козлы первой телеги, помог Машке устроиться рядом, и дал знак трогаться.

— С Богом, — сказал я. — На ярмарку!

Наш маленький обоз двинулся по утренним улицам Тулы. Чем ближе мы подъезжали к центру города, тем оживлённее становилось вокруг. Народу прибывало с каждой минутой — все спешили на ярмарку, кто с товаром, кто за покупками, кто просто поглазеть на торжище.

Машка, сидя рядом со мной, вертела головой во все стороны, боясь пропустить хоть что-нибудь интересное. А посмотреть было на что: дома становились всё наряднее, вывески лавок — всё затейливее, публика — всё разношёрстнее.

— Гляди-ка, Егорушка, — дёргала она меня за рукав, — а это что за люди такие в странных одеждах?

— Цыгане, — отвечал я, хоть и сам не ожидал их тут увидеть. — Кочевой народ такой. По ярмаркам ездят, торгуют, гадают, лошадьми меняются.

— А вон там что за музыка играет? — не унималась Машка.

— Шарманка, — пояснил я важно, словно каждый день слышал такую музыку. — Инструмент такой заморский.

Когда мы выехали на главную площадь, где располагалась ярмарка, даже я не смог сдержать возгласа изумления. Такого скопления народа, товаров, звуков и красок я ещё не видывал даже на Садоводе. Площадь, казалось, вмещала весь город и окрестные деревни разом.

Палатки и лавки выстроились рядами, образуя настоящий лабиринт, в котором легко можно было заблудиться. Между ними сновали покупатели, зеваки, разносчики, зазывалы — пёстрая, шумная, бурлящая толпа.

— Держись за меня крепче, — сказал я Машке, помогая ей спуститься с телеги. — А то потеряешься в этой толчее, потом не сыщешь.

Она кивнула и вцепилась в мою руку так крепко, словно боялась, что её унесёт волной этого человеческого моря. Впрочем, в глазах её не было страха, а восторг и любопытство.

— Фома, — окликнул я купца, — куда нам с досками податься? Где тут строительный ряд?

— Идёмте, Егор Андреич, — махнул рукой Фома. — Я покажу. Там самое бойкое место для такого товара.

И мы двинулись сквозь толпу, ведя телеги за собой. Продвигаться было непросто — приходилось то и дело останавливаться, пропуская встречных, объезжать особо плотные скопления народа, отвечать на приветствия знакомых Фомы.

А вокруг кипела ярмарочная жизнь. Крики разносчиков сливались в единый гул:

— Пряники тульские! Медовые, печатные!

— Платки шёлковые, расписные!

— Самовары! Лучшие самовары в Туле!

— Горячие пирожки! С капустой, с луком, с яйцом!

Запахи обволакивали со всех сторон: сладкий аромат пряников и мёда, терпкий дух дёгтя и кожи, острый запах дыма от жаровен, на которых готовились всевозможные яства, пряный дух специй и трав.

А музыка! Откуда-то доносились звуки гармони, где-то бренчала балалайка, а в стороне плакала скрипка, выводя заунывную мелодию. И повсюду — песни, смех, выкрики торговцев, звон монет, скрип телег, ржание лошадей.

Машка не знала, куда смотреть — столько вокруг было всего яркого, необычного, диковинного. То и дело она дёргала меня за рукав:

— Егорушка, гляди, какие ленты! А вон платки какие цветастые! А пряники-то, пряники! Так и горят золотом!

Я улыбался её восторгу, хотя и сам был поражён размахом ярмарки. Но старался держаться с достоинством, как и подобает барину, не выказывая излишнего удивления.

— Всё успеем посмотреть, — обещал я Машке. — Сначала дело сделаем, а потом уж и погуляем вволю.

— Вот мы и пришли, — объявил Фома, останавливаясь у края площади, где располагался строительный ряд. — Тут и лес, и доски, и всякий прочий материал для строительства продают. Самое место для нашего товара.

Наши телеги встали в ряд с другими, и мужики принялись разгружать доски, выкладывая их так, чтобы товар выглядел заманчивее. Захар, уже оклемавшийся от вчерашнего гулянья, командовал процессом:

— Вот так, ровнее клади! Да смотри, чтоб в ряд все были! Вот, теперь хорошо!

Машка же, стоя рядом со мной и не выпуская моей руки, с восхищением оглядывалась по сторонам, впитывая яркие краски и звуки тульской ярмарки, этого пёстрого, шумного, удивительного мира, в который мы окунулись с головой.

Тут, как из ниоткуда появился знакомый нам купец:

— Егор Андреевич, Фома! Давненько не видались, — прогудел он, пожимая руку мне, а потом и Фоме. — С товаром, стало быть в этот раз?

— С ним самым, Игорь Савелич, — кивнул Фома. — Доски отменные, из Уваровки.

К нам подошли ещё двое — помоложе, но столь же основательные на вид. Все вместе мы отправились к нашим доскам, где купцы принялись внимательно их осматривать, постукивая костяшками пальцев, принюхиваясь к древесине, оценивая качество.

— Добрый товар, — наконец вынес вердикт Игорь Савелич. — Как всегда у вас. По рублю как обычно за доску возьмём, всю партию.

Я переглянулся с Фомой. Тот едва заметно кивнул — мол, цена обычная.

— Маловато будет, Игорь Савелич, — решил я всё же поторговаться. — Доски первый сорт, сухие, без сучков.

— Оно конечно, — развёл руками купец. — Да ведь везде такая цена.

— Конечно везде. Так и вы же пришли не к кому-то другому, а к нам. Значит чем-то именно наши доски вас заинтересовали.

Тот хмыкнул, но видно было, что не находится чем ответить.

А тут неожиданно рядом с нами возникли ещё двое мужчин. Один — высокий, в картузе и с аккуратно подстриженной бородкой, другой — пониже ростом, но шире в плечах, с умными, цепкими глазами.

— Позвольте полюбопытствовать товаром, — обратился ко мне высокий. — Наслышаны о качестве уваровских досок, да всё случая не было приглядеться.

Игорь Савелич нахмурился, но возразить не посмел. Новоприбывшие столь же тщательно осмотрели доски, пошептались между собой, и тот, что пониже, обратился ко мне:

— Рубль двадцать за доску. Всю партию возьмём. И на будущее договориться можем — будем к вам в Уваровку наведываться, по рублю за доску прямо там выкупать.

Я заметил, как у Игоря Савельича и его товарищей вытянулись лица. Они явно не ожидали такого поворота.

— Вы бы шли своей дорогой, — недовольно буркнул Игорь. — Мы тут уже сговариваемся, без вас.

— А я не вижу, чтоб руки пожали, — возразил высокий. — Стало быть, сделки ещё нет. А мы цену лучше предлагаем.

И тут начался настоящий торг. Игорь Савелич, видя, что может упустить выгодную сделку, повысил цену до рубля пяти копеек. Новые покупатели тут же набавили до рубля двадцати пяти. Наши скупщики напирали на давние связи:

— Мы ж с вами больше месяца торгуем! И всегда честно платили, и в обиду не давали. А эти — кто их знает? Сегодня купят, а завтра и след простыл!

Новые же соблазняли ценой:

— Подумайте сами, уважаемый, это ж двадцать копеек с доски разница! При вашем объёме — чистая прибыль. Да и на будущее условия лучше предлагаем.

Я чувствовал себя как между двух огней. С одной стороны, новая цена была заманчивой, с другой — не хотелось портить отношения с проверенными партнёрами. В конце концов, решил прислушаться к совету Фомы, который тихонько шепнул мне:

— С дьяволом знакомым лучше дело иметь, чем с ангелом незнакомым.

