Воронцов. Перезагрузка. Книга 5

Глава 1

— Лялька, у нас будет скоро Егорушка, наследник твой.

Я аж дар речи потерял. Сердце забилось часто-часто, в голове промелькнула тысяча мыслей сразу. Наследник? Ребёнок? Эти простые слова вдруг обрели какое-то новое, глубинное значение, словно до этого момента я не до конца понимал, что они означают.

Время словно замерло, растянулось, как тягучий мёд. Звуки потонули в странной гулкой тишине, и даже потрескивание углей в печи отдалилось, стало приглушённым, будто доносилось откуда-то из другого мира. Я чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как немеют кончики пальцев, как перехватывает дыхание.

А потом накатила волна — тёплая, мощная, захлестнувшая с головой. Радость — такая яркая и чистая, что на миг ослепила. Я — отец! У меня будет сын или дочь! Моя кровь, моя плоть, моё продолжение в этом мире. Человек, который понесёт частичку меня дальше сквозь время.

Эта мысль отозвалась внутри чем-то древним, первобытным — инстинктом продолжения рода, желанием оставить след, не исчезнуть бесследно. И одновременно с этим пришло осознание огромной ответственности — ведь теперь я буду отвечать не только за себя, но и за новую жизнь, которая только-только начала формироваться.

Странно, но в тот момент я особенно остро ощутил связь с родителями — своими, оставшимися где-то там, в будущем, которое для меня стало недостижимым прошлым. Я вспомнил, как отец учил меня кататься на велосипеде, как мама прикладывала холодный компресс к разбитой коленке. Сколько терпения, любви, заботы они вложили в меня! И теперь мой черёд — передать эту любовь дальше, своему ребёнку.

В груди разлилось тепло, которое постепенно заполняло всё тело, достигая самых кончиков пальцев. Казалось, я физически ощущаю, как что-то меняется внутри, словно включился какой-то новый механизм, о существовании которого я раньше не подозревал. Это было странное, но удивительно приятное чувство — словно я наконец-то нашёл недостающую часть себя.

Глаза защипало от непрошеных слёз. Я моргнул, пытаясь сдержать их, но они всё равно навернулись — светлые слёзы радости, которых не нужно стыдиться. В конце концов, я был далеко не первым мужчиной, которого известие о будущем отцовстве довело до слёз.

Я смотрел на Машку — на её лицо, освещённое отблесками огня, на её глаза, в которых читалось ожидание, надежда, волнение. Она была невероятно красивой, какой-то особенной, светящейся изнутри. Мать моего ребёнка… Эти слова звучали в сознании как величайшая драгоценность, как самый важный титул, который только может носить женщина.

Обняв Машку, я прижал её к себе так крепко, что она тихонько охнула. Уткнулся лицом в её волосы, поцеловал в макушку, в висок, в щёку — не страстно, а нежно, с каким-то благоговением.

— Ты у меня чудо, — прошептал я, с трудом справляясь с дрожащим от волнения голосом. — Наследник — это здорово.

Она улыбнулась — так светло и радостно, что вся изба словно наполнилась солнечным светом, хотя за окном давно стояла ночь.

— Бабка Марфа говорит, сын будет, — сказала Машка, положив руку на свой ещё плоский живот. — Сердце у меня стучит по-особому, да и снится мне всё больше рыба — к сыну примета.

Я улыбнулся — в моём времени были УЗИ и анализы, позволяющие узнать пол ребёнка задолго до рождения. Но здесь, в девятнадцатом веке люди полагались на приметы, сны, народные поверья. И кто знает, может, в них и правда была своя мудрость, недоступная современной науке?

Заметив в руке Машки бокал с наливкой, я осторожно взял его и отставил в сторону.

— А вот этого, солнышко моё, теперь тебе уже нельзя, — сказал мягко, но твёрдо.

Машка, надув губки, с недоумением посмотрела на меня:

— А почему наливку нельзя? — спросила она с лёгкой обидой в голосе. — Она же вкусная. Я всего чуток…

В её голосе звучало искреннее недоумение. Конечно, откуда ей было знать о вреде алкоголя для плода? В этом времени женщины пили вино и до, и во время беременности, не видя в этом ничего дурного. Да и мужчины тоже не особо задумывались о таких вещах.

Я не стал читать лекцию о вреде алкоголя для беременных и для будущего ребёнка, но вкратце объяснил:

— Понимаешь, Машенька, ребенок сейчас растёт в твоём животике, питается тем же, что и ты, — начал я, подбирая простые и понятные слова. — Когда ты пьёшь наливку, она попадает и к нему. А ему это вредно — может вырасти слабеньким или больным.

Я взял её за руку, погладил по ладони:

— Представь, что ты даёшь наливку маленькому ребёночку. Разве стала бы ты такое делать?

Машка задумалась, и я увидел, как в её глазах появляется понимание. Она отрицательно покачала головой:

— Нет, конечно, — сказала она. — Дитя малое, куда ему вино? Вредно.

— Вот и для нашего ребенка это сейчас вредно, — мягко продолжил я. — Подождать нужно, пока не родится и не подрастёт. А пока лучше пить молоко, квас некрепкий, отвары ягодные — это и вкусно, и полезно.

Машка кивнула, принимая мои слова. Её рука непроизвольно коснулась живота — защитный жест, инстинктивный, материнский.

— А что ещё нельзя? — спросила она с беспокойством. — Чтобы дитя здоровым родилось?

Я задумался. С одной стороны, хотелось оградить её от всех возможных рисков, с другой — не хотелось пугать и перегружать информацией.

— Табак вреден, — сказал я. — Хотя ты и так не куришь. И пряности острые лучше поменьше. А так — ешь всё, что душа желает, только в меру.

Я было задумался о том, чтобы пересмотреть или составить правильный рацион питания для Машки. Да потом одёрнул себя — тут и так всё настолько свежее и натуральное, что ничего выдумывать не нужно. Овощи с грядки, мясо животных, выросших на вольном выпасе, молоко парное, мёд без разных добавлений, хлеб из муки грубого помола — о таком питании в моём времени можно было только мечтать. Никаких консервантов, красителей, усилителей вкуса, пестицидов, антибиотиков. Экологически чистые продукты в самом прямом смысле этого слова.

Единственное, что сказал:

— Чтобы берегла себя, нигде не переохлаждалась, чтоб босыми ногами на пол не вставала, да тяжести не поднимала.

Машка слушала внимательно, кивая каждому слову. Было видно, что она принимает мои наставления близко к сердцу.

Я задумался, прикидывая сроки. Если сейчас конец августа, и она только узнала о беременности… Значит, сейчас примерно второй месяц. Следовательно, роды придутся на конец апреля-май следующего года.

В это время уже тепло будет, но куда-то везти на поздних сроках — не самая лучшая затея, а вот приехать раньше — распутица будет. Нужно будет обдумать этот момент, чтобы всё сделать по уму.

Машка смотрела на меня выжидающе.

— Думаю когда первенец родится, — сказал я. — Весной, получается, когда уже тепло будет, цветы зацветут.

Она просияла:

— Ой, хорошо-то как! Весной рожать — самое то. И тепло уже, и зелень свежая, и молоко у коров жирное после первой травы.

Я улыбнулся её практичности. Конечно, она думает о том, что будет легче выхаживать новорождённого в тёплое время года, когда не нужно кутаться от холода, когда можно проветривать избу и выносить ребёнка на свежий воздух.

— А где рожать будем? — продолжала Машка. — Здесь, в деревне?

Этот вопрос был сложнее. Я всё ещё не мог решить, как лучше поступить. С одной стороны, в деревне всё привычно и знакомо, здесь у Машки есть поддержка других женщин. С другой — в городе больше возможностей получить медицинскую помощь, если что-то пойдёт не так.

— Бабка Марфа у Петькиной жены роды хорошо приняла, — сказал я вслух, размышляя, но с учётом всего я к этому относился скептически.

Конечно, у неё был опыт, но вот знаний о гигиене, о возможных осложнениях явно не хватало.

— Она опытная, — согласилась Машка. — И заговоры знает, и руки у неё лёгкие. Все бабы хвалят.

Я вздохнул. Как объяснить ей, что заговоры мало помогут, если начнётся кровотечение или если ребёнок пойдёт не так? Как рассказать о бактериях, о стерильности инструментов, о важности медицинского наблюдения?

— Марфа, конечно, знает своё дело, — осторожно начал я. — Но всё же хочется, чтобы всё прошло наилучшим образом. Может, в город поедем перед родами? Там всё-таки надежнее.

Машка задумалась, покусывая губу.

— А дорога? — спросила она с беспокойством. — Весной-то распутица, дороги развезёт…

Она была права. Весенняя распутица — настоящее стихийное бедствие. Дороги превращаются в грязевые реки, через которые не проехать ни на телеге, ни на санях. И это могло стать серьёзной проблемой.

— Если поедем, то раньше надо, — согласился я. — В конце зимы, пока дороги ещё крепкие.

Машка посмотрела на меня с сомнением:

— А как же хозяйство? На кого всё оставим?

Этот вопрос я ещё не обдумывал. Действительно, хозяйство у нас немалое да и дела на лесопилке тоже требуют внимания, особенно после зимы.

— Справимся, — уверенно сказал я, хотя сам ещё не знал, как именно. — Петька поможет с лесопилкой, Анфиса по хозяйству. Не навсегда же уедем — вернёмся, как окрепнете с малышом.

Машка кивнула, принимая мои слова. Доверие в её глазах тронуло меня до глубины души. Она верила, что я всё устрою наилучшим образом, что позабочусь о ней и о нашем ребёнке. И я поклялся себе, что оправдаю это доверие, чего бы мне это ни стоило.

Мы сидели у огня, обнявшись, и молчали, каждый думая о своём, но в то же время — об одном и том же: о маленькой жизни, которая теперь связывала нас крепче любых уз. О жизни, которая изменит всё, перевернёт наш мир, наполнит его новым смыслом.

За окном мелькнула падающая звезда, прочертив яркий след на тёмном небе. Говорят, если увидишь такую звезду, нужно загадать желание. Но в тот момент я понял, что все мои желания уже сбылись — они были здесь, в этой тихой избе, освещённой отблесками огня из печи, в этой женщине, прижимавшейся ко мне, в нашем будущем ребёнке, который уже рос под её сердцем.

И, может быть, именно для этого судьба и забросила меня сюда, в далёкий девятнадцатый век — чтобы я нашёл настоящее счастье, которое не смог бы обрести в своём времени?

Я поцеловал Машку в макушку и прошептал:

— Спасибо тебе. За всё спасибо.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза и улыбнулась такой светлой, такой чистой улыбкой, что сердце сжалось от нежности.

— И тебе спасибо, Егорушка, — прошептала она. — За то, что ты есть.

В печи догорали угли, бросая последние отблески света на стены. За окном уже стояла глубокая ночь. Но в моей душе разгорался новый, яркий огонь — огонь отцовства, который, я знал, будет греть и освещать мой путь до конца дней.

Глава 2

На следующий день, поздно к вечеру, приехали Фома с Захаром. Я как раз вернулся с лесопилки, когда услышал стук копыт и скрип колёс. Выйдя на дорогу, увидел знакомую телегу, запряжённую Ночкой.

Они прибыли без обоза, сами. Как только телега остановилась во дворе, я подошёл поприветствовать их.

— Доброго вечера, Егор Андреевич! — громко поздоровался Захар. — Прибыли, как и обещали.

Фома, спустился следом за Захаром с телеги, отряхивая дорожную пыль с кафтана.

— А где обоз? — спросил я, вглядываясь в сторону леса, куда уходила дорога.

— У тех были какие-то накладки, — ответил Захар, махнув рукой в сторону города. — Игорь Савельевич просил передать, что приедут где-то через пол седьмицы, как порешает свои дела.

Я кивнул, понимая, что задержки в делах — обычное дело. Но тут заметил, что приехали они не одни. С ними прибыло ещё двое мужиков примерно возраста Захара — крепкие, жилистые, с обветренными лицами людей, привыкших к походной жизни. Оба были одеты просто, но добротно, с той особой аккуратностью, которая выдаёт бывших военных.

Заметив мой взгляд, незнакомцы степенно поклонились, сняв шапки.

— Здравия желаем, барин, — произнёс один из них, чуть выступив вперёд. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, привыкшего отдавать команды.

— Семён Ильич Краснов, бывший стрелецкий десятник, — представился он.

— Григорий Матвеевич Соколов, также из стрельцов, — добавил второй.

Захар, приосанившись, объяснил:

— Это мои служивые друзья, Егор Андреевич, с которыми я служил у князя и тоже вышли в отставку. Ещё крепкие и бодры, не сомневайтесь.

Он положил руку на плечо Семёна, с явной гордостью глядя на своих товарищей.

— Когда я им сказал, что служу у боярина Воронцова, и вкратце описал, как тут обстоят дела, они изъявили желание тоже пойти к вам на службу. С окладом как у Никифора и Пахома.

Я задумчиво потёр подбородок.

— Ну а если вы, Егор Андреевич, посчитаете, что много, то готовы и за меньшее, — произнёс Семён без тени разочарования в голосе. — В городе нас ничего не держит, семьями не обзавелись. А просто сидеть на пенсию и пропивать её в кабаках желания нет.

— Плюс ко всему, — добавил Захар, — рукастые они оба, руки из правильного места растут. С деревом управляются, как баба с тестом.

Фома, стоявший рядом, усмехнулся в бороду:

— Это правда, Егор Андреевич. По дороге колесо ослабло, так они его быстрее меня перебрали. Да так ладно, что даже я бы лучше не смог.

Я обвёл взглядом всю компанию. Люди, имеющие воинский опыт, да ещё и с навыками работы по дереву, могли бы стать ценным пополнением для Уваровки. К тому же, учитывая недавние события и всё растущее богатство деревни, лишняя защита не помешает.

Я кивнул и сказал:

— Пусть тогда пока в ангаре себе топчан сколотят, потому что размещать их негде. А сами пускай ставят домик небольшой, да на два входа или на один, как казарму, уж пусть как хотят, решают сами. Пусть считают, что добро на постройку я дал.

Лица новоприбывших просветлели. Они снова поклонились, на этот раз с явным облегчением и благодарностью.

— Спасибо, барин, не пожалеете, — произнёс Семён, а Григорий добавил:

— Послужим верой и правдой.

Захар удовлетворённо кивнул и сказал:

— В курс дела введу, где и у кого брать какой материал и инструмент.

Он кивнул мужикам в сторону ангара:

— В углу лежит инструмент, рядом доски. Осмотритесь там да сделайте себе топчаны, пока мы будем заниматься делами.

Семён и Григорий, поклонившись ещё раз, направились к указанному месту.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Захар подвёл меня к телеге, на которой в одной стороне были сложены мешки с мукой да пару листов железа, а в другой, аккуратно перемотанные в тряпицы, лежали, выглядывая уголками, мушкеты.

Захар, видя, как мои глаза заблестели, с гордостью начал показывать и рассказывать:

— Вот, Егор Андреевич, как и обещал. Помучились, конечно, да и денег пришлось отвалить немало, но дело того стоило.

Тут же подошёл улыбаясь, довольный Фома.

— По итогу привезли шесть армейских мушкетов, — с нескрываемой гордостью доложил Захар, бережно разворачивая тряпицу и демонстрируя тяжёлое, но изящное по-своему оружие.

— Что, вот так просто купили? — удивился я, зная о строгих ограничениях на продажу военного оружия.

Захар хитро прищурился и начал свой рассказ:

— Эх, Егор Андреевич, кабы всё так просто было! — воскликнул он, покачивая головой. — Пришлось добывать по старым знакомым, по теневым каналам, так сказать.

Он оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и продолжил тише:

— Сначала к Фёдору Кузьмичу пошли, он в арсенале служит. Думали, может, подскажет что. А он нам — ни в какую! «Не положено, — говорит, — и под суд пойду, и вас с собой потяну». Ну, пришлось искать обходные пути.

Захар потёр руки, явно наслаждаясь моментом:

— Вспомнил я тогда про Митрича, что в полку у нас провиантом заведовал. Он-то со всеми связи имел. Нашли его в трактире «Три гуся», где он теперь вышибалой работает. Выпили с ним, потолковали о старых временах. А потом, значит, к делу перешли.

Глаза Захара загорелись азартом:

— Митрич нас свёл, со старым оружейником, что на задворках кузницу держит. Тот сначала тоже крутил носом — мол, не занимаюсь таким, боюсь поймают. Но мы ему объяснили, для кого берём, да монетку серебряную показали — сразу сговорчивее стал.

Захар развёл руками, словно фокусник, закончивший трюк:

— А там уж, как по маслу пошло! Оказалось, у этого оружейника на складе лежит партия мушкетов, списанных из полка якобы как негодные. А на деле — просто почистить, смазать, кое-где подправить, и служат не хуже новых. Вот и сторговались мы с ним, по сходной цене, хоть и не дёшево вышло.

Я с интересом осматривал мушкеты. Они были добротные, хоть и не новые — видно, что побывали в деле, но ухоженные, с резными ложами из тёмного дерева.

— А ещё шесть охотничьих мушкетов, — продолжил Захар, указывая на другой свёрток, — которые уже оформили через Фому.

Фома выступил вперёд, поглаживая бороду:

— С этими проще было, Егор Андреевич, — начал он свой рассказ. — Охотничье оружие не запрещено, хоть и дорого стоит. Пошёл я к Силантию Петровичу, у него лавка оружейная на Кузнецком ряду.

Фома улыбнулся, вспоминая:

— Захожу, значит, к нему, а он как раз спор ведёт с каким-то боярским сынком. Тот всё требует мушкет с серебряной насечкой, да чтоб непременно курковый механизм был новейший, французский. А Силантий ему толкует, что такого нет, и под заказ делать — полгода ждать.

Фома хмыкнул:

— Ну, сынок тот шуметь начал, ногами топать. Я стою в сторонке, жду, когда уйдёт. А он всё не унимается, кричит: «Да ты знаешь, кто мой батюшка?» А Силантий ему спокойно так: «Знаю, сударь, только мушкету твоё родство без надобности, он и так стрелять будет. Но позже».

Я рассмеялся, представив себе эту сцену. Фома, довольный произведённым эффектом, продолжил:

— Ну, убрался наконец тот сынок, гремя саблей на весь ряд. А Силантий ко мне повернулся, весь красный от злости: «Чего тебе?» — спрашивает. Я и говорю: «Мушкеты охотничьи нужны, штук шесть, для охотников из соседних деревень, которые заказывали. На перепродажу беру».

Фома хитро подмигнул:

— Он сразу подобрел. «А, — говорит, — это дело другое. Не то что эти молокососы, которым лишь бы хвастаться друг перед дружкой». Повёл меня в заднюю комнату, показал товар. Мушкеты — загляденье! Не новые, конечно, но крепкие, надёжные. Я и взял шесть штук, как вы велели. Сказал, что если хорошо пойдут, ещё приду.

— А он не спрашивал, зачем нам столько? — поинтересовался я.

Фома усмехнулся:

— Спрашивал, конечно. Я ему наплёл, что у нас в округе медведь объявился, житья нет — скотину дерёт, людей пугает. Мужики, мол, скинулись, чтоб облаву устроить, да оружия не хватает. Он и поверил. Даже скидку небольшую сделал — «на доброе дело», говорит. А если что — у вас и шкура есть уже выделанная.

Я одобрительно кивнул. Хорошая легенда, которая не вызовет подозрений.

Захар тем временем развернул ещё одну тряпицу, в которой были аккуратно сложены пять пистолей.

— Вот это добыча особая, — сказал он с гордостью. — Удалось раздобыть и выкупить благодаря моим друзьям, — он кивнул в сторону ангара, где Семён и Григорий уже начали работу. — Они со старым оружейным мастером знакомы, тот им должен был. Вот и рассчитался товаром.

Я взял в руки один из пистолей — тяжёлый, с длинным стволом и изящной рукоятью, украшенной медными накладками. Хорошая работа.

— Денег правда ушло немало, — признался Захар.

— Знаешь, для защиты Уваровки не жалко. — Кивнул я, довольный приобретением.

— Ещё вот, — Захар указал на два бочонка, плотно закрытых и обмотанных промасленной тканью. — Порох привезли, два бочонка. И несколько килограмм пуль.

Тут проходил Пётр, которого я кликнул, и, зачерпнув рукой с десяток пуль, показал их ему:

— Глянь-ка, Петруха, сможешь такие отлить?

Пётр взял одну пулю, внимательно осмотрел, даже на зуб попробовал, и уверенно кивнул:

— Сделаем такие без проблем, Егор Андреевич. Форму только нужную надо выточить. А потом хоть сотню в день лить можно.

— Ну вот и отлично, — одобрил я. — Займись, как время будет.

Вновь обратившись к мушкетам, я осмотрел их с разных сторон, проверил механизмы, прицелился, примерив приклад к плечу. Оружие было тяжёлое, но сбалансированное, приятно ложилось в руки.

— Чуть позже, как картошку выкопаем, нужно будет из каждого произвести отстрел, хотя бы по нескольку выстрелов, — сказал я задумчиво. — Чтобы понимать кучность боя. Да и проверить, всё ли исправно.

Захар кивнул с серьёзным видом:

— Организуем, Егор Андреевич. Я и сам хотел предложить. Можно мишени поставить, всё как полагается.

Он помолчал, а потом добавил, понизив голос:

— И людей надо будет обучить. Мушкет — не коса, сам в руки не просится. Нужна выучка, чтоб пользы больше было, чем вреда.

Я согласно кивнул:

— Ты прав. Организуй обучение. Сами пристреляем, со служивыми твоими да потом и мужиков может подтянем, кого присмотришь к этому делу.

— Сделаем, — заверил Захар. — Семён с Григорием в стрелецком полку служили, они в этом деле понимают. Помогут с обучением.

К нам подошёл Илья, привлечённый необычным зрелищем. Его глаза загорелись при виде оружия:

— Вот это да! — выдохнул он. — Настоящие мушкеты, как у стрельцов царских!

Я усмехнулся, глядя на его восторженное лицо:

— Теперь у нас будет чем защититься, если что. Да и на охоту можно будет ходить.

Илья с уважением посмотрел на Захара, потом на меня:

— Это вы хорошо придумали, Егор Андреевич! Теперь никакая беда не страшна.

Я дал знак Захару и Фоме:

— Давайте отнесём всё в мой дом, там и спрячем до поры. А вечером обсудим подробнее, как будем организовывать охрану и обучение.

Втроём мы быстро перенесли оружие и боеприпасы в дом, аккуратно сложив всё в сундук. Закрыв крышку на замок, ключ от которого я спрятал на печи. Теперь Уваровка стала чуть безопаснее, а значит, и будущее наше — чуть надёжнее.

Через пару дней, когда уже вывели общую баню под крышу, ко мне подошёл Степан с вопросом. Поклонился легонько, как всегда делал, подходя ко мне.

— Егор Андреевич, — начал он, поправляя кушак, — дозвольте спросить. Когда мужиков отправить к вам в дом, чтобы его утеплить и обшить?

Я оглядел свой дом, хоть и тёплый, но всё равно продувало в некоторых местах, когда ветер сильный. Да и дополнительная обшивка не помешает— неизвестно какая ещё зима нас ждёт.

— А после того, как картошку выкопаем, — ответил я, прикидывая сроки в голове.

Степан кивнул, понимающе сощурил глаза, глядя на небо:

— Если погода позволит, то завтра начнём копать. Тучи вон заходят с запада, как бы дождя не было.

— Ну и хорошо, — ответил я, тоже посмотрев на небо.

Действительно, на горизонте собирались тучи, но пока они были далеко. Должны успеть до дождя. А если и пойдёт, так ненадолго.

На следующее утро, едва рассвело, Степан уже собирал народ на картофельное поле. Я тоже вышел, хотел проконтролировать работу — всё-таки это было для них в новинку, не хотелось, чтобы испортили урожай. Роса ещё не сошла с травы, и она блестела в первых лучах солнца, словно усыпанная драгоценными камнями. Утренний воздух был свеж и чист, дышалось легко.

В итоге на поле выгнал с десяток мужиков, баб, да ребятишек. Работа шла споро, с песнями да прибаутками. Мужики орудовали лопатами, вскрывая каждый куст, а бабы с ребятней собирали клубни в корзины, потом ссыпали в мешки. Я показал, как правильно выкапывать, чтобы не повредить клубни — если порезать, они плохо хранятся.

— Смотри, Федор, — говорил я, — не спеши. Отступи немного от куста, вот так, и поддень снизу. Тогда все клубни целыми будут.

Федор кивал, стараясь повторить мои движения.

К вечеру второго дня всё было выкопано. Урожай вышел отменный — с каждого куста по пять-шесть крупных картофелин, да ещё мелочь — на рассаду на следующий год. Всю эту благодать просушили на солнце, разложив на рогожах во дворах, а потом спустили в погреб. Зимой будет чем кормиться. А главное — семенной фонд на следующий год обеспечен.

— Богато уродилось, Егор Андреевич, — сказал Степан, с уважением глядя на горы клубней. — Как вы и говорили. Теперь уж точно с голоду не помрём.

— И не только не помрём, но и заживём лучше, — ответил я, довольный результатом. — Это ведь только начало. На следующий год ещё больше посадим.

После того, как с картошкой управились, мужики взялись за мой дом. Пока свозили материал ко мне во двор, чтоб заняться обшивкой дома, я наблюдал за работой, давая указания. Хотелось, чтобы всё было сделано по уму, на совесть.

— Доски кладите внахлёст, — объяснял я Степану, который руководил работами, — так ветер не будет задувать в щели. И крепите плотнее, чтоб не скрипело при ветре.

А ближе к обеду приехал обоз. Три телеги, гружённые товаром, и верховой впереди — Игорь Савельевич.

— Здравствуйте, Егор Андреевич! — крикнул он издалека, спешиваясь с коня. — Принимайте гостей!

— Здорово, Игорь Савельевич! — ответил я, выходя навстречу. — Милости просим!

Купец выглядел довольным — дела, видимо, шли хорошо.

Дав команду мужикам, те быстро и организованно разгрузили всё, что привёз купец — в основном, товары, которые мы заказывали: соль, ткани, железные листы, пряности. А взамен погрузили ему очередную партию досок.

Игорь Савельевич внимательно осмотрел чуть ли не каждую доску, проверил качество, потом удовлетворённо кивнул:

— Добро, как всегда у тебя. Порядок в делах.

Он рассчитался сразу же. А потом, заметив Фому, который наблюдал за происходящим, подозвал его.

— А вот и Фома Степанович! — воскликнул купец. — Как раз хотел и с тобой рассчитаться.

Игорь Савельевич достал отдельный кошель и рассчитался за бутылки, демонстративно показывая мне, что дела ведёт с моим купцом. Считал деньги медленно, с удовольствием, словно каждая бумажка была ему особенно дорога.

Я лишь кивнул тому, мол, так и нужно. Пусть ведёт дела напрямую — так всем удобнее.

Принесли Игорю Савельевичу очередной ящик со стеклом — всё аккуратно уложено в солому, чтобы не разбилось в дороге. Он снова придирчиво осмотрел товар, проверил ящик, потом дал отмашку своим людям грузить на телегу.

И, как всегда, не оставаясь даже на обед (хоть я и предлагал разделить трапезу), Игорь Савельевич собрался в обратный путь. Он ценил время.

— До следующего раза, Егор Андреевич! — крикнул он, садясь на коня. — Через седмицу-полторы снова буду.

— Счастливого пути! — ответил я, провожая взглядом обоз, который уже тронулся в путь, поднимая пыль на дороге.

Фома же подошёл ко мне, довольный, сияющий, как начищенный самовар. У него всегда был такой вид, когда дела шли хорошо, — глаза блестят, борода распушена, сам словно вырос на пару вершков.

— Егор Андреевич, — начал он, едва сдерживая радость, — бутылки все проданы! Игорь Савельевич смог договориться о продаже их по двадцать три рубля за штуку!

Я присвистнул от удивления. Это была хорошая цена, выше, чем мы рассчитывали. Значит, товар ценится, спрос растёт.

— В итоге произвёл с ним расчёт, и нам каждая бутылка получилась на рубль дороже, выгоднее, — продолжал Фома, потирая руки от удовольствия.

Я мысленно прикинул прибыль — получалось весьма неплохо. Наше маленькое стекольное производство начинало приносить серьёзный доход. А ведь начиналось всё с простой идеи — наладить производство бутылок для местных вин и наливок. Теперь же наши изделия уходили в саму столицу.

— Ну что ж, хорошо, — сказал я, хлопнув Фому по плечу. — Копейка рубль бережёт. Продолжай в том же духе.

Глава 3

Через пару дней после того, как выкопали картошку и закончили со сбором зерновых, бабы стали складывать пшеницу в стога, чтобы потом обмолотить. Работа кипела по всей деревне — кто-то таскал снопы, кто-то вязал их, кто-то складывал в телеги и увозил на гумно. Погода стояла ясная, сухая, самая подходящая для завершения полевых работ.

Я же, освободившись от неотложных крестьянских дел, решил наконец заняться тем, что давно планировал — попробовать всё-таки сделать фарфор. Эта мысль не давала мне покоя с тех пор, как мы наладили производство стекла. Бутылки, конечно, хорошо, но фарфор… Фарфор — это совсем другое дело. Белый, тонкий, звенящий, он мог бы стать чуть ли не основным источником дохода.

Утро выдалось туманное, прохладное, но к полудню туман рассеялся, и солнце пригрело по-летнему. Я неторопливо шагал по тропинке, ведущей к лесопилке, размышляя о предстоящем деле. В голове крутились пропорции, температурные режимы — всё то, что мне удалось вспомнить из своих знаний о производстве фарфора.

Лесопилка встретила меня привычным гулом работающих механизмов и запахом свежераспиленной древесины. У ангара встретил Прохора.

— Доброго дня, Егор Андреевич! — поприветствовал он меня, увидев издалека. — Как ваши дела?

— И тебе доброго, Прохор, — ответил я, подходя ближе. — Дело у меня к тебе есть особое.

Прохор тут же отложил то, чем занимался и весь обратился в слух.

— Слушаю внимательно, — сказал он, и в глазах его загорелся интерес.

— Помнишь, я тебе рассказывал о фарфоре? Посуде белой, как снег, тонкой, как лист, и прочной, как камень?

Прохор кивнул, в глазах его вспыхнула искра узнавания:

— Помню, конечно. Вы ещё говорили, что такую посуду царям да боярам подают, а в заморских странах она на вес золота ценится.

— Именно, — подтвердил я. — Так вот, решил я попробовать сделать такую посуду здесь, у нас. В общем то почти всё у нас для этого есть. Осталась лишь малость.

Глаза Прохора расширились от удивления:

— Да неужто возможно такое? — выдохнул он.

— Возможно, — кивнул я. — Но для этого нужен особый материал — полевой шпат. И вот я пришел к тебе, чтобы ты организовал ребятню для того, чтобы пособирать на речке этот самый полевой шпат.

Прохор почесал затылок:

— А как он выглядит-то, этот шпат? Чтоб знать, что искать.

— Покажу, — ответил я. — Собирай ребят, и пойдем к реке. Там на месте всё объясню.

Прохор не стал медлить. Быстро кликнул ребятню, подзывая их к себе. Те обычно помогали на лесопилке с мелкими поручениями. К моему удивлению, желающих оказалось даже больше, чем нужно — ребятня всегда была падка на новые приключения.

Когда Прохор собрал порядка десяти подростков — мальчишек и девчонок от девяти до двенадцати лет, все румяные, веснушчатые, с любопытными глазами, — мы все отправились гурьбой вдоль берега. День был в самом разгаре, солнце припекало, но возле реки было прохладно и свежо. Вода журчала по камням, изредка всплескивала рыба, в прибрежных кустах щебетали птицы.

Я шёл впереди, внимательно осматривая берег. Ребятня следовала за мной, переговариваясь и пересмеиваясь. Прохор замыкал шествие, поддерживая порядок.

— Смотрите внимательно, — объяснял я на ходу. — Нам нужны места, где берег усыпан больше гранитными камнями, а также проступает песок. В таких местах найти полевой шпат гораздо вероятнее.

— А зачем нам этот шпат? — спросил рыжий веснушчатый мальчишка, Ванька, кажется.

— Для фарфора, — ответил я. — Это особая глина, из которой делают самую лучшую посуду.

— А почему он на реке? — не унимался любопытный Ванька.

— Потому что река его вымывает из скал и приносит сюда, — терпеливо объяснил я. — Вода — она всё точит и несёт с собой.

Ребятня слушала с открытыми ртами, впитывая каждое слово. Для них это было не просто заданием — это было настоящим приключением, походом за сокровищами.

Буквально на первом же подходящем месте, где река делала плавный изгиб, а берег был усыпан мелкими гранитными обломками, я остановился. Присел на корточки, зачерпнул горсть песка с мелкими камешками и начал внимательно перебирать между пальцев.

Ребятня обступила меня плотным кольцом, заглядывая через плечо. Даже Прохор, обычно ворчливый, не смог скрыть любопытства.

— Вот! — воскликнул я, выудив из песка несколько округлых, слегка прозрачных зёрен. — Нашёл!

Я протянул ладонь, показывая всем свою находку. На загорелой коже лежали несколько зёрнышек размером чуть больше рисового зерна, белые с легким розоватым оттенком.

— Вот это и есть полевой шпат, — сказал я, показывая эти зёрнышки Прохору и ребятне. — И такого нужно много. Очень много.

Прохор взял одно зёрнышко, повертел в пальцах, разглядывая на свет:

— А где же мы его много такого найдём? — спросил он с некоторым сомнением. — Крохи ведь совсем.

Я тут же при нём чиркнул рукой ещё раз по песку с гранитной крошкой, перебирая между пальцами. На ладони оказалось штук пять точно таких же зёрнышек.

— Вот, — ответил я, показывая новую находку. — Ищите такие же места, где вдоль берега будет не речная галька, а именно вот такой вот гранитный камень. Ну и желательно, чтобы песок тоже проступал. Это верный признак того, что здесь может быть полевой шпат.

Ребятня загорелась. Тут же рассыпались вдоль берега, каждый выбрал себе участок и принялся за поиски. Кто-то копошился в песке, кто-то промывал его в воде, кто-то просто перебирал камешки.

— А как узнать, что это точно он? — спросил худенький мальчик, имени которого я не знал.

— Смотри, — я взял одно зёрнышко полевого шпата и потёр его о рукав. — Видишь, как блестит? И на ощупь гладкий, словно стеклянный. И ещё — если посмотришь на свет, то увидишь, что он чуть прозрачный.

Мальчик кивнул, явно запоминая всё, что я говорил.

— А ещё, — добавил я, — если его потереть о другой камень, он не крошится, а царапает его. Это потому, что он очень твёрдый.

Мы двигались вдоль берега, останавливаясь в местах, которые казались перспективными. Я объяснял, показывал, помогал отличать полевой шпат от обычных камешков. Ребята быстро учились, и вскоре уже сами находили нужные зёрна без моей помощи.

К полудню жара усилилась, и мы сделали привал в тени прибрежных ив. Расстелили на траве холстину, высыпали на неё всё, что успели собрать. Получилась внушительная горка белых и розоватых зёрен — на мой взгляд, граммов триста, не меньше.

— Неплохо для начала, — одобрил я. — Но нам нужно больше. Гораздо больше.

— А сколько всего надо? — спросил Прохор, прикидывая объём работы.

— С полпуда хотя бы для начала, — ответил я, мысленно рассчитывая необходимые пропорции для фарфоровой массы. — Тогда мы сможем сделать первую партию посуды.

Прохор присвистнул:

— Немало… Но справимся, раз надо. Верно, ребятки?

Ребятня дружно закивала, явно воодушевлённая первыми успехами.

После короткого отдыха мы продолжили поиски. Теперь, когда все знали, что именно искать и где, дело пошло веселее. К тому же, мы двигались вверх по течению, где берег становился всё более каменистым, и полевого шпата попадалось больше.

Я заметил, что у каждого из ребят выработался свой метод поиска. Кто-то предпочитал промывать песок в воде, наподобие старателей, вымывающих золото. Кто-то методично перебирал прибрежный песок, просеивая его через пальцы. Кто-то выбирал места, где волны намывали тёмные полосы на песке — там шпата попадалось больше.

Прохор тоже не стоял в стороне — он помогал ребятам, подбадривал их, организовывал работу. Под его руководством они разделились на пары, каждая из которых отвечала за свой участок берега.

К середине дня у нас набралось уже больше килограмма полевого шпата. Мы остановились на обед — хлеб, сало, лук, запивая всё водой из реки. Еда на свежем воздухе, после физической работы, казалась особенно вкусной.

— А правда, что из этого камешка можно сделать посуду? — спросила маленькая девочка, Дуняша.

— Не только из него, — ответил я. — Нужна ещё глина особая, и кварц, и несколько других составляющих. Но полевой шпат — очень важный компонент.

— А как вы его в посуду превратите? — не унималась любопытная Дуняша.

Я задумался, как объяснить сложный процесс производства фарфора на языке, понятном ребёнку девятнадцатого века.

— Это похоже на волшебство, — начал я. — Сначала мы измельчим все камни и глину в тончайший порошок, смешаем их в правильных пропорциях, добавим воды и вымесим, как тесто. Потом из этого теста слепим посуду — чашки, тарелки, кувшины. Дадим им высохнуть, а потом положим в печь, очень-очень горячую. И в этой печи наша глина превратится в фарфор — белый, прочный, звенящий, как стекло.

Глаза Дуняши расширились от восхищения:

— Это и вправду волшебство!

Я улыбнулся:

— Нет, это наука. Знание того, как устроен мир, и умение использовать эти знания.

— А откуда вы всё это знаете, Егор Андреевич? — спросил Прохор, и в его голосе звучало искреннее уважение.

Этот вопрос всегда был для меня сложным. Как объяснить им, что я из будущего, из мира, где всё это — азбучные истины?

— Много книг читал, — ответил я уклончиво. — И много ездил, многое видел. И вы дети, если к дяде Фоме будете ходить на уроки — тоже много полезного узнаете.

Прохор кивнул, принимая этот ответ. Для него, как и для большинства людей этого времени, книжное знание было чем-то почти сверхъестественным, доступным лишь избранным.

После обеда ребята продолжили поиски с новыми силами. Они, уже наловчились в этом деле и работали всё быстрее и эффективнее.

Вскоре они собрали добрых килограмм пять этих зёрнышек — гораздо больше, чем я ожидал за первый день.

— Молодцы! — похвалил я, оглядывая уставшие, но довольные лица. — Отличная работа!

Тем временем, пока ребятня собирала полевой шпат, мы подготовили всё остальное.