— Уважаемые, — обратился я к новым покупателям, — ценю ваш интерес к нашему товару. Но с Игорем Савельичем у нас давние отношения, и я не считаю правильным разрывать их ради сиюминутной выгоды.

Высокий разочарованно поджал губы, а его товарищ только понимающе кивнул:

— Дело хозяйское. Если передумаете — мы на площади до завтра.

Когда они отошли, я повернулся к Игорю:

— Однако и вы должны понять, Игорь Савелич, что рубль за доску — это маловато. Предлагаю такие условия: здесь, в Туле, берёте по рублю пятнадцати копеек, а когда к нам в Уваровку приезжаете — по девяносто пять. Идёт?

Купец задумался, пошептался с товарищами, потом кивнул:

— По рукам, Егор Андреич. Вижу, человек вы справедливый, с вами можно дело иметь.

Мы уже готовились скрепить сделку рукопожатием, когда вдруг со стороны соседних рядов раздался истошный визг, крики, и прямо на нас вылетела здоровенная свинья. Она мчалась, низко опустив голову, сшибая всё на своём пути. За ней с верещанием неслась какая-то баба с хворостиной.

— Держи её! Держи, окаянную! — кричала она. — Всю ярмарку разнесёт!

Свинья, видя перед собой препятствие в виде наших телег, попыталась протиснуться между ними. Доски заходили ходуном, одна телега опасно накренилась. Захар едва успел подхватить её, уперевшись плечом.

— Митяй! Никифор! Хватай её! — скомандовал я, сам пытаясь преградить свинье путь.

Началась настоящая кутерьма. Митяй попытался схватить животное за задние ноги, но получил крепкий удар копытом и с воплем отскочил. Никифор же зашёл сбоку и набросил на свинью свой кафтан, ослепив её. Животное закрутилось на месте, визжа так, что закладывало уши.

— Да хватайте же её, черти! — надрывалась хозяйка. — Уйдёт ведь!

Наконец общими усилиями — нашими и подоспевших зевак — свинью удалось скрутить. Хозяйка, причитая и ругаясь одновременно, накинула на неё верёвку и поволокла прочь, не переставая отчитывать животное так, словно оно могло понять человеческую речь.

Мы с купцами переглянулись и вдруг расхохотались.

— Ну и дела! — утирал слёзы Игорь Савелич. — Я уж думал, все доски по земле раскатятся!

— Не иначе как знак свыше, — смеялся я. — Чтоб сделку поскорее заключали.

— Пожалуй, так и есть, — согласился купец, и мы наконец пожали друг другу руки, скрепляя договор.

После окончания торга, пока мужики пересчитывали доски и перегружали их на телеги купцов, мы с Машкой решили ещё пройтись по ярмарке. Деньги, полученные за товар, приятно оттягивали карман, и я решил побаловать и себя, и Машку какими-нибудь гостинцами.

— Ну что, пройдёмся по рядам? — спросил я, обнимая её. — Посмотрим, что тут продают интересного.

— Ой, Егорушка, давай! — Машка просияла, словно ей уже вручили все ярмарочные товары разом. — Мне столько всего хочется увидеть!

Мы двинулись вдоль торговых рядов, разглядывая выставленные товары. Чего тут только не было! Глаза разбегались от разнообразия. Особенно Машку привлекали украшения и наряды. Она то и дело останавливалась у лавок, где торговали платками, лентами, бусами и прочими женскими радостями.

— Егорушка, глянь! — она потянула меня за рукав, указывая на развешанные на деревянной перекладине платки. — Какая красота!

Платки и впрямь были хороши — яркие, с затейливыми цветочными узорами, обрамлённые искусной вышивкой по краям. Машка осторожно коснулась одного — алого, с крупными розами и замысловатыми завитками по краям.

— Бери, примеряй, красавица! — тут же оживилась торговка, дородная женщина в сарафане и кокошнике. — Такой платок тебе к лицу будет!

Машка с сомнением взглянула на меня:

— Можно?

— Конечно, — кивнул я. — Выбирай, какой нравится.

Она тут же набросила алый платок на плечи, и я невольно залюбовался — яркие краски оттеняли её румяные щёки и волосы, делая её ещё краше.

— Ну как? — спросила она, поворачиваясь передо мной.

— Тебе очень идёт, — искренне ответил я. — Словно для тебя шили.

— Берём? — глаза её сияли надеждой.

— Сколько просите? — обратился я к торговке.

— Для такой красавицы — три рубля, — бойко ответила та. — Товар-то первейший!

— Три рубля? — я покачал головой. — Многовато. За два отдашь?

— Два? — торговка всплеснула руками. — Да ты что, милок! Мне самой дороже встал! Два с полтиной, и то по доброте душевной.

— Два рубля, — твёрдо повторил я. — Платок хорош, спору нет, но не за три же.

После ещё нескольких минут торга мы сошлись на двух рублях, и Машка, счастливая, повязала новый платок на шею.

— Спасибо, Егорушка! — она чмокнула меня в щёку, не стесняясь взглядов прохожих. — Я такой красоты отродясь не видала!

— Носи на здоровье, — улыбнулся я. — Что ещё приглянулось?

Вскоре у Машки появились жемчужные бусы, — за которые я отдал после бурного торга семь рублей, и медовые пряники из лавки, славившейся на всю Тулу своими сладостями.

— Отведай, барыня, отведай, барин! — зазывал нас пузатый пряничник. — Лучшие пряники во всей губернии! С мёдом, с орехами, с изюмом!

Машка, захваченная вкусными ароматами, с восторгом разглядывала разложенные на прилавке пряники. Были тут и резные, и печатные, и фигурные — в виде птиц, зверей, даже целые терема пряничные.

— Дай-ка нам вот этих, — указал я на небольшие круглые пряники, украшенные затейливым узором, — и вон тех, с орехами. И леденцов добавь.

Расплатившись с пряничником — тридцать копеек за угощение, — я вручил свёрток Машке, которая тут же попробовала пряник и зажмурилась от удовольствия.

— Вкуснота какая! — похвалила она. — Надо бы и детишкам нашим в деревне взять, порадовать.

— Возьмём на обратном пути, — пообещал я. — Что там ещё впереди?

А впереди нас ждало столько всего, что глаза разбегались. Машка, как дитя малое, переходила от лотка к лотку, от лавки к лавке, всё разглядывая, всему дивясь, всё норовя потрогать. Я шёл следом, улыбаясь её восторгу и приторговывая то одну, то другую безделушку, чтобы порадовать её.

Так у нас появился отрез ткани на новое платье — тонкий, нежно-голубой, с мелким цветочным рисунком, — за который я выложил целых пять рублей, но зато Машка уже представляла, как будет в нём красоваться на деревенских посиделках.

— Ты как дитя малое, — подшучивал я над ней, глядя, как она кружится с отрезом, прикладывая его то к лицу, то к плечам. — Словно в сказку попала.

— А разве не сказка? — улыбалась она в ответ. — Я уже и не помню когда такое видала! В детстве только на ярмарках бывала, а потом уже и не до них было.

Мы продолжали пробираться сквозь толпу, рассматривая товары, когда вдруг Машка замерла на месте, уставившись на что-то с открытым ртом. Я проследил за её взглядом и увидел уличного фокусника, который прямо посреди площади показывал своё искусство. Он жонглировал разноцветными шариками, заставляя их словно по волшебству исчезать и появляться вновь, то и дело подкидывая их всё выше и выше.