Мужикам сказал тем временем дробить собранный материал, просеивать. С Семёном мы смешали смесь в нужных пропорциях, а именно: взяли белой глины чуть больше половины, уже без металла, после обработки светильным газом; полевого шпата — чуть меньше трети; кварца чуть меньше четверти — использовали наш песок после обработки светильным газом.

Процесс обработки был не из лёгких, но мужики справлялись на удивление хорошо. Глину мы предварительно вымочили в больших деревянных чанах, чтобы избавиться от примесей. Затем слили воду и дали ей немного подсохнуть до состояния густой массы. После этого через холщовые мешки отфильтровали оставшиеся примеси.

А на следующий день, когда просушили и слегка обожгли полевой шпат, добавили чуть меньше трети к общему объёму. Утро началось рано — с первыми петухами мы уже были на ногах.

Полевой шпат после обжига приобрёл лёгкий розоватый оттенок и стал более хрупким — растолочь его в порошок не составило большого труда. Мужики работали с энтузиазмом — всем было интересно, что же получится в итоге. Женщины, которые шли в лес за грибами да ягодами, с любопытством заглядывали в мастерскую, а потом шушукались между собой, гадая, что за чудо мастерит барин.

Пока Семён делал стекло и разливал его по формам, мы стали делать формовку. Из мягкой полученной массы лепили изделия вручную. Масса была приятной на ощупь — пластичной, гладкой, без комочков. Она легко принимала форму, которую мы ей придавали.

— Прохор, смотри, как надо, — показывал я. — Берёшь вот такой кусок, разминаешь в руках, чтобы не было пузырьков воздуха, и начинаешь формировать дно чашки. Стенки делаешь тонкими, но не слишком — иначе треснет при обжиге.

Прохор аж, высунув от усердия кончик языка, старательно повторял мои движения. Получалось у него неплохо.

Я сказал, что на будущее лучше всё это делать на гончарном круге, а потом, чтоб получались одинаковые комплекты, будем использовать формы, как для бутылок, только попроще — можно из дерева сделать опресовку и уже потом ставить на обжиг.

С обеда до позднего вечера, пока Семён не разлил стекло, наши изделия сушили с краю печи — чтоб избежать сильного жара, но и чтоб подсохли быстрее. Воздух в мастерской был наполнен запахами глины, дыма и свежего дерева. За окнами день клонился к вечеру, в небе появились первые звёзды, но никто не спешил домой — всем хотелось увидеть результат нашей работы.

Мы поставили получившиеся слегка корявые блюдца и чашечки в печь для первого обжига. Обжигали при температуре около девятисот градусов. Определить такую температуру в условиях девятнадцатого века было непросто, но я нашёл способ. Заранее приготовил несколько металлических пластинок из разных сплавов с известными мне температурами плавления. Когда начинала плавиться одна пластинка, но ещё держалась другая, я знал, что температура находится в нужном диапазоне.

— Видите, — показывал я мужикам, — эта полоска из свинца уже растаяла, а вот эта, из меди с оловом, ещё держится. Значит, жар примерно такой, как нам нужно.

Мужики с уважением кивали, хотя вряд ли до конца понимали всю суть процесса. Но это и не требовалось — главное, чтобы они запомнили последовательность действий и могли повторить их самостоятельно.

Печь гудела, пожирая дрова, которые подбрасывали непрерывно. Жар был такой, что приходилось отходить на несколько шагов, чтобы перевести дух.

Объяснил, что после такого обжига фарфор станет пористым и матовым — «бисквитом». Ночь прошла в ожидании. Мужики по очереди дежурили у печи, поддерживая огонь. К утру жар стал спадать, и мы позволили печи остыть естественным образом, чтобы изделия не потрескались от резкой смены температуры.

На следующий день занялись глазурированием. Бисквит покрывали глазурью, которую мы приготовили из смеси полевого шпата, кварца и известняка. Смешали с остальными компонентами — полевой шпат чуть меньше половины, кварц — треть и известняк — четверть. Добавили немного воды, чтобы получилась жидкая кашица, в которую можно было окунать наши изделия.

— Глядите, как надо, — показывал я. — Берёшь чашку и окунаешь в глазурь целиком, потом вынимаешь и даёшь лишнему стечь.

Мужики внимательно следили за каждым моим движением, а потом приступили к делу сами. Конечно, не всё получалось с первого раза — кто-то слишком густо наносил глазурь, кто-то, наоборот, слишком жидко. Но постепенно дело наладилось, и к полудню все наши изделия были покрыты ровным слоем глазури, который при высыхании становился белёсым и глянцевым.

Обжигали повторно при 1300–1400 градусов — тогда частицы спекались, и фарфор становился твердым, прозрачным и звонким. Для достижения такой высокой температуры пришлось запускать вентилятор и жечь уголь.

Температуру на этот раз определяли по цвету пламени — я знал, что при достижении этой температуры пламя приобретает ярко-белый цвет с голубоватым оттенком. Такая же температура нужна для плавки стекла.

— Ну-ка, Семён, перекинь скорость вентилятору, — командовал я, внимательно следя за печью. — Видишь, как пламя меняет цвет? Вот когда станет совсем белым, как молоко, тогда будет самый жар.

Семён, весь в поту, но с горящими от азарта глазами, перекинул ремни на вентиляторе на меньший, чтоб усилить обдув. Жар был такой, что даже в нескольких шагах от печи становилось трудно дышать.

Я сказал, чтоб мужики поддерживали огонь до самого утра, а потом дали печи медленно остыть. Это был самый критический момент — если охладить изделия слишком быстро, они могли потрескаться от термического шока.

Получившиеся изделия, когда на следующий день достали из печи, вызвали всеобщий восторг. Блюдца и чашки, хоть и не идеально ровные, но приобрели тот самый характерный фарфоровый блеск. Белоснежные, с лёгким голубоватым оттенком, они звенели, если по ним постукивали пальцем.

— Гляди-ка, Прохор, как у тебя чашка-то вышла! — восхищался Семён. — Краше, чем у боярина на столе!

Прохор смущённо улыбался, но было видно, что он горд своей работой. Да и как не гордиться — сделать своими руками то, что раньше казалось недоступной роскошью!

А когда я сказал, что перед глазурированием ещё можно и расписать, и тогда рисунок останется под блестящим покрытием — мужики аж ахнули, мол, да такое в городе с руками заберут на ярмарке.

— А чем рисовать-то, Егор Андреевич? — спросил любопытный Фёдор. — Краски ж обычные не подойдут, сгорят при таком жаре.

— Верно мыслишь, Фёдор, — одобрил я. — Нужны особые краски, которые выдержат жар печи. Их делают из металлов — кобальт даёт синий цвет, медь — зелёный, железо — красный. Смешиваешь порошок металла с глазурью, рисуешь кисточкой по бисквиту, а потом уже покрываешь сверху прозрачной глазурью и обжигаешь.

Мужики бережно разбирали чашки и блюдца, рассматривая их на свет, постукивая по ним, чтобы услышать характерный звон. На лицах читалось неподдельное восхищение и гордость за проделанную работу.

— А ведь и впрямь выходит, что мы теперь не хуже китайцев фарфор делаем, — задумчиво произнёс Фома, который тоже пришел посмотреть на результат. — Вот боярин у нас какой, а⁈

Ну что, братцы, — сказал я, оглядывая довольные лица мужиков, когда мы пришли в деревню, — по такому случаю можно и отметить. — Анфиса, собери-ка на стол, да позови всех, кто работал с нами. Будем наш первый фарфор обмывать!

И уже через час мы сидели за большим столом во дворе и пили чай из новых фарфоровых чашек.

Глава 4

На следующий день выдалась ясная погода. Солнце, приятно грело, обещая теплый день. Я стоял на крыльце, попивая травяной отвар и наблюдая, как просыпается деревня.

Крикнув Петьку с Ильёй, которые возились с телегой неподалеку, я жестом пригласил их подойти. Они приблизились, с любопытством глядя на меня — видно было, что ждут какого-то нового поручения или идеи.

— Есть у меня одна задумка, — начал я, отставляя кружку. Нужны будут ваши умелые руки.

Мужики переглянулись, явно заинтригованные.

— Всё, что скажете, Егор Андреевич, — отозвался Петька, поправляя рубаху. — Какая работа требуется?

— Хочу вам показать, как делать одинаковые чашки, — объяснил я. — Чтоб все как одна были, ровные, красивые.

Это их заинтересовало. Петька даже подался вперед:

— А как это, Егор Андреевич? С формой какой, что ли?

— Именно, — кивнул я. — С формой. Пойдемте в сарай, там и покажу. — Для начала, — начал я, доставая заготовленные материалы, — нам понадобится липа. Самый мягкий материал для резьбы.

Мы взяли липовый брусок, и я показал, что нужно делать. Петька быстро подхватил идею. Вооружившись ножами и стамесками, мы принялись вырезать из липы деревянную чашечку, стараясь сделать её идеально ровной, с тонкими стенками.

Работали быстро и дружно. Петька грубо обтесал форму, Илья аккуратно выбрал внутреннюю часть, я же следил за тем, чтобы стенки получались ровными и одинаковой толщины по всей окружности. Стружка летела во все стороны, запах свежего дерева наполнил сарай.

— Вот так, осторожнее, — направлял я движения Ильи, когда тот слишком усердно взялся за внутреннюю часть. — Не спеши, дерево никуда не убежит.

Где-то за пару часов кропотливой работы у нас получилась вполне себе хорошая деревянная чашечка. Не слишком большая, но достаточная для чая или сбитня. Петька с гордостью вертел её в руках, разглядывая результат нашего труда.

— Добро, — сказал я, — теперь переходим к следующему этапу.

Далее взяли глину, предварительно размоченную и хорошенько вымешанную, чтобы не было комков. Я показал, как нужно облепить этой глиной нашу деревянную чашечку, сделав некий комок, в котором была та самая чашечка.

Я сделал форму более квадратной для удобства последующего разделения на части. Мужики с интересом наблюдали за моими действиями, явно не понимая, к чему всё идёт.

Когда глина чуть подсохла, но ещё была слегка вязкой, я достал подготовленную заранее проволоку. Ещё накануне с помощью зубила сделал на ней засечки, чтоб получилась своего рода проволочная пила. Петька с Ильёй с любопытством разглядывали этот инструмент, никогда прежде не видя ничего подобного.

— Смотрите внимательно, — сказал я, беря глиняную форму. — Сейчас я аккуратно распилю её на две половинки.

Мужики затаили дыхание, когда я начал осторожно разрезать форму проволокой. Она легко входила в подсохшую, но ещё мягкую глину, разделяя комок ровно посередине. Через несколько минут у меня в руках было две половинки глиняной формы с отпечатком чашки внутри каждой.

— Вот и наша форма, — объявил я с некоторой гордостью. — Теперь нужно её хорошенько просушить и обжечь.

Мы пошли на лесопилку и поставили обе половинки получившейся формы в печь, чтоб те высохли и затвердели. Жар печи быстро превратил мягкую глину в твёрдую форму для будущих чашек.

Через пару часов форма была готова — крепкая, с чётким отпечатком чашки внутри. Петька с Ильёй рассматривали её с нескрываемым восхищением, начиная понимать мой замысел.

— Теперь можно делать чашки, — объяснил я. — Много одинаковых чашек.

В это время мужики, следуя моим указаниям, уже мешали новую порцию глины. Я показал им, как добавить немного песка, чтобы после обжига чашки получились более прочными, не трескались от перепадов температуры.

— Вот так, — демонстрировал я, вымешивая глину до однородной консистенции. — Чтобы ни комочка не осталось.

Когда бисквит был готов, я взял немного, скатал его в шар и положил на одну половинку формы. Сверху накрыл второй половинкой и сильно прижал. Излишки выдавились по краям.

— Вот так и делаем, — пояснил я, снимая верхнюю половинку формы. — Внутри остаётся идеальный отпечаток чашки.

Осторожно извлёк получившуюся сырую чашку из формы. Она была точной копией нашей деревянной модели, только из глины. Края были неровными, но их легко можно было обрезать ножом.

— Теперь ваша очередь, — сказал я, передавая форму Илье.

Он быстро освоил процесс. Набив руку, мы обнаружили, что используя форму, нам буквально за пару часов удалось сделать порядка двадцати абсолютно одинаковых чашечек. Да, без ручек, но зато идеально повторяющих друг друга.

— Вот это да! — восхищённо выдохнул Петька, разглядывая ровные ряды заготовок. — И правда, все как одна!

— А для ручек можно отдельную форму сделать, — заметил я. — Или вылепить вручную и прикрепить, пока глина сырая. Но это уже в другой раз.

Мы поставили чашки обжигаться, а сами занялись приготовлением глазури.

Когда чашки подсохли, мы покрыли их слоем глазури и поставили на обжиг на ночь. Печь гудела, пожирая дрова, температура внутри поднималась всё выше. Я показал Семёну, как регулировать тягу, чтобы поддерживать нужный жар.

— Не передержи, — предупредил я. — Иначе глазурь потечёт и всё испортит.

На следующий день, к обеду, Семён сам лично принёс получившиеся чашечки. Они были великолепны, с учётом того, что делались по сути на коленке: ровные, с гладкими стенками, покрытые блестящей глазурью, которая местами приобрела красивый голубоватый оттенок из-за примесей в золе.

— Батюшки-светы! — выдохнул Петька, вертя в руках одну из чашек. — Вот это красота! И правда, все одинаковые, будто одна к одной!

Илья молчал, но по его лицу было видно, что он впечатлён не меньше. Взяв чашку, он удивленно рассматривал её на просвет.

— Тонкая какая, — заметил он с уважением. — И крепкая притом. А глазурь-то как ровно легла!

Я с удовлетворением наблюдал за их реакцией. Ещё одно знание из будущего успешно перенесено в прошлое. Пусть это всего лишь способ делать одинаковую посуду, но такие мелочи постепенно меняли жизнь в деревне, делали её чуточку легче, удобнее.

— А ведь так можно и другую посуду делать, — задумчиво произнёс Петька. — И миски, и кувшины… Только форму другую вырезать.

— Именно, — кивнул я. — И не только посуду. Кирпичи можно так делать, изразцы для печей, игрушки детские…

Мысль о детских игрушках напомнила мне о Машке и нашем будущем ребёнке. Нужно будет сделать погремушки, свистульки, фигурки животных. Что-нибудь яркое, красочное, безопасное для малыша.

Мы расставили чашки на столе, любуясь результатом нашего труда. В лучах солнца, проникавших через окно, глазурь играла и переливалась, создавая впечатление, что чашки сделаны из какого-то драгоценного материала, а не из простой глины.

— Ну что ж, — сказал я, беря одну из чашек и наполняя её квасом, — давайте испробуем наше творение.

Мы чокнулись чашками — зазвенела настоящая керамическая посуда — тонкая, звонкая, радующая глаз.

— За успех нашего дела! — провозгласил я.

— За успех! — эхом отозвались мужики.

Дома, расхаживая у печи туда-сюда, я решил, что нужно поехать в город попробовать продать фарфор.

Машка сидела за столом, перебирала гречу, изредка поглядывая на меня.

— Егорушка, что ты всё мечешься? — спросила она с улыбкой. — Места себе не находишь.

— Да вот думаю, как лучше в город съездить, — ответил я, присаживаясь рядом. — И кого с собой взять.

Машка отложила миску с крупой, вытерла руки о передник.

— А чего думать-то? Отца моего бери, он в торговых делах смыслит. Да охрану какую-никакую — с такой-то ценностью одному ехать не следует.

Я кивнул — мысли были верные.

— Обязательно взять с собой Фому, ну и в охрану Захара да Григория, — рассуждал я вслух. — Остальных оставим в деревне на охране.

Машка довольно кивнула, соглашаясь с моим решением.

— Да и Иван уже на поправку пошел, уже ходил по деревне, поддерживал морально, так сказать, — размышлял я. — Ивана и Никифора оставлю за старших по охране, за деревней присматривать — Степана с Ильей, ну а Петьку с Семёном — за лесопилкой.

— А когда выезжать думаешь? — спросила Машка, возвращаясь к перебиранию крупы.

— Завтра на рассвете, — ответил я. — Надо бы до темноты до города добраться.

Я осторожно достал завёрнутые в ткань фарфоровые чашки. Настоящее сокровище для этого времени.

Но основной же целью поездки в город было — узнать о выездных лекарях или хороших, зарекомендованных повитухах. Чтоб понимать на будущее, как поступить с родами Машки. Этот вопрос не давал мне покоя с тех пор, как узнал о её беременности. Всё-таки риски в это время были огромными — без антибиотиков, без правильной медицинской помощи родовая горячка уносила жизни многих женщин. А я не мог и не хотел рисковать здоровьем и жизнью Машки.

— Хочу ещё про лекарей разузнать, — сказал я, аккуратно заворачивая чашки обратно в ткань. — Мне Захар говорил, что в городе есть один знающий, учился где-то в заграницах.

Машка подняла на меня глаза, полные надежды и доверия:

— Правда? А он сможет… ну, когда время придёт…

— Об этом и хочу разузнать, — ответил я, стараясь говорить уверенно. — Не беспокойся, всё будет хорошо.

Утром, едва первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, мы уже были готовы к отъезду. Собрались быстро, переложили чашки соломой так, чтоб не дай бог не побились, и ускакали верхом. Телегу брать не стали, чтоб быстрее обернуться туда-сюда. А если что в городе нужно будет прикупить, то с Игорем Савельевичем доставим — он как раз скоро должен был ехать в нашу сторону за досками и стеклом.

Дорога до города была неблизкой, но мы выбрали хороший день для путешествия. Погода стояла ясная, сухая — самое то для верховой езды. Лошади шли бодро, словно чувствуя важность нашей миссии. Фома всю дорогу был молчалив и сосредоточен — видно было, что он обдумывает предстоящую сделку, прикидывает, какую цену просить за фарфор.

— О чём задумался, Фома? — спросил я, когда мы остановились у ручья напоить лошадей.

— Да вот думаю, Егор Андреевич, как бы нам получше чашки эти продать, — ответил он, почёсывая затылок. — Товар-то невиданный в наших краях. Как бы не продешевить, да и не запросить такую цену, что никто не купит.

Я улыбнулся, ценя его деловую хватку:

— Не беспокойся, придумаем что-нибудь. У меня есть идея, как привлечь внимание к нашему товару.

В итоге до города доехали к вечеру. На городской площади народу было уже немного — шла неспешная вечерняя торговля, зазывали покупателей торговцы, прохаживались между рядами горожане и приезжие крестьяне.

Переночевав в таверне, на утро я попросил Захара помочь в поисках лекаря либо хорошей повитухи. Тот сказал, что сделает всё возможное. Захар был не только отличным охранником, но и имел множество связей в городе — он знал, к кому обратиться, где спросить.

— Сделаю, Егор Андреевич, — кивнул он серьёзно. — К обеду уже буду знать, кто чего стоит из здешних лекарей.

Мы же с Фомой пошли на ярмарку, которая разворачивалась на главной площади. Торговые ряды пестрели товарами — тут тебе и ткани всех цветов и фактур, и изделия из кожи, и всевозможная утварь, и продукты. Воздух был наполнен запахами пряностей, свежего хлеба, копчёностей.

И буквально на входе мы столкнулись с Игорем Савельевичем. Тот обрадовался нам, увидев издалека, помахал рукой:

— Егор Андреевич! Фома! — воскликнул он, протискиваясь сквозь толпу. — Каким судьбами в наших краях?

Мы обменялись рукопожатиями.

— Что привело вас на ярмарку? Неужто что-то продавать будете? — спросил Игорь Савельевич.

Я же сказал, что будем аукцион устраивать. Глаза купца загорелись интересом:

— Аукцион, говорите? А что продавать-то будете? — он наклонился ближе, понизив голос, словно мы обсуждали государственную тайну.

— Фарфор китайский, — ответил я так же тихо. — Чашки невиданной красоты и качества.

Игорь Савельевич присвистнул:

— Вот это да! Откуда ж у вас такое сокровище?

— Долгая история, — отмахнулся я. — Лучше помоги нам с организацией. Нужно, чтоб зазывал пару десятков насобирал, и я потом расскажу, что им кричать в разных местах ярмарки.

Купец задумался ненадолго, потом кивнул:

— Сделаем, Егор Андреевич. Дайте мне час времени, соберу тебе самых горластых парней. А где встретимся?

— У корчмы Степана Никитича, — ответил я. — Там и аукцион проведём, если он согласится.

Игорь Савельевич расплылся в улыбке:

— Об этом не беспокойтесь, я с ним всё улажу. Он мне должен кое-что.

Через час, как и договаривались, у корчмы собралась целая толпа желающих подзаработать — от безусых юнцов до крепких мужиков. Все они с любопытством поглядывали на нас, пытаясь угадать, что за работу им предстоит выполнить.

Я показал собравшимся мужикам да подросткам одну чашечку. Глаза у всех округлились при виде фарфора — многие такого и не видывали никогда.

— Вот что будете кричать, — начал я, поднимая чашку так, чтобы всем было видно. — «Фарфоровая посуда с царского стола! Редкость невиданная! Кто владеет такой чашкой — тот знатнее боярина!»

Зазывалы внимательно слушали, некоторые даже повторяли за мной, чтобы лучше запомнить.

— Или вот так, — продолжил я: — «Лучшие чашки от китайских мастеров! Прозрачные как воздух, прочные как камень! Такие и у князя не у каждого есть!»

Парни переглядывались, явно впечатлённые товаром и возможным заработком.

— А ещё можно так, — добавил я: — «Кто хочет стать первым в городе? Кто хочет, чтобы гости ахнули от зависти? Приходи на аукцион фарфоровых чудес! Только сегодня! Только для избранных!»

Зазывалы одобрительно загудели — лозунги им явно понравились.

— И вот ещё что, — сказал я, понизив голос, словно делясь секретом. — «Говорят, из таких чашек пьют эликсир молодости и здоровья! Только тот, кто пьёт из фарфора, доживает до ста лет!»

Это вызвало уже откровенный смех и одобрительные возгласы. Я раздал каждому по медной монете авансом, пообещав ещё по две после аукциона, если всё пройдёт успешно. После этого послал их выполнять свою миссию — разойтись по ярмарке и криками привлекать народ к вечернему аукциону.

Фома же с Игорем Савельевичем пошли утрясать вопрос по поводу его проведения. Я сказал, что его нужно будет сделать прямо-таки пафосно — для этого чтоб сняли корчму, сдвинули лавки и обставили всё максимально по-деловому.

— Пусть поставят длинный стол, покрытый хорошей тканью, — инструктировал я Фому. — И чтобы свечей побольше было — фарфор в их свете особенно красиво смотрится. И ещё — надо организовать что-то вроде подиума, чтобы всем было видно товар.

Фома внимательно слушал, кивая на каждое слово. Я видел, что он уже представляет, как всё будет выглядеть, и в его глазах горел азарт — предвкушение успешной сделки.

— А ещё, — добавил я, — пусть Игорь Савельевич пустит слух, что товар предназначался для самого градоначальника, но тот не смог выкупить его из-за срочной нужды в деньгах для государевой казны. Это придаст дополнительный вес нашему фарфору.

Фома хитро улыбнулся:

— Хорошая задумка, Егор Андреевич. Так и сделаем.

Пока они занимались подготовкой аукциона, я решил пройтись по городу, разведать обстановку.

Вернувшись к корчме, я обнаружил, что подготовка идёт полным ходом. Внутри уже сдвинули столы, расставили лавки полукругом, как в амфитеатре, и устанавливали высокий стол, который должен был служить подиумом для демонстрации товара. Игорь Савельевич руководил процессом, указывая, где и что поставить.

— А, Егор Андреевич! — воскликнул он, заметив меня. — Всё идёт как по маслу! Народ уже интересуется, спрашивают, что за диковинки будут продаваться. Твои зазывалы своё дело знают — весь город гудит!

Я удовлетворённо кивнул:

— Отлично! А что с оплатой за корчму? Сколько просит хозяин?

— Договорились за пять рублей, — ответил купец. — Я думаю, это справедливо.

— Согласен, — кивнул я. — А теперь давай проверим, как будут выглядеть чашки при свечах.

Мы зажгли несколько свечей и поставили одну из чашек на стол. Эффект превзошёл все ожидания — в мерцающем свете фарфор казался почти волшебным, полупрозрачным, с нежным голубоватым отливом, который словно оживал, двигаясь в игре света и тени.

— Красота! — выдохнул Игорь Савельевич. — За такое и впрямь не жалко хорошую цену отдать.

В этот момент в корчму стали подтягиваться первые любопытствующие — видимо, зазывалы уже начали свою работу. Игорь Савельевич потёр руки:

— Ну, Егор Андреевич, начинается самое интересное! Готов поспорить, твой фарфор уйдёт за цену, о которой мы и мечтать не могли!

Глава 5

Я улыбнулся, наблюдая, как наполняется корчма. Дело шло к успеху, и это радовало. Но ещё больше радовала мысль о том, что, возможно, я нашёл способ обеспечить Машке безопасные роды. А это было важнее любых денег, которые мог принести аукцион.

Тем временем пришел Захар и сказал, что нашел лекаря. День выдался хлопотный, но дело с лекарем было важнее всего.

— Где он? — спросил я, накидывая кафтан.

— Недалеко отсюда, в Никольском переулке дом держит, — ответил Захар, поправляя шапку. — Говорят, лучший в городе. К нему даже из соседних уездов приезжают.

Мы вышли на улицу. Ветер гнал по мостовой сухие листья, закручивая их в маленькие вихри. Прохожие спешили по своим делам, кутаясь в шубы и кафтаны.

Никольский переулок оказался узким, но чистым. Дома здесь стояли добротные, каменные, с резными наличниками. Видно было, что живут тут люди зажиточные. Дом лекаря выделялся синей дверью и вывеской с изображением чаши, обвитой змеей.

Нас встретил сам хозяин — высокий седоватый мужчина с внимательным взглядом. Одет просто, но опрятно, в руках какая-то книга с закладкой. По виду — человек образованный.

— Чем могу служить, господа? — спросил он, пропуская нас в дом.

Кабинет лекаря был просторным и светлым. На полках стояли склянки с разноцветными жидкостями, пучки сушеных трав, какие-то инструменты. На стене — анатомические рисунки, привезенные, видимо, из-за границы. В углу — небольшой стол с книгами на латыни.

Я переговорил с ним, объяснил ситуацию. Рассказал о Машке, о беременности, о том, что хотелось бы, чтобы роды принимал именно он, а не деревенская повитуха.

Лекарь слушал внимательно, иногда задавая вопросы: сколько лет жене, первая ли беременность, как чувствует себя. Потом задумался, поглаживая бороду.

— Принять вашу супругу здесь я, конечно, смогу, — сказал он наконец. — У меня есть и помещение для рожениц, и все необходимое. Но вот сам выехать к вам в Уваровку, да еще и в конце весны, никак не получится. У меня тут практика большая, пациенты каждый день. Да и дорога дальняя, распутица весной…

Я понимающе кивнул. Что ж, этого и следовало ожидать. Городской лекарь — не деревенская повитуха, которую можно позвать в любое время дня и ночи.

— А нет ли у вас ученика или помощника, которого можно было бы пригласить? — спросил я с надеждой.

Лекарь покачал головой:

— Был один, да в Петербург уехал, при дворе служит теперь. А новый еще не обучен как следует, доверить ему роды не могу.

Я поблагодарил его за честность и спросил о плате за услуги. Сумма оказалась немалой, но разумной.

Мы договорились, что я дам знать заранее, если решим приехать в город к сроку родов. Лекарь записал мое имя в большую книгу, что-то пометил рядом.

Выйдя от него, я еще поискал других, но, как говорили местные, этот был лучшим. В итоге ничего по сути толкового не решил. Вариант тогда остается в конце зимы приезжать сюда в город вместе с Машкой. Ладно, нужно будет все обдумать.

Мы с Захаром вернулись на постоялый двор, где нас ждал Фома. Я попросил его узнать, по чем дома в городе, либо же снять дом на два-три месяца, а то и на больше, сколько будет стоить.

— Сделаю, Егор Андреевич, — кивнул Фома. — Есть у меня тут знакомый, что избами торгует. Потолкую с ним.

Вечером же состоялся аукцион. Я волновался, не скрою. Хоть и уверен был в своем товаре, но как примут его городские жители — вопрос открытый. Одно дело деревенские, которые на все мои новшества смотрели с восторгом, другое — искушенная городская публика.

К назначенному часу стали собираться гости. Зазывалы постарались на славу — нагнали почти всех купцов и лиц заинтересованных. Были и бояре, и горожане зажиточные, и даже кто-то от главы города, да от коменданта оружейного завода. Публика разношерстная, но в основном состоятельная.

Я приоделся по случаю — новый кафтан тёмно-синего сукна, расшитый серебряной нитью, белая рубаха тонкого полотна, сапоги начищены до блеска. Захар и Фома тоже выглядели достойно — я им справил новую одежду специально для таких случаев.

Помимо всего прочего, я за сегодня несколько раз замечал того самого щуплого мужика, с которым сталкивался ранее, подозревая его в слежке за собой. Но тот на контакт не шел — наблюдал со стороны и даже когда я решительным шагом направился к нему — растворился в толпе. Странно это все, но сейчас не до него было.

Зал гудел как улей. Купцы собирались группками, обсуждая что-то, бросая в мою сторону любопытные взгляды. Дамы в богатых платьях и кокошниках перешептывались, прикрываясь веерами. Важный боярин с окладистой бородой рассматривал выставленный товар через лорнет, презрительно поджав губы.

А товар и впрямь был необычным для этих мест. Таких в этом городе еще не видывали.

Я думал продать все двадцать чашек одним комплектом, но, посовещавшись с распорядителем аукциона, решил делить на пять комплектов по четыре штуки в каждом. Так и интерес больше, и цена, глядишь, выше поднимется.

Наконец, распорядитель — мужчина с зычным голосом и пышными усами — поднялся на небольшое возвышение и ударил в гонг.

— Господа почтенные! Дамы благородные! — воскликнул он, обводя зал широким жестом. — Сегодня на нашем аукционе представлен товар редкостный, диковинный! Фарфор тончайший, из самого Китая привезенный! Ручная работа мастера! Такого вы не найдете ни в одной лавке, ни у одного купца!

Толпа загудела, люди подались вперед, стараясь лучше разглядеть выставленные на обозрение чашки.

— Начинаем с первого комплекта! — объявил распорядитель, указывая на четыре чашки. — Цена начальная — десять рублей! Кто больше?

— Одиннадцать! — выкрикнул купец в красном кафтане.

— Двенадцать! — перебил его другой, пузатый, с золотой цепью на шее.

— Пятнадцать! — неожиданно прозвучал женский голос. Это была супруга главы города, дама с претензией на столичные манеры.

— Семнадцать! — не сдавался первый купец.

— Двадцать! — отрезал боярин с лорнетом, и в зале на мгновение воцарилась тишина.

Двадцать рублей за четыре чашки — сумма немалая. Можно было купить корову, а то и двух.

Но тишина длилась недолго.

— Двадцать два! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— Двадцать пять! — парировал пузатый купец.

— Тридцать! — снова вступила в торги супруга главы города.

Я стоял, с трудом сдерживая улыбку. План работал лучше, чем я ожидал. Еще в Уваровке я понял, что людям свойственно желать того, что есть у других, особенно если это что-то необычное, редкое. А здесь, в городе, эта черта проявлялась еще ярче.

Торги продолжались, цена росла как на дрожжах. Первый комплект перевалил за сорок рублей, когда случился забавный эпизод. Пузатый купец, распаленный азартом, случайно толкнул локтем своего соседа, тот покачнулся и наступил на ногу даме в роскошном платье. Дама взвизгнула, её кавалер сделал выпад в сторону купца, но тот, не обращая внимания, продолжал повышать ставки.

— Сорок пять! Сорок пять рублей даю!

— Пятьдесят! — отрезал боярин с лорнетом, и на этот раз ставку уже никто не перебил.

Первый комплект ушел за пятьдесят рублей. Распорядитель ударил в гонг, объявляя о завершении торгов по первому лоту. Боярин с довольным видом направился к столу, где оформлялись покупки.

— А теперь, господа, второй комплект! — провозгласил распорядитель, указывая на чашки. — Начальная цена — пятнадцать рублей!

Торги по второму комплекту начались еще жарче. Теперь в бой вступили те, кто присматривался во время первых торгов, но не решался участвовать. Цена быстро перевалила за тридцать рублей.

— Тридцать пять!

— Сорок!

— Сорок два с полтиной!

В какой-то момент представитель коменданта оружейного завода и купец в зеленом кафтане так увлеклись соперничеством, что чуть не схватились за грудки. Только представители полиции, которые в обязательном порядке тут присутствовали, сдержали от рукоприкладства.

— Господа, господа! — увещевал их распорядитель. — Мы же на благородном собрании! Извольте вести себя достойно!

Но страсти только разгорались. Во время торгов по третьему комплекту — в зале стало так жарко и душно, что дамы начали обмахиваться веерами, а мужчины расстегивать кафтаны. Купец в зеленом, проигравший предыдущие торги, теперь был настроен решительно и не жалел денег.

— Сорок пять!

— Сорок семь!

— Пятьдесят! — выкрикнул он, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули стоявшие на нем свечи.

Никто не решился перебить эту ставку, и третий комплект достался ему.

Четвертый комплект — вызвал настоящий ажиотаж среди дам. Супруга главы города, проигравшая предыдущие торги, теперь была полна решимости.

— Тридцать! — заявила она с места, не дожидаясь даже объявления начальной цены.

— Тридцать пять! — тут же отозвалась жена богатого мельника, славившаяся своим гардеробом и коллекцией украшений.

— Сорок! — парировала супруга главы.

Их мужья стояли рядом с бесстрастными лицами, лишь изредка обмениваясь понимающими взглядами. Видимо, такие сцены были им не в новинку.

Женское соперничество оказалось не менее жарким, чем мужское. Ставки росли, дамы метали друг в друга испепеляющие взгляды, а зал наблюдал за этим поединком с нескрываемым интересом.

— Сорок восемь!

— Пятьдесят!

— Пятьдесят два!

Жена мельника, уже открывшая рот для новой ставки, вдруг почувствовала на своем локте твердую руку мужа. Тот едва заметно покачал головой. Дама поджала губы, но смирилась.

— Пятьдесят два рубля — раз! Пятьдесят два рубля — два! Пятьдесят два рубля — три! — распорядитель ударил в гонг. — Продано супруге его превосходительства!

Последний, пятый комплект, достался московскому гостю — представительному мужчине в дорогом платье иноземного покроя. Он не торговался, просто назвал сумму — пятьдесят рублей — и никто не рискнул соперничать с ним.

Аукцион завершился под восторженные аплодисменты публики. Это было не просто торговое мероприятие, а настоящее представление, о котором, я не сомневался, будут говорить в городе еще долго.

По итогу каждый набор из четырех чашек ушел по пятьдесят рублей. Сумма выходила солидной, с учетом того, что средняя пенсия десятника в год была около двухсот рублей, а тут за два дня работы получилась такая сумма, превышающая ее. Двести пятьдесят рублей за все комплекты — на эти деньги можно было купить небольшой дом в городе или несколько породистых лошадей.

Когда зал опустел, ко мне подошел распорядитель, протягивая мешочек с деньгами.

— Извольте получить, господин Егор Андреевич, — сказал он с поклоном. — За вычетом нашей комиссии, как договаривались.

Я взял мешочек, проверил содержимое. Все было правильно.

— Благодарю за организацию, — ответил я. — Прекрасно проведено.

Распорядитель расплылся в довольной улыбке.

— Такого аукциона у нас давно не было, — признался он. — Народ доволен, говорят, не просто торги, а целое представление. Будут еще интересные товары — милости просим!

Я заверил его, что обязательно воспользуюсь его услугами в будущем, и мы распрощались.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул свежий вечерний воздух. На душе было легко. План удался даже лучше, чем я ожидал.

Где-то вдалеке часы на ратуше пробили десять. Город постепенно засыпал, лишь в тавернах еще горел свет и слышались голоса. Я направился к постоялому двору, размышляя о сегодняшнем дне и строя планы на завтрашний.

Успех аукциона показал, что я на верном пути. Понимание психологии людей, знание маркетинговых ходов из моего времени давали мне преимущество здесь, в девятнадцатом веке. И я собирался использовать это преимущество с максимальной выгодой — не только для себя, но и для всех жителей Уваровки, ставших мне почти семьей.

А настоящая семья… Настоящая семья ждала меня там, в деревне. Машка с нашим будущим ребенком. И я сделаю всё, чтобы обеспечить им лучшую жизнь, какую только можно в этом времени.

С этими мыслями я вошел в здание постоялого двора, кивнул сонному смотрителю и поднялся в свою комнату.

На следующее утро, позавтракав в таверне, мы попросили собрать с собой еды на обед и отправились в дорогу назад. Солнце только-только начинало пригревать, обещая погожий день. Лошади, отдохнувшие за ночь, бодро шли по дороге, изредка всхрапывая и мотая головами.

Я ехал впереди, наслаждаясь свежим воздухом и тишиной. За мной следовал Захар, а чуть поодаль — Фома с Григорием. Мы особо не разговаривали, каждый думал о своём. Я размышлял о делах в Уваровке, о том, как продвигается строительство, о Машке и нашем будущем ребёнке. Мысли текли неспешно, как облака по небу.

Дорога петляла между холмами, то спускаясь в низины, где стелился утренний туман, то поднимаясь на взгорки, с которых открывались живописные виды на окрестности. Леса уже начинали менять свой цвет — кое-где проглядывала осенняя желтизна, напоминая о скором приходе холодов.

Где-то через часа полтора-два пути, когда мы остановились размяться, я вдруг услышал далёкий крик, который не столько привлёк внимание, а больше то, что вряд ли такое вообще можно было тут услышать.

— Help, please, help me!

У меня аж глаза на лоб полезли от услышанного. Английская речь здесь, в глуши русских лесов девятнадцатого века? Я замер, прислушиваясь, не померещилось ли мне. Но крик повторился, теперь ещё отчаяннее.

— Погнали туда, — сказал я Захару, и мы, запрыгнув в сёдла, тут же сорвались в галоп.

Фома с Григорием последовали нашему примеру и уже тоже скакали за нами, не задавая лишних вопросов. Лошади неслись во весь опор, копыта гулко стучали по земле, поднимая клубы пыли. Ветер свистел в ушах, ветки хлестали по лицу, но мы не сбавляли темпа.

Буквально через метров триста я стал свидетелем очень интересной картины. Через толстую ветку была переброшена верёвка, на конце которой за ноги был привязан мужик, который голосил на английском языке о помощи. Вокруг него же собрались человек семь явно бандитской наружности и глумились над бедолагой, явно наслаждаясь процессом. Один из них тыкал несчастного палкой, другой угрожающе размахивал ножом, третий просто стоял и хохотал, запрокинув голову.

Я моментально оценил ситуацию. Разбойники были настолько увлечены своим занятием, что пропустили наше приближение. Это давало нам преимущество внезапности.

— Захар, слева заходи! — крикнул я, направляя своего коня прямо в гущу событий.

Влетев в толпу, мы сбили лошадьми пару человек, которые с воплями покатились по земле. Далее я спрыгнул с коня и вихрем накинулся на лихих людей.

Одного я сбил с ног подсечкой, второму заломил руку за спину, когда тот попытался ударить меня ножом. Развернувшись, я отправил в нокаут третьего мощным ударом в челюсть.

Захар же орудовал саблей с седла. Не убивая, но нанося болезненные удары плашмя — по спинам, по плечам. Разбойники не ожидали такого отпора и в панике разбегались кто куда.

Раскидали всех буквально в считанные секунды — Фома с Гришей даже не успели подъехать, а всё уже было закончено. Разбойники, те, что могли двигаться, скрылись в лесу, бросив своих раненых товарищей.

— Please, help me, — повторил висящий вниз головой мужик, его лицо от долгого пребывания в таком положении стало багрово-красным.

— Придержи, — сказал я Захару, сам же перерубил верёвку своим ножом.

Захар поймал мужика и аккуратно усадил под деревом. Незнакомец тяжело дышал, растирая затёкшие ноги и щиколотки, на которых остались глубокие следы от верёвки.

— Говоришь по-русски? — спросил я его.

Тот отрицательно покачал головой.

— Sorry, just English, — произнёс он, глядя на меня с надеждой и недоверием одновременно.

— Where are you from? — спросил я, с трудом вспоминая школьный английский.

Тот удивлённо посмотрел на меня и защебетал на английском так быстро, что я едва мог разобрать отдельные слова. Из его речи я понял, что он из Англии, был военнопленным у французов, но удалось бежать. Прикинул, что через линию фронта пройти не сможет — вот и отправился на восток.

Я несколько раз просил его «be slowly», тот кивал, но в процессе рассказа снова ускорялся, активно жестикулируя и указывая то на запад, то на восток. Его одежда была изношена и местами порвана, на лице виднелась щетина в несколько дней, но держался он с достоинством, которое выдавало в нём человека не простого происхождения.

В итоге после побега, как я понял, он хотел в столицу попасть, но тут на него напали эти «господа». Он не мог понять, что от него требуют, и всё обернулось так, как мы застали.

Захар, Фома и Григорий с недоумением наблюдали за нашим разговором, явно не понимая ни слова.

Я с горем пополам, вспоминая школьные уроки и лекции института по английскому, объяснил ему, что это никакие не господа, а натуральные бандиты, и что ему крайне повезло, что мы проезжали рядом. А ещё, что меня очень удивило, как он смог добраться пешком почти аж до Тулы.

— Tula? Is this Tula? — переспросил англичанин, широко раскрыв глаза.

— Near Tula, — подтвердил я, указывая рукой в сторону города. — Few miles.

Он покачал головой, словно сам не верил, что зашёл так далеко. Потом попытался встать, но ноги ещё плохо его слушались.

— My name is Richard Bramley, — представился он, протягивая мне руку. — I am very grateful for your help.

— Егор Воронцов, — ответил я, пожимая его руку. — Можно просто Егор.

Пока мы разговаривали, Фома достал из сумки флягу с водой и протянул англичанину. Тот с благодарностью принял её и жадно выпил почти половину.

Тут я услышал конский топот, приближающийся со стороны дороги. Насторожившись, мы все обернулись в ту сторону. Захар достал пистоль, взвёл курок. Я же приготовился к возможной новой стычке, положив руку на рукоять своего ножа.

Но на поляну выскочил одинокий всадник, довольно прилично одетый. На нём был добротный кафтан тёмно-синего цвета, высокие сапоги из хорошей кожи, на поясе висела сабля в богато украшенных ножнах. Конь под ним был статный, явно не из дешёвых — чистокровный скакун с лоснящейся гнедой шерстью.

Всадник окинул взглядом поляну, заметил поверженных разбойников, англичанина, сидящего под деревом, и нас, стоящих с оружием наготове. На его лице не отразилось ни удивления, ни страха.

Остановившись возле нас метрах в десяти, он спешился одним плавным движением и обратился к нам:

— Мне нужен боярин Егор Андреевич Воронцов.

В его голосе слышалась уверенность человека, привыкшего отдавать приказы. Он стоял прямо, расправив плечи, глядя на нас с лёгким высокомерием.

— Ну, допустим, это я, — ответил я, делая шаг вперёд и внимательно изучая его.

Лицо было мне незнакомо — правильные черты, тонкие губы, глаза светлые, но какие-то холодные, оценивающие. Возраст определить было трудно — может, тридцать, может, сорок лет.

— Вам велено передать послание, — сказал он и протянул мне конверт.

Конверт был из плотной бумаги, запечатанный сургучом, на котором виднелся какой-то герб или символ, который я не смог разобрать.

Я взял конверт, ощущая его тяжесть — внутри явно было что-то кроме бумаги. Гонец отступил на несколько шагов и замер, всем своим видом показывая, что не собирается уходить.

— Это всё? — спросил я, взвешивая конверт в руке.

— Нет, велено дождаться ответа и доставить его заказчику, — ответил гонец, глядя мне прямо в глаза.

— А кто заказчик? — поинтересовался я, пытаясь понять, от кого может быть это странное послание.

— Это вам ничего не скажет, простите, но не велено разглашать, — ответил гонец с лёгким поклоном, но в его голосе не было извинения, только формальная вежливость.

Я внимательно осмотрел конверт со всех сторон, но кроме печати на нём не было никаких опознавательных знаков — ни имени отправителя, ни адреса получателя.

С некоторой настороженностью я вскрыл конверт, разломив сургучную печать. Внутри обнаружился графитовый карандаш — предмет, крайне редкий в этом времени, — и записка, написанная на плотном листе бумаги каллиграфическим почерком.

В ней было написано: «Подчеркни своё».

И дальше с каждой строки всего пять слов:

'Ленин

Сталин

Брежнев

Горбачёв

Ельцин'.

Глава 6

Я застыл, перечитывая эти имена снова и снова, не веря своим глазам. Мир вокруг словно замер вместе со мной. Щебетание птиц, шелест листвы, дыхание людей — всё это отдалилось, стало нереальным, как во сне.

Эти имена… Они не могли быть известны никому в начале девятнадцатого века. Ленин, Сталин, Брежнев, Горбачёв, Ельцин — политические деятели далёкого будущего, о которых здесь не мог знать никто. Никто, кроме…

Кроме человека из моего времени.

Кровь отхлынула от лица, в висках застучало. Я поднял глаза на гонца, который невозмутимо ждал моего ответа. Кто он? Обычный посыльный или тоже из будущего? И кто его послал?

Мои спутники с недоумением смотрели на меня, не понимая, что происходит. Даже англичанин затих, чувствуя напряжение момента.

— Вы в порядке, Егор Андреевич? — тихо спросил Захар, видя, как изменилось моё лицо.

Я не ответил. Мысли лихорадочно метались в голове. Если в этом времени есть ещё кто-то из будущего, это многое меняет.

Я перечитал еще раз записку, и почувствовал, как холодок пробегает по спине. Строчки, написанные аккуратным почерком, не оставляли сомнений — кто-то знал обо мне. Знал, кто я на самом деле. И, что самое страшное, знал о будущем, из которого я прибыл.

Скорее всего, резкий взлёт Уваровки и меня, как боярина, у которого она в ведении, привлёк внимание. Слишком необычные решения, слишком быстрый прогресс для XIХ века. Слишком много странностей, которые мог заметить внимательный наблюдатель. Я внедрял технологии, пусть и адаптированные под местные возможности. Всё это не могло остаться незамеченным.

Те, кто в курсе о попаданцах из будущего — у них есть какие-то данные. Возможно, целая система наблюдения. Записка об этом прямо говорит — они знают. Не просто догадываются, а именно знают. Упоминание президентов России в хронологическом порядке, вплоть до Ельцина — это не случайность и не совпадение. Это прямой намёк: «Мы в курсе, откуда ты».

Я потёр виски, пытаясь собраться с мыслями. Возможно, они используют попаданцев в своих целях. Но ради чего?

Вопрос остаётся только в том — они работают на государство или же сами по себе? Если первое, то это может быть какая-то тайная структура при царском дворе, своего рода древняя версия спецслужб. Людям всегда была нужна информация, а кто владеет ею лучше, чем человек из будущего? Если второе — то это может быть некая организация попаданцев, которые каким-то образом объединились.

Отпираться, скорее всего, — только себе навредить. Они явно меня просчитали. Мои «инновации» в Уваровке, моё странное поведение, знания, которыми я не должен был обладать в этом веке — всё это складывалось в чёткую картину. Для того, кто знает, на что смотреть, я, должно быть, выделялся как маяк в тёмной ночи.

Я никак даже в мыслях не мог подумать, что я такой не один. Хотя стоило. Ведь я-то как-то сюда попал. Так почему я должен был быть единственным? Какова вероятность того, что из миллиардов людей только со мной произошёл этот странный сбой реальности? Скорее всего, таких, как я, десятки, если не сотни. Разбросанные по разным эпохам, по разным странам, они, как и я, пытаются выжить и приспособиться. Некоторые, возможно, затерялись в истории. Другие, как я, начали менять мир вокруг себя, применяя знания будущего.

А что если кто-то из них сумел не просто адаптироваться, но и обрести власть? Создать организацию, которая контролирует перемещения во времени или по крайней мере отслеживает попаданцев?

Это объясняло бы многое. И записку. В любом случае, выбора у меня, похоже, не было.

Медленно, стараясь унять дрожь в пальцах, я взял карандаш и добавил новую строку, после Ельцина написав — «следующий».

Сложив записку вчетверо, я вложил её обратно в конверт вместе с карандашом и протянул гонцу.

— Передайте это вашему… заказчику, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Гонец кивнул, принял конверт и, не говоря ни слова, направился к своему коню. Ловко вскочив в седло, он бросил на меня последний взгляд — мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения или признания, — а затем развернул коня и скрылся в лесу так же внезапно, как и появился.

Я стоял, глядя ему вслед, ощущая, как мир вокруг меня снова меняется, как открывается новая глава в моей жизни здесь, в прошлом.

— Что это было, Егор Андреевич? — спросил Захар, подходя ближе. — Плохие вести?

Я покачал головой, не в силах объяснить ему то, что только что произошло.

— Нет, Захар, не плохие. Просто… неожиданные, — ответил я, наконец, возвращаясь в реальность. — Потом расскажу, если смогу.

Англичанин смотрел на меня с любопытством, явно чувствуя, что произошло что-то важное, но не понимая, что именно.

— What happened? — спросил он, указывая на место, где скрылся всадник.

— Just a messenger, — ответил я коротко, не желая вдаваться в подробности. — Nothing important.

Но это была ложь. Это было, возможно, самое важное послание в моей жизни. Оно означало, что я не один. Что где-то в этом времени есть ещё как минимум один человек из будущего. И он знает обо мне.

— Что будем делать с ним? — спросил Фома, кивая на англичанина. — Не бросать же его тут.

Я задумался. Действительно, что делать с Ричардом Брэмли? Оставить его здесь — значит обречь на верную гибель. Он не знает языка, не знает местных обычаев, да и бандиты могут вернуться.

— Возьмём с собой, — решил я. — Доставим в Уваровку, а там видно будет. Может, удастся отправить его в Москву с каким-нибудь обозом.

Захар кивнул, соглашаясь с моим решением. Фома с Григорием тоже не возражали, хотя по их лицам было видно, что англичанин вызывает у них смесь любопытства и настороженности.

— You come with us, — сказал я Ричарду, указывая на наших лошадей. — To my… house. Safe place.

Лицо англичанина просветлело. Он явно понял, что мы не собираемся его бросать.

— Thank you, sir, — произнёс он с искренней благодарностью. — God bless you.

Мы помогли ему подняться и усадили на лошадь позади Григория. Англичанин был слаб после своих злоключений, но держался молодцом.

Возвращаясь на дорогу, я не мог перестать думать о странном послании. Кто этот таинственный отправитель? Друг или враг? И как давно он узнал обо мне?

Эти вопросы крутились в моей голове, не давая покоя. Но одно я знал точно — теперь всё изменится. И мне нужно быть готовым к этим изменениям.

Я даже не сразу заметил, как мы добрались до Уваровки — настолько сильно был погружён в свои мысли.

Кто-то из спутников — то Фома, то Захар, то тот же англичанин — периодически обращались ко мне, но я, видать, пропускал их вопросы. Лишь иногда до меня доносились обрывки фраз, не складывавшиеся в осмысленную речь. Спустя какое-то время меня перестали докучать ими, видя, что я глубоко погружен в свои мысли.

Мы проехали по главной улице деревни. Жизнь кипела своим чередом — бабы развешивали бельё на верёвках, ребятишки гоняли кур, мужики чинили изгороди. При виде нашего отряда люди останавливались, кланялись, приветствовали. Некоторые с любопытством косились на незнакомого чужеземца в странной одежде, но вопросов вслух не задавали — знали, что всему своё время, и новости в деревне разносятся быстро.

Когда мы спешились у моего дома, я передал поводья коня Степану, который как всегда появился вовремя, словно из-под земли вырос. Он бережно принял коня, ласково поглаживая его по морде.

— Овса задайте ему побольше, — сказал я. — Дорога была долгой, устал.

— Не сомневайтесь, Егор Андреевич, — кивнул Степан. — Напоим, накормим, вычистим. Будет как новенький к утру.

Я благодарно кивнул и пошёл к дому, где на крыльце меня встречала Машенька с крынкой кваса в руках. Её русые волосы, заплетённые в толстую косу, были перевиты алой лентой, а на плечи накинут узорчатый платок, несмотря на тёплый день. Лицо её просияло, когда она увидела меня.

— Вернулся, Егорушка! — обрадовалась она, протягивая мне крынку. Её ясные глаза, смотрели с такой любовью, что все тревоги и заботы отступали на второй план.

Я испил кваса с дороги — холодного, с кислинкой, с лёгким хлебным ароматом и мятной ноткой. После пыльной дороги он казался особенно вкусным. Утолив жажду, я поставил крынку и обнял Машу. Она прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мою грудь.

— Всё хорошо? — спросила она, отстранившись и заглядывая мне в глаза. В её взгляде читалась тревога — она всегда чувствовала моё настроение.

— Да, солнце, хорошо, — ответил я, улыбаясь и проводя рукой по её щеке. — Устал немного с дороги, да и дела в городе были непростые.

Она кивнула, принимая мои слова, но я видел, что не до конца убедил её. Машенька была проницательна и чувствовала, когда я не договариваю.

— А кто это с вами приехал? — спросила Маша, переводя взгляд на нашу процессию, спешивающуюся у ворот.

Мои мысли настолько запутались, что про англичанина я и забыл. Он стоял рядом с Фомой, неловко переминаясь с ноги на ногу, явно не зная, куда себя деть. В своём камзоле и бриджах он выглядел настолько чужеродным на фоне русских изб и сарафанов, что невольно притягивал взгляды всех вокруг.

— Фома! — окликнул я тестя и по совместительству купца. Он подошёл, вопросительно глядя на меня.

— Просьба у меня к тебе, — сказал я, понизив голос. — Давай Ричард пока у вас поживёт. Поселить-то его негде, а комната Машки у вас свободна. Надеюсь, стеснять вас не будет, а там придумаем что-то.

Фома почесал бороду, оглядывая англичанина с головы до ног. Затем кивнул:

— Как скажете, барин, пусть живёт, не обидим, — согласился он. — Только вот на языке вы заморском с ним разговариваете, мы так не сможем.

Действительно, это была проблема. Ричард почти не знал русских слов, а Фома и его домочадцы и вовсе не говорили по-английски.

Я поманил к себе Ричарда, который всё это время стоял в стороне, с любопытством разглядывая деревню. Он подошёл, слегка поклонившись Маше — видимо, угадал в ней хозяйку дома.

— Ричард, — сказал я по-английски, — это Фома Степанович, отец Марии, моей жены. — Я указал на купца, который учтиво склонил голову. — Ты поживешь пока в его доме.

Англичанин просиял и поклонился Фоме:

— Очень благодарен за гостеприимство, сэр, — произнёс он, а я перевёл его слова купцу.

Я объяснил Ричарду, что поживёт он пока с ними, и что самое важное — пускай старается учить язык. Без знания русского ему будет тяжело адаптироваться в нашей глубинке, где иностранцев видели разве что на картинках в книгах.

— А через пару часов пускай придёт ко мне, — добавил я, обращаясь к Фоме. — Разговор имеется.

Купец кивнул, взял англичанина под локоть и повёл к своему дому, расположенному через две избы от моего. Ричард оглянулся, бросив на меня вопросительный взгляд, но я лишь кивнул, подтверждая, что всё в порядке.

Во время этого короткого разговора, я видел, что Маша, которая всё это время стояла рядом, наблюдала за происходящим с нескрываемым любопытством.

Проводив их взглядом, пошел в душ. Прохладная вода смыла не только пыль путешествия, но и напряжение последних событий.

Вытираясь льняным полотенцем, я мысленно перебирал события минувшего дня. Встреча с англичанином, короткий разговор, его рассказ о бегстве из плена… Что-то подсказывало, что это все не случайно.

Одевшись в чистое, я направился к дому. Вечерело. Из трубы нашего дома поднимался дымок — Анфиса, должно быть, готовила ужин. В воздухе витали ароматы свежеиспечённого хлеба и чего-то мясного — то ли похлёбки, то ли жаркого.

Машенька встретила меня у порога, с любопытством вглядываясь в моё лицо.

Я поцеловал жену и попросил:

— Машенька, дай указание Анфисе, чтоб та накрыла ужин на нас и ещё одного человека.

Брови Маши удивлённо взлетели вверх:

— А кто с нами ужинать будет? — в её голосе звучало неподдельное любопытство.

— Ричард, — ответил я.

— А кто он? — продолжала расспрашивать Маша.

— Он англичанин, — сказал я, наблюдая, как на её лице отразилось изумление.

— Англичанин? — переспросила она, словно не веря своим ушам. — А что он тут делает?

Я улыбнулся её удивлению:

— А что такого? Мир тесен, как оказалось.

— А кто именно — этот Ричард? — Маша присела рядом со мной, её глаза горели любопытством.

— А вот за ужином и узнаем, — ответил я, потягиваясь в кресле. — А то времени расспросить не было. Он по-русски не говорит.

Машины глаза расширились ещё больше:

— А вдруг он шпион и за ним гонятся? — прошептала она, оглядываясь на дверь, словно ожидая, что в любой момент на пороге появятся стражники с алебардами.

Я рассмеялся и погладил её по руке:

— Нет, солнце моё, это вряд ли. Обычный человек, попавший в беду. Впрочем, ладно, не будем гадать, — я поднялся с лавки. — Как ужин будет готов — скажешь, чтоб кликнули его к нам.

Маша кивнула, хотя по её лицу было видно, что любопытство не унялось. Впрочем, она не стала больше расспрашивать и отправилась на кухню, чтобы передать распоряжение Анфисе.

Я же остался в горнице, задумчиво глядя в окно.

Ужин был готов через час. Стол накрыли в большой горнице — Анфиса расстаралась на славу. Дымящаяся похлёбка с грибами, жаркое из кролика, печёный картофель, квашеная капуста, соленья, свежий хлеб… Запах стоял такой, что слюнки текли.

Ричард пришёл ровно к назначенному времени — видимо, английская пунктуальность давала о себе знать даже в русской глубинке. Я встретил его у порога и провёл к столу, представив Маше:

— Вот, познакомься, это Ричард, о котором я говорил.

Ричард слегка поклонился, приложив руку к груди. Он был высок, худощав, с острыми чертами лица и внимательными серыми глазами. На вид ему было около тридцати пяти лет. Несмотря на дорожную одежду, в его облике чувствовалась некая изысканность, выдававшая хорошее воспитание.

— Pleased to meet you, madam, — произнёс он.

Я перевёл его слова Маше, и она, смущённо улыбнувшись, сделала лёгкий поклон:

— И мне очень приятно, — ответила она, хотя было видно, что ей неловко от неумения говорить на иностранном языке.

— Садись к столу, Ричард, — я указал на место напротив меня. — Ужинай, беседа после еды.

Ричард кивнул и сел за стол, аккуратно расправив полотенце на коленях — жест, выдававший в нём человека, привыкшего к хорошим манерам. Мы приступили к трапезе.

Я наблюдал, как Ричард ест. Было видно, что манерам он хорошо обучен. Держал столовые приборы безукоризненно, не торопился, тщательно пережёвывал пищу, аккуратно промокал губы полотенцем. В его движениях чувствовалась сдержанность и достоинство, свойственные английским джентльменам. При этом он с явным удовольствием пробовал русские блюда, не выказывая и тени пренебрежения к непривычной для него кухне.

Маша тоже украдкой наблюдала за гостем, всё ещё не веря, что за нашим столом сидит настоящий англичанин. Для неё иностранец был существом почти мифическим.

После вкусного ужина, когда Анфиса убрала со стола и подала травяной отвар, я завёл беседу на ломаном английском. Хоть я и изучал язык в университете в своём времени, но всё же не был в нём настолько силён, чтобы вести свободную беседу. К тому же, английский XIХ века имел свои особенности произношения и словарного запаса, к которым приходилось привыкать.

— Итак, Ричард, расскажи подробнее, как ты оказался в наших краях, — начал я, стараясь говорить медленно и чётко.

Ричард отхлебнул отвар, задумался на несколько секунд и начал свой рассказ:

— Я служил в английской армии во Фландрии. Мы воевали с французами…

Я иногда переводил Машке, когда были интересные факты, о которых говорил Ричард. Машка сначала очень удивлённо смотрела, что я разговариваю на иностранном языке, но я сказал, что в институте обучался. Она, конечно, не знала, что я имел в виду бауманку XXI века, а не какое-то учебное заведение её эпохи.

Из рассказа Ричарда следовало, что тот был на войне англичан с французами. Его взяли в плен при осаде какого-то города (название я не разобрал), и ему, спустя время, удалось бежать. Понимая, что через линию фронта просто так пройти не получится, направился на восток. Скитался по Европе, попал в Голландию, оттуда — с обозом купцов добрался через Польшу до центральной России.

— Так ты был солдатом? — спросил я, когда он сделал паузу в своём рассказе.

Ричард отмахнулся:

— Нет, что вы. Я был военным врачом.

Эта новость меня крайне обрадовала. Я даже выпрямился на скамье, не в силах скрыть своё волнение. Вот оно! То, что я искал в последнее время. Настоящий доктор, с европейским образованием, здесь, в моём доме.

— У тебя есть медицинская практика или только основы? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и не выдавал моего нетерпения.

Ричард удивлённо приподнял брови:

— Что вы имеете в виду?

Я прямо и спросил:

— Операции делаете? Или так — зеленкой помазать да шину наложить?

Я сразу осёкся, поняв, что использовал слово «зеленка», которого ещё не существовало в этом времени. К счастью, Ричард не обратил на это внимания, сосредоточившись на сути вопроса.

— Сложные — нет, — ответил он, задумчиво почесав затылок. — Но аппендицит вырезал, кости складывал, роды принимал, причём даже когда плод был перевёрнут — у нас в институте показывали, как мануально с этим справляться.

Он говорил с явной гордостью, и я видел, что он не преувеличивает свои навыки. В его глазах горел огонь увлечённости своим делом — так смотрят настоящие профессионалы, когда говорят о своём призвании.

— А кесарево сечение? — спросил я, затаив дыхание.

Это был самый важный вопрос. В случае осложнений при родах Маши именно эта операция могла спасти и её, и ребёнка. В моём времени кесарево было рутинной процедурой, но здесь, в XIХ веке, она всё ещё оставалась крайне опасной.

Ричард отрицательно покачал головой:

— Об этом только рассказывали, но всегда исход летальный, — ответил он с сожалением. — Во Франции, ранее, Амбруаз Паре практиковал, но на живых плохо всё с этой операцией.

Я кивнул, скрывая разочарование. Что ж, этого следовало ожидать. Кесарево сечение стало относительно безопасным только во второй половине XIX века, с появлением асептики и анестезии. Но даже без этого навыка Ричард всё равно был ценнейшей находкой.

Маша внимательно слушала наш разговор, хотя понимала лишь то, что я переводил. Она догадалась, что речь идёт о медицине, и в её глазах появилось беспокойство — она знала, как я переживаю за предстоящие роды.

Тогда я задал Ричарду вопрос, который меня больше всего волновал:

— Останешься ли ты у меня до следующего лета?

Ричард задумался, отпил ещё отвара и затем кивнул:

— Почему бы и нет? Как раз языку обучусь. А ещё… — он замялся, словно не решаясь сказать что-то.

— Что ещё? — подтолкнул я его.

— В Англию мне возвращаться пока нельзя, — признался он. — Там сейчас… сложно. Религиозные распри, политические интриги. А здесь тихо, спокойно.

Я понимающе кивнул. Точно, XIХ век в Англии — время серьёзных потрясений. Промышленная революция… Неудивительно, что Ричард не спешил возвращаться.

— Тут я смогу быть полезным, — уверенно ответил Ричард. — Я хороший врач, многому обучен.

— Моей жене, — я кивнул на Машу, которая с интересом следила за нашим разговором, — в конце апреля-начале мая рожать. Повитуха то у нас есть, но я в город-то ездил, чтоб лекаря найти — всё же хочется быть уверенным, что всё будет хорошо при родах.

Лицо Ричарда просветлело — он понял, почему я так заинтересовался его медицинскими навыками.

— О, за это не волнуйтесь! — воскликнул он с уверенностью. — Я смогу наблюдать и за беременностью, и роды принять правильно. В Лондоне я практиковал в клинике династии доктора Харви, который изучал кровообращение. Знаю много нового, чего здешние лекари ещё не применяют.

Это была отличная новость. Уильям Харви — один из величайших медиков семнадцатого века, открывший кровообращение. Если Ричард практиковался в его клинике, значит, он действительно получил лучшее медицинское образование, доступное в XIХ веке.

— Значит, по рукам, — сказал я, протягивая ладонь.

Мы пожали друг другу руки, скрепляя наш договор. У меня словно гора с плеч свалилась — теперь я мог быть спокоен за Машу и нашего будущего ребёнка. Хотя бы отчасти.

Маша, заметив моё облегчение, положила руку мне на плечо:

— О чём вы договорились? — спросила она.

Я повернулся к ней, не в силах скрыть радость:

— Ричард — врач, Машенька. Настоящий доктор, с европейским образованием. Он останется с нами и будет наблюдать за твоей беременностью, а когда придёт время — примет роды.

Глаза Маши расширились от удивления, а потом в них появилось то же облегчение, что испытывал и я.

— Правда? — прошептала она, переводя взгляд с меня на англичанина. — Он правда поможет?

Я кивнул и перевёл её вопрос Ричарду. Тот улыбнулся и ответил по-русски, медленно, с сильным акцентом, но довольно понятно:

— Да, госпожа. Я помогать. Всё быть хорошо.

Машенька просияла и неожиданно для всех нас, включая себя, расплакалась. Это были слёзы облегчения — я знал, что она, несмотря на внешнее спокойствие, тоже очень переживала о предстоящих родах.

Я обнял её, успокаивая, а Ричард тактично отвёл взгляд, делая вид, что его чрезвычайно заинтересовала фарфоровая чашка.

— Всё будет хорошо, солнце моё, — прошептал я Маше. — Теперь всё будет хорошо.

И впервые за долгое время я действительно верил в то, что говорил.

Вечер продолжался. Мы ещё долго беседовали с Ричардом, и я узнал много интересного о медицине его времени, о Лондоне, о войне с французами. Маша, хоть и не понимала большую часть разговора, внимательно слушала, иногда прося меня перевести в те моменты, когда по мне было видно, что англичанин рассказывает что-то интересное.

Когда за окнами стемнело окончательно, я проводил Ричарда до дома Фомы, где ему приготовили комнату. По пути я показал ему двор, хозяйственные постройки, рассказал о нашем быте.

— Завтра покажу тебе всю Уваровку, — пообещал я. — А пока отдыхай с дороги.

Ричард поблагодарил за гостеприимство и скрылся за дверью. А я вернулся в дом, где меня ждала Маша, полная вопросов о нашем необычном госте.

Впереди было ещё много всего. Но главное уже свершилось — у нас появился свой врач, и теперь предстоящие роды Маши не казались такими страшными.

Глава 7

Утром проснулся как будто бы весь побитый. Спину ломило, пятая точка аж прикоснуться не мог и сесть. Каждая мышца напоминала о себе тупой болью, а каждое движение давалось с трудом. Даже простое переворачивание с боку на бок вызывало глухой стон. Солнечные лучи уже вовсю лились через окно, освещая просторную горницу, нагревая воздух и создавая уютный полумрак в дальних углах комнаты.

— Что ж такое-то, Машка, ты чё меня всю ночь пинала? — спросил я, с трудом приподнимаясь на локтях и морщась от боли в пояснице.

Она улыбнулась, сидя на краю кровати уже полностью одетая, с аккуратно заплетенной косой. Глаза её лучились теплом и лёгкой усмешкой. Руки заботливо поправляли одеяло, которое сползло с меня во время сна.

— Нет, Егорушка, это ты после дня… — она задумалась, считая, — двух дней, двух дней скачки в город да обратно. Вот у тебя с непривычки и болит всё.

Я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна, и вдруг осознал, что она права. В город то мы в этот раз ездили верхом и туда и обратно, а дорога неблизкая.

— Как-то упустил я этот момент со всей суетой, — признался я, пытаясь сесть, морщась от боли.

Машка, заметив мои мучения, подложила мне под спину подушку, заботливо расправив её.

— Да, солнце, ты права, — ответил я, с благодарностью взглянув на неё. — Ну что, пойдём позавтракаем?

— Пойдём, Егорушка. Анфиса уже приготовила, стоит, стынет, — ответила Машка, помогая мне встать.

Я охнул от боли, но всё-таки поднялся на ноги. Сделал несколько осторожных шагов, разминая затёкшие мышцы. С каждым движением становилось немного легче.

— Что же это мы так заспали? — спросил я, натягивая рубаху.

— Ты так сладко спал, — улыбнулась Машка, подавая мне штаны. — Не хотела тебя будить, Егорушка.

Её голос был нежным, а в глазах читалась такая забота, что сердце моё невольно дрогнуло. Я улыбнулся Машеньке, приобнял её, вдыхая родной запах, и мы пошли завтракать. В горнице уже был накрыт стол: каша гречневая с маслом, свежий хлеб, парное молоко. Всё просто, но сытно и вкусно. Анфиса, хлопотала у печи, что-то помешивая в горшке.

— Доброе утро, Егор Андреевич, Мария Фоминична, — поклонилась она, увидев нас. — Садитесь кушать, пока не остыло.

Мы уселись за стол, и я с жадностью набросился на еду. После крепкого сна аппетит был отменный. Машка смотрела на меня с улыбкой, подкладывая хлеба и подливая молока в кружку.

Позавтракав, я вышел во двор, потягиваясь и разминая затёкшие мышцы. Вокруг уже кипела работа: кто-то колол дрова, кто-то носил воду, кто-то чинил забор. Деревня жила своей обычной жизнью.

Тут, смотрю, Фома бежит, видать, увидел меня, что я вышел.

— Егор Андреевич, что с англичанином делать? — сходу выпалил он, едва переводя дух.

— Так веди сюда, — ответил я. — Обещал же я ему Уваровку показать.

Фома кивнул и развернувшись, пошел обратно. А я остался стоять, наслаждаясь утренней прохладой и размышляя, как лучше провести экскурсию для иностранца. Что ему показать? Чем удивить?

Через пару минут Фома вернулся, ведя за собой Ричарда.

— Спасибо, Фома, — поблагодарил я его, и тот откланявшись отправился по своим делам.

Я же поздоровался с Ричардом, протягивая руку:

— Good morning, Richard! Did you sleep well? — приветствовал я его на английском.

— Good morning, Yegor! — ответил он, пожимая мою руку. — Yes, thank you, I slept very well. Your hospitality is most appreciated.

Его акцент был типично британским — чёткий, немного надменный, но слова звучали искренне. Он действительно был рад встрече и, похоже, с нетерпением ждал знакомства с русской деревней.

— Ну что, пойдём, покажу тебе, как живут в глубинке России, — предложил я, переходя на русский и сразу переводя фразу на английский.

Ричард кивнул и сказал, что кое-что уже увидел. Он прогуливался рано утром, осматривая окрестности, и успел составить первое впечатление.

— Это, конечно, отличается от Англии, — заметил он, оглядываясь вокруг, — да, тем более от столицы, но, по крайней мере, всё чисто и уютно.

Я, вспомнив рассказы с уроков истории, где учитель описывал, как живёт Европа, что там ночные горшки выливали прямо из окон, да мылись раз в год, лишь хмыкнул на его замечание. Лондон XIХ века вряд ли мог похвастаться особой чистотой. Скорее наоборот — тесные улочки, антисанитария, отсутствие канализации.

«Это он ещё в бане не был, — мелькнула мысль. — Как доделается общая баня, обязательно скажу, чтоб опробовал. Вот удивится!»

Когда проходили по Уваровке, Ричард обратил внимание, что одни дома старые стоят, а одни новые. И действительно, контраст был заметен — старые избы, почерневшие от времени, с маленькими оконцами и покосившимися крышами, соседствовали с новыми, добротными строениями.

— Эти вот только недавно поставили, — ответил я, указывая на новые дома. — Деревня-то расширяется, люди прибывают, вот, а жить им негде, вот и приходится быстренько строить дома.

— Так это вы сами делаете? — поинтересовался Ричард, с интересом осматривая постройки.

— Ну, не я прямо сам, а крестьяне, но что-то новенькое тоже стараюсь внедрить, — пояснил я, не вдаваясь в подробности своих инженерных знаний из будущего.

Тот посмотрел на меня с явным интересом:

— А откуда знания?

Вопрос был ожидаемым, но всё равно заставил меня внутренне напрячься. Как объяснить человеку XIХ века, что я из будущего, что все эти «инновации» для меня — простейшие вещи, известные любому школьнику моего времени?

— Так я же в институте учился, — ответил я стандартной фразой, которую использовал всякий раз, когда меня спрашивали об источнике моих необычных знаний.

К счастью, Ричард не стал уточнять, что это за институт такой и где он находится. Вместо этого он переключил внимание на деревенскую жизнь, которая кипела вокруг нас.

Пока мы ходили по деревне, я, понятное дело, рассказывал ему всё это, стараясь как мог, на английском языке. Крестьяне, которые были случайными свидетелями нашей беседы, аж крестились, услышав иностранную речь, но я не обращал на это внимание. Уже привыкли, что их барин — человек необычный, с чудачествами.

Когда подошли к бывшему дому Степана, Ричард обратил внимание на то, что стоят клетки, и, когда увидел, что там кролики, очень им обрадовался, прям по-детски потянул руки, взял на руки, стал ластиться, гладить. Небольшой серый комочек с длинными ушами доверчиво прижался к ладони англичанина, подрагивая носом и с любопытством изучая нового человека.

Ричард держал кролика с такой нежностью и восторгом, словно нашёл кусочек своей далёкой родины здесь, в глубине России. Его лицо озарилось искренней улыбкой, а в глазах появился блеск, делавший его похожим на мальчишку.

— О, какие чудесные создания! — воскликнул он на своём языке, а потом перешёл на ломаный русский. — Кролики… очень… гуд!

Тут же сказал, что в Англии, на его родине, кроликов очень много, вот пока они маленькие, очень милые, но вместе с этим на диких кролей очень забавной получается охота. Те довольно быстро бегают, но их такое количество, что охотники никогда без добычи не уходят.

— В некоторых графствах, — продолжал Ричард, — кролики считаются настоящим бедствием. Они портят посевы, подрывают корни деревьев своими норами. Фермеры ведут с ними настоящую войну! — Он сделал воинственный жест, а потом снова улыбнулся, глядя на пушистого зверька. — Но охота на них — истинное удовольствие для джентльмена. Берёшь пару хороших гончих, и вперёд! А потом кроличье рагу — м-м-м, восхитительно!

— Ну, а мы вот только завели в середине лета, — сказал я, когда Ричард сделал паузу. — Вот только приплод пошёл, — добавил, заглядывая в клетку, где копошилось несколько серых комочков.

Я наклонился, чтобы лучше разглядеть молодняк. В деревянной клетке, искусно сплетённой из прутьев, сидела крольчиха с выводком — штук шесть или семь крольчат, ещё совсем маленьких, с крошечными ушками и блестящими бусинками глаз. Они жались к матери, но уже проявляли любопытство к окружающему миру.

А тут и Степан появился. У меня вообще такое впечатление создавалось, что он всегда появляется в момент, когда хочется его позвать или думаешь вот-вот кликнуть, а он здесь как тут, чуть ли не из-за угла подглядывает и ждёт, пока позову.

Степан шёл от колодца, неся два полных ведра воды. Увидев нас у кроличьих клеток, он поставил вёдра на землю, вытер руки о рубаху и подошёл, почтительно кланяясь.

— Доброго здоровья, Егор Андреевич, — поздоровался он, а потом, с некоторым сомнением, поклонился и Ричарду. — И вам… здравствуйте, — произнёс он, запинаясь на непривычном обращении к иностранцу.

Ричард кивнул в ответ, всё ещё держа кролика, который теперь спокойно устроился у него на руках, словно всю жизнь там провёл.

Степан же понял, что речь идёт о кроликах. И, слегка смущаясь, переминаясь с ноги на ногу, сказал:

— Вот как раз вчера одного вам на стол и приготовили, как получился?

В его голосе слышалось беспокойство — не превысил ли он свои полномочия, распорядившись зарезать кролика без моего ведома.

Я кивнул, сказал, что было очень вкусно. Правильно сделали, мол, для этого и брали. Степан заметно расслабился, плечи его опустились, и он улыбнулся с облегчением.

Он принял такое решение, не посоветовавшись со мной, но поскольку я оставил его за главного в деревне, то не стал его этим попрекать.

А он добавил, что Анфиса старалась, в сметане делала.

Я сказал, что пусть не переживает, всё вкусно было, перевёл фразу англичанину. Ричард кивнул, что да, было очень вкусно.