— Ух ты! — выдохнула Машка, как заворожённая глядя на представление. — Как же он так ловко-то! Глянь, Егорушка, глянь!

Она так увлеклась зрелищем, что совсем позабыла о свёртках в руках. Я едва успел подхватить выскользнувший из её ослабевших пальцев отрез ткани, который уже готов был упасть в дорожную пыль.

— Эй, осторожнее, — я пристроил свёрток обратно ей в руки. — Не хватало ещё покупки растерять.

Но Машка, казалось, не слышала меня, полностью захваченная представлением. Фокусник тем временем заметил нас и, подмигнув, особенно ловко подбросил шарики, заставив их на мгновение замереть в воздухе, а затем поймав все разом, словно они сами прыгнули ему в ладони.

— Для прекрасной дамы и её спутника! — объявил он с шутовским поклоном. — Как вам моё искусство?

— Чудесно! — захлопала в ладоши Машка, чуть снова не выронив покупки. — Настоящее волшебство!

Фокусник расплылся в довольной улыбке, обнажив неровные зубы, и, приблизившись к нам, картинно снял потрёпанную шляпу:

— А за спектакль, господа хорошие, полагается монетка… Уж не откажите бедному артисту.

Я усмехнулся — ловко придумано! — но спорить не стал, достал медный пятак и опустил в протянутую шляпу. Фокусник тут же ловким движением спрятал монету, снова поклонился и отправился искать новых зрителей.

— Пойдём дальше, — я потянул Машку за руку. — Ещё столько всего интересного впереди.

— Ой, а самовар! — спохватилась она. — Ты же хотел самовар купить, помнишь?

И верно, ещё в деревне мы обсуждали, что хорошо бы привезти из Тулы настоящий тульский самовар.

— Конечно, купим, — кивнул я. — Пойдём к посудным рядам, там и самовары должны быть.

Фома, который всё это время держался неподалёку, вызвался проводить нас:

— Я знаю, где лучшие самовары продают. Пойдёмте, покажу.

Посудные ряды поражали разнообразием: тут были и глиняные горшки всех размеров, и медные тазы, и железные сковороды, и деревянные ложки, и берестяные туески… Но самым впечатляющим зрелищем были, конечно, самовары. Они выстроились на прилавках, словно медные солдатики, — начищенные до блеска, отражающие солнечные лучи, заставляя прищуриваться от их сияния.

— Вот, — Фома указал на лавку, где красовались самовары различных форм и размеров. — Лучшие мастера делают.

Мы подошли ближе, и Машка сразу принялась разглядывать самовары, восхищаясь их красотой:

— Гляди, Егорушка, какие узоры! А вот этот, с петушком на крышке! А тот, высокий, как столбик точёный!

Действительно, самовары поражали разнообразием: тут были и в форме вазы, и в форме бочонка, и высокие, стройные, и приземистые, пузатые. Некоторые украшали затейливые узоры, другие имели гладкие бока, отражающие окружающий мир, как зеркала.

— Чего изволите? — к нам подошёл сам хозяин лавки, степенный мужчина с окладистой бородой. — Самоварчик присматриваете?

— Да, хотим хороший самовар, — кивнул я. — Тульской работы, чтоб на века служил.

— У меня все самовары отменные, — с гордостью заявил купец. — Какой приглянулся?

Машка тут же указала на средних размеров самовар с резными узорами вокруг тулова и фигурными ножками:

— Вот этот! Посмотри, Егорушка, красота какая! — Фома лишь улыбался.

Самовар и впрямь был хорош — не слишком большой, но и не маленький, блестящий, с искусной работы краником и затейливой крышкой.

— Отличный выбор, сударыня, — одобрил купец. — Это работа братьев Лисицыных, лучших мастеров в Туле. На восемь персон, как раз для семейного чаепития.

— И сколько просите за такую красоту? — поинтересовался я, уже прикидывая, сколько придётся выложить.

— Тридцать рублей, — важно объявил купец. — И это я вам, как людям приезжим, уступаю. В Москве за такой все сорок дадут.

— Тридцать? — я покачал головой. — Дороговато. Двадцать пять дам, не больше.

— Двадцать пять? — купец сделал вид, что оскорблён до глубины души. — Помилуйте, сударь, за такую работу? Да в него меди одной на пятнадцать рублей пошло, не говоря уж о мастерстве!

Начался торг. Я настаивал на своей цене, купец упирался, мы оба делали вид, что вот-вот разойдёмся несолоно хлебавши, но постепенно сходились к середине. Наконец, купец, тяжко вздохнув, словно я отнимал у него последнее, согласился на двадцать семь рублей.

— По рукам, — кивнул я, доставая деньги. — Заверни хорошенько, чтоб не помялся в дороге.

Пока купец упаковывал самовар, бережно обёртывая его тряпицами, Машка не могла сдержать радости:

— Ой, Егорушка! Такая красота теперь у нас будет! Представляешь, как в воскресенье чай пить будем? И соседей позовём, пусть подивятся.

Я улыбнулся её восторгу. Самовар был и впрямь хорош, да и цена, хоть и кусалась, но вполне соответствовала качеству. А радость Машки стоила любых денег.

Расплатившись с купцом и получив тщательно упакованный самовар, я передал его Фоме, чтобы тот отнёс покупку на постоялый двор.

— Осторожнее там, не побей, — наказал я. — Это не доски какие, а вещь тонкая.

— Будьте спокойны, Егор Андреич, — кивнул Фома. — Донесу в целости, как ребёночка.

— А теперь, — сказал я, обращаясь к Машке, — надо бы и чаю купить к самовару. Не зря же такую красоту брали.

— И то верно, — согласилась она. — Фома, а где чай-то продают? — Успел окликнуть его я, пока тот еще не ушел.

— Идёмте, — махнул рукой Фома. — Тут недалече чайные ряды. Там всё, что душа пожелает.

Чайные ряды встретили нас особыми ароматами — пряными, терпкими, экзотическими. В деревне чай был только тот, что прошлый раз Фома привез, а в так пили травяные отвары. Но раз уж мы разорились на самовар, то стоило взять и хороший чай.

— А вон в той лавке диковинки всякие есть, — указал Фома на небольшую лавочку, где за прилавком стоял худощавый купец в заморском наряде. — Там и чаи разные бывают, не только китайский.

Мы направились к указанной лавке. Внутри пахло так, что голова кружилась от ароматов: тут были и специи из дальних стран, и сухофрукты, и орехи, и, конечно, чай — множество разных сортов, хранящихся в больших жестяных банках с затейливыми надписями.

— Чего изволите? — купец говорил с лёгким акцентом, явно не местный. — У меня лучшие товары со всего света.

— Чай хороший ищем, — объяснил я. — К новому самовару.

— О, чай у меня самый лучший! — купец просиял. — Из Китая, из Индии, какой предпочитаете?

— А есть индийский? — заинтересовался я. — Говорят, он особенный?

— О да, особенный! — купец энергично закивал. — Не такой, как китайский. Более терпкий, с особым ароматом. Хотите попробовать?

— Конечно, — кивнул я.

Купец тут же засуетился, достал откуда-то маленький чайник, быстро заварил в нём щепотку чая и разлил по крошечным чашечкам.

— Пробуйте, — он протянул нам чашки. — Только дайте настояться минутку.

Мы с Машкой осторожно взяли чашки, подождали, как велел купец, затем попробовали. Чай действительно был необычным — крепким, с каким-то пряным ароматом, совсем не похожим на привычный.

— Ой, как вкусно! — восхитилась Машка. — И совсем не так, как наш травяной. Даже лучше, чем тот, что батенька привез.