— Действительно, превосходное блюдо, — подтвердил он. — У вас в России умеют готовить дичь. Эта… как её… сметана? Она придала мясу особую нежность.

Тут я спохватился:

— А шкурки-то, надеюсь, сберегли?

— Конечно, Егор Андреевич, конечно, сберегли! — заверил меня Степан. — Ещё парочку шкурок соберём, и будут рукавицы или шапка на зиму.

Он посмотрел на небо, прищурившись:

— А зима нынче ранняя будет, все приметы на то указывают. Вон, рябина как уродилась — гроздья тяжёлые, красные. И муравейники высокие. И птица рано на юг потянулась.

Я кивнул, принимая к сведению эти народные приметы. За время, проведённое здесь, я убедился, что крестьяне удивительно точно предсказывают погоду, основываясь на таких вот наблюдениях за природой.

Ричард с сожалением отпустил кролика обратно в клетку, и тот тут же юркнул к матери, прижавшись к её тёплому боку.

— Как вы их будете содержать зимой? — спросил англичанин с интересом. — В Англии климат мягче, но здесь, с вашими морозами…

Я начал было объяснять как мы планируем утеплить клетки к зиме, как вдруг увидел, что мимо проходит Петька. В руках он нёс какой-то инструмент, завёрнутый в тряпицу.

Я кликнул его. Он сразу же подошёл, поздоровался, поклонившись, и спросил, как там фарфор, всё ли хорошо в городе прошло, был ли спрос.

Я же кивнул ему, ответил, что всё прошло даже более, чем успешно:

— Тебе Фома потом расскажет подробнее, — добавил я.

Петька расплылся в довольной улыбке. Фома был еще тот пересказчик.

— А я вот что подумал, — сказал я, осенённый внезапной идеей. — Возьми и из липы сделай ещё блюдечки под эти чашечки, — я показал руками размер, — чтоб было идеально круглое, ровное и тонкое. И также сам сделай для него форму, так, как мы делали до этого.

Петька задумался на мгновение, потом кивнул, явно представляя себе, как будет выглядеть готовое изделие.

— Хорошо, Егор Андреевич, сделаю обязательно, — согласился он. — Я думаю, быстро получится, и уже завтра-послезавтра будут готовые блюдца.

— Отлично, — сказал я, и Пётр пошёл дальше по своим делам, на ходу размышляя о предстоящей работе — это было видно по его сосредоточенному лицу и жестам, которыми он словно вырезал в воздухе контуры будущих блюдец.

Ричард проводил его взглядом, а потом повернулся ко мне:

— Удивительно, как вы наладили здесь производство фарфора, — сказал он с искренним восхищением. — В Англии такие вещи привозят из Китая за огромные деньги. А вы здесь, в глуши…

Я улыбнулся, довольный его реакцией. Действительно, мало кто ожидал бы найти фарфоровое производство в маленькой русской деревне XIХ века.

— Русский человек на выдумку хитёр, — сказал я с гордостью за своих соотечественников. — Дай ему идею, покажи направление — а дальше он сам такое придумает, что только диву даёшься.

Степан, хоть и не понимал английского, но по моему тону и выражению лица Ричарда догадался, что речь идёт о достижениях деревни, и приосанился, расправив плечи.

— Это точно, Егор Андреевич, — поддержал он. — Вот как вы к нам приехали, так всё по-другому пошло. И лесопилка, и фарфор этот самый… А теперь вот и кролики. Что ни день, то новая задумка!

В его голосе слышалось неподдельное уважение и благодарность.

Мы неспешно направились дальше. Ричард рассматривал дома, изучал, как трудятся крестьяне, останавливаясь то тут, то там, чтобы задать вопрос или сделать какое-нибудь замечание. Особенно его заинтересовали хозяйственные постройки — амбары, погреба, сараи. Видно было, что человек он практичный, хозяйственный, умеющий ценить разумный подход к делу.

— Это у вас что? — спросил он, указывая на небольшой сруб с приоткрытой дверью, откуда доносились приглушенные голоса.

— Это погреб, — ответил я. — Хранилище для овощей и солений.

Мы подошли ближе. Двое мужиков как раз спускали в погреб мешок с картошкой.

— У вас выращивают картофель? — Спросил Ричард с некоторым удивлением. — У нас тоже. На родине. Но я думал, в России это редкость.

— Было редкостью, — согласился я.

Ричард с интересом заглянул в погреб. Там, при свете сальной свечи, виднелись полки с горшками солений, овощи, кадки с квашеной капустой. Запах стоял соответствующий — землистый, кисловатый, с нотками укропа и чеснока.

— Хорошо устроено, — одобрил он. — Прохладно, но не сыро. Идеально для хранения.

Мы двинулись дальше. Ричард продолжал осматриваться, впитывая новые впечатления.

— А чем ещё, — спросил он, — занимаетесь в деревне? Кроме сельского хозяйства?

Я на миг задумался, решая, с чего начать. Мне действительно было что показать — особенно человеку образованному, способному оценить то, что мы здесь создали.

— Доски пилим, — ответил я наконец. — Сейчас это выгодно. В городе интенсивно идёт стройка, поэтому материал всегда востребован. Вот и организовал лесопилку.

Глаза Ричарда загорелись неподдельным интересом.

— Лесопилку? — переспросил он. — Механическую? С приводом?

— С водяным, — кивнул я. — Река у нас небольшая, но течение сильное, хватает для работы колеса.

Ричард очень заинтересовался и спросил, может ли он посмотреть. Ему все было интересно, как ребенку, впервые попавшему в новый, неизведанный мир.

— Ну почему нет, — ответил я, внутренне радуясь возможности похвастаться своим детищем перед человеком, способным его оценить. — Пойдем, это недалеко.

Мы пошли к Быстрянке. Ричард шел рядом, то и дело останавливаясь, чтобы сорвать какой-нибудь листок или рассмотреть гриб, выглядывающий из-под опавшей листвы.

— У вас здесь так… первозданно, — заметил он, вдыхая полной грудью.

Мы вышли к реке. Быстрянка неслась по каменистому руслу, образуя небольшие пороги и перекаты. Вдоль берега тянулись ивы, склонившие ветви к самой воде, словно хотели напиться.

А потом впереди показалась лесопилка. И вот тут начиналось самое интересное.

Когда мы дошли, описать восторженно удивлённые глаза Ричарда было бы очень сложно. Они буквально сияли, как у ребенка перед рождественской елкой. Особенно когда он увидел водяное колесо и каретку с пилами.

— Incredible! — выдохнул Ричард. — То есть, невероятно! Это же… это же настоящая механизация! В такой глуши!

Я не стал напоминать, что подобные механизмы не новость — водяные лесопилки существовали в Европе уже не одно столетие. Но для русской глубинки это действительно было в новинку, и я имел полное право гордиться своим детищем.

Я в нескольких словах объяснил ему принцип действия.

— Смотри, вода крутит колесо, колесо вращает вал, от вала через кривошип передается на каретку, а там уже установлены пилы. Бревна подаются сверху по желобу и под собственным весом распиливаются на доски.

Ричард обошел лесопилку со всех сторон, присел, чтобы лучше рассмотреть нижнюю часть колеса, даже пощупал доски, только что вышедшие из-под пилы.

— Рез ровный, чистый, — одобрил он. — Хорошая работа.

Потом он увидел мост, перекинутый через реку.

— А что там? — спросил Ричард, указывая на постройку на другом берегу.

— Там у нас кузня, — ответил я. — Но пока она используется не по прямому назначению, хотя и металл там тоже обрабатывает Пётр.

— А как же используется? — спросил он, и в глазах его снова загорелся тот же живой интерес.

— Пойдем, покажу, — решился я и повел его через мост.

Глава 8

Мост был крепкий, с перилами, настил из хорошо отесанных и плотно подогнанных досок не прогибался под нашими шагами. Ричард шел, оглядываясь по сторонам, любуясь видом реки, открывающимся с высоты.

По дороге он заметил что-то, что его особенно заинтересовало. Вдоль моста тянулись деревянные направляющие — два параллельных бруса, образующие что-то вроде рельсового пути. Ричард присмотрелся, улыбнулся и сказал:

— Это почти как железная дорога.

— Именно, — подтвердил я, довольный его наблюдательностью. — Так и планировалось сделать. Видишь, вон вагонетка стоит с другого берега. Переправляем груз туда-сюда, чтоб не носить.

Он кивнул, понимая, что да, это удобнее и выгоднее. Вагонетка была простой конструкции — деревянная платформа на четырех колесах с желобом, который точно совпадал с направляющими. Ничего сложного, но для местных условий — настоящее чудо техники.

— В Англии уже строят настоящие железные дороги, — заметил Ричард. — С паровыми локомотивами. Видели когда-нибудь?

— Только на картинках, — ответил я, не вдаваясь в подробности своих «видений». — Но идея понятна. Может, и у нас когда-нибудь будет железная дорога.

Мы перешли мост и направились к кузнице.

Зайдя в нее, мы увидели, что Семён, как раз светильным газом обрабатывал глину. Он стоял у большого чана, над которым поднимался пар, и с помощью длинной палки перемешивал содержимое.

— А что это он делает? — спросил Ричард, с интересом наблюдая за процессом.

Я объяснил:

— Там смесь поташа с углём. Когда она выпаривается, выделяется светильный газ, и если им обрабатывать мелко перетёртую глину и песок…

И тут Ричард сам продолжил, демонстрируя неожиданное понимание:

— … можно абсорбировать металл.

— Именно, — ответил я, кивнув, приятно удивленный его знаниями. — Вы хорошо разбираетесь в химии.

— Я хорошо знаю химию, — подтвердил он с некоторой гордостью. — Вижу, вы тоже.

Я немного смутился. В этом времени мои познания в области химии и физики казались едва ли не колдовством, но перед Ричардом не хотелось выглядеть шарлатаном.

— Ну, в химии я не силён, — ответил я скромно. — Просто…

Я хотел было сказать, что в детстве ходил на кружок минералогии, но вовремя спохватился… Пришлось импровизировать.

— … просто в институте кое-что рассказывали об этом, — закончил я, надеясь, что он не станет уточнять, о каком институте идет речь.

Тот покивал, удовлетворившись ответом, хотя в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание — будто он уловил мою заминку и сделал какие-то выводы.

Мы вышли из кузницы и направились вдоль берега реки. Ричард шел рядом, то и дело оборачиваясь, чтобы еще раз взглянуть на лесопилку и кузницу.

— У вас здесь целый промышленный центр, — заметил он с нескрываемым уважением. — В такой глуши. Как вам удалось всё это организовать?

— Постепенно, — сказал я наконец. — Шаг за шагом. Сначала лесопилка, потом мост, потом кузница…

Ричард кивнул, словно это объяснение его вполне устроило.

— В Англии сейчас тоже время перемен, — сказал он. — Новые машины, новые способы производства. Многие боятся, ломают станки, считают их дьявольским наваждением. Но прогресс не остановить.

— Не остановить, — согласился я. — Хотя и здесь не все были рады новшествам. Кое-кто крестился, шептал молитвы, когда видел, как пила режет бревна без участия человека. Но потом привыкли. Вернемся в деревню? — предложил я. — Скоро обед.

Ричард согласно кивнул, и мы направились обратно.

Дойдя до Уваровки, я вспомнил, что забыл расспросить Степана, и только подумал о нём, как тот снова оказался рядом. Ну, точно следит, улыбнулся я, увидев его, поманил к себе. Степан подошёл быстрым шагом, на ходу оправляя рубаху и пригладив бороду.

— Ну, что там с баней для деревни? — спросил я, останавливаясь у колодца и опираясь на сруб.

Тот выпрямился и, сняв шапку, стал докладывать:

— Баня, Егор Андреевич, стены уже вывели, сейчас из горбыля укладываем лаги, а Петька с Ильёй печью занимаются. — Пока соберут, пока высохнет, думаю, за седмицу всё будет готово.

Я кивнул, мол, хорошо. Мысленно прикинул план дальнейших работ. С наступлением холодов строительство замрёт, но кое-что успеть ещё можно.

— Как закончите, рук уже свободных побольше стало, займётесь моим домом — в этом году утеплите, а на следующий, как весна придёт, снег сойдёт, начнём новый ставить, — я обвёл взглядом свою нынешнюю избу, доставшуюся от бабки, и требующую капитального ремонта. — Нужно будет хороший терем поставить, чтоб не стыдно было усадьбой назвать.

Степан просиял, словно это ему лично предстояло жить в новом тереме:

— Хорошо, хорошо, барин, всё сделаем, как скажете! — заверил он с воодушевлением. — Такой терем выстроим, что князь позавидует!

— Ну, ступай тогда, работай, — отпустил я его, — вечером ещё потолкуем о делах.

Степан поклонился и пошёл в сторону строящейся бани, где уже стучали топоры и слышались голоса работающих мужиков. А мы направились в дом.

Дома пахло щами и свежеиспечённым хлебом. Машка встретила нас у порога, вытирая руки о передник, раскрасневшаяся от печного жара, с выбившимися из-под платка прядями волос — и такая красивая, что сердце защемило.

— Вернулся, Егорушка, — улыбнулась она, и в её голосе было столько нежности, что захотелось тут же обнять её и не отпускать.

Но я сдержался — не пристало барину при всех нежности разводить. Только легонько коснулся её руки, проходя в дом. Но она поняла, по глазам моим увидела всё, что хотел сказать. Так у нас повелось — на людях мы держались с достоинством, а наедине давали волю чувствам.

После обеда Ричард откланялся, а мы с Машкой переглянулись с тем особым пониманием, которое бывает только между любящими людьми.

— Баньку истопить? — спросила она, и в глазах её заплясали озорные искорки.

— Истопи, — кивнул я, — только сам займусь, тебе теперь тяжести таскать не следует.

Она только улыбнулась в ответ и пошла готовить веники, чистое бельё и всё, что нужно для хорошего банного дня.

Растопили баню к вечеру. Когда баня прогрелась как следует, мы с Машкой отправились туда вдвоём. Понимая, что сильно ей париться нежелательно, но лёгким паром всё-таки попарил её да душистым веничком.

В бане было тепло и уютно. Свет от маленького оконца и от свечи, стоявшей в специальной нише, создавал мягкое, золотистое освещение. Пахло берёзовым листом, травами и горячим деревом. Машка легла на нижнюю полку и я залюбовался ею — тонкий профиль, изящная шея, капельки пота, блестящие на коже словно маленькие жемчужины.

Я осторожно провёл веником по её спине, плечам, рукам. Двигался неторопливо, нежно, стараясь не перегреть её. Машка прикрыла глаза от удовольствия.

— Хорошо-то как, — прошептала она. — Словно все тяготы с плеч снимает.

Я улыбнулся, продолжая своё дело. Потом помог ей облиться тёплой водой, смывая пот и усталость дня. Вода стекала по её телу, и в этом было что-то первобытное, естественное и прекрасное.

После, она немножко попарила меня. Она шептала что-то ласковое, водя веником по моей спине, и я чувствовал, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы, как очищается не только тело, но и душа.

Мы не спешили, наслаждаясь каждым мгновением этого особого ритуала. Баня — это место, где человек обновляется, перерождается, смывает с себя не только грязь, но и тяготы, болезни, печали.

Потом, завернувшись в чистые холсты, мы сидели в предбаннике, пили травяной отвар, который Машка приготовила заранее. Говорили негромко, больше молчали, наслаждаясь покоем и близостью друг друга. За маленьким оконцем уже сгущались сумерки, где-то вдалеке залаяла собака, потом всё стихло.

Машенька, разрумяненная, вся счастливая, с мокрыми прядями волос, прилипшими к шее, казалась мне сейчас особенно прекрасной. В её глазах отражался огонёк свечи, а на губах играла лёгкая улыбка. Я смотрел на неё и думал о том, как мне повезло найти в этом чужом времени такое сокровище.

Когда вернулись домой, уже стемнело окончательно. Анфиса, помогавшая по хозяйству, уже ушла к себе, оставив на столе ужин под холстиной. Но нам было не до еды — после бани всегда хотелось только покоя и тишины.

Оказавшись в светлице вдвоём, при свете одной лишь свечи, мы наконец-то смогли побыть по-настоящему наедине. Машка прижалась ко мне и практически шёпотом сказала:

— Как же я по тебе соскучилась, Егорушка…

В её голосе было столько нежности, столько затаённой страсти, что у меня перехватило дыхание. Я обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце рядом с моим.

— И я по тебе, солнышко моё, — ответил, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая их аромат — свежий, чистый, с нотками трав.

Мы слились в поцелуе — долгом, нежном, выражающем всё то, что не могли сказать словами. В этом поцелуе была и радость, и благодарность друг другу, и обещание вечной любви, и простое человеческое счастье от возможности быть вместе.

Свеча догорала, отбрасывая на стены причудливые тени. За окном шелестели листья под лёгким ночным ветерком. Где-то вдалеке ухнула сова, потом снова всё стихло. Мир словно замер, давая нам возможность насладиться этим моментом близости.

Руки скользили по телу, губы искали губы, сердца бились в унисон. Всё происходящее казалось одновременно и сном, и самой настоящей реальностью — более реальной, чем весь тот мир, который я оставил в будущем.

Мы смогли оторваться друг от друга, когда луна уже была высоко на небе, заглядывая в окно серебристым светом. Машка лежала, положив голову мне на плечо, и тихо дышала. Я смотрел на её лицо, умиротворённое и счастливое, и думал о том, как удивительно всё сложилось.

Машка улыбнулась, не открывая глаз.

— О чём думаешь? — спросила она сонно.

— О нас, — ответил я честно. — О тебе, о нашем ребёнке. О том, как странно и прекрасно всё сложилось.

Она повернулась ко мне, заглянула в глаза:

— Это судьба, Егорушка. Значит, так и должно было быть.

Я поцеловал её, и она снова прильнула ко мне, закрыв глаза. Скоро её дыхание стало ровным и глубоким — она уснула. А я ещё долго лежал без сна, глядя в потолок, слушая ночные звуки деревни и думая о том, какие удивительные повороты иногда делает жизнь.

С этими мыслями я наконец погрузился в сон, крепко обнимая Машку и чувствуя, как размеренно бьётся её сердце рядом с моим.

Утром я проснулся от того, что мне прямо в лицо тыкается своей мордочкой и мокрым носиком Бусинка. Сквозь прикрытые ставни пробивались первые лучи солнца, рисуя на бревенчатой стене причудливые узоры.

С одной стороны на плече лежала Машенька, улыбаясь во сне, её волосы разметались по подушке, а Бусинка явно просилась на улицу, таким образом пытаясь разбудить меня. Она тихонько мяукала и настойчиво тыкалась холодным носом то в щеку, то в подбородок, словно говоря: «Хозяин, пора вставать, дела ждут!»

Я хотел было вскочить, но тело категорически воспротивилось этому намерению. Каждая мышца, каждый сустав отзывались такой пронзительной болью, что я невольно застонал сквозь стиснутые зубы.

Я искренне надеялся, что баня устранит боли в спине и мышцах после скачки. Вчера вечером мы с Машкой славно попарились, и я действительно почувствовал облегчение. Но это было только временное явление, и сегодня всё болело с новой силой, словно кто-то колотил меня палками всю ночь.

Бусинка, видя мои мучения, сочувственно лизнула меня в щеку, как бы извиняясь за то, что разбудила, но настаивая на своем — ей действительно нужно было на улицу.

— Иду-иду, — прошептал я, пытаясь не разбудить Машеньку.

Кое-как встав, стараясь не потревожить жену, я стал с кряхтением одеваться. Каждое движение давалось с невероятным трудом. Нагнуться, чтобы натянуть порты — целое испытание. Дотянуться до рубахи, висящей на гвозде у двери — настоящая пытка. Я сдерживал стоны, но, видимо, не очень успешно.

Машка услышала мои страдания и тоже проснулась. Она приподнялась на локте, сонно моргая и глядя на меня из-под полуопущенных ресниц. В утреннем свете ее глаза казались особенно зелеными, а кожа — золотистой, с россыпью едва заметных веснушек на носу.

— С добрым утром, Егорушка, — произнесла она нежно, и я невольно улыбнулся, несмотря на боль. Ее улыбка всегда действовало на меня умиротворяюще.

— С добрым утром, Машенька, — ответил я ей, продолжая со стонами одеваться.

— Что, не отпустило? — спросила она, внимательно наблюдая за моими мучениями. В ее голосе звучало искреннее сочувствие.

— Нет, думал, что после бани будет легче, но, видать, совсем мышцы забились, — проворчал я, морщась от особенно острого приступа боли. — Не привык я к таким долгим поездкам верхом.

— А что вскочил так рано? — Машка села на постели, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Да Бусинка разбудила, видать, на улицу просится, — я кивнул на кошку, которая уже нетерпеливо терлась у моих ног.

— Да она так каждое утро делает, — улыбнулась Машка. — Терпеливая, не скребется, а только носом тыкается. Знает, что шуметь в доме не положено.

Я улыбнулся и хмыкнул сам себе: мол, воспитанная, это хорошо. Бусинка, словно понимая, что о ней говорят, повернулась и посмотрела на нас умными глазами, в которых читалось: «Ну, сколько можно болтать? У меня дела!»

— Лежи, отдыхай, — сказал я Машке. — Еще рано, можешь поспать.

— Да какой тут сон, — она покачала головой. — Скоро Анфиса придет, печь топить, обед готовить. Лучше уж встану, помогу ей.

Я кивнул и, наконец справившись с одеждой, направился к двери. Бусинка радостно мяукнула, предвкушая прогулку.

Я вышел на крыльцо, щурясь от яркого утреннего света.

Пытаясь потянуться, я вдруг резко схватился за спину — та стрельнула с новой силой, будто раскаленный прут воткнули между лопаток.

— Вот же… — выругался я, сдержав крепкое словцо, которое готово было сорваться с языка. — Чтоб тебя!

Бусинка, уже сбежавшая с крыльца, обернулась на мой возглас, но, убедившись, что ничего страшного не произошло, побежала по своим делам.

А тут на дороге, прямо напротив моего дома, я увидел Ричарда. Англичанин был свеж и бодр, несмотря на ранний час. Его волосы были аккуратно причесаны, камзол застегнут на все пуговицы, сапоги начищены. Типичный английский джентльмен, даже в русской глубинке не изменяющий своим привычкам.

Он поздоровался в манере англичан, слегка приподняв шляпу:

— Доброе утро, мистер Егор! — произнес он с заметным акцентом, но вполне разборчиво.

Я же ему ответил, невольно скривившись от очередного приступа боли:

— Утро добрым не бывает, — и тут же пожалел о своей резкости. Не вина Ричарда, что я мучаюсь.

Тот внимательно посмотрел на меня, заметив, как я держусь за поясницу, и спросил с искренним беспокойством:

— Что случилось? Вы нездоровы?

— Да так, — отмахнулся я, пытаясь выпрямиться, но тут же снова скривился от боли. — Мышцы свело от скачки по непривычке. Давно в седле не сидел, вот тело и протестует.

Ричард понимающе кивнул:

— О, это знакомо. После долгого перехода такое часто бывает, особенно если мышцы не привыкли к нагрузке.

Он окинул меня оценивающим взглядом и вдруг решительно направился ко мне. К моему удивлению, Ричард, не спрашивая разрешения, от чего я уже отвык за время жизни в деревне, где любое действие крестьянина сопровождалось поклоном и просьбой дозволить, зашёл во двор и сказал:

— Давайте зайдём внутрь. Я могу помочь.

В его голосе звучала такая уверенность, что я не стал спорить, хотя и удивился такой фамильярности. Видимо, в Англии отношения между людьми строились на иных принципах.

Мы зашли в дом. Машка уже встала и хлопотала у печи, разжигая огонь. Увидев Ричарда, она смутилась, торопливо поправила волосы и присела в легком поклоне.

— Доброго здравия, Ричард, — произнесла она, опустив глаза.

— Доброе утро, сударыня, — вежливо ответил Ричард, но тут же переключил внимание на меня.

Он указал на лавку у стены:

— Снимайте рубаху и ложитесь, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений.

Я бросил вопросительный взгляд на Машку, та пожала плечами — мол, может, и правда поможет? Англичанин, судя по всему, был уверен в себе.

Я снял рубаху, лёг на широкую лавку, застеленную чистым полотном. Ричард принялся делать мне массаж, спрашивая, в каких местах болит больше всего. Его пальцы, неожиданно сильные для такого худощавого человека, уверенно скользили по моей спине, находя болезненные узлы и напряженные мышцы.

— Я вижу, проблема в этой группе мышц, — говорил он, надавливая на какие-то точки на моей спине. — Они перенапряглись и теперь не могут расслабиться. Нужно разблокировать зажимы.

Я несколько раз сказал:

— А ещё вот здесь, — указывая на особенно болезненные места. — И вот тут, между лопаток, прямо огнем горит.

Он похмыкал, словно что-то решая для себя, а потом резко несколько раз куда-то нажал так, что у меня чуть искры из глаз не посыпались. Боль была острой, пронзительной, но короткой, как вспышка молнии.

Я зашипел и хотел выругаться на него матом, но сдержался, вспомнив, что рядом Машка, да и не пристало барину материться при чужеземце. Вместо этого я только проворчал:

— Ёлки твои ж зелёные! Не бревно же!

Ричард только усмехнулся:

— Терпите. Это необходимо. Боль сейчас — легче потом.

Машка, наблюдавшая за процедурой из-за печки, с тревогой спросила:

— А ему хуже не будет? Может, не надо так сильно?

— Не беспокойтесь, сударыня, — ответил Ричард, не прекращая своих манипуляций. — Я знаю, что делаю. Это древнее искусство, известное на Востоке веками.

И действительно, буквально через полминуты боль прошла, как рукой сняло. Я осторожно сел, потом встал, попробовал наклониться — никакого дискомфорта! Словно и не было этих мучительных часов.

— Чудеса, — прошептала Машка, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Прямо колдовство какое-то.

— Нет колдовства, — ответил Ричард, вытирая руки полотенцем, которое ему подала Машка. — Только знание человеческого тела и его механики.

— Как тебе это удалось, Ричард? — спросил я, с изумлением глядя на англичанина и продолжая осторожно двигаться, проверяя, не вернется ли боль.

Ричард улыбнулся, явно довольный произведенным эффектом:

— У нас в войсках был мастер по иглоукалыванию из Китая, — начал он объяснять, присаживаясь на скамью. — Удивительный человек. Мог одним прикосновением снять самую сильную боль, вылечить лихорадку, остановить кровотечение.

Он сделал паузу, словно вспоминая что-то далекое, а потом продолжил:

— Науку иглоукалывания я не постигал — для этого нужны годы обучения и особый склад ума. Но важные точки на теле, которые блокируют зажатые мышцы, я освоил. Этого часто бывает достаточно для простых случаев вроде вашего.

Он провел рукой по своей спине, показывая:

— Видите ли, в нашем теле есть определенные линии — китайцы называют их «меридианами», по которым течет жизненная энергия. Когда эта энергия блокируется — например, из-за перенапряжения мышц — возникает боль. Нужно просто разблокировать эти потоки, и тело само себя исцелит.

«Ценный кадр у меня завелся», — подумал я, но, кивнув, лишь сказал:

— Спасибо, Ричард. Ты меня буквально на ноги поставил.

— Пустяки, — отмахнулся он. — В походах часто приходится помогать товарищам. К тому же, — добавил он с легкой усмешкой, — я в долгу перед вами за гостеприимство и в неоплатном за спасение, так что не благодарите.

Машка, преодолев первоначальное смущение, предложила:

— Может, позавтракаете с нами, Ричард? Анфиса сейчас кашу сварит, да и хлеб вчера она свежий пекла.

Ричард вежливо поклонился:

— С удовольствием, сударыня, если не стесню вас своим присутствием.

— Какое стеснение, — улыбнулся я, натягивая рубаху. — После такой помощи ты желанный гость в моем доме. Садись к столу.

Я чувствовал себя заново родившимся. Только сейчас я понял, насколько измучила меня эта боль, и какое облегчение принесло исцеление. Я мог свободно двигаться, наклоняться, поворачиваться — и все без малейшего дискомфорта.

— Нужно будет научиться этому искусству, — сказал я Ричарду, усаживаясь за стол. — Мало ли когда пригодится. Да и другим помочь смогу.

— С удовольствием покажу вам основные приемы, — кивнул англичанин. — Это не так сложно, как кажется. Главное — знать расположение ключевых точек и уметь правильно на них воздействовать.

— А вы давно этим владеете? — спросила Машка, ставя на стол глиняные миски и нарезая хлеб.

— Около пяти лет, — ответил Ричард. — Я служил в армии, и мы часто бывали в дальних походах. Именно там я и познакомился с китайским мастером. Он был нанят нашим командование и его искусство было настолько ценным, что ему платили большое жалованье за его услуги и обучение наших лекарей.

— Удивительно, — покачал я головой. — В мире столько интересного, о чем мы даже не подозреваем.

Бусинка вернулась в дом и теперь с любопытством и опаской поглядывала на Ричарда. Тот с улыбкой наклонился, чтобы погладить её.

За окном раздались голоса — кто-то подъехал к дому. Машка выглянула в окно и сообщила:

— Степан приехал. Кажется, с каким-то делом.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Как раз хотел с ним поговорить о бане да о доме нашем.

Я обрадовался и чуть ли не вскочил, но Ричард придержал меня за плечо, сказав:

— Егор Андреевич, не спешите, резких движений хотя бы несколько часов делать нельзя, иначе всё то, что я сделал, будет зря.

В его голосе слышалась такая уверенность, что я невольно подчинился. Видно было, что человек знает, о чём говорит. Да и чувствовал я себя настолько хорошо после его чудодейственного массажа, что рисковать вновь испытать утренние мучения совсем не хотелось.

Я кивнул ему, сказал, что воздержусь от резких движений, хотя это и нелегко — привык всё делать быстро, на ходу решать возникающие проблемы. Но здоровье дороже.

Ричард кивнул, явно довольный моим ответом.

В итоге получалось, что до обеда ничем, требующим физических усилий, заниматься мне особо нельзя. Нужно было придумать какое-то занятие, не связанное с напряжением мышц спины. Позавтракав и размышляя, я вышел во двор, где уже вовсю кипела работа — крестьяне разгружали доски, привезённые Степаном, складывали их аккуратными штабелями вдоль забора.

И тут меня осенило. Решил заняться контролем по утеплению своего дома — дело нужное, не требующее от меня физических усилий, но позволяющее не сидеть без дела. Заодно и оконную раму со стеклом установим наконец-то. А то Пётр доделал её уже давно, а всё не решались поставить, пока дом не утеплили, мало ли, заденут, чтоб не побить стекло.

Вскоре к дому потянулись крестьяне с инструментами и материалами. Кто-то нёс молоток и гвозди, кто-то охапки мха для утепления, двое аккуратно, словно величайшую драгоценность, несли оконную раму со вставленным в неё стеклом.

Ричард, наблюдавший за приготовлениями, подошёл ко мне:

— Интересная конструкция, — заметил он, указывая на раму. — В Англии сейчас тоже входят в моду большие окна со стеклом, но они дороги, и позволить их себе могут только состоятельные люди.

— Здесь то же самое, — кивнул я. — Но свет в доме — это не только удобство, но и здоровье. Тем более зимой, когда дни короткие.

В итоге до обеда я показывал мужикам, как лучше укладывать доски так, чтобы между домом и обшивкой было пространство — туда сразу же набивали мох, который Степан запас заранее. Должно было хорошо тепло держать. Я помнил из своего времени про многослойные стены с воздушной прослойкой и теплоизоляцией, и хотя технологии здесь были примитивнее, принцип оставался тем же.

— Вот так, правильно, — одобрил я, когда один из крестьян особенно ловко уложил мох в пространство между брёвнами сруба и внешней обшивкой. — Плотнее трамбуй, чтоб щелей не оставалось. Зимой каждая щель — это выстуженный угол.

— Хорошо, Егор Андреевич, — кивнул мужик, утирая пот со лба.

Ричард же наблюдал, как Петр занимается установкой оконной рамы.

Работа шла своим чередом, и я уже предвкушал, как зимой в утеплённом доме с настоящим стеклянным окном будет тепло и светло, как вдруг со стороны деревни донеслись крики. Я прислушался — кто-то звал меня.

Присмотревшись увидел что вдалеке бежит кто-то из ребятни, и кричит:

— Барин! Егор Андреевич! Там всадник скачет!

Мальчишка, лет десяти, запыхавшийся, с растрёпанными вихрами, подбежал ко мне и, согнувшись в поклоне, повторил:

— К нам всадник скачет, Егор Андреевич! Один, и видно, что при оружии.

Глава 9

Я насторожился. Времена были неспокойные, и одинокий вооружённый всадник мог означать что угодно — от гонца с важным известием до лазутчика или разбойника. Хотя последнее было маловероятно — разбойники редко действовали в одиночку.

— Понятно, — кивнул я и, обернувшись, увидел, что Захар, уже идёт от амбара навстречу, с бердышом, да пистоль за поясом. За ним шли Никифор с Григорием, тоже вооружённые — один с алебардой, другой с саблей.

«Ну, значит, кто бы то ни был, а встретим официально», — подумал я. Всё-таки определённый статус в этих краях у меня уже был, и встречать гостей, особенно незваных, следовало соответственно — с достоинством и некоторой демонстрацией силы. Не потому, что я боялся — просто таковы были местные обычаи.

— Степан, — обратился я к нему, — продолжайте работу. Я пойду встречу гостя, узнаю, что за человек и зачем пожаловал.

— Может, проводить вас, Егор Андреевич? — предложил Степан. — Мало ли что?

Я покачал головой:

— Не нужно. Захар с ребятами справится, если что. А работу прерывать не стоит — день короткий, нужно успеть хотя бы одну стену утеплить за сегодня.

Степан кивнул, хотя видно было, что ему не по душе отпускать меня одного.

— Хорошо, барин, как скажете, — согласился он, но тут же добавил: — Только коли что, крикните — мигом подмогу.

— Крикну, — улыбнулся я, тронутый его заботой.

Ричард, заметив суету, подошёл ко мне:

— Что случилось? — спросил он.

— Гость едет, — ответил я. — Неизвестный всадник со стороны города. — Скоро узнаем кто это.

Я неспешно направился к воротам, где уже ждали Захар со своими помощниками.

— Егор Андреевич, мы тут с вами, рядышком побудем, — сказал он, добавив. — Малец молвил, что тот вооружён. Вот и посмотрим кто это.

— Только не зашибите раньше времени, — кивнул я. — Встретим гостя, узнаем, кто и зачем.

Мы вышли за ворота и стали ждать приближающегося всадника. Вскоре я уже мог разглядеть его — мужчина средних лет, в потёртом кафтане, на усталой лошади. Вооружён, но не чрезмерно — сабля на поясе, пистоль.

— Похоже, гонец, — сказал я Захару. — Но всё равно будьте начеку. Мало ли.

Всадник, заметив нас, поднял руку в приветствии и слегка дернул за поводья, заставив коня перейти с галопа на рысь. Через несколько минут он уже был рядом с нами.

— Доброго здоровья, господа, — произнёс он, осаживая лошадь. — Я ищу боярина Егора Андреевича Воронцова. Мне сказали, что он обитается в Уваровке.

— Я Егор Андреевич, — выступил я вперёд. — С кем имею честь?

Всадник изобразил легкий поклон:

— Алексей Тимофеев. Мне велено доставить вас в город.

— Кто велел? Зачем? По какому вопросу? — я стоял у крыльца, опершись рукой о резное перило, и разглядывал незваного гостя.

Гонец — или кем бы он ни был — сидел на вороном коне, явно не крестьянской породы. Одет был просто, но добротно, аккуратно подстриженная борода и цепкий взгляд карих глаз.

— Не велено говорить, — ответил гость, чуть склонив голову. — Господин мой просил передать, что желает с вами встречи по важному делу.

— И позвольте спросить, как вы себе это видите? — продолжил я, не двигаясь с места. — Я, значит, всё брошу и поеду неведомо куда, к неведомо кому? Так, что ли?

Гонец слегка замялся, видя вооруженных людей. Лошадь под ним беспокойно переступила с ноги на ногу, почувствовав напряжение всадника. Он огляделся, словно оценивая обстановку, а затем произнес уже с меньшей уверенностью:

— Я настоятельно прошу вас следовать за мной. Мой господин будет ждать.

Я усмехнулся. Кто бы ни был этот «господин», наглости ему не занимать. Или это такая проверка? Но чего ради?

— Знаешь, — я сошел с крыльца и приблизился к всаднику, — у меня дел полно и некогда мне кататься туда-сюда. — Я развел руками, показывая на деревню. — Видишь, стройка идет, хозяйство большое. Раз твоему нанимателю так неймется со мной поговорить, то может приехать ко мне в гости. С порога гнать не буду, а там как беседа пойдет. — Я посмотрел гонцу прямо в глаза. — Можешь так и передать.

Тот смотрел на меня, не находя что ответить — видать не привык к отказам.

— Отобедаешь или сразу в обратный путь поскачешь? — добавил я уже более миролюбивым тоном, показывая, что не держу зла на гонца — в конце концов, человек просто выполняет приказ.

Алексей аж дар речи потерял от таких слов. Он явно не ожидал отказа и теперь не знал, как поступить. Его лицо отражало внутреннюю борьбу: с одной стороны, ему велено привезти меня, с другой — силой не возьмешь, а ссориться, похоже, не входило в его планы.

— Егор Андреевич, — наконец выдавил он, и в голосе его прозвучала почти мольба, — не поймите неправильно, но без вас я не могу уехать. Мне… мне велено…

Он не договорил, но по его взгляду я понял: дело серьезное, и за невыполнение приказа ему грозят неприятности. Но я твердо решил: на поводу у неизвестных «доброжелателей» не пойду.

— Дак и со мной у тебя не получится, — отрезал я. — Так что принимай решение и езжай к своим хозяевам, передай мои слова.

Тот кивнул, явно осознав бесполезность дальнейших уговоров. Лицо его приняло обреченное выражение человека, которому предстоит нести неприятные вести.

— Это ваше последнее слово? — спросил он, все еще надеясь на чудо.

— Я уже все сказал, — подтвердил я, но, видя его расстройство, смягчился. — Анфиса! — окликнул я нашу помощницу, выглядывавшую из окна. — Дай гонцу кваса испить, а то с дороги горло, наверное, пересохло.

Анфиса тут же скрылась, а через минуту вышла на крыльцо с большой крынкой холодного кваса. Она подала ее гонцу, который принял угощение с благодарным кивком и жадно выпил, не слезая с коня.

Я развернулся и пошел к дому, показывая, что диалог окончен. Краем глаза заметил, как Алексей вернул крынку Анфисе, коротко поклонился и, развернув коня ускакал. Вскоре стук копыт затих вдали.

Ричард, подошел ближе и вопросительно посмотрел на меня:

— Проблемы? — спросил он по-английски.

Я покачал головой:

— Ничего серьезного, — ответил я, переходя на его родной язык, чтобы не поняли окружающие. — Просто… местные интриги.

Ричард понимающе кивнул, но в глазах его читалось сомнение. Он был слишком умен, чтобы так просто принять мое объяснение.

Нужно было обдумать ситуацию. Кто эти люди, требующие встречи? Друзья или враги? И что им известно обо мне?

Что ж, если эти таинственные наблюдатели хотят встречи, они ее получат. Но на моих условиях и на моей территории.

Захар, дождавшись, пока Алексей скроется из виду, подошёл ко мне и стал расспрашивать:

— Егор Андреевич, что случилось-то? Кто это был? Что ему нужно? Кто его заказчик?

В голосе его звучало искреннее беспокойство. Все-таки он был ответственный за охрану Уваровки и меня.

— Ну, — ответил ему, задумчиво потирая подбородок, — пока сам толком не знаю. А как узнаю, то уж тогда придумаем, что будем делать.

Но внутри уже шевелилось нехорошее предчувствие. Слишком уверенно держался этот «гонец». И эти намёки на то, что кто-то «не поймёт отказа»…

— Захар, — сказал я, приняв решение, — усиль караулы на ночь. И будьте со своими ребятами начеку. Не нравится мне всё это.

Захар кивнул, не задавая лишних вопросов. Он понимал серьёзность ситуации без дополнительных объяснений.

— Сделаю, Егор Андреевич. Никто и близко к усадьбе не подойдёт незамеченным.

Я зашёл в сени. В нос ударил запах чего-то домашнего, уютного — не то печеного хлеба, не то сушеных трав, что Машка подвесила под потолком.

— Машенька, — позвал я, ощущая, как пересохло в горле от пыли, — налей квасу пожалуйста.

Она появилась из кухни, вытирая руки о передник.

— Сейчас, Егорушка, — кивнула она.

Вернулась с глиняным кувшином, от которого шел приятный холодок. Налила в берестяной ковш темного, с кислинкой кваса.

Выпив холодного кваса, я сел на лавку у окна, обнял руками голову и задумался. Мысли были такие, что, скорее всего, та записка и этот гонец — это все взаимосвязано. А ещё это связано, скорее всего, с тем человеком, который обо мне постоянно спрашивал, то Фому, то Ивана, а потом и со мной пересёкся в городе.

Отогнав эти мысли, я вышел во двор и увидев Митяя, который помогал с обшивкой дома, крикнул его:

— Подойди-ка, Митяй!

Тот тут же подошёл и поклонился почтительно:

— Чего изволите, Егор Андреевич?

— Бери-ка ты, Митяй, удочку, — сказал я, кивнув в сторону Быстрянки, — Гришку с собой возьми, может, ещё кого захочешь прихватить, да натаскайте рыбы. Вечером закоптим. Погода хорошая, рыба должна клевать.

Глаза парня загорелись — рыбалку он любил больше всяких других занятий. Он кивнул, улыбнулся широко и сорвался в сторону флигеля, где хранились рыболовные снасти. Через секунду выскочил с двумя удочками и, крича по дороге:

— Гришка! Гришка! Пошли за червями!

Гришка выглянул из-за угла дома:

— Чего орешь-то?

— На рыбалку идем! Сам Егор Андреевич велел! — гордо объявил Митяй, потрясая удочками.

— Да ну? — не поверил Гришка, глянув на меня вопросительно.

Я кивнул, подтверждая:

— Идите, ребята. Только смотрите, без улова не возвращайтесь!

— Будет вам улов, Егор Андреевич! — заверил Митяй, и они с Гришкой, переговариваясь и толкаясь, побежали за дом, где можно было накопать червей.

«Ну, всё, ужин будет вкусный», — подумал я, глядя им вслед.

Сам же кликнул Анфису, которая помогала Машке по хозяйству.

— Анфиса! — позвал я её, заглядывая в дом, где она хлопотала у печи.

— Чего изволите, барин? — отозвалась она, вытирая руки о передник.

— К вечеру картошки бы отварила, — сказал я. — Митяй с Гришкой за рыбой пошли, закоптим, ужин будет знатный.

— Сделаю, Егор Андреевич, — кивнула она.

— Вот и славно, — улыбнулся я, и направился к дому, посмотреть, как там продвигается работа.

Мужики к этому времени уже вторую стену заканчивали обшивать. Доски подгоняли плотно, без щелей, чтоб ветер не задувал. А если где и оставалась щель, тут же конопатили мхом.

А Пётр, к этому времени аккуратно установил оконную раму. То самое стекло, над которым мы столько трудились, хорошо просвечивало в комнату, в ней аж светлее стало. Через него очень хорошо было видно двор, деревню да лес на горизонте. Конечно, оно было слегка мутновато и местами с разводами, но это лучше, чем через бычий пузырь смотреть. А то, что будет тепло, я в этом даже не сомневался — все-таки стекла были двойные, с двух сторон были в раме установлены, а между ними — слой воздуха для теплоизоляции.

— Как вам, Егор Андреевич? — спросил Пётр, с гордостью глядя на свою работу. — По вашему чертежу сделал, всё как вы велели.

Я подошел ближе, провел рукой по раме — гладкая, без заусенцев, петли смазаны, чтоб не скрипели. Открыл, закрыл — ходит легко, без усилий.

— Отлично, Пётр, — похвалил я его. — Как всегда, работа на совесть. Такое окно любому терему не стыдно.

Тот зарделся от похвалы, но виду не подал, только поклонился слегка:

— Стараемся, Егор Андреевич. Ваша наука не пропадает.

— К завтрему закончим, Егор Андреевич, — сказал Степан, вытирая пот со лба. — Осталось северную стену да потолок подбить. А там уж и зима не страшна.

— Хорошо, — кивнул я, довольный проделанной работой.

Ужинать решил, что будем у меня под яблоней. Вечер выдался на редкость тёплый, безветренный, и сидеть в душной избе, когда можно расположиться на свежем воздухе, было бы настоящим преступлением. Машка с Анфисой застелили стол чистой холстиной, расставили миски да ложки.

Отварную картошечку Анфиса присыпала зеленью с огорода. По моей подсказке немножко добавила туда сливочного масла, отчего картошка заблестела аппетитно, источая дразнящий аромат на всю округу.

Ну и изюминкой, конечно, была копчёная рыба. Золотистая, с тонкой корочкой, пропахшая дымком ольховых щепок, она красовалась на большом деревянном блюде посреди стола. Все крестьяне уже знали, что это такое, и особого удивления не выказывали — привыкли за то время, что я здесь живу, к моим «новшествам» в еде. Но уплетали, как говорится, за обе щеки — это я заметил сразу.

А вот Ричард очень удивился такому тонкому вкусу рыбы. Он даже глаза прикрыл от удовольствия, когда положил первый кусочек в рот. Пожевал, причмокнул и произнёс что-то по-английски, явно восторженное — судя по интонации.

— Что он говорит? — спросил Степан, сидевший напротив англичанина.

— Говорит, что никогда такой вкусной рыбы не ел, — перевёл я, хотя Ричард сказал нечто более восторженное, включавшее слова «божественный нектар» и «пища богов».

Ричард объяснил, что у них в Англии не было такой рыбы, по крайней мере, он не пробовал ничего подобного. Но ему очень понравилось, и он всё расспрашивал, как её готовить.

— Как-какой копчение? — спрашивал он, с трудом подбирая русские слова. — Дым от какой дерево?

— Ольха, — ответил я, показывая на растущие неподалёку деревья. — Ольховые щепки. Они дают особый аромат.

Ричард кивал, явно пытаясь запомнить все детали. Потом снова спросил что-то про время копчения и температуру.

Я усмехнулся:

— Вот как выучишь язык, тебе Степан вон расскажет, — кивнул я на Степана, — а пока ходи и мучайся.

Сам перевёл разговор мужикам. Те заржали, представив, как англичанин изнывает от любопытства, не в силах понять все тонкости процесса копчения.

Ричард смущённо улыбнулся, явно догадываясь, что шутка была на его счёт, но не обиделся. Он стал показывать на рыбу, повторяя:

— Фиш.

Степан недоуменно смотрел на него, не понимая, чего от него хотят. Потом перевёл взгляд на меня:

— Чегой-то он, Егор Андреич?

— Это он слова хочет новые учить, — пояснил я. — Показывает тебе, говорит «фиш», это на его языке «рыба», а ты ему переводи: «рыба». Он так и будет учить слова.

Степан почесал затылок, соображая.

— А, вона что! — наконец дошло до него. — Так он русский учить хочет!

— Ну да, — кивнул я. — И вообще, это ему нужно к Фоме. Раз Фома ребятню учит грамоте, мог бы и Ричарда поднатаскать. Вижу, что тот схватывает слова на лету.

Ричард при упоминании своего имени кивнул, хотя явно не до конца понимал, что я говорю. Но Степан принцип уловил сразу.

Показав на картошку, он чётко произнёс:

— Кар-тош-ка.

Ричард кивнул и медленно повторил:

— Каа-тош-каа.

— Не-не-не, — замотал головой Степан. — Кар-тош-ка! С «р»!

— Каг-тош-ка, — попытался Ричард снова, но твёрдый русский «р» давался ему с трудом.

— Да ладно тебе, Степан, — вмешался я, видя, как англичанин краснеет от усилий. — У них в языке такого «р» нет, им тяжело. Пусть так говорит, понятно ведь.

Но Степан, видать, уже вошёл в роль учителя и отступать не собирался.

— Нет уж, — упрямо сказал он. — Коли русский учить, так правильно. А ну-ка, давай вместе: «Р-р-р-р»! — он картинно зарычал, выпучив глаза и выпятив нижнюю челюсть.

Ричард послушно попытался повторить, но вместо раскатистого русского «р» у него вышло что-то среднее между «г» и английским «r».

— Нет, не так! — не сдавался Степан. — Смотри, язык к нёбу: «Р-р-р-р»!

Теперь они оба рычали, как два медведя, к вящему удовольствию собравшихся. Мужики ухмылялись, бабы прятали улыбки в рукава, а дети, крутившиеся рядом, и вовсе покатывались со смеху.

— Р-р-р-ыба! — гаркнул Степан, тыкая пальцем в копчёный деликатес.

— Гр-р-рыба! — старательно повторил Ричард, и на этот раз звук вышел почти правильным, что вызвало одобрительные возгласы со всех сторон.

Степану, видать, понравилось это дело, и вскоре они с Ричардом были потеряны для общего застолья. Уединились вдвоём в сторонке стола, где, судя по мимике и жестам, было видно, что Степан проводит настоящий ликбез. Он показывал англичанину то ложку, то скамью, то стол, то дерево, то избу… Ричард старательно повторял, иногда коверкая слова до неузнаваемости, но не сдаваясь.

— Ло-ш-ка, — чеканил Степан, поднимая деревянную ложку на уровень глаз.

— Лож-ка, — повторял Ричард, глядя на предмет с таким вниманием, словно это была по меньшей мере золотая корона.

— Не «лож-ка», а «ло-ш-ка»! — настаивал Степан. — «Ш», как шипит змея: «Ш-ш-ш»!

И вот уже они шипели друг на друга, как два рассерженных гуся, а потом снова переходили на рычание, отрабатывая «р» в слове «дерево».

— Нет, ты гляди, Егор Андреич, — толкнул меня в бок Фома, сидевший слева. — Степан-то наш, гляди как разошёлся! Прямо учитель заправский!

— Да уж, — усмехнулся я. — Того и гляди, у тебя хлеб отобьёт. Будет у нас Степан-грамотей вместо Фомы-книжника.

Фома добродушно хмыкнул, не обидевшись на шутку:

— Да пусть учит, коли охота есть. Мне-то что, жалко что ли? Глядишь, и англичанин к зиме по-нашему говорить будет, как миленький.

А тем временем урок продолжался, становясь всё более оживлённым.

— Яб-ло-ко! — Степан указывал на висящие над нами плоды.

— Яб-ло-ко, — послушно повторял Ричард.

— Мо-ло-ко! — Степан показывал на кувшин.

— Мо-ло-ко, — эхом отзывался англичанин.

— Хо-ро-шо! — одобрительно кивал Степан.

— Хо-ро-шо, — радостно улыбался Ричард, явно довольный своими успехами.

— Степан, хватит над человеком измываться, — сказал я, когда стал замечать, что все посмеиваются над происходящим. — Давайте лучше поедим спокойно.

— Да я же просто слова ему показываю где и что, — возразил Степан.

— Ну да, только как бы твой ученик к утру языка не лишился, — усмехнулся я. — Такими темпами он его узлом завяжет.

Но Ричард, кажется, был полон энтузиазма и готов продолжать урок хоть до утра. Он внимательно слушал Степана, повторял за ним слова, пытался составлять простые фразы. Конечно, выходило коряво, но, в общем-то, — весьма неплохо.

— Я… есть… очень… рад, — старательно выговаривал он, глядя на меня. — Россия… хороший… Люди… добрый.

— И правда, схватывает на лету, — заметил Фома. — Глядишь, к Рождеству уже сказки русские читать будет.

— Ну, до сказок ещё далеко, — ответил я. — Но базовый словарь вполне может освоить, если так дело пойдёт. Дай Бог, языковой барьер устранится быстро, — подумал я, глядя на это представление.

Машка, сидевшая рядом со мной, тихонько засмеялась:

— Гляди, Егорушка, чисто дети малые! А ведь Степан-то наш, какой важный стал — прямо учитель! Никогда б не подумала, что он так любит людей учить.

— В каждом человеке дремлют таланты, — ответил я. — Иногда нужен только повод, чтобы они проявились.

Ужин тем временем подходил к концу. Рыба была съедена подчистую, картошки тоже не осталось. Стемнело, и Анфиса зажгла несколько свечей, расставив их по столу.

Ричард, сделав паузу в изучении русского языка, повернулся ко мне и сказал уже по-английски:

— Знаете, мистер Егор, у вас удивительные люди. Я много где бывал — в Италии, Франции, Турции… Но такого гостеприимства, такой… душевности, что ли, не встречал нигде.

Я перевёл его слова Степану и остальным. Мужики довольно закивали, а бабы зарделись от похвалы.

— Скажите ему, Егор Андреич, — отозвался Степан, — что мы всегда рады гостям. Особливо таким, что уважение выказывают и язык наш учить хотят.

Я перевёл и эти слова. Ричард выслушал внимательно, а потом, к всеобщему изумлению, медленно, но довольно чётко произнёс по-русски:

— Спа-си-бо… за… хлеб-соль. Я… очень… рад… быть… здесь.

Мужики одобрительно загудели, а кто-то даже начал аплодировать. Ричард, явно довольный произведённым эффектом, скромно улыбался.

— Вот это да! — восхитился Фома.

— Видать, способный, — согласился я. — Или Степан — хороший учитель. — Все вокруг засмеялись.

Степан же от похвалы аж приосанился, выпятив грудь.

Ужин завершился, когда уже первые звезды появились на небосклоне.

Утром же я проснулся как будто на свет родился. О боли в мышцах и спине даже не вспомнил. Потянулся всем телом, с удовольствием ощущая, как легко и свободно двигаются руки и ноги. Ни единого намёка на вчерашние мучения! Вот за это Ричарду отдельное спасибо, подумал я.

Глава 10

Пока я потягивался и радовался ощущениям в теле, увидел, что к нам семенила Анфиса.

Заметив меня во дворе, она приостановилась на мгновение, словно не ожидала увидеть барина в такую рань, потом заторопилась, подошла ближе к сеням и низко поклонилась.

— Доброе утро, Егор Андреевич, — проговорила она. — Что это вы в такую рань проснулись? Солнце едва встало.

Я все не мог перестать потягиваться, наслаждаясь свободой движений после вчерашней скованности. Радость от возвращения гибкости и силы была настолько велика, что я, как мальчишка, пробовал то одно, то другое движение, проверяя, не вернется ли боль.

— Да, вот выспался, — ответил я, слегка зевая для убедительности. — Да и Ричард вчера тело моё отремонтировал, вот не болит, радуюсь этому.

— Как это отремонтировал? — спросила она, и в голосе её прозвучала смесь любопытства и подозрительности. — Не колдовством ли каким басурманским?

Я рассмеялся, вспомнив, как и Машка крестилась при упоминании о «колдовстве» Ричарда.

— Нет, Анфиса, никакого колдовства. Просто у него свои способы лечения есть. Руками помял, где болело, в нужных местах нажал — и все как рукой сняло. Я теперь как новенький!

Анфиса покачала головой, но не стала развивать тему дальше. Вместо этого она деловито произнесла:

— Сейчас я, Егор Андреевич, быстренько завтрак приготовлю, сейчас позавтракаете, — и проскользнула мимо меня в дом, где уже хлопотала Машка.

— Ну хорошо, — ответил я ей вслед, а сам пошёл к колодцу, решив, что после ночи и перед завтраком неплохо бы освежиться.

Я опустил ведро, слушая, как оно стукнулось о водную гладь, потом медленно наполнилось и потяжелело. Поднимая ведро, достал воды, зачерпнул пригоршней и умылся.

— Хорошо-то как! — выдохнул я, чувствуя, как холодная вода окончательно прогоняет остатки сна, освежает кожу, бодрит.

Капли стекали по лицу, по шее, попадали за ворот рубахи, вызывая приятную дрожь. Я умылся еще раз, потом еще, фыркая и отплевываясь, как мальчишка. Странное дело — в прошлой жизни я бы ни за что не стал умываться ледяной водой из колодца, предпочитая горячий душ или хотя бы теплую воду из-под крана. А здесь… здесь все было иначе.

После завтрака я вышел на крыльцо, собираясь отправиться проверить, как идут работы в кузнице, но не успел сделать и шага, как увидел бегущего ко мне Петьку. Он несся со всех ног, размахивая руками, и на лице его сияла такая счастливая улыбка, что невольно улыбнулся и я.

— Егор Андреевич! Егор Андреевич! — кричал он еще издали, и голос его звенел от возбуждения.

Наконец он добежал до крыльца, остановился, переводя дух, весь довольный, сияет, как самовар начищенный.

— Ты чего счастливый-то такой, Петька? — спросил я, глядя на его раскрасневшееся от бега лицо.

А тот, не говоря ни слова, достаёт аккуратно перемотанные в тряпицу два фарфоровых блюдца, показывает, словно величайшее сокровище:

— Вот, Егор Андреевич, смотрите, что получилось! — выдохнул он, осторожно разворачивая тряпицу и протягивая мне блюдца. — Всё, как вы велели. Сделал форму, в неё бисквит засунули, обожгли, а потом уже глазурью покрыли. За ночь остыло. Вот смотрите, как получилось красиво!

В его голосе звучала такая гордость, такое нетерпеливое ожидание похвалы, что я невольно проникся его волнением. Да и действительно, было чем гордиться — блюдца выглядели превосходно.

Я взял блюдце в руку, посмотрел, повертел — да, почти идеально ровное. Не самой тонкой работы, конечно, по сравнению с настоящим китайским фарфором, но вполне хорошая.

Зашли в дом, я достал с полочки чашечку фарфоровую, которую мы сделали раньше, и поставил её аккуратно на блюдце, посмотрел с одной стороны, с другой.

— Машунь, — позвал я жену, которая в этот момент крутилась в сенях, — как тебе?

Та смотрела, не отрывая взгляда, и в глазах её читалось искреннее восхищение.

— Ой, Егорушка, так красиво, так красиво! — причитала она, протягивая руку, чтобы коснуться блюдца, но не решаясь, словно боялась, что оно рассыпется от прикосновения. — Как в сказке! Как у царей!

Я же согласился — действительно, чашка и блюдце как будто друг для друга были сделаны. Одного стиля, одной фактуры, одного цвета. Изящный комплект, который не стыдно и на стол поставить, и гостям показать.

— Ну что ж, Петь, молодец, — похвалил я. — Продолжай в том же духе. В следующий раз будем такими комплектами пробовать продавать. Думаю, пойдут нарасхват.

Петька аж засветился от похвалы, бережно завернул блюдца обратно в тряпицу, словно самое дорогое сокровище и протянул мне.

— Ступай, работай, — отпустил я его. — И спасибо, что показал. Хорошая работа, я доволен.

Он поклонился, прижав к груди руку и убежал, также быстро, как и прибежал.

Тут со двора раздался громкий голос:

— Егор Андреевич! А, Егор Андреевич! Вы дома?

Я узнал голос Степана. Он стоял у ворот, переминаясь с ноги на ногу, явно с какими-то новостями.

— Да, дома, дома, — сказал я, выходя ему навстречу. — Что случилось?

Подошёл к нему, поздоровался. Тот поклонился и заговорил:

— Всё зерно обмолотили, собрали, в ангаре разместили, — доложил он, а потом голос его стал тише и печальнее. — Мало в этом году зерна, Егор Андреевич.

Я слегка приподнял бровь, показывая удивление:

— Как так? Отчего же мало?

Степан вздохнул, почесал затылок:

— Дак потому что посеяно было мало, Егор Андреевич, — наконец ответил он, глядя куда-то в сторону. — Староста-то прошлый зажал, не давал на посев, вот и остались без зерна на зиму.

Я нахмурился, вспоминая прежнего старосту.

— Если бы вы запасы не делали, да с города не привозили, — продолжал Степан, — то зимой вообще голодно было бы. Так что спасибо вам большое, Егор Андреевич, что закупились и что о крестьянах думаете как о детях родных.

Я отмахнулся на похвалу, хоть и было приятно, что Степан осознает, что я забочусь о них. Да и как иначе? Без этих людей, без их труда и умений, все мои «прогрессивные» затеи так и остались бы не реализованы.

— До зимы ещё время есть, — сказал я. — Пару десятков мешков еще привезут: и зерна, и муки. Как за досками будут ездить, так и будут возить до самой распутицы.

Степан снова низко поклонился, благодаря, что забочусь о деревне.

А тем временем у меня вокруг дома кипела работа. К обеду мужики уже заканчивали утеплять третью стену, осталась только передняя часть, чтобы обшить.

Тут ко мне подбежал Илья. Он был весь перепачкан глиной, но глаза горели таким энтузиазмом, что сразу было ясно — случилось что-то хорошее.

— Егор Андреевич, Егор Андреевич! — выпалил он, едва переводя дух. — Пойдемте, покажу, как у нас с Петькой печь в общей бане получилась! Завтра уже хотим протопить первый раз!

Я не смог сдержать улыбку — его радость была заразительной.

— Пойдем, посмотрим, — согласился я, и мы с Ильей направились через деревню к новой постройке.

Мы дошли до бани, которую строили для деревенских. Она стояла на небольшом пригорке, чтобы не подтапливало весной, когда тает снег. Сруб был сложен из добротных бревен, крыша покрыта дранкой — все как полагается.

Я зашел внутрь и сразу отметил, что предбанник большой, просторный. Здесь стояла длинная лавка вдоль стены, пара деревянных крючков для одежды. Все продумано, все на своих местах.

Помывочная с двумя лавками у стен была тоже довольно большая. Я с удовольствием заметил, что тазы деревянные уже приготовили, сделали. Молодцы, предусмотрительно.

— Вот, Егор Андреевич, — гордо показывал Илья, — тут лавки пониже, чтоб удобнее было мыться. А тут полок сделали, можно лежать, если кто захочет.

Я кивал, отмечая, что все сделано с умом, по-хозяйски. Но главный сюрприз ждал меня в парной.

Когда я зашел в парную, чуть не ахнул — она была не маленькой, где-то чуть ли не три на три метра. Для деревенской бани — настоящий дворец.

— Это ж зачем такую большую-то сделали? — удивился я. — Сколько ж её топить-то придется?

Но тут мои глаза упали на печь, и я понял, что мужики все продумали. Печь соответствовала размерам парилки — внушительная, основательная. Они выложили её из глины, а сверху уложили металлическую пластину. Точно так же, как и у меня дома, вывели трубу, и все это дело обложили речными камнями сверху.

А рядом сделали небольшую выемку, такую полукругом из глины, чтоб аккурат туда ведро деревянное с водой вставало и было рядом, возле печи.

— Смотрите, Егор Андреевич, — с гордостью показывал Илья, — мы тут камни особые подобрали, чтоб долго жар держали. А вода в ведре будет греться от печки, не надо будет каждый раз бегать домой за горячей.

— Вот здесь, — продолжал Илья, показывая на небольшое отверстие в стене, — мы отдушину сделали, чтоб пар выпускать, если уж совсем жарко станет. А тут поддувало, чтоб огонь регулировать.

Я похвалил их за хорошее решение:

— Молодцы, додумались с выемкой для ведра — вода действительно будет быстрее нагреваться, всем мыться будет лучше.

Еще раз оглядев баню, я подвел итог:

— Хорошо сделали, молодцы!

Илья просиял от похвалы.

— Спасибо за науку, Егор Андреевич, — сказал он искренне. — А так, да, для себя старались. Всем ведь баня нужна — дело то хорошее. Особливо когда видели как вы выходили с бани весь довольный и распаренный.

— Ну и здорово, — ответил я и пошел обратно к дому.

Мужики тут уже заканчивали работу — последняя стена была почти полностью обшита, оставались только верхние венцы.

— Здорово получается, — сказал я, обращаясь к Прохору. — К вечеру закончите?

— Должны управиться, Егор Андреевич, — кивнул тот. — Еще часок-другой, и будет как надо. Зимой в тепле будете, не сомневайтесь.

После обеда я вышел на крыльцо и, прищурившись от яркого солнца, окинул взглядом деревню.

Мой взгляд остановился на Ричарде, который неспешно прогуливался вдоль домов, рассматривая их с неподдельным интересом. Он то и дело останавливался, делал какие-то заметки в небольшой книжице, которую доставал из внутреннего кармана своего добротного английского камзола. Иногда он подходил к Степану, который возился с телегой у своего дома, видать, продолжает спрашивать про то или иное слово, а потом отходит и что-то бубнит сам себе под нос, словно пытаясь запомнить новые русские выражения.

Я невольно улыбнулся, наблюдая за этой картиной. Было что-то трогательное в том, как этот чопорный англичанин, привыкший к каменным особнякам и мощеным улицам Лондона, с таким детским любопытством изучал наш крестьянский быт. Степан, кажется, тоже проникся симпатией к иностранцу — отвечал ему обстоятельно, даже показывал что-то на телеге, объясняя, видимо, устройство и назначение.

— Ричард! — окликнул я его, решив, что самое время поговорить о деле. — Можно тебя на минуту?

Англичанин обернулся, приветственно поднял руку и, что-то сказав Степану, направился ко мне.

— Добрый день, мистер Егор, — произнес он с легким акцентом, подойдя к крыльцу. — Чудесная погода сегодня, не правда ли?

— Да, повезло с деньком, — согласился я. — Присядем?

Я указал на лавку, стоявшую у стены дома. Ричард кивнул и устроился рядом со мной. Некоторое время мы молчали, просто наблюдая за деревенской жизнью.

— Я хотел обсудить с тобой один вопрос, — начал я, повернувшись к Ричарду. — Раз ты будешь как минимум до следующего лета у нас, может, имеет смысл… — я на миг задумался, подбирая правильные слова, — может, тебе стоит составить список и написать, что нужно из инструмента. Как для врача, как для лекаря.

Ричард вопросительно приподнял бровь, явно не ожидав такого поворота разговора.

— И каких, может быть, трав лечебных нужно, лекарств, мазей, чтобы ты мог оказывать врачебную помощь? — продолжил я, видя его замешательство. — Видишь ли, во-первых, скоро осень, и простудные заболевания будут обычным явлением, без них никуда. Ну и мало ли что может случиться — вывих там, перелом, не дай Бог. А я пошлю кого-нибудь из мальцов по соседним деревням, — продолжил я, воодушевленный его реакцией. — Пускай скажут, что у нас есть врач с высокой квалификацией. Мало ли какие болезни могут быть, а ты все-таки с опытом, может, какую жизнь и спасём.

Ричард кивнул, лицо его стало серьезным, деловым. Он выпрямился на лавке, словно уже представлял себя в роли деревенского лекаря.

— Да, это разумная мысль, — сказал он после паузы.

— Вот и я о том же, — подхватил я. — Так что подумай, составь список всего, что может пригодиться.

Тот кивнул, задумался и сказал:

— Да, обязательно напишу. Хотя, боюсь, некоторые инструменты и лекарства будет сложно найти в ваших краях…

— Не беспокойся об этом, — отмахнулся я. — Что сможем достать — достанем. Чего не сможем — придумаем замену.

Я на миг задумался, вспоминая, когда должен прибыть очередной обоз из города.

— Особо не спеши, но за пару дней сделай список, — добавил я. — Как приедет следующий обоз за досками, так и сделаем им заказ. А через седмицу или дней десять в следующий раз приедут, и как раз привезут то, что ты закажешь.

Ричард снова кивнул, и достав свою записную книжицу и карандаш, начал что-то быстро набрасывать — видимо, уже составлял в уме список необходимого.

А потом вдруг поднял голову и спросил:

— А как, в принципе, с лихоманкой тут борются?

— В основном народными методами, — ответил я. — Травяные отвары, растирания… Но лично я использую отвар из коры ивы. В ней присутствует салициловая кислота, она жар сбивает, да и боль убирает.

Глаза Ричарда загорелись искренним интересом. Он даже подался вперед, как будто не хотел пропустить ни слова.

— Да, — ответил он с воодушевлением, — про свойства салициловой кислоты я знаю. Не подозревал, что она есть в коре ивы, а так это известный препарат, который действительно сбивает жар.

— Я еще могу рассказать про уксус, — сменил я тему, видя его замешательство. — Если его смешать с водой и потом растирать тело, то экстренно можно сбить температуру вплоть до полутора градусов.

Ричард кивнул, но по его лицу было видно, что он не совсем представляет, как это применить на практике.

— А насчёт салициловой кислоты, — продолжил я, возвращаясь к теме, которая явно его заинтересовала, — я уже вчера подумывал сделать себе такой отвар перед тем, как ты предложил массаж. Но твоё средство эффективнее оказалось.

Ричард очень заинтересовался этим моментом про салициловую кислоту и отвар из коры ивы и попросил, чтобы при возможности всё наглядно показать. Его глаза горели тем особым огнем, который бывает у настоящих ученых, когда они натыкаются на что-то новое и интересное.

Я же пообещал, что обязательно покажу, как готовить отвар из ивовой коры, когда возникнет такая нужда.

Глава 11

На следующий день Ричард предоставил мне список. Достаточно внушительный. Мы расположились во дворе, под яблоней.

Я внимательно посмотрел на протянутый им лист, а там… Само собой разумеющееся — всё было написано на английском. Мелкие, аккуратные буквы складывались в слова, которые я мог разобрать лишь частично. Мой английский, выученный в школе и институте будущего, был не настолько хорош, чтобы свободно читать рукописный текст, особенно с медицинскими терминами.

Я приподнял бровь, глядя на Ричарда:

— Мне переписывать придётся, — сказал я с легким укором в голосе.

Тот смущённо развёл руками:

— Егор Андреевич, ну, если некоторые слова я уже начал учить, то с письменностью, сами понимаете… — он снова развёл руками, виновато улыбаясь.

— Да шучу я, шучу, — успокоил я его, видя его замешательство.

Ричард заметно расслабился и придвинулся ближе. Почерк у него был, надо признать, достаточно каллиграфичный — что никак не сочеталось в моем понимании о почерке врачей.

В списке было десятка три пунктов разных. Некоторые слова я узнавал сразу — скальпель, зажимы, какие-то клещи… Были и названия, которые я видел впервые. Медицинская пила, например — что это вообще такое и зачем она нужна? Представился жуткий образ пилы для ампутаций, и я невольно поморщился.

— Это всё медицинские инструменты? — спросил я, указывая на первую часть списка.

— Да, — кивнул Ричард. — Самые необходимые. Хороший врач должен иметь хорошие инструменты.

Я всмотрелся в список внимательнее, различая знакомые слова: «scalpel» — скальпель, «forceps» — щипцы или зажимы, «bone saw» — костная пила (вот оно что!), «lancet» — ланцет, «cautery iron» — прижигатель, «curved needles» — изогнутые иглы, «amputation knife» — ампутационный нож, «trephine» — трепан для сверления отверстий в черепе… М-да, набор, прямо скажем, не для слабонервных.

Помимо этого, отдельно были выписаны разные мази и травы. Я разобрал названия некоторых компонентов: «calendula extract» — настой календулы, «honey» — мёд, «beeswax» — пчелиный воск, «comfrey» — окопник, «plantain» — подорожник, «lard» — свиное сало, «willow bark» — ивовая кора, «valerian root» — корень валерианы, «chamomile» — ромашка, «mint» — мята, «sage» — шалфей, «thyme» — тимьян, «St. John’s wort» — зверобой, «yarrow» — тысячелистник… Некоторые названия я видел впервые и не мог перевести.

Ознакомившись со списком, я достал бумагу, которую ещё когда-то, давным-давно привёз мне Фома, и прям тут, под яблоней, сел и стал переводить. Попросил Ричарда остаться, потому что моих знаний английского языка не хватало, чтобы всё перевести дословно и как нужно.

— Вот здесь, — тыкал я пальцем в непонятные слова, — что это значит? И вот это?

Ричард терпеливо объяснял, иногда рисуя на полях инструменты, чтобы мне было понятнее.

С горем пополам весь список был переведён на русский. Я его записал, а потом, шлёпнув себя по лбу, понял, что мой русский язык в плане написания отличается от современного. Ведь я писал с учетом орфографии двадцать первого века, без всяких «ятей» и «еров», которыми пестрил язык начала девятнадцатого.

— Вот незадача, — пробормотал я. — Так не пойдет.

— Что-то не так? — спросил Ричард, заметив мое замешательство.

— Да так, мелочи, — отмахнулся я, не желая вдаваться в объяснения о тонкостях русской орфографии разных эпох.

Я позвал Фому, который крутился неподалеку.

Выдал ему чистый лист бумаги, перо и стал сам надиктовывать, а он — записывать. Фома старательно выводил буквы, высунув от усердия кончик языка. В его исполнении текст выглядел аутентично — с теми самыми «ятями» и «ерами», которые я сам не мог воспроизвести достоверно.

А уже на следующий день к обеду как раз приехал Игорь Савельевич. Его телеги показались на дороге, ведущей к деревне, ещё издалека. Я как раз стоял на крыльце своего дома, разговаривая с Ричардом, когда увидел приближающийся караван.

— А вот и наш купец пожаловал, — сказал я, прищурившись. — Вовремя. Как раз и список ему передадим.

Телеги, запряженные крепкими лошадьми, остановились у ангара. Игорь Савельевич, в добротном кафтане и высоких сапогах, слез с передней телеги и, увидев меня, расплылся в широкой улыбке, подошел ко мне.

— Егор Андреевич! Рад видеть в добром здравии! — прогудел он, протягивая руку для рукопожатия.

— И тебе не хворать, Игорь Савельевич, — ответил я, пожимая протянутую руку.

Он как обычно, привез зерно, муку, мёда бочонок. Возницы уже начали разгружать телеги, вынося мешки и бочки.

— А это что у тебя? — спросил я, заметив какие-то небольшие мешочки, перевязанные бечевой.

Игорь Савельевич хитро улыбнулся и указал на них:

— Два пуда сахара, — сказал он с гордостью. — Вы когда-то оговорились, что не хватает сладкого, а вот я нашёл. Не без труда, скажу вам, и не дешево, но для вас расстарался.

Я обрадовался сахару — на него у меня были отдельные планы.

— Спасибо, уважил, — искренне поблагодарил я купца. — Как раз то, что нужно.

Ричард с интересом наблюдал за разгрузкой, особенно его внимание привлек сахар.

— Sugar? — спросил он, указывая на мешки. — It must be very expensive here.

— Да, сахар, — кивнул я. — И да, дорогой, но для задуманного без него никак.

Купец с любопытством посмотрел на Ричарда.

— А это кто же будет? — спросил он, разглядывая необычную для здешних мест одежду англичанина.

— Ричард Брэмли, гость из Англии, — представил я. — Ученый человек, врач.

— Англичанин? — удивился Игорь Савельевич. — Надо же… — Он поклонился Ричарду с преувеличенной церемонностью. — Рад приветствовать заморского гостя на нашей земле!

Ричард, хоть и не понял всех слов, смысл уловил и вежливо кивнул в ответ.

Когда всё разгрузили, стали загружать доски. Пока грузились, мы с Игорем Савельевичем отошли в сторонку для разговора.

Купец, как всегда, со мной рассчитался — протянув кожаный мешочек с деньгами. Я пересчитал — всё верно, без обмана.

— Доволен товаром? — спросил я, видя его довольную физиономию.

— Как всегда, Егор Андреевич, как всегда, — кивнул он. — Ваши доски в городе нарасхват идут. Чистые, ровные, без сучков лишних. За такой товар перекупы хорошую цену дают.

Но было видно, что что-то его тревожит. Он хмурил брови и поглядывал на небо, затянутое тонкой пеленой облаков.

— Что-то не так? — спросил я, заметив его озабоченность.

— Да вот думаю, — вздохнул он, — скоро ведь распутица начнется. Дожди пойдут, дороги развезет — уже не поездишь. А на зиму, как я понял, у вас всё остановится?

— Да, зимой доски пилить не сможем, — ответил я, хотя мысли на эту тему тоже были. Я уже думал о том, как организовать работу лесопилки зимой, но для этого нужно было решить несколько технических проблем…

— Жаль, — покачал головой купец. — Спрос-то есть, и немалый. Если б вы и зимой работали, я бы втрое больше товара брал.

— Подумаем над этим, — пообещал я. — Может, что и придумаем.

Мы наблюдали как идет загрузка, когда произошло нечто неожиданное. Из-за леса показались какие-то всадники.

Захар тут же окликнул меня, указывая на дорогу, ведущую к деревне:

— Егор Андреевич! Глядите-ка, кто-то скачет!

В его голосе слышалось беспокойство, что мигом заставило меня напрячься. Всадники были еще далеко, но даже с такого расстояния что-то в их облике настораживало.

Я присмотрелся, прикрыв глаза ладонью от яркого полуденного солнца. Всадники галопом шли в сторону Уваровки, поднимая за собой клубы пыли.

— Сколько их? — спросил я, щурясь.

— Четверо, кажись, — ответил Захар.