— Берём, — решил я. — Сколько за фунт?

— Два рубля пятьдесят копеек, — объявил купец. — И это я вам, как хорошим людям, уступаю.

Я прикинул — цена немалая, но ведь и чай особенный, не каждый день пить будем, а по праздникам да особым случаям. Да и радость Машки того стоила.

— Хорошо, — кивнул я. — Отвесь фунт.

Купец ловко отмерил нужное количество, ссыпал чай в бумажный пакет, аккуратно запечатал его и вручил мне:

— Храните в сухом месте, заваривайте не очень крутым кипятком, и наслаждайтесь. Этот чай — сама Индия у вас дома.

Я расплатился, и мы, довольные, вышли из лавки. Машка всё ещё находилась под впечатлением от необычного напитка:

— Представляешь, Егорушка, как мы теперь чаёвничать будем? В новом самоваре, да с таким чаем! Прямо как господа какие.

— Ну, до господ нам далеко, — усмехнулся я, — но чаёк попьём знатный, это верно.

День клонился к вечеру, но ярмарка всё ещё кипела жизнью. Мы, нагруженные покупками, медленно двигались в сторону постоялого двора, то и дело останавливаясь, чтобы посмотреть на очередное чудо ярмарочной торговли.

— Хороший день выдался, — сказал я, обнимая Машку. — И дела сделали, и погуляли на славу.

— Лучший день в моей жизни, — улыбнулась она, прижимаясь ко мне. — Спасибо тебе, Егорушка.

И мы пошли дальше, сквозь шумную, пёструю, яркую тульскую ярмарку, унося с собой не только покупки, но и впечатления, которых хватит надолго.

Глава 21

Машка, в приподнятом настроении от удачной сделки, взяла у торговки пригоршню хлебных крошек и принялась кормить голубей, которые стаями вились над площадью.

— Смотри, Егорушка, какие они красивые, — восхищалась она, протягивая руку с крошками. — И совсем не боятся!

Действительно, птицы, почуяв угощение, начали слетаться к нам. Сначала их было всего несколько, но очень скоро к Машкиной руке слетелись десятки голубей. Они толкались, хлопали крыльями, ворковали, требуя ещё и ещё.

— Машенька, может, хватит? — забеспокоился я, видя, как растёт птичья стая. — Их что-то многовато становится.

Но было поздно. Голуби, видя, что крошки заканчиваются, взвились в воздух и принялись кружить над нами, норовя сесть то на плечи, то на голову. Один особенно наглый экземпляр даже ухватил клювом ленту в Машкиных волосах.

— Ай! — вскрикнула она, отмахиваясь. — Отстань, разбойник!

Прохожие, видя нашу комичную борьбу с птицами, останавливались, указывая пальцами и хохоча. Мы и сами не могли удержаться от смеха, хотя ситуация была довольно нелепой.

Наконец, голуби, поняв, что поживиться больше нечем, разлетелись, а мы, отряхиваясь от перьев, двинулись дальше.

— Ну и задала ты переполох, — шутливо пожурил я Машку. — Чуть без ленты не осталась.

— Зато какие они красивые, — не унималась она. — А как доверчиво едят с руки!

В этот момент я заметил, как какой-то оборванец в потрёпанной одежде слишком уж близко подобрался к Митяю, который зазевался у лотка с пряниками. Рука бродяги ловко скользнула к карману нашего парня, где тот хранил кошелёк.

— Митяй, берегись! — крикнул я, но Никифор, оказавшийся рядом, среагировал быстрее.

Он схватил вора за шиворот и оттащил от Митяя:

— Ты что ж это, сукин сын, чужое брать вздумал?

Карманник извивался, пытаясь вырваться, но хватка у Никифора была железная.

— Отпусти, дядька! — верещал оборванец. — Я ничего не сделал!

— Ещё бы успел сделать, — пробасил Никифор, встряхивая его, как котёнка. — Я тебя, ворюгу, насквозь вижу.

Вокруг нас снова собралась толпа зевак. Кто-то советовал сдать вора страже, кто-то предлагал проучить его на месте. Я решил не затягивать этот спектакль:

— Отпусти его, Никифор. Пусть катится, пока цел.

— Да как же так, Егор Андреич? — возмутился Митяй, только сейчас осознавший, что едва не лишился денег. — Его проучить надо!

— Отпустите, говорю, — повторил я твёрдо. — Нечего нам тут с ворами связываться, со стражей объясняйся — только время терять.

Никифор нехотя разжал пальцы, и карманник, пулей вылетев из его хватки, скрылся в толпе.

— Вот так-то, — удовлетворённо кивнул я, затем обратился к нашим: — И впредь будьте осторожнее. Тут на ярмарке всякого народу хватает, не зевайте.

После этого происшествия мы ещё немного побродили по рядам, накупили гостинцев — и себе, и тем, кто остался в Уваровке. Особенно Машка радовалась отрезу ярко-синей ткани на платье и нитке стеклянных бус, которые я еще купил ей.

К вечеру, нагруженные покупками и уставшие от ярмарочной суеты, мы вернулись на постоялый двор. Я снова, как и вчера, заказал ужин в комнату для нас с Машкой, а мужикам дал денег, чтобы отметили удачную сделку, но строго-настрого наказал не переусердствовать с выпивкой.

Мы с удовольствием поужинали, попробовали заморский чай — он оказался и вправду необыкновенно ароматным, с какими-то незнакомыми пряными нотками.

После ужина я достал записную книжку и принялся подсчитывать прибыль от продажи досок, прикидывать расходы на кузнеца и другие покупки, планировать будущие траты на стеклоделие.

Машка подсела ко мне и благодарно сжала мою руку:

— Спасибо тебе за сегодняшний день. Такая красивая ярмарка, столько всего интересного… Не помню когда такое последний раз видела.

— Завтра ещё к кузнецу сходим, проверим, как наш заказ продвигается. А потом можно и город осмотреть как следует. Говорят, в Туле есть места, которые непременно стоит увидеть.

Мы улеглись, и Машка почти сразу заснула, утомлённая впечатлениями. А я ещё некоторое время лежал, прислушиваясь к ночным звукам города за окном.

На следующее утро сразу после завтрака пошли к кузнецу. Утро выдалось ясное, свежее — в такую погоду и дышится легче, и на душе светлее. Машка с нами пошла, уж очень ей все было интересно. Когда я предложил ей остаться на постоялом дворе, она даже руками всплеснула:

— Что ты, Егорушка! Что я тут буду делать? А пока вы будете с кузнецом решать дела, я просто посмотрю на город. Здесь каждый уголок интересный, каждая лавка диковинная.

Спорить я не стал — пусть порадуется.

Кузница встретила нас жаром и грохотом — работа там кипела вовсю. Савелий Кузьмич, завидев нас на пороге, отложил молот и вытер пот со лба широкой ладонью.

— А, господа хорошие, пожаловали! — прогудел он. — Вовремя, как раз есть что показать.

Мастер подвёл нас к верстаку, на котором лежала уже готовая нижняя часть формы — тяжёлая чугунная плита с двумя идеально ровными выемками, которые потом будут соединяться вместе, образуя полость для отливки бутылок.

— Вот, гляньте, — с гордостью показывал кузнец. — Нижняя часть уже готова, а за верхнюю только взялся. К вечеру завтрашнего дня, как договаривались, всё будет сделано.

Я наклонился, внимательно рассматривая работу. Выемки были идеально гладкими, точно такими, как на деревянной форме, но прочность, конечно, несравнимая. Кузнец, видя мой интерес, с готовностью пустился в объяснения:

— Сперва я снял мерки с вашей деревянной формы, — Савелий Кузьмич говорил с такой любовью о своём деле, что невольно заслушаешься. — Потом отлил заготовку из чугуна — вон в том горне, видите? Для такой работы особый чугун нужен, не всякий подойдёт.