Буквально через пару минут уже было отчетливо видно, что их действительно четверо. Причём трое из них явно при оружии — на солнце блестели ножны сабель, за поясами виднелись пистоли. Значит, охрана. А четвертый был налегке, без видимого оружия, но держался в седле с особой выправкой, что выдавало в нём человека, привыкшего повелевать.

Деревенские мужики, занятые погрузкой досок, обратили внимание на приближающихся всадников и замедлили работу, переглядываясь с тревогой. В Уваровке не часто бывали гости, особенно столь внушительного вида.

— Продолжайте грузить, — сказал я спокойно, хотя внутри нарастало напряжение. — Нечего на них глазеть.

Мужики кивнули и вернулись к работе, но то и дело бросали взгляды на дорогу. Я заметил, как Степан, отложив доску, незаметно отошел к своей избе и через минуту вернулся с топором, заткнутым за пояс. Другие тоже, не сговариваясь, подтянулись ближе, словно готовясь встать стеной между мной и незваными гостями.

Когда всадники подъехали к деревне, погрузка досок шла полным ходом. Телеги были уже почти полны.

Незваные гости, увидев, что тут ведутся торговые дела, остановились неподалёку, метрах в тридцати. Кони их были взмылены — видно, скакали без остановки. Всадники неторопливо спрыгнули с седел, разминая затекшие ноги и явно дожидаясь, пока я закончу все свои дела. Один из охранников держал коней, пока остальные окружили своего господина, не спуская настороженных глаз с деревенских мужиков.

Я внимательно присмотрелся к ним. Да, действительно, трое были при оружии. У одного за спиной даже виднелся мушкет. Одеты добротно, но не богато — темные кафтаны, высокие сапоги. Лица обветренные, бородатые, взгляды цепкие, настороженные. Такие за своего господина и в огонь пойдут, и врага на куски порвут.

А вот тот, кого они охраняли… Я вгляделся пристальнее и почувствовал, как внутри все сжалось. Этот человек показался мне знакомым. Щуплый мужик, с острым, словно лисьим лицом, одетый богаче своих спутников — кафтан из тонкого сукна, расшитый узорами, на пальцах перстни поблескивают. Он стоял, и внимательно наблюдал за мной, не скрывая своего интереса.

Это был тот самый щуплый мужик, с которым я пересекался в городе не один раз, который вел за мной чуть ли не открытую слежку, расспрашивал обо мне торговцев на рынке, крутился возле моей телеги, когда я приезжал торговать.

Игорь Савельевич тоже присмотрелся к нему и, видать, что-то вспомнив, подошёл ко мне ближе. Делая вид, будто мы ведем торговые беседы, он указывал всё время на доски, а сам тихо говорил:

— Егор Андреевич, у меня такое впечатление, что вот того вот щуплого я где-то видел. Не могу только вспомнить, где точно… В городе, кажется…

Он задумался, несколько раз еще повторял, что лицо очень знакомое, вот прям где-то видел недавно. Морщил лоб, потирал бороду, вспоминая. А потом к нему пришло как озарение, и он щелкнул пальцами:

— Да, точно! В середине лета он расспрашивал о вас! Откуда доски, спрашивал, по какой цене берете, кто ваши люди… Да, это был он! — Игорь Савельевич понизил голос до шепота. — Я вам ещё про это рассказывал, помните?

— Помню, — ответил я, вспоминая, что этот щуплый не только Игоря Савельевича расспрашивал, но и Захара, и Ивана. Интересовался, что у нас в деревне происходит, какие новшества вводим, как дела идут. Слишком уж много интереса для обычного любопытствующего.

Я заметил, что щуплый внимательно наблюдает за нашим разговором, словно пытаясь по губам прочитать, о чем мы говорим. На его лице мелькнула легкая улыбка, когда наши взгляды встретились. Он слегка наклонил голову, словно приветствуя меня, но не двинулся с места.

Тем временем доски уже почти погрузили. Последние бревна с глухим стуком легли на телегу, и Степан крикнул:

— Всё, Егор Андреевич! Погрузили!

Я кивнул ему, повернулся к Игорю Савельевичу и тихо сказал:

— Попрошу вас, Игорь Савельевич, чтоб в следующий раз не забыли привезти муку и зерно. Чтоб зимой было что кушать, а то так сложилось, что урожай в этом году был не очень.

Игорь Савельевич понимающе кивнул:

— Непременно, привезём всё что нужно, Егор Андреевич, — заверил купец.

Я достал из-за пазухи сложенный лист бумаги:

— И вот еще список от Ричарда. Попросил бы, чтобы по возможности всё привезли.

Это был перечень инструментов и материалов, которые были нужны англичанину для его работы. Вещи непростые, но Игорь Савельевич имел связи с другими купцами и мог достать почти всё.

Купец даже смотреть не стал, аккуратно приняв сложенную бумагу, уложил себе в кошель:

— Сделаем, Егор Андреевич. Для вас — все, что угодно.

Мы крепко пожали друг другу руки, и Игорь Савельевич стал собираться в обратный путь.

Я заметил, что щуплый незнакомец и его охрана все еще стоят неподалеку, терпеливо дожидаясь, пока я освобожусь. Я обернулся к Игорю Савельевичу, который уже садился на коня:

— Будьте осторожны на обратном пути, — сказал я ему.

— Не беспокойтесь, Егор Андреевич. У меня люди надежные, с оружием.

Он бросил взгляд на щуплого незнакомца и его охрану, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на тревогу:

— А вы… берегите себя, — сказал он тихо. — Всякое бывает.

— Обязательно, — усмехнулся я. — До скорой встречи, Игорь Савельевич.

Купец поклонился с седла, тронул коня, и его небольшой караван двинулся в путь. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом дороги, а потом повернулся к незнакомцам.

Теперь, когда с делами было покончено, настало время выяснить, кто эти люди и что им нужно в моей деревне.

Щуплый мужик что-то сказал охране, кивнул им и направился в мою сторону. Охранники же остались стоять с лошадьми, не сводя с него настороженных взглядов.

Я инстинктивно напрягся. Кто это? Чего ему нужно?

Мужик приближался неспешным, уверенным шагом человека, привыкшего к власти. Несмотря на щуплое телосложение, в нём чувствовалась внутренняя сила. Лицо узкое, с острыми чертами, глаза — холодные, оценивающие. Кто же он?

Подойдя ко мне на расстояние нескольких шагов, он остановился и слегка поклонился — не как крестьянин перед барином, а как равный перед равным.

— Добрый день, Егор Андреевич, — произнёс он негромким, но отчётливым голосом, в котором слышались нотки иронии. — Что ж вы на приглашения мои не откликаетесь, да заставляете от дел важных отрываться? И самому полдня к вам скакать.

При этом смотрел на меня так, как будто бы сделал большое одолжение, и я ему теперь должен за это. Взгляд его словно пытался проникнуть в самую душу, выведать все тайны.

Я почувствовал смутное беспокойство. Незнакомец стоял передо мной, и что-то подсказывало — отмахнуться от него не получится. Но и покорность проявлять я не собирался.

— Знаете, — я открыто сказал ему, глядя прямо в глаза, — встречу-то вы ищете, а не я. Так почему отрываться от важных дел должен я? Может, на самом деле мне эта встреча и не нужна вовсе.

Лёгкая улыбка тронула тонкие губы незнакомца, но глаза остались холодными.

— А вот тут уж простите, — ответил он, делая небольшой шаг вперёд, — но не вам решать, нужна она или нет. Скажу больше — нужна, пусть даже вы об этом пока ещё и не догадываетесь.

Его слова прозвучали не как предположение, а как утверждение, не терпящее возражений. Я вопросительно посмотрел на него, пытаясь понять, с кем имею дело.

— А уже по результату беседы и будем думать, что с вами делать, — добавил он, словно читая мои мысли.

Последняя фраза мне не понравилась, если мягко выразиться. Я почувствовал, как закипает кровь. Кто он такой, чтобы решать, что со мной делать? Я даже немного вспылил:

— А не слишком ли громкое заявление, уважаемый? — произнёс я, делая шаг в его сторону.

Но тот даже не думал отступить и открытым взглядом встретил мой взгляд. В его глазах не было страха — только холодный расчёт и… что-то ещё, что я не мог определить. Любопытство? Уважение? Насмешка?

Он посмотрел на меня и слегка хмыкнул:

— Ну, закопаете, предположим, вы меня тут… — он обвёл рукой окрестности, поросшие густым лесом. — Так тут, понимаете, какая вещь, Егор Андреевич. Если я через пару дней не вернусь, то за вами уже приедут другие люди. И, поверьте мне, они не будут разговаривать. А я же приехал поговорить.

Глава 12

Он произнёс это спокойно, буднично, словно обсуждал погоду или урожай, а не возможность своей насильственной смерти. Его уверенность заставила меня насторожиться ещё больше. Похоже, этот человек не блефует. За ним действительно кто-то стоит — и этот кто-то достаточно влиятельный.

— Вы уж простите за такую предосторожность, — продолжил он, заметив мою реакцию, — но по-другому никак. Случаи бывали разные.

Он сделал паузу, словно решая, сколько можно мне рассказать.

— Такие, как ваш, — он особо подчеркнул эти слова, и у меня по спине пробежал холодок, — это особый случай. И мы должны держать это всё под контролем. Потому что такие, как вы…

Он снова сделал паузу, внимательно наблюдая за моей реакцией.

— Могут ничего плохого не сделать. А могут, наоборот, возомнить себя царём и Богом.

Последние слова он произнёс с особенным нажимом, и я понял — он знает. Знает и догадывается о том, кто я на самом деле. О том, что я не просто барин Егор Андреевич Воронцов. Что я — человек из другого времени, из будущего.

Мысли лихорадочно заметались в голове. Как он узнал? Что ему известно? Кто за ним стоит? И что теперь будет?

Незнакомец, словно читая мои мысли, продолжил:

— Так вот, царь, вернее царица у нас есть. И Бог у нас един. Вот для этих целей мне и нужно с вами поговорить, чтобы узнать о ваших дальнейших планах.

Он говорил спокойно, без угрозы в голосе, но от его слов веяло такой властью, что я невольно поёжился.

Я решил сменить тактику. Если он действительно знает обо мне, отпираться бесполезно. Нужно выяснить, чего он хочет.

Тут я заметил, что мой собеседник бросил взгляд куда-то мне за спину, и я невольно обернулся. Метрах в десяти от нас неспешно прогуливался Ричард. Он держал в руках небольшую книжицу, куда что-то время от времени записывал.

— А, смотрю, англичанина у себя разместили, — произнёс мой собеседник с едва уловимой ноткой, которую я не смог точно определить. То ли одобрение, то ли скрытая настороженность. — Ну, может, это и хорошо — под присмотром будет, — добавил он, не отрывая взгляда от иностранца.

Я слегка насторожился. Не хватало мне ещё обвинений в государственной измене.

— Какие-то проблемы с этим? — добавил я, кивнув в сторону Ричарда, который как раз остановился возле колодца, с интересом изучая его устройство.

— Нет, что вы, — поспешил успокоить меня собеседник, делая успокаивающий жест рукой. — Я навёл справки. Он не засланный шпион. Просто… так случилось, что он попал в наши края.

Его слова прозвучали настолько уверенно, что я невольно удивился. Откуда такая осведомлённость?

— Интересно, как же вы навели справки? — спросил я, чуть наклонив голову и прищурившись. — Он же до Тулы так и не дошёл.

— Ну, знаете, — он слегка улыбнулся, поглаживая бороду, — дошли купцы, которые его через всю Польшу везли, много чего понарассказывали, да и потом присматривали какое-то время за ним, пока шёл по России.

Я внимательно смотрел на него, пытаясь понять, говорит ли он правду.

— Ну а что ж тогда не спасли от душегубов? — чуть было не вспылил я, вспомнив, в каком состоянии нашёл Ричарда. Если за ним «присматривали», то почему позволили такому случиться?

Мой собеседник ответил спокойно, с философской невозмутимостью:

— Мы присматривали, ну а вмешиваться — зачем? Как судьбе было написано, пускай так и идёт, незачем вмешиваться. Вдруг история поменяется, не так ли, Егор Андреевич?

Его слова ударили меня, словно обухом по голове. Я понимал, что последняя фраза слишком открыто намекает на то, что та самая записка была от него. Кровь отхлынула от моего лица, а потом прилила обратно с такой силой, что в ушах зашумело. Я машинально оглянулся по сторонам, проверяя, не слышал ли кто наш разговор.

И тут я заметил, что и Захар греет уши неподалёку, делая вид, что проверяет колесо у телеги, и Фома рядом возится с упряжью, явно прислушиваясь к нашему разговору. Да и крестьяне, только что проводившие обоз, не спешили расходиться, бросая в нашу сторону любопытные взгляды.

Моя тайна была слишком опасной. Узнай кто из местных, что я не просто барин, а человек из будущего, из XXI века, — и неизвестно, чем бы это кончилось.

Я кивнул в сторону своей усадьбы:

— Может, в светлице пообщаемся, дабы крестьяне уши не грели? — предложил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А потом байки не рассказывали про барина своего.

Потом, подумав, добавил, кивнув в сторону леса:

— Либо же вон можно пройтись да поговорить. С глазу на глаз, так сказать.

Тот на какую-то секунду задумался, слегка прищурив глаза и поглаживая бороду, словно взвешивая все «за» и «против». Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— А давайте действительно пройдёмся, — сказал он наконец. — Природа у вас хорошая, да и дышится лучше, чем в городе.

Я лишь хмыкнул, не сдержав иронии:

— А то вы за полдня пути не надышались вдоволь.

Тот засмеялся — искренне, открыто, запрокинув голову. Смех у него был молодой, звонкий, совсем не вязавшийся с его степенным видом и сединой в бороде.

— Всё-то вы понимаете, Егор Андреевич, — сказал он, отсмеявшись и словно мы были старыми друзьями, продолжил: — Пойдёмте, нам никто не помешает, — добавил он, понизив голос до заговорщического шёпота.

И мы направились в сторону леса. Тропинка петляла между высоких сосен, уходя всё дальше от деревни.

Я шёл, погружённый в свои мысли, пытаясь понять — что ему от меня нужно?

Когда мы отошли от деревни на приличное расстояние — так, что голоса наши точно не донесутся до любопытствующих ушей, — мой собеседник остановился. Он выбрал место довольно продуманно: мы находились в тени подлеска, где густые ветви создавали естественную завесу от посторонних взглядов, но при этом он не стал углубляться в чащу. Отсюда всё ещё была видна его охрана, готовая в любой момент броситься на помощь своему господину.

Я невольно задумался над этим выбором места. Интересно, он так сильно надеется на сноровку своих людей, что в случае чего те успеют подоспеть? Или всё-таки рассчитывает больше на себя? Впрочем, раз он наводил обо мне справки, то, скорее всего, знает и о том, что в рукопашном бою я не слаб. Надежда Андреевна вполне могла об этом упомянуть, если вдруг у нее с ним состоялась беседа, могла рассказать о том, как я разбойников уложил. Да и кто-то из купцов или крестьян мог проболтаться — язык у простого народа длинный, особенно когда дело касается всяких диковинок и подвигов их барина.

А может, он просто рассчитывает на то, что его слова о неких других людях, которые придут за мной в случае его исчезновения, подействуют на меня устрашающе? Если так, то он явно не на то сделал ставку. Угрозы меня никогда не пугали — ни в прошлой жизни, ни в этой.

Пока я погружался в эти размышления, пытаясь понять психологию своего загадочного визитёра, он внимательно изучал моё лицо. Его острые глаза словно пытались прочесть мои мысли, понять, какое впечатление произвели на меня его слова.

Наконец, он принял для себя какое-то решение. Слегка склонив голову набок, словно прислушиваясь к звукам леса, он спросил тихо, почти доверительно:

— А кто следующий?

Всего два слова, но они прозвучали как гром среди ясного неба. Я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. Ну всё, записка точно от него. Или, по крайней мере, ему доставлена, или он её читал. Нет больше никаких сомнений — этот человек знает обо мне всё или почти всё.

Я попытался взять себя в руки, не подать виду, что его вопрос застал меня врасплох. Слегка прищурившись, словно раздумывая над чем-то не слишком важным, я ответил вопросом на вопрос:

— А скажите, это разве настолько важно?

Он кивнул, и в его движении не было ни тени сомнения:

— Вы знаете, в контексте нашего разговора, наверное, нет, — признал он с неожиданной честностью, — но в целом интересно.

Я задумался. Стоило ли отвечать? С одной стороны, он уже знает главное — что я из будущего. С другой стороны, каждая новая информация может стать оружием против меня.

— Вы знаете, — сказал я наконец, вспомнив мудрую поговорку, которую часто цитировали в моём времени, — многие знания — многие печали. Раз вам неизвестно, кто был после Ельцина следующим правителем, то, может, это и к лучшему.

Тонкие губы моего собеседника дрогнули в усмешке:

— А тут вы правы, — согласился он с неожиданным пониманием. — Знаете, иногда неведение действительно благословенно. Особенно когда речь идёт о таких… глобальных вещах.

Он сделал небольшую паузу, словно собираясь с мыслями, потом продолжил уже более серьёзным тоном:

— Именно об этом я и хотел с вами поговорить. — Мы навели о вас, Егор Андреевич, кое-какие справки.

Я замер, ощущая, как холодок пробегает по спине. Его тон был спокойным, деловым, но от этого ещё более зловещим.

— И сделали вывод, что вы попали в этот век именно в тот момент, когда истинного Егора Андреевича выгнали из родительского дома. — продолжал он.

Кровь застыла в жилах. Они действительно знали многое. Не просто подозревали, а именно знали — кто я, откуда и при каких обстоятельствах оказался здесь.

— Он как раз здесь… — собеседник сделал паузу, словно подбирая слова, — ну, не прямо здесь, а в Туле так накуролесил, что приказчика мы несколько дней откачивали.

Я невольно вспомнил те первые дни, когда очнулся в этом теле, в этом времени. Смутные воспоминания о том, как нянька рассказывала о пьянках, драках, безумных выходках того Егора, чьё тело я занял. И выходит, что всё это удалось узнать собеседнику.

— Да и долгов набрал столько, — продолжил он, внимательно наблюдая за моей реакцией, — что батюшка только вот недавно рассчитался. Причём, насколько я понял, с вашей подачи.

Я действительно отдал деньги отцу настоящего Егора — совесть не позволяла оставить долги на плечах старого человека. Но откуда этому щуплому мужику известны такие подробности?

— С одной стороны, — голос его стал мягче, почти одобрительным, — очень достойный поступок. Рассчитаться за долги человека, который якобы ваш отец, за человека, в которого вы… — он сделал паузу, подбирая формулировку, — вселились или переместились? Как правильно сказать, мы даже не знаем.

Я молчал, понимая, что любое слово может быть использовано против меня. Но молчание тоже было красноречивым.

— Вопрос в другом, — продолжил он, делая шаг ближе. — Как вы будете вести себя дальше? Какие у вас цели? Чего вы хотите достичь, имея знание будущего?

Его глаза сверлили меня, словно пытаясь заглянуть в самую душу.

— Знания, до которых нам ещё идти десятилетия и века, — добавил он с особым нажимом. — Но даже не это самое главное. Важно то, как ваши знания могут переломить ход истории или, что важнее, повлиять на текущие события.

Я глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями. Отпираться было бесполезно — они и так всё знали. Но что им ответить?

— Я, по правде говоря, просто хочу жить, — сказал я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А то, что я наладил какие-то производства… это не сильно выделяется в контексте истории, по крайней мере той, которую я учил в школе.

Щуплый мужик кивнул, словно ожидая именно такого ответа.

— Может, на десяток лет вперёд ускорю какие-то процессы, или на полстолетия, — продолжил я, — но по большому счёту глобально ничего не меняю.

— Я с вами согласен, — неожиданно произнёс собеседник. — И доски пилят в Петербурге, и фарфор умеют делать. Просто здесь, в глубинке, это в глаза бросается.

Он прошёлся туда-сюда, задумчиво поглаживая бороду, потом остановился и посмотрел на меня:

— Именно об этом я вам и говорю. Но есть вещи и поважнее. Вот вам ничего не кажется необычным? — Спросил он, пристально глядя на меня.

— Ну, как минимум то, что сейчас 1807 год.

— И что это меняет? — усмехнулся он, а я уже начинал догадываться, к чему он клонит.

— А меняет то, — я сделал слегка паузу, — что в школе я учил, что Екатерина Великая давно уже должна была умереть.

— Да, — продолжил он, — мы предполагали, что это повлечёт изменение истории. Её врач, доктор, который за ней ухаживает уже почти два десятка лет, он тоже из будущего. Тоже попаданец, как он сказал. Называет себя эндокринологом.

— Ну да, — кивнул я, — Екатерина Великая в истории умерла именно по причинам, которые как раз его профиль.

— Вот видите, как всё может поменяться? — закончил он, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Я тяжело опустился на поваленное дерево. В голове крутились обрывки исторических знаний, пытаясь перестроиться под новую реальность.

— Теперь понимаете, почему мы так внимательно следим за такими, как вы? — мягко произнёс собеседник, присаживаясь рядом на соседний пень. — Один врач-эндокринолог изменил судьбу империи. А что может натворить инженер с техническими знаниями будущего?

Я поднял голову, встретившись с ним взглядом. В его глазах не было злобы или угрозы — только серьёзная озабоченность и… понимание?

— Так кто вы такие? — спросил я наконец. — И сколько нас… таких?

Он улыбнулся — первый раз за всё время нашего знакомства улыбка выглядела искренней.

— Об этом мы ещё поговорим, Егор Андреевич. А пока… пока мне важно знать ваши планы. Потому что от них может зависеть очень многое.

Он слегка задумался, словно перебирая в памяти давние события, а потом, отведя взгляд в сторону и не глядя на меня, начал свой неспешный монолог. Голос его звучал ровно, но в интонациях угадывалась какая-то особая тяжесть, будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Был у Петра советчик один, — начал он, медленно поворачивая в руках старинную медную монету. — Странный человек, умный не по-нашему. Появился как-то внезапно, в самый разгар петровских преобразований. Никто толком не знал, откуда он взялся — то ли из Немецкой слободы, то ли из каких далеких краев пришел. Говорил на многих языках, разбирался в науках, каких у нас и не слыхивали. Математика у него в голове была как у дьявола, а в механике разумел так, что местные мастера только диву давались.

Он замолчал на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то, потом продолжил:

— Это он подсказал царю многое по печатному делу — как шрифты лить, как краски готовить, чтобы буквы четкие получались. В пушечном литье тоже руку приложил: научил сплавы особые делать, от которых пушки не трескались даже в лютый мороз. А уж в корабельном строении и вовсе мастером оказался — чертежи рисовал такие, что корабелы ахали. Суда по его проектам строили быстрее и крепче голландских.

Царь его в советники взял, в почете держал. Палаты ему отвел, жалованье щедрое назначил, к столу приглашал. Петр тогда всех умных людей к себе тянул, неважно какого они роду-племени. А этот советчик словно знал наперед, что и как делать надо. Предвидел, какие трудности возникнут, какие решения принести пользу могут.

Но самое интересное началось потом. Когда первая газета «Ведомости» пошла в народ, этот советчик и за перо взялся. Не сам, конечно, — через доверенных людей действовал. Поначалу обычные статейки писал: про победы российского оружия, про новые заводы, про диковинки заморские. Читатели привыкли, газету ждали.

А потом он через нее и начал свои идеи травить. Не бунтовать прямо, нет — он тоньше действовал. Стал писать про то, что власть от народа исходит, что все люди от природы равны, и что царь-де не помазанник божий, а первый среди равных. Слова умные, для тогдашнего русского уха — крамола чистой воды.

Начинал осторожно, исподволь. То намекнет на европейские порядки, где короли перед парламентами отчитываются. То притчу какую расскажет про мудрого правителя, который у народа совета спрашивал. То философию древних греков помянет — мол, они демократию придумали, и ничего, процветали.

Народ, особенно в городах, заволновался. Сперва тихо, в кругу близких людей. Потом громче. Зазвучали разговоры, что, мол, непорядок у нас — один человек за всех решает, а мы как бессловесные. Купцы в лавках спорили, ремесленники в мастерских переговаривались. Дошло до того, что в Петербурге листовки появились.

Царь сначала не понял, откуда ветер дует. Думал — европейское влияние, вольнодумство заморское. Сыщиков разослал, доносы читал. А потом до него дошло — источник-то рядом, под боком. Тот самый советчик, которого он приблизил и облагодетельствовал.

— Еле того советчика изловили, — продолжил рассказчик, возвращаясь на свое место. — Он чуял неладное, пытался скрыться. Даже из столицы бежать, но поймали на заставе. И тихо устранили — без суда, без огласки. Официально объявили, что скончался от горячки. А дело его рук еще долго разгребать пришлось. Газету прикрыли на время, новых издателей искали — надежных, проверенных. А главное — цензуру ужесточили, каждую строчку проверяли.

Он дал мощный толчок, но общество к таким мыслям готово не было. Крестьяне в большинстве своем и читать-то не умели, а те, кто умел, больше по Псалтири читали, чем по газетам. Дворяне служили царю по привычке, по традиции — веками так повелось. Купечество побогаче да поспокойнее жить хотело, а не о политике размышлять.

Сделал, конечно, хорошо — попытался просветить народ, разум пробудить. Но слишком быстро и слишком рано.

Собеседник замолчал на минуту, будто вслушиваясь в свои мысли, а потом продолжил:

— А лет за сто до того другой объявился. Не такой полезный, как тот, но хитрый — страшно хитрый. Внешне ничем не примечательный: среднего роста, обычного лица, одевался как мелкий дворянин. Но глаза… глаза у него были особенные — пронзительные, словно насквозь человека видели.

Знал он удивительные вещи: кто кому должен, у кого с кем старая вражда, какие боярские роды на ножах друг с другом. Словно всю подноготную московской знати изучил. И не только московской — про литовских магнатов ведал, про польскую шляхту, даже про крымских мурз что-то знал. Как потом оказалось — историком он был при правлении вашего Горбачева.

И не стал ничего создавать, ничего изобретать — а лишь стравливать всех со всеми начал. Мастер он был в этом деле, настоящий художник интриги. Подойдет, бывало, к одному боярину, шепотом на ушко скажет: «А ведь Петр Федорович вчера про тебя нехорошо отзывался, мол, ты царю изменить готов». А потом к тому Петру Федоровичу идет и рассказывает: «Знаешь, что про тебя говорят? Что ты с поляками тайно переписываешься».

Подливал масла в огонь везде, где только можно было. Старые обиды напоминал, новые создавал. Слухи пускал — то про измену, то про колдовство, то про тайные богатства. И каждый раз попадал точно в цель, знал, на что кто поведется.

— Говорят, именно он Лжедмитрию подсказал, к кому из бояр обратиться и какие обещания дать. Он же посоветовал, как письма составлять, чтобы каждый адресат именно то услышал, что слышать хотел. Романовым одно обещал, Шуйским другое, Мстиславским третье. И все поверили, потому что слова были правильные, убедительные.

Когда самозванец в Москву вошел, этот хитрец при нем остался — не на виду, в тени. Советы давал, интриги плел. А когда и первого, и второго Лжедмитрия убили, он как в воду канул — исчез, словно его и не было.

И ведь сработало! Страну на край пропасти привели. Несколько лет смуты, сотни тысяч погибших, города сожженные, поля заброшенные. Поляки в Кремле сидели, шведы Новгород заняли, казаки по всей стране бесчинствовали. Чуть совсем Россию не растащили на части.

А он что делал? Ничего особенного — просто знал, куда и когда нажать, чтобы все развалилось. Знание будущего — это не только про станки и машины, понимаете. Это страшное оружие, если знать, где слабые места у общества, какие струны задеть, чтобы все затрещало по швам.

— А бывает и иначе, — продолжил он уже тише. — Не все пытаются к власти пристроиться или государство разрушить. Один, по слухам, в Сибири объявился, среди каторжников. Это было уже при Екатерине, лет двадцать назад. Попал он туда неизвестно за что — документы сгорели в пожаре, а сам он ничего о себе не рассказывал.

Ничего изобретать не стал, мятежи не поднимал. Просто сидел у костра в долгие зимние вечера и рассказывал. О мире, который будет через сто и двести лет. О машинах, летающих по небу быстрее птиц, о кораблях без парусов, которые под водой плавают. О городах из стекла и стали, где в домах высотой с колокольню живут тысячи людей. О войнах, что потрясут весь мир, о болезнях, которые научатся лечить, о том, как люди до звезд доберутся.

Слушали его поначалу как сказочника обычного — для развлечения, скоротать время. Каторжники народ простой, но и им интересно про чудеса послушать. А рассказывал он удивительно — с подробностями, с такими деталями, что верить начинали.

Но сказки эти… они душу разъедали медленно, как ржавчина железо. Люди начинали сравнивать свою серую, убогую жизнь с тем сияющим будущим, которое он описывал. И что же видели? Барак промерзший, лохмотья вместо одежды, баланду жидкую, работу каторжную с утра до ночи. А там, в будущем — изобилие, равенство, справедливость, машины, которые за человека работают.

Он замолчал, словно обдумывая следующие слова.

— Переставали верить в бога, теряли последнюю опору. Зачем молиться, зачем терпеть, если все равно через сто лет справедливость сама придет? Зачем страдания, если где-то там, в будущем, люди без страданий живут? Вера слабела, надежда умирала, оставалась только зависть к тем, кто в том прекрасном времени родится.

Поднялась волна бессмысленных побегов — не потому что дома ждали, а просто чтобы не видеть этой каторжной жизни. Бунты вспыхивали — не из-за жестокости начальства, а от отчаяния, что живут не в то время. Самоубийства участились — люди вешались не от горя, а от тоски по будущему, которое им описали, но которого они никогда не увидят.

Мы поздно спохватились, лишь когда половина острога взбунтовала. Того рассказчика в одиночную камеру посадили, а потом и вовсе…

Он не делал ничего плохого, лишь сеял хаос в умах. И это оказалось опаснее любого пушечного выстрела, любого мятежа. Потому что против пушки можно стену поставить, против бунтовщика — солдат выставить. А против мысли, против мечты, против зависти к несуществующему будущему — что поставишь?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я ничего плохого про вас не говорю, может, вы и хороший человек, с добрыми намерениями. Но вы — спичка в пороховом погребе, понимаете? Вы несете в голове знания, которые могут и созидать, и разрушать с одинаковой силой. Каждое ваше слово, каждый совет может стать либо благом, либо проклятием.

И самое страшное — вы сами можете не осознавать, какое слово, какое действие станет той самой искрой, от которой все полыхнет.

Глава 13

— Для одних вы надежда на лучшее будущее, для других — смертельная угроза привычному укладу, а для третьих — просто инструмент, которым можно воспользоваться для своих целей. И пока вы не примете сторону, пока не решите, с кем вы и против кого — вы ходите по лезвию ножа. И не только ваша судьба на кону, но и судьбы всех, кого ваши знания коснутся. Время такое наступило — переломное. Старое рушится, новое рождается. И в такие времена каждое слово весит больше обычного, каждое решение влечет за собой последствия, которые через годы отзовутся. Подумайте об этом.

Я посмотрел на собеседника, который молчал, словно застыв в какой-то особенной неподвижности. Лицо его оставалось невозмутимым. То ли он был погружен в глубокую задумчивость, взвешивая сказанное и мою реакцию на это, то ли еще что-то. Глаза его были устремлены куда-то в сторону, но я чувствовал, что он внимательно следит за каждым моим движением боковым зрением.

Наконец я решился прервать эту затянувшуюся паузу:

— Если вы думаете, что я не осознаю всех возможных проблем, которые могут возникнуть из-за какого-то моего недочета или чрезмерного внедрения тех или иных технологий, то вы глубоко ошибаетесь. — Я наклонился вперед, стараясь поймать его взгляд. — Именно поэтому я не лезу с новациями, допустим, в оружейное дело. Слишком много переменных, слишком много непредсказуемых последствий.

Он резко повернул голову в мою сторону, и я увидел в его глазах какую-то особую остроту, словно мои слова попали точно в цель.

— Да, я в курсе, что вы… — он сделал многозначительную паузу, — вернее, что вам покупали оружие. — Голос его звучал спокойно, но с едва уловимыми нотками предупреждения. — В следующий раз просто обратитесь ко мне. Я помогу — будет и проще, и, поверьте мне, гораздо дешевле. Да и закон не нужно будет нарушать.

Он произнес эти слова так естественно, словно предлагал купить хлеба в булочной. При этом он держался совершенно спокойно — явно тема была для него привычной и не вызывала особых эмоций.

Я кивнул, мысленно отмечая ценность такого предложения:

— Спасибо, обязательно воспользуюсь вашим предложением. — Затем, вернувшись к основной теме, продолжил: — Так вот, поверьте, я бы мог многое внедрить такого, что для этого времени и не снилось. Технологии, которые перевернут представление о возможном.

Собеседник пристально посмотрел на меня, слегка прищурив глаза, и в его взгляде я прочитал искреннее любопытство, смешанное с осторожностью.

— Например? — спросил он коротко, но в этом единственном слове слышалась готовность к серьезному разговору.

Я на мгновение задумался. Стоит ли раскрывать карты, делиться знаниями, которые могут кардинально изменить баланс сил?

— А оно вам надо? — ответил я вопросом на вопрос, внимательно изучая его реакцию.

— Надо, — категорично сказал собеседник, не отводя взгляда. В его голосе не было ни малейших колебаний, только твердая решимость.

Я задумался, собираясь с мыслями. Раз уж разговор зашел так далеко, стоило дать конкретный пример.

— Ну, допустим… — начал я медленно, — черный порох можно заменить жидким порохом.

Брови собеседника слегка приподнялись — первое проявление удивления за весь вечер.

— Это как? — Он подался вперед, явно заинтересовавшись.

— Понимаете, — я встал и уже сам начал ходить туда-сюда, жестикулируя, — вот если аэрозоль спирта распылить в воздухе, в замкнутом пространстве — в данном случае в гильзе патрона, — он взорвется не хуже, чем обычный порох. И даст ту же самую кинетическую энергию, которая происходит от взрыва традиционного пороха.

Я остановился перед ним, видя, как в его глазах загорается понимание.

— Но только представьте себе, сколько затрат уходит на то, чтобы добыть и правильно приготовить порох. Селитру найти, серу, древесный уголь в нужных пропорциях смешать, при этом не взлететь на воздух в процессе. А мастера нужны опытные, специальные мастерские, строгий контроль качества…

Собеседник кивал, явно прикидывая в уме логистику пороховых заводов.

— И сколько затрат потребуется на смесь аэрозоля спирта с воздухом? — продолжил я, разводя руками. — Там же всего и нужно — это пульверизатором… ну, я утрирую, конечно… распылить спирт в воздухе. Кремневым механизмом дать искру — и происходит взрыв.

— И как это будет работать? — Голос собеседника звучал заинтересованно, но я слышал в нем и нотки скепсиса.

Я снова присел на край бревна, стараясь объяснить максимально понятно:

— Понимаете, поверхность тумана из спиртовых капелек очень велика. Когда каждая микроскопическая капля окружена воздухом, контакт с кислородом становится идеальным. Поэтому горение приобретает взрывной характер — почти мгновенное сгорание всего объема смеси.

Я увидел, как он мысленно прокручивает эту информацию, сопоставляя с тем, что знает о горении.

— Кстати, что немаловажно для военного дела, — добавил я, — сейчас, насколько я знаю, по большей степени используется дымный порох. Огромные клубы дыма после каждого выстрела демаскируют позицию стрелка.

— Это так, — подтвердил собеседник. — После залпа ничего не видно, приходится ждать, пока дым рассеется. А в это время, противник явно видит откуда произвели выстрел.

— А вот когда будет взрываться то, о чем я говорю, тогда дыма не будет. — Я опять встал, пытаясь объяснять понятно. — Это же горение спирта — оно дает только газообразные продукты: водяной пар и углекислый газ. А дым — это результат неполного сгорания твердых частиц.

Повернувшись к собеседнику, я увидел, что он задумчиво потирает подбородок.

— Ну, сами посудите, — продолжил я, — самогонные аппараты сделать — совсем не проблема. Чистый спирт получить путем перегонки может каждый деревенский мужик, у которого есть медный котел и змеевик. Технология известна веками, мастера найдутся в каждом уезде.

— Но как это практически реализовать? — спросил собеседник, явно пытаясь представить техническую сторону вопроса.

— А это уже вопрос инженерной мысли, — ответил я, присаживаясь обратно. — Нужен механизм, который в момент перед выстрелом впрыснет точно отмеренную порцию спирта в камору ствола, смешает с воздухом и подаст искру. Сложнее, чем просто засыпать порох, но технически вполне выполнимо даже на уровне мастерских этого времени.

Я сделал паузу, наблюдая за реакцией собеседника. Его лицо оставалось невозмутимым, но я видел, как быстро работает его ум, просчитывая все возможности и последствия.

— Представьте себе преимущества, — продолжил я. — Никаких складов пороха, которые могут взорваться от случайной искры. Никакой зависимости от поставок селитры. Солдат можно обучить изготавливать боеприпасы прямо в поле, имея лишь спирт и простейшее оборудование.

— И никого демаскирующего дыма, — добавил собеседник задумчиво.

— Именно! Скорострельность возрастет в разы, точность стрельбы повысится, логистика упростится. — Я наклонился к нему: — Но понимаете, в чем проблема? Внедрить все это значит полностью перевернуть военное дело. А готово ли общество к таким переменам?

Собеседник долго молчал, переваривая услышанное. Наконец он поднял на меня взгляд:

— Вы говорите о революции в военном деле. Но любая революция несет не только преимущества, но и хаос. Кто первым получит такое оружие, тот получит огромное превосходство над противниками.

— Вот именно поэтому я и не тороплюсь с подобными новациями, — ответил я. — Слишком много неизвестных. Слишком легко нарушить хрупкое равновесие сил.

Собеседник кивнул, и я понял, что он оценил мою сдержанность. В его глазах читалось уважение к тому, что я не стремлюсь слепо внедрять все возможные новшества, а взвешиваю каждое решение.

— Внедрить все это, — медленно произнес он, нервно теребя воротник камзола. — Через завод. Через наши оружейные мастерские в Туле, где лучшие мастера империи трудятся. Производство оружия, которое сейчас существует, моментально устареет, и преимущество в вооружении будет настолько наглядным, что любой противник дрогнет еще до начала сражения.

Он поднялся с места, прошелся по поляне. Его силуэт казался напряженным, словно натянутая тетива. Обернувшись ко мне, он сощурил глаза:

— Очень интересную вещь вы мне сейчас рассказали. И что теперь прикажете со всем этим делать? Как быть с этим грузом знаний, который вы мне на плечи взвалили? — Он на какое-то время замолчал.

— Вы понимаете, — наконец заговорил он, и голос его звучал тише, но от этого не менее угрожающе, — что если эта информация попадет не в те руки? Если о ваших рассказах узнают французские шпионы или, не дай Бог, эти сведения каким-то образом дойдут до Наполеона? То быть большой беде — не только для России, но для всего мира.

Я слегка склонил голову набок, обдумывая ответ.

— Предлагаю вам просто забыть об услышанном, — сказал я наконец, стараясь говорить максимально убедительно. — Ну или воспринять как дополнительные знания, факультатив, если хотите. Теоретические выкладки, не более того.

Он резко повернулся ко мне, брови его сошлись к переносице:

— Забыть? После того, что вы мне рассказали? Понимаете ли вы, что если сейчас с вашей подачи кто-то попытается это внедрить, то ход всей дальнейшей истории изменится кардинальным образом? Раз вы об этом знаете, значит, у вас там, в будущем, уже такое используется? Разве нет?

Я покачал головой:

— Нет. В моем будущем порох используется до сих пор, хотя, должен заметить, в моем будущем и Екатерина Великая умерла в тысяча семьсот девяносто шестом году, как и положено по истории. Так что сейчас моё будущее, скорее всего уже альтернативное, где все может пойти совершенно по-другому.

Я на секунду задумался и потом продолжил:

— В моем времени есть одна поучительная история — называется «Эффект бабочки». — продолжал я. Так там группа современников сделала портал в прошлое, машину времени, если можно так выразиться. И случайно, совершенно случайно, наступили на бабочку в далеком прошлом. Просто раздавили маленькое насекомое, ничего более. Вернувшись в свое время, они обнаружили, что от их мира ничего не осталось — все изменилось до неузнаваемости. Один взмах крыльев бабочки, который не произошел, породил цепочку событий, которая через миллионы лет полностью переписала историю человечества. Это лишь художественное произведение, фильм, — продолжил я, заметив его заинтересованный взгляд, — ну, картинка, которую можно…

Собеседник резко меня перебил, взмахнув рукой:

— Я знаю, что такое фильм! Движущиеся картинки с актерами — попаданцы уже рассказывали.

Он остановился, скрестил руки на груди и продолжал смотреть на меня серьезно.

— Вот именно по этой причине я тоже не хочу изменять историю. Кто знает, к каким катастрофическим последствиям это может привести? Может быть, в результате наших действий Россия станет сверхдержавой, но зато случится что-то еще более ужасное — эпидемия чумы или война, которая уничтожит половину человечества.

Собеседника снова озадачили мои слова и он на какое-то время задумался, его молчание растянулось настолько, что я уже начал беспокоиться. Он стоял неподвижно, глядя в темноту леса.

Когда мне показалось, что пауза затянулась слишком долго и становится неловкой, он вдруг резко повернулся ко мне. Слегка прищурившись, словно оценивая меня заново, он протянул мне руку и сказал с неожиданной теплотой в голосе:

— Меня зовут Иван Дмитриевич. Будете когда-нибудь в Туле — не проходите мимо. У меня там дом на Кремлевской улице, большой, с колоннами. Любой извозчик покажет.

Его мысль на этом, казалось, оборвалась, но, не отпуская мою руку, он продолжил уже другим тоном — более официальным, деловым:

— И что немаловажно, это не просьба и не праздная вежливость из приличия. Я сейчас вам открыто, честно говорю следующее, и прошу отнестись к моим словам со всей серьезностью.

Его хватка стала крепче, почти болезненной:

— Вы будете находиться под пристальным наблюдением. По-хорошему, конечно, но наблюдение это будет постоянным и тщательным. Мне сейчас вас стоило бы, как минимум, посадить под арест, где вы никому не сможете навредить своими знаниями. А еще лучше было бы устранить прямо сейчас, прямо здесь — один удар кинжалом, и проблема решена раз и навсегда.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. В его словах не было ни капли блефа — он говорил совершенно серьезно, и я понимал, что такой исход вполне возможен.

— А если же вы проявите лояльность к короне и к России, — продолжал он, не ослабляя хватки, — то опять-таки вас нужно будет держать на коротком поводке, под постоянным контролем. Каждый ваш шаг, каждое слово будут отслеживаться и анализироваться.

Неожиданно его лицо смягчилось, и в глазах появилась почти дружеская искорка:

— Да вот понимаете, чем-то вы мне симпатичны. Импонируете, так сказать. Может быть, вашей честностью или тем, что не пытаетесь мне лгать и выдавать желаемое за действительное.

Я не выдержал напряжения и прыснул от неожиданности такого поворота в разговоре. Контраст между угрозами и внезапно проявленной симпатией показался мне комичным.

— Слова-то какие знаете! — не удержался я от легкой насмешки. — «Импонируете»… Где только научились?

Тот отмахнулся с усмешкой, явно не обидевшись на мою реплику:

— С такими, как вы, пообщаешься, и не такие словечки подхватишь, — фыркнул он с явным весельем. — Попаданцы, временные странники — народ образованный, культурный. Поневоле словарный запас расширяется.

Затем его лицо снова стало серьезным:

— Но я очень надеюсь, что вы меня правильно поняли и услышали. И сейчас, когда мы расстаемся, мы расстаемся не как враги, а как люди, которые понимают друг друга. По крайней мере, я на это рассчитываю. Только помните — каждый ваш шаг будет известен. И если вы попытаетесь сбежать или, не дай Бог, передать кому-то свои знания…

Он не договорил, но смысл был ясен. Между нами снова повисла тишина, тяжелая и многозначительная.

— Помните наш разговор. И будьте осторожны — время сейчас такое, что одно неосторожное слово может стоить не только вам жизни, но и изменить судьбу целых народов.

— И еще одно. Если вдруг передумаете и захотите поделиться своими знаниями во благо Отечества — обращайтесь только ко мне. Никому больше не доверяйте. Слишком многие готовы использовать такую информацию в корыстных целях.

Я просто кивнул, не став отвечать вслух.

— И да, еще одно, — добавил он. Голос звучал все так же спокойно, но в нем появилась какая-то металлическая нотка, которой раньше не было.

Он медленно повернул голову в мою сторону, и я увидел, как в его глазах мелькнуло что-то жесткое, непреклонное. Пауза затянулась — он словно взвешивал каждое слово, которое собирался произнести.

— В случае необходимости, — начал он, делая акцент на каждом слове, — государственной необходимости, мы будем вас привлекать к государевым делам с учетом ваших… — он на мгновение запнулся, подбирая формулировку, — знаний из вашего будущего.

Теперь он развернулся ко мне полностью, и я почувствовал, как его взгляд буквально пронизывает меня насквозь. В воздухе повисла тишина.

— Это не обсуждается, — добавил он с той же невозмутимостью, с какой говорят о погоде. — Имейте это в виду.

Я кивнул, стараясь не выдать своего волнения, но тут же, словно против воли, спросил:

— А если я откажусь?

Вопрос повис в воздухе. На лице собеседника появилась едва заметная, холодная улыбка — не злая, скорее снисходительная, как у взрослого, объясняющего ребенку очевидные вещи.

— Поймите, — сказал он тихо, но в его тоне прозвучала такая убежденность, что мне стало не по себе, — у вас не будет выбора.

Эти слова прозвучали не как угроза — скорее как констатация факта, как сообщение о том, что завтра взойдет солнце. Он развернулся и направился в сторону охранников, которые терпеливо его ждали.

Я же остался стоять на месте, провожая его взглядом и понимал, что моя жизнь только что изменилась окончательно и бесповоротно.

Глава 14

Я стоял ошарашенный беседой, которая только что состоялась с Иваном Дмитриевичем. Словно гром среди ясного неба — вот так можно было описать то, что на меня свалилось. Ноги будто ватными стали, а в висках стучало так, что казалось, вот-вот голова расколется.

Видел, как он неторопливо дошёл до своих охранников. Кивнул деревенским, сел в седло своего жеребца и медленно поехал прочь. Его спутники пристроились по бокам, и вся троица неспешно скрылась за поворотом лесной тропы. Только цокот копыт ещё долго доносился из чащи, да птицы переполошились на ветвях.

Какое-то время в голове царил настоящий хаос. Мысли скакали, как бешеные, одна другую перебивала. Оказывается, я далеко не первый попаданец в этом мире! Таких тут, по словам Ивана Дмитриевича, пруд пруди. Вон даже у самой Екатерины Великой есть личный эндокринолог из восьмидесятых — моего времени! Абсурд? Тот еще. Но выходит что реальность.

У них тут, получается, целый реестр попаданцев ведётся. И я теперь в этом реестре числюсь. Непонятно пока в качестве кого или чего — союзника, нейтрала или потенциальной угрозы, но Иван Дмитриевич дал ясно понять, что пока кардинальные меры против меня применяться не будут. Пока — ключевое слово.

Значит, вывод какой? Не нужно бежать впереди паровоза. По крайней мере, сильно не нужно. Не стоит резко менять ход истории. Нужно быть осторожным, дипломатичным, незаметным. Хотя после сегодняшнего разговора о незаметности можно забыть — они меня уже засекли.

Я медленно пошёл в сторону деревни, ноги будто сами несли, а голова всё ещё кружилась от услышанного.

А навстречу мне бежала Машка — вся зарёванная, с растрепанными волосами, выбившимися из-под платка. Лицо красное от слёз и бега, глаза опухшие, губы дрожат. За ней трусцой бежали Захар с Тимофеем и Пахомом. А чуть дальше Петька со Степаном, тоже спешили, не отставали от основной группы.

Завидев меня, Машка сначала сбавила шаг, словно не поверила своим глазам. Остановилась, вгляделась, и тут её словно током ударило. Ноги подкосились, она опустилась прямо на траву, даже не глядя, куда падает, и завыла в голос. Да так горько, так пронзительно, что у меня аж душа в пятки ушла. Это был не плач — это был вопль отчаяния, накопившегося за время ожидания и страха.

Вся братия, что бежала за ней, тоже сбавила шаг, остановилась поодаль. Мужики переминались с ноги на ногу, не зная, что делать. Захар почесал затылок, Тимофей сплюнул в сторону, Пахом покрутил в руках шапку. Видно было, что и они волновались, искали меня, но теперь не знали, как себя вести при таком женском горе.

Я подбежал к Машке, упал рядом на колени, схватил её за плечи:

— Солнце моё, что случилось? Что ты так убиваешься?

А она, завывая и всхлипывая, стала причитать между рыданиями:

— Как… как мужик этот из леса вышел… один… сели на лошадей… ускакали… А тебя всё нет и нет… Думала… думала, что убил он тебя там… в лесу… Господи, думала… больше не увижу…

Слова её прерывались всхлипами, она дрожала всем телом, цеплялась за мою рубаху дрожащими руками. И в этот момент я понял, какую муку ей пришлось пережить. Она видела, как я ушёл в лес с незнакомым человеком. Видела, как этот человек вернулся, сел на коня и уехал. А меня всё не было.

— Дурочка ты моя, — прошептал я, гладя её по волосам. — Кто ж меня убьёт-то? Я же здоровый, сильный…

— Но он-то вышел, а тебя всё не было! — всхлипнула она. — Всё не было! Я думала… думала…

— Вот он я, перед тобой, живой и невредимый, — сказал я, приподнимая её подбородок, чтобы она посмотрела мне в глаза. — Так что прекращай рыдать, это вредно для нашего будущего ребёнка.

При упоминании ребёнка её рыдания только усилились. Она вцепилась в меня, как утопающая в спасательный круг.

Я обнял её, прижал к себе крепко-крепко, почувствовал, как дрожит её тело, как бьётся её сердце. Её волосы пахли дымком от печи и полевыми травами, а слёзы были солёными на вкус, когда она прижималась лицом к моей щеке.

— Тише, тише, родная, — шептал я ей в ухо. — Всё хорошо, всё прошло. Я здесь, я с тобой, никуда не денусь.

Мы так просидели на траве несколько минут — она в моих объятиях, я гладил её по спине, по волосам, чувствовал, как постепенно уходит дрожь из её тела, как выравнивается дыхание. Мужики стояли поодаль, деликатно отвернувшись, понимая, что это момент слишком интимный для посторонних глаз.

В эти минуты я остро осознал, что значит для кого-то быть центром вселенной. Для Машки я был не просто мужем — я был её опорой, её будущим, отцом её ребёнка, её единственной надеждой в этом непредсказуемом мире. И когда она думала, что потеряла меня, для неё рушился весь мир.

— Прости меня, дурака, — прошептал я ей. — Мог бы предположить, что ты волнуешься и все глаза проглядела, пока мы в лесу разговаривали.

— А о чём вы так долго говорили? — спросила она, немного отстранившись и вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

Вот тут я и растерялся. Что ей сказать? Что мы обсуждали попаданцев, временные парадоксы и политику российской империи? Что этот человек знает про моё настоящее происхождение и может решить мою судьбу одним словом? Что я живу под дамокловым мечом, не зная, когда он упадёт?

— Да так, по хозяйству, — соврал я. — Он из управляющих помещичьих, опыт перенимал. Долго рассказывал, как урожай лучше собирать, скот держать…

Она кивнула, поверив или сделав вид, что поверила. Может, в глубине души и чувствовала, что я что-то скрываю, но не стала допытываться.

Внутри у меня всё ещё клокотал ураган мыслей. Разговор с Иваном Дмитриевичем кардинально изменил моё представление об этом мире, в который я попал. Оказывается, здесь действует целая система контроля над попаданцами. Кто-то наблюдает, кто-то решает, кого оставить в покое, а кого устранить. И теперь я — часть этой системы, хочу того или нет.

Когда Машка наконец успокоилась и дрожь в её руках утихла, я бережно помог ей приподняться с земли, придерживая под локоть. Она всё ещё всхлипывала, но уже тише, и я видел, как постепенно к ней возвращается самообладание. Лицо её было заплаканным, волосы растрепались, но главное — она больше не металась в панике.

— Всё хорошо, всё позади, — шептал я ей, поглаживая по спине. — Идём домой.

Мы медленно пошли в сторону деревни. Мужики ушли чуть раньше, видя, что я успокаиваю жену и со мной всё в порядке.

— Идите, идите, — махнул я им рукой. — Всё хорошо. Потом поговорим.

Они нехотя разошлись по своим делам, но я видел, как они то и дело поглядывают в нашу сторону, готовые в любой момент подойти, чтоб выведать подробности загадочной встречи.

Зайдя к себе во двор, я, дабы избежать немедленных расспросов от Захара да Фомы, громко и нарочито весело спросил Анфису:

— А обед у нас сегодня будет? Что-то проголодался после прогулки!

Анфиса, аж руками взмахнула от неожиданности:

— Егор Андреевич! Да конечно же будет! А где накрывать прикажете? В горнице?

— Да вот под яблоней и накрывай, — ответил я. — А то душно как-то в доме. На воздухе лучше.

Анфиса, привычная к нашим причудам, только кивнула и засуетилась. Не прошло и пяти минут, как стол под яблоней был застелен, расставлены тарелки, разложены ложки. Анфиса принесла горшок с щами, миску жареной картошки, хлеб, солёные огурцы и кувшин с квасом. Всё как полагается — обычный крестьянский обед, но сытный и вкусный.

Я специально не торопился садиться за стол, делая вид, что наслаждаюсь прекрасным теплым днём. На самом деле я видел, как метрах в десяти за забором переминаются с ноги на ногу Захар, Фома, да Петька со Степаном. Они старались делать вид, что случайно оказались поблизости — то в землю палкой тыкали, то между собой о чём-то шушукались. Но взгляды их то и дело обращались к нашему столу, и было ясно как божий день, что они сгорают от любопытства.

Я не выдержал этого немого морального прессинга и, вздохнув, махнул им рукой:

— Заходите, чего уж там. Места всем хватит.

Им два раза говорить не нужно было. Захар первым протиснулся в калитку, за ним Фома, потом Петька и Степан. Чуть ли не бегом оказались они рядом со столом, стараясь выглядеть непринуждённо, но глаза у всех горели нетерпеливым ожиданием.

— Ну что, отобедаем, — сказал я, присаживаясь на скамейку.

Машка села рядом со мной, всё ещё бледная, но уже взявшая себя в руки. Мужики расселись по другую сторону стола, стараясь не смотреть на нас слишком пристально.

Они ничего не стали спрашивать сразу — видели, что время ещё не настало. И мы принялись кушать. Анфиса, заметив прибавившихся едоков, быстро принесла ещё тарелок и ложек, подлила щей, добавила хлеба. Ели мы молча, только изредка переглядывались. Щи были отменные, с мясом и кислой капустой, картошка рассыпчатая, хлеб свежий. После всех утренних волнений еда пришлась кстати.

А когда все доели и Анфиса убрала со стола, оставив только кувшин с квасом и несколько кружек, Захар с Фомой пристально уставились на меня. Глаза у них были серьёзные, выжидающие. Петька же со Степаном, наоборот, отводили взгляд, но тоже было видно, что хотят узнать, кто это был за человек и что он хотел.

Я понимал, что молчать уже хватит — народ волновался и слухи могут пойти самые невероятные. Но и рассказывать всю правду тоже было нельзя. Понятное дело, что-то, откуда я родом, и основную цель визита Ивана Дмитриевича им знать не нужно и не полезно. Поэтому я решил ограничиться частью правды — той, которая их непосредственно касалась.

— Покупка оружия не осталась без внимания у власть имущих, — сказал я, отпивая квас и внимательно наблюдая за их реакцией.

— Да как же так⁈ — возмутился Захар, подаваясь вперёд. — Мы же всё по-тихому сделали!

— И нигде лишнего внимания не привлекли! — подхватил Фома, стуча кулаком по столу. — Никому ни слова не сказали, дорогой окольной ехали, в Туле с торговцами как с чужими разговаривали!

Петька и Степан кивали, соглашаясь. Лица у всех четверых были встревоженные — понятно, что мысль о том, что их заметили власти, их пугала.

— Это вам так кажется, — ответил я, стараясь говорить спокойно и убедительно. — Видите — с самой Тулы приехал человек губернатора и сделал мне замечание. Не строгое, но всё же.

— И что теперь будет? — спросил Захар, нервно комкая в руках шапку. — Нас под суд отдадут? В тюрьму посадят?

— Всё хорошо будет, — успокоил я их. — Просто в следующий раз, когда поедете за оружием, прямиком к нему нужно будет обращаться. Да и не вам ехать, а мне, — добавил я. — Со мной он уже переговорил, мы договорились. И тогда всё будет хорошо, без лишних вопросов и подозрений.

Мужики переглянулись, явно облегчённо вздохнули. Видно было, что такой поворот их устраивает — главное, что никого арестовывать не собираются.

— А что же вы так долго разговаривали? — не унимался Захар. — Мы уже переживать начали. Я несколько раз порывался в лес пойти, посмотреть, что там делается. Но видел, что охрана этого мужика спокойна, никаких признаков беспокойства не проявляет.

— А то, что он без боя не мог бы с вами справиться, никто не сомневался, — добавил Фома.

— Ну я же сказал вам ждать — вы так и сделали, молодцы, — похвалил я их. — Дисциплина — это хорошо. Показали, что на вас можно положиться. Всё же хорошо решилось, — продолжал я, — вот и не забивайте дурными мыслями голову. Дело житейское — власти всегда следят за торговлей оружием. Это их работа такая. А то вон, — я махнул рукой в сторону светёлки, где уже у окна сидела Машка и молча смотрела на нас. — Она себя до истерики довела, а ей сейчас это ой как не надо.

Все посмотрели на Машку, и на лицах их отразилось понимание.

— Да уж, Марье Фоминичне сейчас покой нужен, — согласился Захар, понизив голос. — А мы тут её напугали своими страхами.

— Егор Андреевич правильно говорит, — поддержал Фома. — Нечего зря переживать. Власти про нас знать хотят — значит, мы люди не последние. Это даже хорошо в каком-то смысле, тем более, что хорошо всё у вас решилось.

Петька и Степан молча кивали. Настроение у всех заметно улучшилось — страх сменился любопытством и даже некоторой гордостью от того, что их заметили в губернии.

— А этот человек — он ещё приедет? — спросил Захар.

— Не знаю, — честно ответил я. — Если понадобится — приедет. Но я думаю, что пока нет. Всё что нужно было, мы обсудили.

— И охрана у него была знатная, — заметил Петька, первый раз за весь разговор подавший голос. — Видно, что служивые. И лошади хорошие.

— Губернаторские люди, — кивнул я. — Им положено хорошо выглядеть и быть готовыми к любым неприятностям.

Разговор постепенно перешёл на другие темы, но я видел, что мысли мужиков всё ещё заняты недавним происшествием. Время от времени они бросали взгляды на лес, словно ожидая, что таинственный гость может вернуться.

Вскоре мужики засобирались по домам. Прощались они как-то особенно уважительно, словно я в их глазах поднялся на ступеньку выше. Видимо, тот факт, что со мной лично разговаривали губернаторские люди, произвёл на них впечатление.

— Ну что, — сказал я Машке, когда мы остались одни. — Пережили мы эту историю. Теперь можно спокойно жить дальше.

Она кивнула, но я видел, что полностью успокоилась она ещё не совсем. Женская интуиция подсказывала ей, что не всё так просто, как я рассказал. Но расспрашивать не стала — доверяла мне и знала, что если нужно будет, я сам всё расскажу.

Анфиса убрала со стола, мы с Машкой поднялись в светёлку. День выдался тяжёлый, но главное — обошлось без серьёзных неприятностей. Пока что всё шло по плану, хотя появление Ивана Дмитриевича заставило меня серьёзно задуматься о будущем.

Но думай, не думай, а после обеда, когда солнце уже порядком припекало и в доме стало душновато, я все же подозвал к себе Анфису. Та как раз прибирала в горнице.

— Анфиса, — сказал я, поднявшись с лавки, где сидел в раздумьях, — ступай к Степану, попроси у него пару ведер яблок. Да смотри, чтоб спелые были, румяные. И помой их хорошенько, а потом нарежь на кусочки, убрав все косточки до единой.

Анфиса остановилась, держа в руках половую тряпку, и вопросительно посмотрела на меня:

— А что это будет, Егор Андреевич? Может, пирог какой задумал?

— Ты сделай, как прошу, а там покажу и расскажу, — ответил я, поднимаясь и направляясь к двери. — Дело хорошее будет, полезное.

Анфиса кивнула и поспешила выполнять поручение, а я тем временем кликнул Митяя. Парень как раз во дворе с кем-то из работников обсуждал, как лучше крышу на флигеле починить.

— Митяй! — окликнул я его. — Оставь пока крышу, есть дело поважнее.

Тот сразу подбежал, утирая вспотевшие руки о рубаху:

— Слушаю, Егор Андреевич!

— Принеси мне стеклянные изделия, которые больше всего в моем понимании похожи на банки. Помнишь, я тебе показывал как-то, какими должны быть литровые банки? Ты видел и несколько штук сделал тогда.

Митяй сразу оживился — он гордился своим стеклодувным мастерством и любил, когда его изделия требовались для какого-то важного дела:

— Ах, те, что с широким горлышком и ровными стенками! Помню, помню. Сколько нужно?

— Да сколько есть, столько и неси.

Тот кивнул и побежал во флигель, а я остался ждать во дворе, прикидывая в уме, как лучше все организовать. Через пару минут Митяй вернулся, неся перед собой деревянный ящик, в котором аккуратно, переложенные соломой, лежало полтора десятка стеклянных банок — от небольших, объемом с полулитра, до добротных литровых. Стекло было чистое, без пузырьков, работа — на совесть.

— Вот, глядите, Егор Андреевич! — с гордостью сказал Митяй, ставя ящик на лавку. — Все как учили — и стенки толстые, чтоб не лопнули, и горлышко широкое, чтоб удобно было что внутрь класть.

— Молодец, — похвалил я, осматривая банки, в которых были все горлышки разного размера. — Теперь слушай следующее задание. Приготовь куски мягкой кожи, но толстой, понимаешь? По размерам такой, чтобы накрывала банку сверху с запасом, так чтобы можно было обвязать бечевкой и таким образом закрыть банку плотно-наплотно.

Митяй на мгновение задумался, прикидывая размеры, потом кивнул, уловив суть задания:

— Понял! Сейчас найду подходящую — у меня есть кусок толстой воловьей кожи, мягкой, эластичной. В самый раз будет!

И убежал, оставив меня с банками. Я внимательно осмотрел каждую — работа и вправду была отличная. Стекло чистое, прозрачное, формы правильные. Для моих целей — то что надо.

Тем временем Анфиса уже управилась с яблоками. Принесла два полных ведра отборных плодов — румяных и спелых. Расположилась за большим столом в горнице и принялась мыть каждое яблоко. Потом нарезала — аккуратно, ровными дольками, тщательно выбирая все косточки и убирая поврежденные места.

Когда Анфиса закончила резать яблоки — а получилась целая гора ароматных долек, — я взял самый большой горшок, какой только был в доме. Тот был добротный, с толстыми стенками и широким дном, как раз подходящий для долгой варки.

— Анфиса, помоги высыпать яблоки, — попросил я.

Мы вместе аккуратно переложили всё в горшок. Яблоки заполнили его почти до краев, источая свежий, немного терпкий аромат. Добавили немного воды.

— А теперь сахар, — сказал я, доставая мешочек с сахарным песком. — Смотри и запоминай пропорции. На каждые две части яблок — одна часть сахара. Не больше и не меньше.

Анфиса внимательно следила, как я отмериваю сахар большой деревянной ложкой, высыпая его поверх яблок. Белые кристаллики красиво контрастировали с румяными дольками.

— Зачем так много сахару? — поинтересовалась она. — Очень сладко получится же?

— Не очень, — заверил я. — Сахар не только для вкуса нужен. Он поможет яблокам лучше сохраниться, дольше не портиться. Увидишь сама.

Мы вместе перенесли тяжелый горшок к печи. Огонь в ней ровно горел — Анфиса умела поддерживать правильную температуру. Поставили горшок на самое горячее место, прямо над пламенем.

— Теперь слушай внимательно, — сказал я, когда первые пузырьки начали появляться на поверхности. — Как поплывут яблоки, как пойдут пузыри — обязательно ставь горшок на край печи, где не так жарко, и помешивай постоянно длинной деревянной ложкой. Медленно, аккуратно, чтоб не пригорело.

— А долго варить-то? — спросила Анфиса, взяв в руки большую ложку и приготовившись к работе.

— Час примерно. Даже, чуть больше. Когда яблоки станут прозрачными, как янтарь, а сироп загустеет — тогда и готово. А потом разольешь по банкам, — я указал на стеклянные емкости, которые я тем временем расставил рядком, — и плотно накроешь кожей, завязав крепко-накрепко, чтобы воздух не проходил.

— А что это будет? — снова спросила Анфиса, уже начиная помешивать содержимое горшка.

— Варенье, — сказал я с улыбкой. — Очень вкусное. Зимой будем ложечкой есть да вспоминать лето.

— А, чуть не забыл! — вспомнил я важную деталь. — Как закипит хорошенько — сверху будет образовываться пенка, белая такая, с пузырьками. Вот ее аккуратно собирай и отдельно на тарелку складывай.

— А зачем? — удивилась Анфиса. — Выбросить, что ли?

— А затем, что так надо, — усмехнулся я. — Увидишь сама. Только не вздумай выбросить — это самое вкусное будет.

Анфиса недоуменно кивнула и принялась за дело. Я остался рядом, наблюдая за процессом и давая советы. Яблоки постепенно меняли цвет, становились более мягкими, а сахар растворялся, образуя ароматный сироп.

Через минут двадцать, а может, и полчаса, когда варенье уже активно кипело и по кухне разносился потрясающий аромат, Анфиса собрала первую пенку. Тарелка наполнилась золотистой, слегка пенистой массой, от которой исходил просто невероятный запах.

— Егор Андреевич, — сказала она, не отрываясь от помешивания, — пахнет-то как вкусно!

Я взял у неё тарелку с пенкой и подошел к Машке, которая сидела на лавке у окна и с интересом наблюдала за всем процессом. Достал чистую деревянную ложку и зачерпнул немного пенки.

— Пробуй, — сказал я, протягивая ей ложку.

Машка недоверчиво посмотрела на незнакомое лакомство, но потянулась за ложкой.

— Да стой ты! — аж выкрикнул я, успев перехватить ее руку. — Подуй сначала, а то горячая — язык обожжешь!

Она послушно стала дуть на ложку, раздувая щеки от усердия. Когда пенка немного остыла, она осторожно попробовала. И тут же ее глазки закатились от удовольствия, а на лице появилось выражение такого блаженства, что я невольно улыбнулся.

— Егорушка! — воскликнула она, причмокивая губами. — Как же вкусно-то! Как мед, только еще лучше! А это весь горшок будет таким вкусным?

— Нет, солнышко мое, — сказал я, присаживаясь рядом с ней на лавку. — Это только пенка такая особенная получается. Да и то на любителя. Но само варенье тоже будет вкусным. Немного другим, но тоже очень хорошим. Увидишь.

Машка закивала, уже мечтательно поглядывая на горшок, где продолжало булькать варенье.

Время шло, и аромат становился все насыщеннее. Анфиса периодически собирала пенку, и тарелка постепенно наполнялась этим лакомством. Я следил за процессом, давая указания когда надо помешать поактивнее.

Наконец, через час с небольшим, яблочные дольки стали прозрачными и янтарными, а сироп приобрел нужную густоту. Я попробовал варенье на ложку — оно тянулось тонкой нитью и имело идеальную консистенцию.

— Все, готово, — объявил я. — Теперь разливай по банкам.

К тому времени Митяй уже принес кожаные лоскуты — аккуратно вырезанные кружки из мягкой, но плотной кожи, которые идеально подходили для закрывания банок.

Я показал Анфисе, как правильно разливать варенье — черпаком, аккуратно, чтобы не разбить стеклянные стенки и не обжечься. Банки наполнялись золотистой массой, в которой красиво просвечивали янтарные дольки яблок.

— А теперь самое важное, — сказал я, беря одну из банок. — Смотри, как завязывать.

Я накрыл банку кожаным кружком, следя, чтобы кожа плотно прилегала к краям горлышка, затем туго обвязал бечевкой, делая несколько узлов для надежности.

— Видишь? Воздух внутрь попадать не должен, иначе варенье испортится. А так оно всю зиму простоит, а может, и дольше.

Анфиса внимательно наблюдала, а потом сама принялась завязывать остальные банки. Руки у нее были ловкие, и вскоре на столе выстроился ряд аккуратно закрытых банок с вареньем.

Банок немного не хватило — варенья оказалось больше, чем я рассчитывал, но это даже к лучшему. Остатки — где-то с полулитра ароматного варенья — мы положили в глиняную тарелку и оставили остывать.

— Анфиса, — попросил я, когда все дела были закончены, — к ужину принеси свежего молочка.

— Хорошо, Егор Андреевич, — кивнула она, утирая руки о передник. — А что к ужину готовить?

— Ничего не надо. Хлеба свежего нарежь, молоко принеси да варенье наше поставь. Этого хватит.

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату и в доме стало прохладнее, мы с Машкой уселись за стол ужинать. Анфиса принесла кувшин с парным молоком. Рядом лежал каравай теплого хлеба, еще пахнущего печью, а в центре стола красовалась тарелка с остывшим вареньем.

Я наломал хлеб толстыми ломтями, налил в кружки молоко и зачерпнул ложкой варенье. Машка с нетерпением ждала, когда можно будет попробовать.

— Ну вот, — сказал я, намазывая варенье на хлеб, — пробуй теперь настоящее варенье.

Она осторожно откусила кусочек хлеба с вареньем, запила молоком и снова закатила глазки от удовольствия.

— Вкусно, Егорушка! — сказала она с набитым ртом.

Я тоже попробовал — и меня тут же накрыла волна воспоминаний. Как в детстве, когда к дедушке с бабушкой ездил, когда малым был. Тот же вкус, тот же аромат, те же ощущения.

— Хорошо, — тихо сказал я, глядя на довольную Машку. — Вот так и должно быть.

Глава 15

Утром проснулся с таким чувством, будто меня всю ночь били тяжелыми палками — все болело от макушки до пяток, но по причине того, что я банально не мог уложиться нормально. Спина ныла так, словно всю ночь ворочался на камнях, шея затекла в неудобном положении, даже руки какие-то деревянные были. Все мешало, все давило, что-то было категорически не так с этой проклятой постелью.

То подушка никак не сбивалась как нужно — то слишком высокая казалась, голову задирала неестественно, то низкая, и тогда шея провисала. Ворочался, переворачивал ее, взбивал кулаками, пытался найти хоть какое-то удобное положение. То Бусинка на плечо залезет своим теплым боком, мурча что-то кошачье, и сначала даже приятно — живое тепло рядом. Но потом начинает давить своим весом, лапки во сне перебирает, коготки слегка выпускает, щекочет усами за ухом. Машку еще боялся разбудить своим ворочаньем туда-сюда, а она то так хорошо на плече лежала, то прижималась ко мне. Вроде и приятно, но и это не давало уснуть.

Нет, меня это не раздражало ни в коем случае — наоборот, было даже мило, уютно. В другое время я бы даже радовался такому соседству. Но я просто физически не мог уснуть, как ни старался. Закрою глаза — и сразу мысли начинают роиться, как мошкара летним вечером. Попробую считать овец — досчитаю до сотни, а сна как не было, так и нет.

А вся причина была в том, что меня мучили мысли, которые днем я умудрялся как-то заглушать, отгонять. Если днем я пытался отвлечься — то мы пообедали неспешно, степенно, за столом разговоры вели про житье-бытье, то с мужиками во дворе перекидывались парой слов о погоде да урожае, то это варенье вдруг придумал сделать из яблок. Руки были заняты, голова тоже — и мысли не лезли.

А ночью… ночью весь тот разговор с Иваном Дмитриевичем меня догнал, словно разъяренный зверь по следу шел и наконец настиг. Догнал и захватил так, что деваться было некуда. Каждое его слово, каждый намек, каждая пауза — все всплывало с удивительной четкостью, крутилось в голове, как заезженная пластинка.

Я лежал на спине, уставившись в потолок, по которому плясали тени от догорающей лучины, и думал, думал без остановки. Значит, я не первый? Не один такой странник во времени? Эта мысль одновременно пугала и завораживала. Получается, есть еще люди, которые также непонятным образом оказались выброшены из своего времени в этот чужой, архаичный мир?

И что же они делают? Как живут? Тот советчик Петра — он явно был из будущего, слишком уж много знал о технологиях, которые тогда и присниться никому не могли. А тот, кто в Смутное время действовал? Хитрец, который все нити в руках держал — неужели и он из нашего времени? Знал ход истории и просто пользовался этим знанием в своих целях?

Может быть, стоит найти таких людей и пообщаться с ними? Это как минимум было бы невероятно интересно — узнать, как они попали сюда, что с ними происходило, как они приспосабливались к этой жизни. Может, у них есть ответы на вопросы, которые мучают меня? Может, они знают, как вернуться обратно? Или хотя бы как жить здесь, не сходя с ума от осознания того, что ты знаешь, что будет через сто, двести лет?

Но как их найти? По каким признакам вычислить? Не пойдешь же просто так и не спросишь: «Извините, а вы случайно не из двадцать первого века?» Они наверняка маскируются, стараются не выделяться. Тот же советчик Петра — его ведь в итоге вычислили и устранили. Значит, опасность реальная.

А еще мысли настойчиво крутились вокруг того, кто такой этот загадочный Иван Дмитриевич. Что он за человек? Откуда столько знает? Он не один раз намекал на то, что работает на государство — то про «службу» упомянет, то про «дела государственной важности». Но мне все больше казалось, что это какая-то отдельная организация, не связанная напрямую с официальными структурами.

Слишком уж он осведомлен о вещах, которые должны быть государственной тайной. Слишком свободно говорит о таких деликатных материях.

Может быть, существует организация, которая специально занимается такими, как я? Людьми из будущего? Отслеживает их появление, изучает, контролирует? Иван Дмитриевич слишком много знал о том советчике Петра, слишком подробно рассказывал. Словно по документам читал, по отчетам.

Я перевернулся на бок, поджал под себя подушку. Бусинка недовольно мяукнула, спрыгнула на пол, но через минуту запрыгнула обратно, устроилась у ног. А мои мысли продолжали крутиться.

А что, если мое появление здесь не случайность, а результат чьего-то плана? Слишком уж удачно все сложилось. Может, все это было подстроено?

Но зачем? Какая цель? Изучить меня? Использовать мои знания? Или, наоборот, нейтрализовать угрозу, которую я могу предотвратить?

Время шло, скоро рассвет. А я все лежал и думал, думал, думал. Голова гудела от напряжения, глаза слезились от усталости, но сон не шел.

Попробовал заняться дыхательными упражнениями — вдох на четыре счета, задержка, выдох на восемь. Помогало раньше, в нашем времени. Но и это не сработало — мысли лезли в голову, как вода через дырявую крышу.

Я чувствовал себя совершенно разбитым, но сон все не приходил. В голове крутилась какая-то каша из обрывков мыслей, предположений, страхов и надежд.

Я снова перевернулся на спину, сплел пальцы на груди. Бусинка сонно замурчала, переместилась поближе к моему боку. Машенька же по-крепче ко мне прижалась, обняв за шею. За окном уже начало сереть — предрассветный час, самый тяжелый и тоскливый.

В итоге уснул только под утро, когда мысли наконец немного утихли, а усталость взяла свое. И только, как показалось, закрыл глаза — тут же стали орать петухи где-то во дворе соседей. Громкое, резкое кукареканье пронзило утреннюю тишину, заставило вздрогнуть и окончательно проснуться.

А еще через мгновение услышал, как знакомо скрипнула дверь — старые петли нуждались в смазке, но их скрип уже стал привычным, домашним звуком. В дом на цыпочках зашла Анфиса, стараясь не разбудить нас, но я уже не спал.

Она тихо прошла к печи, присела на корточки и стала шуршать щепками и соломой, растапливая огонь. Слышно было, как она дует на тлеющие угольки, как потрескивают сухие веточки, как разгорается пламя. Привычные, успокаивающие звуки утреннего быта.

В общем, Анфиса начала готовить завтрак, а я лежал, не подавая признаков жизни, и думал о том, что обещает мне день сегодняшний.

Ну, раз проснулся, то нужно вставать, подумал я, ощущая, как первые лучи солнца пробиваются сквозь щели в ставнях и ложатся золотистыми полосами на пол избы. Сон ушёл окончательно, и лежать дальше не имело смысла. Я только хотел было осторожно высвободить своё плечо, затёкшее за ночь под тяжестью Машенькиной головки, как она тотчас засуетилась, словно почувствовав моё намерение.