Мастер указал на дальний угол кузницы, где в полумраке угадывались очертания большого горна с клубящимся над ним жаром.

— А потом, — продолжал он, — начал обработку. Тут, понимаете ли, тонкость большая. Сперва грубо обтесал, потом мелким зубилом прошёлся, а после уж шлифовал. Вот, потрогайте, какая гладкость.

Я провёл пальцем по внутренней поверхности выемки — и впрямь, гладкая, будто масло.

— А теперь смотрите, как верхнюю часть делаю, — кузнец с азартом поманил нас к наковальне.

Там лежала заготовка для верхней части формы — пока ещё грубая, но уже угадывались контуры будущих выемок.

— Сперва вот так, молотом, основную форму придаю, — Савелий Кузьмич взял молот и несколькими точными ударами наметил углубление в металле. — Потом зубилом вот так, видите?

Его руки двигались с удивительной точностью — казалось, грубые пальцы мастера чувствуют металл тоньше, чем иной художник — кисть. Зубило в его руках оставляло идеально ровные следы, постепенно формируя нужную выемку.

— А вот когда грубую работу закончу, — продолжал кузнец, — тогда уж за тонкую примусь. Вот этими приспособлениями, — он указал на стол, заставленный разнообразными инструментами, — буду шлифовать до гладкости. Чтоб стекло потом не прилипало, понимаете?

Машка стояла рядом, разинув рот от изумления. Ещё бы — не каждый день видишь, как из бесформенного куска металла рождается такая точная вещь.

Я посмотрел на работу и остался доволен. В общем-то, добавить было нечего — мастер знал своё дело куда лучше меня. Единственное попросил, чтоб формы отполировал до зеркального состояния. Тот задумчиво потёр бороду:

— До зеркального, говорите? Ну, можно и до зеркального. Только это, сами понимаете, работа кропотливая, но постараюсь успеть.

— Ничего, — кивнул я. — Если что, один день погоды не сделает. Зато потом бутылки будут выходить гладкие, без единой шероховатости.

— Это верно, — согласился кузнец. — Сделаю, как просите. Будете довольны.

Мы ещё немного поговорили о деталях работы, о том, как форма будет скрепляться, как будет работать пресс.

— Ну что ж, не будем вам мешать, — сказал я наконец. — Продолжайте работу, а мы зайдём послезавтра, как договаривались.

Мастер кивнул, вновь берясь за молот:

— Всё будет в лучшем виде, барин. Не сомневайтесь.

Покинув кузницу, мы прошлись по мостовой. День был в самом разгаре, и Тула кипела жизнью. Машка то и дело останавливалась перед лавками, разглядывая товары, а я только улыбался её детскому восторгу.

Потом зашли в таверну пообедать. Внутри было чисто и уютно: деревянные столы, накрытые белыми скатертями, на стенах — начищенные до блеска медные кастрюли и сковородки, в углу — большой камин, в котором потрескивали поленья, хоть день был и тёплый.

— Прошу вас, господа, — поклонился нам трактирщик, дородный мужчина с пышными усами. — Выбирайте любой стол, сейчас подам меню.

Мы устроились у окна, выходящего на главную улицу. Фома, который всё это время был с нами, вдруг засуетился:

— Егор Андреич, вы уж извините, но мне нужно отлучиться ненадолго. Дельце одно есть, купеческое.

— Ступай, — кивнул я. — Мы с Машенькой пока пообедаем.

Фома убежал по каким-то своим делам, а мы заказали вкусную еду и вскоре трактирщик сам принес нам блюда. Аромат от них шёл такой, что живот сводило от предвкушения.

— Вот, извольте, — с гордостью объявил он, расставляя тарелки. — Жаркое из телятины с овощами, свежий хлеб из нашей пекарни, моченые яблоки и квас домашний, холодный.

Жаркое и впрямь оказалось выше всяких похвал: нежная телятина таяла во рту, а овощи — морковь, репа, лук — пропитались мясным соком и приобрели удивительный вкус. Машка ела с таким аппетитом, что любо-дорого было смотреть.

— Егорушка, — проговорила она, отправляя в рот очередной кусочек мяса, — никогда такой вкуснятины не ела! А ты знаешь как такое же приготовить?

— В городе свои премудрости, — важно заметил я, хотя и сам был поражён искусством здешнего повара. — Но да, знаю. Домой как приедем — расскажу тебе рецепт.

Когда с основным блюдом было покончено, трактирщик предложил нам десерт.

— А что у вас есть сладенького? — поинтересовалась Машка, сияя глазами.

— Пирожные медовые с орехами, — с готовностью ответил трактирщик. — Плюшки с маком, ватрушки с творогом и изюмом, пряники наши, тульские, знаменитые.

— Пирожное! — не раздумывая, выбрала Маша. — Медовое с орехами.

И когда трактирщик принёс ей заказанное — пышное, золотистое пирожное, щедро посыпанное толчёными орехами и политое мёдом — она вдруг замерла, глядя на него с каким-то странным выражением лица.

— Что такое? — спросил я. — Не нравится?

— Нет, что ты, — она моргнула, прогоняя набежавшую слезинку. — Просто… В детстве папенька такое всегда мне покупал. На ярмарке, в праздники. Помню, как он держал меня за руку, и мы ходили по рядам, а потом он обязательно покупал мне такое пирожное. И приговаривал: «Кушай, Машенька, расти большая».

Она улыбнулась, но глаза её подозрительно блестели.

— Ну вот, Машенька, теперь я тебе купил, — сказал я мягко. — Кушай на здоровье.

Она благодарно кивнула и принялась за пирожное, смакуя каждый кусочек, словно возвращаясь в те давние, счастливые дни своего детства.

Мы сидели так, неторопливо беседуя и наслаждаясь едой, когда я вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. Неприятное ощущение, будто кто-то сверлит тебя глазами. Я оглянулся, но так никого и не заметил — за соседними столами сидели мирные посетители, занятые своей трапезой и разговорами.

— Что такое, Егорушка? — заметила моё беспокойство Машка.

— Да нет, ничего, — отмахнулся я. — Показалось.

После обеда решили просто пройтись по городу. Тула, несмотря на шум и суету, была по-своему красива: аккуратные дома с резными наличниками, мощёные улицы, скверы с деревьями, дающими тень в жаркий день. Мы шли неспешно, останавливаясь то перед одной лавкой, то перед другой. Машка восторгалась всем, что видела, а я… я еще несколько раз чувствовал, что кто-то явно на меня смотрит.

Ощущение было таким острым, что иногда я резко оборачивался, пытаясь поймать соглядатая. Один раз, резко развернувшись, мне показалось, что в тени здания напротив я увидел какого-то мужика, который, заметив, что я развернулся, быстро скрылся за углом. Он был в тёмном кафтане и широкополой шляпе, надвинутой на глаза — лица я не разглядел.

— Что случилось, Егорушка? — встревожилась Машка, заметив моё напряжение.

Я помедлил, раздумывая, стоит ли её пугать. Потом всё же решил сказать:

— Да впечатление такое, что кто-то следит за нами.

— Следит? — она испуганно огляделась. — Кто? Зачем?

— Не знаю, — признался я. — Может, показалось. А может, и нет.

Машка придвинулась ко мне поближе, обхватив мою руку:

— Страшно как, Егорушка. Может, домой пойдём, на постоялый двор?

Я задумался. С одной стороны, не хотелось портить прогулку из-за непонятного ощущения — мало ли, может, и впрямь померещилось. С другой — если за нами действительно кто-то следит, лучше не рисковать.

— Пожалуй, ты права, — решил я наконец. — Вернёмся на постоялый двор. А завтра ещё погуляем, если захочешь.

Машка с облегчением кивнула, и мы повернули обратно. Всю дорогу я то и дело оглядывался, высматривая преследователя, но больше ничего подозрительного не заметил. Может, и впрямь почудилось? А может, тот человек, поняв, что я его заметил, оставил свою слежку?

Как бы то ни было, на душе у меня было неспокойно. Зачем кому-то следить за нами? Что им от нас нужно? И главное — кто они такие? Вопросы крутились в голове, не находя ответа.

Когда мы вернулись на постоялый двор, там уже были Захар и Фома, вернувшийся со своих дел. Они сидели в общей зале за столом, потягивая квас и о чём-то негромко беседуя.

— А, Егор Андреич! — обрадовался Фома, увидев нас. — А мы вас заждались. Как прогулка? Как город — понравился?

Я хотел было рассказать им о своих подозрениях, но, глянув на Машку, решил повременить. Незачем её лишний раз пугать разговорами о слежке.

— Город хорош, — ответил я. — Есть на что посмотреть. Да и кузнец наш работает исправно — скоро будут готовы формы.

— Вот и славно, — кивнул Захар. — Значит, дня через два можно будет домой собираться, коли всё по плану пойдёт.

— Да, — подтвердил я, бросив взгляд в окно, выходящее на улицу. — Дня через два.

Но на душе у меня было неспокойно. Кто этот человек в тёмном кафтане? Зачем он следил за нами? И — самое главное — увидим ли мы его снова?

Эти вопросы не давали мне покоя даже тогда, когда мы с Машкой, поднявшись в свою комнату, стали готовиться ко сну. Она, кажется, уже позабыла о нашем странном «преследователе» и весело щебетала о том, что видела в городе, о пирожном, которое ей так понравилось, о кузнеце и его удивительном мастерстве. А я слушал вполуха, то и дело поглядывая в окно на темнеющую улицу.

Что-то подсказывало мне: наше пребывание в Туле не будет таким безоблачным, как мы рассчитывали. Что-то ждёт нас впереди, и это «что-то» связано с тем человеком в тёмном кафтане, который так внимательно следил за каждым нашим шагом.

Утром, когда солнце уже поднялось над крышами, мы с мужиками направились на рынок. После вчерашней удачной продажи досок настроение было приподнятое. Я составил в уме список необходимого: сода, поташ, известь, — все для стеклоделия. Но главное — хотелось найти трубки для выдувания стекла, с ними можно было бы гораздо расширить возможности по производству.

— Захар, как думаешь, где тут можно трубки для выдувания стекла сыскать? — спросил я.

Захар почесал затылок:

— Сложный вопрос, барин. Стеклодувов в Туле не так много. Может, у оружейников спросить? Они с металлом дело имеют, всякие трубки, стволы куют.

— А я слыхал, — подал голос Никифор, — что на восточном краю есть лавка одна. Хозяин — немец. У него всякие диковины для ремесел. Может, и трубки стеклодувные найдутся.

— Вот с него и начнем, — решил я. — А потом уж за припасами.

Мы шли по узким улочкам, пробираясь сквозь утреннюю суету. Город уже проснулся и бурлил жизнью: торговцы раскладывали товар, служанки спешили за покупками, ремесленники открывали мастерские. Воздух наполнялся запахами свежего хлеба, дыма от жаровен, кожи и металла.

Проходя мимо трактира при постоялом дворе, я вдруг услышал знакомый голос — резкий, с характерными начальственными нотками. Сердце ёкнуло — не может быть! Я замедлил шаг, вглядываясь в посетителей, сидевших за дальним столом.

И точно: там, потягивая чай из большого стакана, сидел мой отец — Андрей Петрович Воронцов. Все такой же прямой, подтянутый, с аккуратно подстриженными усами и цепким взглядом. Только морщин на лбу прибавилось, да в волосах серебра больше, чем я помнил.

Я хотел было проскользнуть незамеченным, но было поздно — отец поднял глаза и наши взгляды встретились. На мгновение в его взоре мелькнуло удивление, а затем лицо приняло привычное саркастическое выражение.

— Захар, — тихо сказал я, — идите пока без меня. Встретимся через час у лавки немца, о которой говорил Никифор.

Мужики, заметив моё замешательство и переглянувшись, кивнули и пошли дальше, а я, выпрямившись и расправив плечи, направился к отцовскому столу.

— Здравствуй, батюшка, — поклонился я, останавливаясь перед ним.

Глава 22

Отец окинул меня оценивающим взглядом с головы до ног, задержавшись на моем кафтане, который явно был не из дешевых.

— Надо же, какая встреча, — протянул он с усмешкой. — Ты всё по трактирам гуляешь, блудный сын? Мало моих денег проиграл⁈

Его слова, были острыми, словно лезвие бритвы. Я смотрел на отца и видел не грозного судью, а просто человека — усталого, озабоченного, с явными признаками финансовых затруднений на лице. Дорогой, но потертый сюртук, отсутствие золотых запонок, которые я видел в первый и единственный раз, когда мы сидели за столом и он меня изгонял из дома, потускневший перстень — все говорило о том, что дела у него шли не блестяще.

Я молча достал из внутреннего кармана кошель, отсчитал тысячу и положил перед ним на стол.

— Столько я был должен, отец? — спросил я спокойно, глядя ему прямо в глаза.

Андрей Петрович уставился на деньги, словно не веря своим глазам. Его пальцы дрогнули, но он не притронулся к ним.

— Откуда деньги? — хрипло спросил он. — Неужто встал на путь истинный?

— Можно и так сказать, — я присел напротив, не дожидаясь приглашения. — Дела у меня идут неплохо.

— Какие дела? — недоверчиво прищурился отец. — Ты же никогда ничем серьезным не занимался. Только карты да кутежи.

— Люди меняются, — пожал я плечами. — Спасибо бабушке — Уваровку мне отписала. Вот и занимаюсь с тем, что есть.

Отец помолчал, барабаня пальцами по столу и глядя на лежащие перед ним деньги. Потом, словно приняв какое-то решение, спрятал их в карман.

— Что ж, раз ты остепенился, может, и домой вернешься? — его голос стал мягче. — Мать скучает. Да и место твое в семье, а не в глуши.

Я покачал головой:

— Нет, батюшка. У меня свой дом теперь, своё дело. В Уваровке меня ждут люди, которые на меня надеются.

— Глупости, — отец махнул рукой. — Какие дела могут быть в деревне? Вернись в родительский дом. Кстати, — он подался вперед, понизив голос, — жениться тебе пора. Есть на примете дочь помещика Савельева — образованная, воспитанная, с приданым в пять тысяч рублей. Весьма выгодная партия.

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Вот оно что! Всё тот же подход — использовать сына как средство поправить дела.

— Благодарю за заботу, — ответил я, стараясь сдержать раздражение, — но мне не нужна выгодная партия. У меня есть невеста — Мария.

— Вот как? — отец приподнял бровь. — И кто же она? Дочь какого-нибудь обедневшего дворянина?

— Она дочь купца Фомы, — выпалил я, прекрасно понимая, какую реакцию это вызовет.

Реакция же не заставила себя ждать. Лицо отца побагровело, глаза сузились:

— Купчиха? — почти прошипел он. — Ты в своем уме? Это же позор для нашего рода! Ни за что не дам согласия!

— Мне не нужно твое согласие, — я встал, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева. — Я давно совершеннолетний.

— Но ты дворянин! — отец тоже поднялся, возвышаясь надо мной. — Ты не можешь порочить фамилию браком с простолюдинкой!

— Маша не простолюдинка, — возразил я. — Она умна, образованна и…

— Маша⁈ — отец буквально задохнулся от возмущения. — Ты еще и фамильярничаешь с ней! Нет, этому не бывать! Я напишу в губернию, лично поговорю с губернатором! Тебе не позволят этот мезальянс!

Несколько посетителей трактира уже с интересом поглядывали в нашу сторону. Я понял, что нужно заканчивать этот разговор, пока он не превратился в публичный скандал.

— Прощай, батюшка, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Рад был увидеться. Передавай поклон матушке.

Я повернулся, чтобы уйти, но отец схватил меня за рукав:

— Послушай меня, Егор! Ты губишь себя! Твое место в обществе, среди равных. Эта… девица тебе не пара!

— Отпусти, — я аккуратно, но твердо высвободил руку. — Мое решение не изменится.

Я направился к выходу, чувствуя спиной прожигающий взгляд отца. Уже у самых дверей до меня долетел его гневный возглас:

— Не бывать этому браку, слышишь⁈ Не бывать!

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Руки дрожали, сердце колотилось как бешеное.

Я пошел по улице, не разбирая дороги, погруженный в свои мысли. Кто бы мог подумать, что встречу отца здесь, в Туле? И что он всё такой же — властный, непреклонный, считающий, что знает, как лучше для всех. Неужели он и правда может помешать моему браку с Машкой? В глубине души шевельнулся страх — влияние у отца было, и немалое. Если он решит действовать через губернатора…

Но нет, не может быть, чтобы кто-то мог запретить совершеннолетнему человеку жениться по своему выбору! Да, не дворянка Машка, ну и что…

Я остановился, переводя дыхание, и только тогда понял, что забрел в какой-то незнакомый переулок. Вокруг не было ни души, только бродячая собака обнюхивала кучу мусора у забора. Нужно было возвращаться и искать лавку немца, где должны были ждать мужики.

Решительно развернувшись, я зашагал обратно, стараясь запомнить дорогу. По пути мысли снова вернулись к отцу. Что привело его в Тулу? Судя по всему, дела его были не в лучшем состоянии. Может, приехал к кредиторам? Или ищет новые источники дохода? И что теперь делать мне? Игнорировать его угрозы или готовиться к противостоянию?

Одно я знал точно — отступать я не собирался. Машенька стала для меня не просто возлюбленной, но и опорой, верным другом, помощницей во всех делах. Без нее я бы не справился с имением, не нашел бы в себе силы начать новую жизнь. И отец, со всем его дворянским гонором, этого не понимал и никогда не поймет.

Через некоторое время я выбрался на знакомую улицу и, расспросив прохожих, направился к восточной окраине города, где должна была находиться лавка немца. Постепенно раздражение утихало, уступая место решимости. В конце концов, что мог сделать отец? Время сословных предрассудков уходило. Да и деньги — тысяча рублей, которую я ему отдал — должны были его немного смягчить.

Увидев впереди знакомые фигуры Захара и Фомы, я ускорил шаг. Они стояли у небольшой лавки с вывеской на немецком и русском языках: «Инструменты и материалы для ремесел. Карл Шмидт».

— А вот и вы, Егор Андреич, — обрадовался Захар, заметив меня. — А мы уж беспокоиться начали. Думали, не случилось ли чего?

— Всё в порядке, — я постарался улыбнуться как можно беззаботнее. — Старого знакомого встретил, заговорились.

— Ну, раз так, — кивнул Фома, — то пойдемте в лавку. Немец, похоже, только открылся, внутри еще никого нет.

Я кивнул, стараясь сосредоточиться на предстоящем деле. Конфликт с отцом нужно было отложить в сторону — сейчас важнее найти всё необходимое для стеклоделия. Время для решения семейных проблем еще придет.

Мы вошли в лавку, и звякнул колокольчик над дверью. Навстречу нам вышел невысокий полный человек с окладистой русой бородой и проницательными голубыми глазами за стеклами очков.

— Guten Morgen! Доброе утро, господа! — приветствовал он нас с легким акцентом. — Чем могу служить?

— Здравствуйте, — ответил я. — Нам нужны инструменты для стеклоделия. В частности, трубки для выдувания.

Глаза немца заинтересованно блеснули:

— О, стеклодувное дело! Это интересно. Нечасто в наших краях этим занимаются. Конечно, есть у меня кое-что. Пройдемте, я покажу.

Он повел нас вглубь лавки, и я с облегчением погрузился в обсуждение технических деталей, стараясь выбросить из головы утреннюю встречу. Но где-то на краю сознания всё равно звучали слова отца: «Не бывать этому браку, слышишь⁈ Не бывать!»

Выйдя из лавки торговца, я бережно нёс свёрток с трубками, которые нам так расхвалил хозяин.

Я же все думал о нас с Машкой. Что-то защемило у меня в груди — может, и правда пора было задуматься о том, чтобы узаконить наши отношения? Не просто сожительствовать, а стать настоящей семьёй?

Эта мысль не оставляла меня и когда мы вышли из лавки. По дороге к постоялому двору я всё размышлял, прикидывал, взвешивал. И чем больше думал, тем более решительным становился.

Вернувшись к себе, я обратился к Захару. Тот шёл по коридору с каким-то свёртком под мышкой.

— Захар! — окликнул я его. — А иди-ка сюда.

Тот подошёл, вопросительно глядя на меня:

— Чего изволите, Егор Андреич?

— Думаю я вот что, — начал я, понизив голос, чтобы Машка, ждавшая меня в комнате, не услышала, — нужно начать сватовство официально — Фома как раз тут, вот и организуй всё как надо.

Захар удивлённо моргнул, потом почесал затылок:

— Сватовство? Это… Машку, что ли, сватать будете?

— Её, кого же ещё, — кивнул я. — Хватит уже просто так жить. Пора всё по закону, по обычаю сделать.

Захар задумался, переминаясь с ноги на ногу:

— Барин, вы точно уверены? Не обессудьте, но… Машка ж не ровня вам. Вы — барин, дворянской крови, а она… простая девка.

— Точнее некуда, — отрезал я. — Решено уже всё, Захар. Не мне тебе объяснять, что между нами уже давно всё решено.

Тот понимающе кивнул, потом прикинул что-то в уме:

— Ну, коли так… Тогда нужно всё как следует подготовить. По обычаю-то положено сперва сватов засылать к родителям невесты. Но тут, видите, как выходит — отец невесты тут. А меня вы как свата засылаете. Все правильно получается.

— Так и сделаем, — согласился я. — Ты за главного свата будешь. Авторитетный человек, служивый. Чем не сват?

— Это верно, — кивнул Захар. — Только нужно ещё кое-что прикупить для церемонии. Не с пустыми же руками идти.

— А что именно?

— Ну, во-первых, хлеб-соль обязательно нужны, — принялся перечислять Захар. — Каравай добрый. Потом платок шёлковый для невесты — это вам самому выбрать надобно. Ещё штоф хорошей водки, да не один — это уж я возьму на себя. И гостинцы какие-нибудь сладкие — пряники, может, или конфеты заморские.

Я достал кошель и отсчитал несколько монет:

— Вот, бери. Купи всё, что нужно. А я пока с Фомой поговорю.

Захар взял деньги, кивнул:

— Сделаю, барин. Всё будет как полагается.

И пошёл по своим делам, а я отправился искать Фому. Нашёл его в общей зале постоялого двора — тот сидел за столом, потягивая квас и листая какие-то бумаги.

— А, Егор Андреич! — приветствовал он меня. — Присаживайтесь. Как день прошёл?

— Хорошо, — кивнул я, садясь напротив. — Фома, разговор у меня к тебе есть. Серьёзный.

Фома сразу подобрался, отложил бумаги:

— Слушаю внимательно.

— Вот что, — начал я без обиняков, — решил я Машку сватать. Официально, по всем правилам.

Фома охнул, потом присвистнул:

— Вот так новость! А что, время пришло, я так понимаю?

— Давно пришло, — кивнул я. — Сам знаешь, мы с Машкой уже давно вместе. Пора и честь знать — свадьбу сыграть как положено.

Фома потеребил бороду, явно размышляя:

— Что ж, я конечно согласен. Лучшего для дочери своей и пожелать не могу. Дело почётное. Но вот как оно дальше-то будет?

— В каком смысле?

— Барин, а если ваш батюшка против? — напрямик спросил Фома. — Мы и так еле сводим концы… То есть, не в обиду будь сказано, хозяйство-то ваше не то чтобы процветало до нашего приезда. А теперь, конечно, дела пошли в гору, но всё ж…

Я нахмурился:

— То моя забота, Фома. Сговорюсь как-нибудь с батюшкой. Главное, чтобы твоё согласие было, как отца.

Фома задумчиво покачал головой:

— Согласие-то моё есть, конечно. Для Машки лучшей судьбы и не придумаешь. Но…

— Что ещё?

— Нужно тогда всё обдумать, как правильно сделать, — Фома понизил голос, хотя в зале никого, кроме нас, и не было. — Неплохо бы письменное приданое обговорить. Скажем, долю в стеклоделии или лесопилке. Чтоб, значит, и у Машки своё было, и у детей ваших.

Я задумался. Предложение было разумным — обеспечить Машку своей долей в деле, чтобы она не зависела целиком от моей милости. И детям нашим это было бы подспорьем.

— Обдумаю, как всё сделать правильно, — наконец сказал я. — А пока готовься к сватовству. Захар уже пошёл всё необходимое покупать.

Фома кивнул, потом неожиданно улыбнулся и протянул мне руку:

— Что ж, будем родственниками, барин. Кто бы мог подумать…

Я пожал его руку:

— Будем. И хорошими, надеюсь.

Сватовство решили устроить в тот же вечер, в отдельной комнате постоялого двора. Захар постарался на славу — достал всё необходимое для церемонии. Каравай был пышный, румяный, украшенный фигурками из теста. Платок для Машки я выбрал сам — шёлковый, лазоревого цвета, с вышитыми по краю цветами. Водка была разлита по граненым стаканчикам, а на столе, накрытом белой скатертью, красовались блюда с пряниками, мёдом и вареньем.

Машку мы с комнаты выманили под предлогом, что Фома хочет с ней важный разговор провести насчёт дел домашних. Она и пришла, ничего не подозревая, в своём обычном платье, с волосами, наскоро заплетёнными в косу.

Когда она вошла в комнату и увидела накрытый стол, Фому в чистой рубахе с расчёсанной бородой, Захара с караваем на вышитом полотенце, она замерла на пороге:

— Что… что это?

— Проходи, дочка, — торжественно произнёс Фома, поднимаясь. — Разговор у нас к тебе есть.

Машка неуверенно шагнула в комнату, переводя взгляд с одного на другого:

— Какой разговор, батюшка?

Фома откашлялся, явно волнуясь:

— Пришёл к нам сегодня добрый молодец, — начал он по всей форме, — и говорит: «Есть у вас товар, а у меня купец — Егор свет Андреич». Руки твоей просит, дочка. Что скажешь на это?

Машка ахнула, прижав ладони к губам. В глазах её заблестели слёзы:

— Правда? Не шутите?

— Какие уж тут шутки, — развёл руками Фома. — Видишь — и каравай, и водка, и платок для тебя приготовлен. По всем правилам сватовство.

Машка перевела взгляд на меня:

— Егорушка, это ты… ты решил?

Я кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком:

— Я, Машенька. Давно пора нам честь по чести всё сделать. Чтоб ты не просто так со мной жила, а законной женой была.

Машка всхлипнула, потом бросилась ко мне, обняла крепко-крепко:

— Егорушка! Родной ты мой! Да я… я…

— Так согласна аль нет? — шутливо прикрикнул Захар. — Говори, как положено!

Машка выпрямилась, утёрла слёзы:

— Согласна, — твёрдо сказала она. — Всем сердцем согласна.

— Ну, вот и славно, — Фома поднял стаканчик с водкой. — За вас, дети мои. Да будет брак ваш крепким и счастливым!

Мы выпили, потом Захар разрезал каравай, и все отведали по кусочку. Я накинул Машке на плечи шёлковый платок, и она тут же расцвела, зарделась, стала ещё краше. Мы ели, пили, говорили о будущем, о том, какую свадьбу устроим, когда вернёмся в деревню.

Но уже под конец вечера, когда настроение у всех было приподнятое, Фома вдруг снова вернулся к теме, которая его беспокоила:

— А всё ж, барин, как с отцом вашим быть? Не рассердится ли, что без его благословения дело решили?

Я отмахнулся:

— Сговорюсь как-нибудь. Не маленький уже, сам решать могу.

Но Машка, услышав это, вдруг погрустнела. И когда мы вернулись в нашу комнату, она села на кровать и заплакала:

— Если отец твой не согласен, то как же? Неужто против его воли пойдёшь? Он ведь проклясть может, или наследства лишить…

— Ну что ты, глупенькая, — я сел рядом, обнял её за плечи. — Никто никого не проклянет. Батюшка поворчит, конечно, но смирится. Особенно когда увидит, как хорошо у нас дела пошли. И стеклоделие, и лесопилка — всё на лад идёт.

— А вдруг нет? — Машка всхлипнула. — Вдруг он меня невзлюбит? Я ведь простая, неученая…

— Полно, — я вытер слезы с её щёк. — Ты у меня умница и красавица. Никто против тебя не устоит. Да и вообще, чего ты расстроилась? Твой-то отец согласился, — я кивнул в сторону двери, имея в виду Фому, — и у нас первый шаг к бракосочетанию, между прочим.

А Машка как будто только сейчас это осознала. Она замерла, потом медленно улыбнулась сквозь слёзы:

— И правда… Мы же теперь почти что муж и жена.

— Ну, до венчания ещё дойти надо, — усмехнулся я. — Но да, считай, что помолвлены.

Машка просияла, потом вдруг снова бросилась мне на шею:

— Егорушка! Я так счастлива! Так счастлива!

И поцеловала меня так крепко, что у меня голова закружилась. А потом… потом мы отпраздновали нашу помолвку так, как и положено будущим супругам.

В общем, уснули мы под утро. Хорошо, что тут стены не такие тонкие, как в моём будущем. Иначе весь постоялый двор был бы утром в курсе, как именно мы отмечали сватовство.

Засыпая, я думал о том, что вот он — настоящий переломный момент в моей жизни. Я остался здесь, в этом времени, с этими людьми. Стал частью этого мира. И Машка, моя Машка, рядом со мной. Что бы ни случилось дальше, как бы ни отреагировал мой отец, я знал, что поступаю правильно. И с этой мыслью я провалился в глубокий, спокойный сон.

Content

Воронцов. Перезагрузка. Книга 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22