Приподняла на меня свою растрёпанную спросонья голову, заморгала длинными ресницами, прогоняя остатки сна, и произнесла так тихонько, что я едва расслышал:

— Егорушка, а ты куда?

Я хотел было сказать, что, мол, не спится мне больше, день начинается, вставать пора — дела ждут. Но едва я приоткрыл рот, как Машенька меня крепче обняла своими тонкими руками, прижалась всем телом, словно боясь, что я сейчас же ускользну от неё.

— Не уходи пока, — прошептала она мне в шею, и от её дыхания по спине пробежала волна приятной дрожи.

Я тоже её обнял, почувствовав, как напряжение постепенно покидает моё тело. Машенька довольно вздохнула и прижалась ещё сильнее, словно пытаясь слиться со мной воедино. Я поцеловал её, потом стал медленно гладить по волосам — они были мягкими, шелковистыми, струились между пальцев. Провёл ладонью по её спинке, чувствуя каждый изгиб, каждую косточку.

Она подняла голову, и в её глазах теперь плясали озорные искорки. Губы её были припухшими от сна, щёки слегка раскрасневшимися. Мы смотрели друг другу в глаза несколько мгновений, и в этой тишине было что-то магическое, интимное. А потом наши губы медленно, неизбежно слились в поцелуе — сначала робком, затем всё более страстном и продолжительном.

Время словно остановилось. Весь мир для нас сузился до размеров этой постели, до наших переплетённых рук, до тепла наших тел.

В общем, встали мы уже тогда, когда солнце поднялось достаточно высоко и его лучи, осветили всю комнату ярким, почти полуденным светом. На улице слышались голоса — люди давно уже принялись за работу, и только мы всё ещё нежились в постели.

Машенька встала первой, потянулась как кошка, заправила растрёпанные волосы за уши и, бросив на меня лукавый взгляд, начала одеваться. Я любовался ею, не спеша натягивая рубаху. В её движениях была особая грация, даже в таких простых действиях, как завязывание пояска или накидывание платка на плечи.

Умывшись холодной водой из рукомойника и позавтракав горячими лепёшками с мёдом и парным молоком, я вышел на крыльцо. Осмотревшись по сторонам и прислушавшись к звукам просыпающегося двора, я громко позвал:

— Митяй! Митяя-а-а-ай!

Голос мой раздался звонко, от души. Но Митяя нигде не оказалось — ни у сарая, ни в огороде за домом.

Зато, как по взмаху волшебной палочки, словно из-под земли выросший, появился Степан. Он возник из-за угла дома тихо, неслышно, как это у него всегда получалось.

— Егор Андреевич, доброе утро! — почтительно поклонился тот, снимая потёртую шапку с головы. — Митяй-то убежал на лесопилку ещё с самого утра, чуть свет. Говорил, что дела там неотложные.

Я улыбнулся его удивительной осведомлённости и тому, что он, как всегда, появляется именно тогда, когда нужен. Будто у него особое чутьё на такие моменты, будто он всегда знает, где и когда может пригодиться.

— Ну, значит, и мне пора туда, — подумал я вслух, уже представляя шум и гам лесопилки, визг пил, стук топоров.

Степан кивнул с пониманием:

— Там работы много, народу тоже. Все с утра в трудах.

Попрощавшись с Машенькой, которая помахала мне с крыльца, я быстрым шагом направился к лесопилке. По пути встречались мужики с топорами за поясом, бабы с корзинами — все спешили по своим делам, кивали мне при встрече, снимали шапки.

Быстро дошёл до лесопилки и уже на подходе почувствовал знакомые запахи и звуки. Осмотрел её и аж обрадовался — всё работало как часы. Ещё издалека пахло дымком — это ребятня жгли опилки в специально вырытых ямках, чтоб потом из этой золы поташ сделать. Мальчишки сновали около куч опилок с длинными палками, ворошили тлеющую массу, подбрасывали новые порции. Лица у них были закопчённые, но довольные.

А ещё в воздухе был слегка более едкий запах дыма — это в большой яме, обложенной камнями, жгли древесный уголь. Там тоже трудились люди, следили за процессом, регулировали подачу воздуха. Дым от угольной ямы был гуще, темнее, и пахло от него по-особенному — терпко и дерзко.

И тут же до слуха дошёл тот самый знакомый звук работы лесопилки — визг пил, которые на подвижных каретках вгрызались в толстые брёвна, распиливая их на ровные доски. Звук этот был ритмичным, немного монотонным, но в нём чувствовалась мощь, производительность.

А рядышком с пилами аккуратными штабелями лежали те самые доски — ровные, гладкие, все как одна. Пахло от них свежей древесиной, смолой. Некоторые доски ещё хранили тепло от недавней обработки.

Мужики у каретки, которые ловко складывали готовые доски в штабеля, и те, которые закидывали новые брёвна, завидев меня издалека, поспешно снимали шапки и низко кланялись. В их движениях чувствовалось искреннее уважение, но и некоторая настороженность — всё-таки хозяин пришёл, нужно показать себя с лучшей стороны.

— Здорово, мужики! — приветствовал я их, и лица работников сразу просветлели, напряжение спало.

— Здравствуйте, Егор Андреевич! — дружно отозвались они.

Оглядевшись вокруг, разглядывая знакомые постройки, механизмы, людей за работой, я поймал себя на мысли: «Как же давно я здесь не был!»

Решив осмотреть всё более детально, я пошёл через мост на другой берег. Он слегка покачивался под ногами, доски поскрипывали, внизу весело журчала вода.

Посередине моста я вдруг заметил, что какая-то тень мелькнула у кузни, что стояла в стороне от основных построек. Видать, кто-то меня заметил издалека и поспешил юркнуть внутрь — то ли чтобы предупредить других, то ли чтобы самому подготовиться к встрече.

А через секунду оттуда действительно вышла целая делегация. Семён, Фёдор, Петька, Митяй…

Семён первым снял шапку, остальные последовали его примеру.

— Егор Андреевич, доброе утро! — почти хором грянули они, и в голосах их звучала такая искренняя радость, что сердце невольно защемило от тепла.

И тут началось настоящее представление. Каждый наперебой пытался рассказать и показать, какие у него успехи за эти дни, пока меня не было. Слова сыпались градом, руки жестикулировали, глаза горели энтузиазмом.

— Егор Андреевич, а вы поглядите! — Семён потащил меня к печи, которая занимала добрую четверть помещения. — Плавлю теперь и стекло, и бисквитный фарфор! Оказывается, температуры хватает и в печь всё влезает.

Он распахнул дверцу печи, и оттуда хлынул жар, заставивший меня невольно отступить на шаг. Внутри, на специальных подставках, стояли готовые изделия которые глазурировались.

— Смотрите, как получается! — Семён показывал на две реторты внутри печи. — Раньше за день мало делали, а теперь… — он снова махнул на печь, потом на емкости с песком да глиной, куда отходили трубки, через который шел светильный газ. — В два раза больше обрабатываем! Этот газ творит чудеса, Егор Андреевич. А печь с вентилятором! Жар ровный, постоянный, не то что с мехами возиться.

Не успел я как следует оценить Семёновы достижения, как Петька подскочил ко мне с горстью металлических заготовок в руках. Лицо его было перемазано сажей, но глаза светились гордостью.

— А я вот что приладил! — выпалил он, протягивая мне несколько небольших металлических деталей странной формы. — Тут же их обрабатываю, пока Семён занимается плавкой. Не мешаем друг другу, а работы в два раза больше делаем!

Заготовки были тёплыми, видно было, что сделаны недавно. Форма их показалась мне знакомой — что-то вроде шестерёнок, только более сложной конфигурации.

— Это для тех механизмов, что вы показывали, — пояснил Петька, заметив мой пристальный взгляд. — Думаю, если их правильно подогнать, то можно будет и мельничный жернов крутить, и что ещё понадобится — вы же про станок для обработки дерева говорили.

А тут ещё Митяй выскочил словно чёрт из табакерки, прямо с длинной стеклодувной трубкой в руках. На конце её красовался почти готовый стеклянный пузырь, который он ловко вращал, придавая ему нужную форму.

— Егор Андреевич! — прокричал он, не переставая работать трубкой. — Глядите, что получается! Ещё столько вам банок наделаю, что хватит на всю деревню и ещё на три соседние!

Он осторожно отделил готовое изделие от трубки и поставил его остывать рядом с десятком других. Банки были ровные, аккуратные, с толстыми стенками — точно такие, какие я заказывал для хранения.

— Раньше одну банку полдня мучился делал, — продолжал Митяй, вытирая пот с лица рукавом. — А теперь за день дюжину делаю!

Я внимательно осмотрел его работу, взял одну из банок в руки, повертел на свету.

— Прекрасно, Митяй, — сказал я, и лицо его расплылось в довольной улыбке.

Было видно, что парни крайне мне рады. И это чувство было взаимным — если не кривить душой, то я им тоже был очень рад. Их энтузиазм, их готовность работать, их сообразительность — всё это грело душу.

Конечно, я понимал, что они мои крестьяне. По закону, по традиции, по всем правилам того времени, в котором мы жили. Но это были не те крестьяне, которых я привык видеть — те, что с утра до ночи пашут на земле, а к барину приходят только за тем, чтобы что-то принести или подать, выслушать приказ или жалобу.

С этими всё было по-другому. Совершенно по-другому.

Когда я начал развивать Уваровку, внедрять новые технологии, они первыми откликнулись на мой призыв. Первыми поверили в то, что затея эта не барская блажь, а настоящее дело. Первыми засучили рукава и помогли сделать то, что есть сейчас.

Помню, как Семён, когда я объяснял ему принцип работы стеклодувной печи, сначала слушал с недоверием. Потом задавал вопросы — умные, толковые вопросы. А потом взялся за дело с такой энергией, словно всю жизнь только этим и занимался.

Петька посмотрите — детали выковывает такие, что любой городской мастер позавидует.

Митяй был самым молодым из всех. Но схватывал на лету, повторить мог любое движение после одного показа. И что самое главное — не просто повторял механически, а понимал, зачем это нужно, как улучшить можно.

— Ну что, парни, — сказал я, оглядывая всю эту картину кипучей деятельности. — Похоже, без меня вы не пропали.

— Да что вы, Егор Андреевич! — горячо возразил Семён. — Всё по вашим наукам делаем, по вашим чертежам. Вы нас научили, а мы стараемся не подвести.

— И правильно стараетесь, — ответил я. — Дело у нас большое, важное. От того, как мы его сделаем, зависит не только наша Уваровка, но и многое другое.

В дальнейшем, я был уверен, они будут делать абсолютно всё то, что я скажу. Не задавая лишних вопросов, не переспрашивая, будет ли это работать или нет. Если я скажу сделать — они сделают. Испытают, проверят, доведут до ума.

Такое доверие, такая преданность стоили дорого. Дороже золота, дороже любых богатств. Потому что с такими людьми можно было горы свернуть. И я собирался это сделать.

Глава 16

Видя, что тут все хорошо и все налажено, как следует, я еще раз громко поблагодарил мужиков за хорошую, честную работу, пожелал им доброго здоровья и удачи в делах, а сам неспешно повернул назад, направляясь в сторону Уваровки.

Подходя к деревне, я вдруг увидел, что от амбара в сторону своего дома шел Илья.

Причем, между прочим, шел он по деревянному помосту, который мы соорудили для удобства передвижения. Помост получился крепкий, и в распутицу не промочишь ноги, и зимой снег не будет так наметать.

Увидев его, я окликнул:

— Илюха, подойди-ка сюда!

Тот сразу же свернул с дорожки и направился ко мне. Подойдя поближе, поклонился, как положено, и поздоровался вежливо:

— Здравия желаю, барин! Как дела ваши? Как здоровьице?

— Спасибо, Илья, все хорошо. А вот скажи-ка мне, как там дела с нашей сельской банькой обстоят? Готова уже к топке или еще нет?

Илья слегка почесал затылок, собираясь с мыслями, потом обстоятельно ответил:

— Готово, барин. До последнего не разрешал ее топить, все ждал терпеливо, чтобы все наверняка просохло как следует. Чтоб, не дай Бог, не потрескалась от жара, не повело печь. Ведь дело-то новое, ответственное. Построили мы ее, как вы велели и печь сложили по вашим советам. Вот и выжидал пока просохнет всё как следует.

Он помолчал немного, глядя в сторону бани.

— И даже день или два лишних передержал на всякий случай, для верности. А вот сегодня, как раз после обеда, думаем и протопить основательно, как положено. Народ уже ждёт — и мужики, и бабы спрашивают когда можно опробовать.

Лицо его просветлело, и он продолжил с явным удовольствием:

— Все крестьяне уже и веники хорошие приготовили — березовые отборные, да дубовые для тех, кто посильнее любит. Бабы травы разные душистые — мяту, чабрец, зверобой — чтоб на камни лить для духу, чтоб запах в бане был приятный, здоровый. Так, как вы советовали, барин, помните?

Я слегка прищурился, вспоминая наш прошлый разговор о банных премудростях, и говорю:

— Хорошо, Илюха, это все правильно. А вот что, возьми-ка ты немного пива — не крепкого, обычного — и разбавь его чистой водой, примерно один к десяти, понимаешь? Или кваса, что под рукой будет — тот даже лучше. И вот эту разбавленную смесь, что получится, плескай понемногу на раскаленные камни. Тогда запах в бане будет хлебный, домашний, очень приятный и полезный для духа. Думаю, всем понравится, оценят по достоинству.

Илья выслушал внимательно, кивая головой, а потом широко улыбнулся:

— Вот это дело мудрое! Спасибо за науку, барин, обязательно попробуем. Квас у нас свежий есть, вчера новый поставили — самое то будет.

Поблагодарив за совет и раскланявшись еще раз, Илья направился дальше по своим делам, а я потихоньку, не спеша, пошел обратно в сторону дома.

Я шёл, оглядываясь по дороге, всё-таки, с момента, как я сюда попал, деревня очень преобразилась. Тут и новые дома теперь стоят и старых несколько обшили. И мой дом, что от бабки остался тоже обшитый стоит. Помосты деревянные везде.

Когда уже подходил к дому, заметил что у наших ворот что-то происходило.

Стоит Захар, с кем-то беседует, размахивая руками и кивая головой. Рядом с ним виднелся какой-то мужик в потрепанной одежде, лица которого я с расстояния разглядеть не мог. Показался незнакомым, хотя в деревне все друг друга в лицо знают.

Захар, заприметив меня издали, резко оборвал разговор и кивнул в мою сторону. Мужик, заметив его кивок, тут же развернулся всем корпусом.

И тогда я узнал в нём Ивана Филипповича, старосту соседней деревни. Высокий, жилистый мужик лет пятидесяти, с седой бородой и умными серыми глазами. Мы у него лошадь брали не так давно, когда на Зорьке Фома в город ездил, а нам лес возить нужно было. Надежный человек, справедливый, из тех, кто слово свое держит крепко.

— Егор Андреевич, добрый день, — поздоровался он, почтительно сняв шапку и низко поклонившись. Голос звучал устало, в нем слышались нотки тревоги и какой-то затаенной боли. — Разрешите слово сказать?

Я остановился у калитки, внимательно изучая его лицо. Что-то было в нем не то — глаза беспокойные, руки слегка дрожат, губы поджаты. Такое выражение бывает у людей, когда случается беда.

— Говори, Иван Филиппович. Что это тебя судьба к нам привела? — спросил я, отворяя калитку и проходя во двор. Захар молча отошел в сторону, но остался рядом, явно ожидая продолжения разговора.

— Да беда у меня, Егор Андреевич, случилось, — начал Иван Филиппович, нервно теребя в руках шапку. Потом еще тише добавил, оглядываясь по сторонам: — Да и не одна. Не знаю, как сказать, с чего начать.

Тревога начала подкрадываться и ко мне. В его голосе слышалось что-то такое, от чего холодок пробежал по спине.

— Да говори уже как есть, а там посмотрим, как помочь смогу, — сказал я, усаживаясь на лавку у дома и кивая ему тоже присесть.

Иван Филиппович тяжело опустился рядом, вытер рукавом вспотевший лоб и начал рассказывать, время от времени сбиваясь и возвращаясь к уже сказанному:

— Да видите, Егор Андреевич, Петьку, племянника своего, с двумя мужиками в город отправил, чтоб прикупил к зиме зерна немного. А то урожай не очень в этом году был. Только вот закончили зерно собирать, считали-пересчитывали — не хватит до весны, голодать придется, если не прикупить.

Он замолчал, глубоко вздохнул, словно набираясь сил для продолжения.

— Вот и послал парней за зерном. Денег дал, что были, наказал торговаться покрепче, чтоб подешевле взяли. Петька мой — парень толковый, двадцать лет ему, женатый уже, дети малые. Хозяйственный, расторопный. С ним Степана Громова отправил да Василия Кротова — тоже мужики надежные, семейные.

— А когда назад возвращались? — спросил я, чувствуя, что дальше будет что-то нехорошее.

— Вот тут-то и… — Иван Филиппович снова замялся, потер глаза. — Еле вернулся один Петька. И без Яры — лошадки моей, да и сам еле живой, поломанный весь, так что места живого на нём нет. Второй день в жару лежит да бредит, то кричит что-то, то плачет. Жена его, Марьюшка, от него не отходит, водой поит, раны обмывает.

Я внимательно посмотрел на него, стараясь понять, к чему он ведет:

— Так что случилось-то, можешь по-человечески сказать?

Иван Филиппович поднял на меня усталые, полные боли глаза:

— Люди лихие напали на них. Тех двух крестьян, что с Петькой были, убили наповал — зарезали как овец. Да и Петьку тоже думали, что порешили. Ударили его чем-то тяжелым по голове, топором, видать, обухом. Кровищи было — вся одежда пропитана. Думали, что помер он, да и оставили лежать рядом с товарищами.

Рассказ становился все страшнее. Захар, стоявший неподалеку, мрачно покачал головой.

— А он живой значит остался? — спросил я, хотя ответ и так был ясен.

— Ночь полежал на земле, в крови собственной. То в памяти приходил, то снова забывался. Благо все это недалеко случилось — верст пять от нашей деревни. Там дорога через лес идет, место глухое.

Иван Филиппович встал, прошелся несколько шагов, сжимая и разжимая кулаки:

— Домой он еле приполз, ноги подгибались, голова кружилась. Мать его увидала — так закричала, что полдеревни сбежались. А как узнали, что случилось — все в ужас пришли. Ведь разбойники теперь совсем близко подобрались, значит, и нам всем опасность грозит.

Иван Филиппович хотел еще что-то дорассказать, но я уже поднялся с лавки, решение созрело мгновенно. Посмотрел на Захара и быстро приказал:

— Захар, лошадей седлай! И поторопись там.

Повернулся к гостю и кивнул:

— И для Ивана Филипповича тоже приготовь. С нами поедешь — так быстрее будет.

Захар кивнул и поспешил к конюшне. Я же крикнул в догонку:

— И Ричарда кликни! Пусть тоже собирается, с нами поедет.

Жаль только, что у Ричарда хирургического инструмента еще не было — заказал купцу, но тот не привез ещё. А сейчас бы, ой чувствую, как пригодились бы.

Я забежал в дом, начал лихорадочно собирать все, что могло пригодиться. Сначала схватил сумку, в которую начал быстро бросать самое необходимое. Туда пошла ивовая кора — отличное средство от жара и боли, засушенная Степаном. Лоскуты чистой ткани на бинты. Нож по типу скальпеля — когда-то просил Петьку выковать, получился отменный инструмент, острый и удобный.

Потом схватил мешочек с высушенными травами — подорожник, зверобой, ромашка. В другой мешочек сложил иголки с нитками — на случай, если раны придется зашивать.

Больше брать было особенно нечего. Главное — руки должны быть умелые, а там и простыми средствами многое сделать можно.

Собрались мы буквально минут за пятнадцать. Захар подвел нам лошадей — всех троих оседланных и готовых к дороге. Ричард выскочил из избы не совсем понимая что происходит, но увидев мой серьезный настрой, ничего переспрашивать не стал.

— Далеко ехать? — спросил Захар, проверяя подпруги.

— Верст пять будет, — ответил Иван Филиппович, с трудом забираясь в седло.

— Ничего, доберемся, — сказал я, взнуздывая своего коня. — Главное — время не терять. Чем дольше раненый без помощи лежит, тем хуже для него.

Минут двадцать мы скакали по проселочной дороге к соседней деревне. Лошади шли резво, чувствуя срочность нашего дела. Впереди ехал Иван Филиппович, показывая путь, за ним я, замыкал наш небольшой отряд Захар с Ричардом.

Заехав в деревню, мы сразу же, не медля ни секунды, направились в дом к Ивану Филипповичу. Деревянные ступени крыльца заскрипели под нашими торопливыми шагами.

Дверь избы была распахнута настежь, словно хозяева забыли о всякой осторожности в спешке и волнении. Из-за порога пробивался неровный желтоватый свет лучины, смешанный с красноватыми отблесками пламени из русской печи. Еще на подходе до нас доносились приглушенные стоны, тихий плач и женские причитания — звуки, от которых сердце невольно сжималось и в груди поднимался холодный комок страха.

Переступив низкий порог, мы оказались в полумраке крестьянской избы. В красном углу, под потемневшими от времени иконами, на деревянной лавке сидела пожилая женщина в черном платке и тихо причитала, покачиваясь из стороны в сторону.

А там, у самой печи, какая-то местная баба средних лет — то ли повитуха, то ли знахарка, сразу было не понять — осторожными движениями вытирала холщовыми тряпками лицо молодого парня. Тряпки эти она периодически полоскала в глиняной миске с водой, которая уже приобрела розоватый оттенок от крови.

Парню на вид было лет двадцать — худощавый, с тонкими, правильными чертами лица, которые теперь исказились от нестерпимой боли. Веснушчатые щеки, обычно, наверное, румяные от деревенского здоровья и свежего воздуха, сейчас были бледными как воск, а губы потрескались и посинели.

Лежал он на толстой овчине, которую постелили прямо на дощатый пол возле печи, чтобы было теплее от огня. Льняную рубаху с него сорвали полностью, оставив лишь в холщовых портах, чтобы лучше разглядеть все повреждения на теле.

Парень был весь бледный, словно церковная свеча, что оплыла от долгого горения. Кожа его покрылась холодным, липким потом, несмотря на жар, исходящий от натопленной печи. Грудная клетка поднималась и опускалась неравномерно, прерывисто, словно каждый вдох давался ему с огромным трудом. Дыхание было свистящим, хриплым, и время от времени из горла вырывались жалобные стоны.

И было видно даже неопытному глазу, что тому очень больно. Он морщился всем лицом, стискивал зубы до скрежета, пытаясь сдержать крики. Его лихорадило нещадно — то бросало в жар, то в озноб, и мелкая дрожь пробегала волнами по всему истощенному телу.

Едва переступив через порог избы, уже отчетливо было видно, что у парня поломаны ребра — грудная клетка слева заметно провалилась внутрь, образуя неровную, болезненную на вид впадину. А левая рука плетью лежала вдоль тела совершенно неестественным образом, словно у тряпичной куклы, которую неосторожно уронили. Кисть ее была странно вывернута, а пальцы правой руки искривлены так, что сразу становилось понятно — и там далеко не все благополучно.

Ричард, едва окинув взглядом эту картину человеческого страдания, не стал терять драгоценные минуты на расспросы о том, что и как произошло. Он сразу же решительно направился к пострадавшему, на ходу снимая свой дорожный кафтан и засучивая рукава белой полотняной рубашки до локтей.

Женщина, которая хлопотала возле больного, подняла на нас встревоженные, заплаканные глаза и инстинктивно попыталась заслонить собой парня:

— Да что вы, добрые люди, мальчонка и так при последнем издыхании, а вы его еще тревожить хотите! Оставьте в покое, пусть Господь решает…

Но Ричард, не обращая внимания на ее причитания, аккуратно, однако твердо отодвинул ее в сторону и опустился на колени рядом с пострадавшим на холодный дощатый пол. Сразу было видно, что человек этот в лекарском деле далеко не новичок и не раз имел дело с тяжелыми случаями.

— Как тебя зовут? — тихо, но отчетливо и с явным акцентом спросил он, заглядывая в помутневшие от боли и страдания глаза парня.

— Пе… Петька, — с огромным усилием выдавил тот сквозь стиснутые зубы, каждое слово давалось ему с трудом. — Петька я… дядя Иван…

— Хорошо, Петька, хорошо, — успокаивающе произнес Ричард, осторожно коснувшись лба парня. — Слушать меня внимательно, парень. Сейчас я тебя смотреть, буду смотреть, где болит. Быть неприятно, но нужно терпеть. Обязательно нужно. Иначе не понять, как тебе помогать. Ты меня понимать?

Петька, собрав остатки сил, слабо, но утвердительно моргнул.

Ричард начал свой осмотр с методичностью опытного врача, который точно знает, что делает. Сначала он крайне осторожно, буквально кончиками пальцев, начал ощупывать голову пострадавшего, проверяя, нет ли опасных переломов черепа, вмятин или трещин в костях. Пальцы его двигались медленно, деликатно, но при этом уверенно — каждое прикосновение имело свой смысл и назначение.

— Череп цел, — негромко пробормотал он, больше для себя. — Сотрясение мозга вижу что есть, но кость не разбиты. Это хорошо.

Затем он перешел к шее, крайне аккуратно прощупывая позвонки и проверяя, не поврежден ли позвоночник сколько достали пальцы — травма, которая могла бы стать роковой для всей дальнейшей жизни парня.

— И шея хорошо, — облегченно вздохнул он. — Это есть хорошо. Значит часть плохого можно исключить.

Пусть это было и неуместно, но я поражался, что за такой короткий период времени Ричард нахватался русских слов и в общем то сносно может объясниться и даже прокомментировать свои действия.

Женщина тем временем продолжала причитать и пыталась снова подойти поближе к больному, размахивая мокрыми тряпками:

— Да что ж вы творите, православные! Парнишка и так еле дышит, а вы его руками тормошите! Оставьте его в покое!

Но я строго и решительно прикрикнул на нее:

— Тетка, не мешай работать! Не видишь — человек дело знает, лекарь настоящий! Отойди и не путайся под ногами!

Иван Филиппович, который до этого стоял в стороне и нервно теребил полы своего кафтана, кивнул женщине, подтверждая мои слова:

— Матрёна, послушайся. Видишь же — врач настоящий приехал, ученый. Не чета нашим деревенским способам и заговорам. Пусть парня осматривает.

Ричард между тем перешел к детальному изучению грудной клетки. Здесь выражение его лица заметно изменилось, стало сосредоточенным и озабоченным — он явно обнаружил серьезные повреждения. Каждое ребро он проверял по отдельности, осторожно надавливая пальцами и внимательно прислушиваясь к характеру дыхания пострадавшего.

При каждом таком прикосновении Петька невольно морщился и тихо постанывал, но из последних сил старался терпеть, понимая, что это необходимо. Иногда боль была настолько острой, что он непроизвольно вскрикивал, но тут же стискивал зубы, стараясь не мешать осмотру.

— Плохо дело, — тихо, но отчетливо произнес Ричард, продолжая свою работу. — Несколько штук точно сломаны, а может и больше. Еще один из них, сломаться внутрь…

Дальше он принялся за тщательный осмотр рук. Левую руку исследовал внимательно и деликатно, поворачивая ее под различными углами, проверяя подвижность каждого сустава, ощупывая кости. Правую изучал с не меньшей тщательностью, уделяя пристальное внимание каждому пальцу в отдельности.

Когда очередь дошла до осмотра живота, лицо Ричарда стало совсем мрачным и обеспокоенным. Живот у парня был заметно вздут и напряжен, твердый наощупь, словно деревянная доска, а при малейшем прикосновении парнишка корчился от нестерпимой боли и тихо стонал.

Завершив свой подробный осмотр, Ричард медленно поднялся с колен, вытер выступившие на лбу капли пота тыльной стороной ладони и обратился ко мне с серьезным, озабоченным выражением лица:

— Картина очень тяжелая, Егор Андреевич. Крайне тяжелая, скажу прямо. У парня левая рука сломана сразу в двух местах — и кость предплечья, и плечевая кость тоже. К тому же плечо полностью вывихнуто, сустав целиком вышел из своего естественного положения. На правой руке несколько пальцев переломаны — уж точно указательный и средний, а скорее всего, еще и безымянный.

Он на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, а потом продолжил своим ровным, профессиональным тоном:

— То, что все лицо покрыто сплошными синяками и гематомами — это еще полбеды, со временем все заживет и следа не останется. Молодой организм быстро восстанавливается. А вот с ребрами дело совсем плохо…

Он указал рукой на левую сторону груди пострадавшего, где хорошо было видно неестественное западение:

— Минимум три ребра сломаны, а возможно, и больше. Но самое опасное — одно из них точно ушло внутрь, в грудную полость. Это создает огромную опасность для внутренних органов.

Ричард мрачно покачал головой:

— Есть большая вероятность, что серьезно повреждены внутренние органы. Легкое может быть проткнуто острым краем сломанного ребра, селезенка разорвана от удара, печень задета. Посмотрите сами, как живот раздулся и напрягся — это почти наверняка означает внутреннее кровотечение.

Он безнадежно развел руками:

— Но с этим, к сожалению, в наших деревенских условиях ничего поделать нельзя. Тут нужна настоящая городская больница с опытными хирургами и специальными инструментами, которых у нас просто нет. Остается только молиться Богу и надеяться, что молодой организм сам справится с бедой. Но честно скажу, из опыта — он не поправится.

Ричард снова опустился на колени рядом с больным:

— А вот руку обязательно нужно зафиксировать правильно, чтобы кости срастались как положено, а не вкривь и вкось. И пальцы тоже необходимо аккуратно сложить на место, иначе на всю оставшуюся жизнь, если выживет, останется калекой.

Он задумчиво, с сочувствием посмотрел на измученное болью лицо Петьки:

— Только вот большой вопрос — выдержит ли парень такую процедуру? Боль будет поистине адская, когда я буду вправлять кости и ставить их на место. А никакой анестезии у нас нет и взяться неоткуда. Придется все делать наживую, пока он в сознании.

Ричард тяжело поднялся на ноги, отряхнул колени от пыли и соломы:

— Что же, Егор Андреевич, другого выхода у нас просто нет. Если не поможем сейчас, потом будет уже поздно — кости начнут срастаться неправильно. Давайте начнем с руки. Сначала попробуем плечевой сустав на место поставить, потом займемся предплечьем, а уж затем и пальцы поправим. А там будет видно, хватит ли у парня сил и терпения дальше лечиться.

Я решительно кивнул и обернулся к Ивану Филипповичу:

— Иван Филиппович, попроси быстро, принести два крепких лубка — ровных, гладких дощечек для наложения шины. И еще найдите несколько тонких планочек для фиксации пальцев. А из чистых тряпок, что я с собой захватил, мы повязки сделаем крепкие.

Пока Иван Филиппович торопливо собирал все необходимые материалы, я подошел к своему дорожному мешку и достал все, что могло хоть как-то пригодиться в этой критической ситуации.

К сожалению, больше никаких специальных медицинских инструментов в нашей глуши было не достать — приходилось обходиться тем немногим, что удалось собрать и приспособить для лечебных целей.

Глава 17

Иван принёс два куска толстой коры, ровной, гладкой, без сучков и неровностей. Если сложить эти куски вместе, получится аккурат в толщину руки парня — как раз то, что нужно для надежной шины.

— Хорошо придумал, — одобрил Ричард, внимательно осматривая принесенный материал. — Кора хорошая — гнется, не ломается, и к телу прилегает плотно. Самое то для наших целей.

Мы с Ричардом принялись за дело. Аккуратно, стараясь лишний раз не тревожить сломанную руку, мы обложили поврежденное предплечье кусками коры. Парень при каждом нашем прикосновении кривился от боли, лицо его покрывалось крупными каплями пота, но он старался из всех сил терпеть, лишь изредка сквозь стиснутые зубы вырывалось приглушенное стенание.

— Молодец, Петька, — тихо подбадривал его Иван Филиппович. — Терпи, сынок, почти готово.

Когда руку обложили со всех сторон, мы крепко сжали импровизированную шину и принялись плотно обматывать ее тряпками, которые заранее разорвали на длинные лоскуты. Повязку накладывали тщательно, виток за витком, следя за тем, чтобы кора не сдвинулась с места и кость была надежно зафиксирована.

— Ну что, займусь теперь плечом? — спросил Ричард, и по его голосу было ясно, что он прекрасно представлял себе, какую адскую боль предстоит сейчас испытать парню.

Я лихорадочно думал, пытаясь найти способ хоть как-то облегчить страдания мальчишки. В голову пришла одна мысль, и я решил попробовать её воплотить в жизнь.

— Скажи, Ричард, сколько у нас есть времени, пока все это не начнет срастаться неправильно? — Я кивнул сначала на плечо, а потом на сломанные ребра.

Ричард задумался на мгновение, подсчитывая в уме, потом ответил:

— День. Максимум два, учитывая то, что он уже в таком состоянии больше двух суток лежит. Дальше кости начнут срастаться как попало, и тогда уже ничего не исправишь. Только ломать заново.

— Тогда делаем следующее, — решительно сказал я, доставая из холщовой котомки, которую собрал из дома, связку сушеной ивовой коры.

Мы подошли к русской печи, где в углах тлели красные угольки. Я быстро накрошил кору ножом на мелкие кусочки и забросил их в небольшой чугунный котелок, долил туда воды из ковша.

— Смотри, Ричард, — сказал я, ставя котелок в угли. — Ты же спрашивал, как я делаю отвар, где получается салициловая кислота? Сейчас покажу.

Ричард подошел ближе и внимательно следил за каждым моим движением, словно стараясь запомнить каждую мелочь. Хотя на самом деле рецепт был предельно простой — кора ивы содержит природные обезболивающие вещества.

— Главное — не переварить, — объяснял я, помешивая содержимое котелка деревянной ложкой. — Как только вода потемнеет и появится горьковатый запах, значит, готово. Слишком долго кипятить нельзя — все полезное выварится.

Когда отвар был готов — вода стала темно-коричневой и приобрела характерный терпкий запах — я достал котелок из печи.

— Нужно, чтобы остыл побыстрее, — сказал я Ивану. — Поставь в подпол, в самое холодное место. И лучше всего — прямо в ёмкость с холодной водой, чтобы быстрее охлаждалось.

Иван кивнул и унес котелок в подпол. Мы подождали минут тридцать, пока отвар остынет до приемлемой температуры. Затем я процедил его через чистую тряпицу, удалив все кусочки коры и мусор.

— Ну-ка, Петька, — сказал я, подходя к парню с деревянной чашкой в руках. — Выпей это. Горько будет, но терпи.

Парень недоверчиво посмотрел на темную жидкость, но послушно приподнял голову. Я осторожно влил ему в рот несколько глотков отвара. Петька скривился — напиток действительно был горьким, с вяжущим привкусом, но пил, веря, что это ему поможет.

— Все выпей, до дна, — настаивал я. — Так надо, поверь мне.

Когда парень осушил чашку, я отставил ее в сторону и объяснил:

— Минут через двадцать-тридцать тебе станет легче. Жар спадет, и болеть будет не так сильно.

Оставшуюся часть отвара я оставил женщине-знахарке, которая все это время не отходила от нас:

— Вот, тетушка, — сказал я, обращаясь к ней. — Через пять часов дашь ему еще выпить, половину от того, что осталось. И потом еще через пять часов — остальное.

Матрёна — так, кажется, ее звали — кивнула и бережно взяла емкость с лекарством.

— А мы пока подготовимся к тому, чтобы можно было нормально вправить плечо, собрать пальцы на руке как следует, — продолжал я, поворачиваясь к Ричарду, когда мы уже выходили из дома. — И провести операцию.

При слове «операция» у Ричарда глаза заметно округлились от удивления.

— Операцию? — переспросил он. — Егор Андреевич, да разве мы в состоянии…

Вскочив в седла, мы стремительно помчались обратно в Уваровку. Захар в поводу вел четвертую лошадь, на которой ехал Иван Филиппович. Копыта коней гулко били по земле, поднимая клубы пыли, а ветер хлестал в лицо, заставляя щуриться и крепче сжимать поводья.

Ричард на скаку пытался докричаться до меня сквозь топот копыт и свист ветра. Лицо его было искажено тревогой и недоумением:

— Егор Андреевич! — кричал он, подстегивая свою лошадь, чтобы не отставать. — Как так? Операцию делать? Да он же не выдержит такого! Это же изнутри ребра складывать придется, каждую косточку на место ставить!

Ричард перехватил поводья одной рукой и махнул другой, подчеркивая свои слова:

— А потом еще внутренности осматривать — какие поранены, что пробито! Если легкое проткнуто или селезенка разорвана — это все сшивать надо, кровотечение останавливать! Как это все, Егор Андреевич, наживую? Вы в своем уме?

Я строго окликнул его:

— Успокойся, Ричард! Не время сейчас рассуждать — делать надо! Парень умирает, понимаешь?

Минут через двадцать бешеной скачки мы прискакали в Уваровку. Я соскочил с седла, еще не дав лошади полностью остановиться, и швырнул поводья Степану, который выбежал на звук копыт.

— Степан! — рявкнул я. — Быстро скачи на Быстрянку, приведи Митяя ко мне пулей! Живо!

Степан, не задавая лишних вопросов, вскочил на мою еще не остывшую лошадь и умчался, поднимая облако пыли.

А сам бегом направился к дому — нужно было умыться, а потом дать четкие указания Захару, который, как только мы приехали, не отставал ни на шаг:

— Что делать нужно, барин?

— Захар, слушай внимательно, — сказал я, на ходу стягивая с себя кафтан, скомкано давая указания ему. — Определи кого послать в город из служивых. Нужно к аптекарю срочно. Лекарства купить. Инструменты — найти. В первую очередь Игоря Савельевича — вдруг тот уже что нашел, так забрать и привезти. А если еще нет, то у того же аптекаря купить или найти где-то еще. У немца спросите, если что. Дело жизни и смерти.

Захар сразу же оживился:

— Да я и сам могу, барин! На лихом коне доскачу быстро!

— Нет, Захар, — покачал я головой, плеская себе в лицо холодной водой из рукомойника. — Ты нужен здесь. Потому что тебе еще предстоит людей лихих отлавливать — тех, что на Петьку напали. Без этого дела не будет покоя ни нам, ни соседям.

Я вытерся полотенцем и повернулся к нему:

— А в город тоже кому-то ехать надо, может, даже вдвоем лучше — один другого подстрахует. Ты решай сам, кого пошлешь, но нужно быстро. И с заводными лошадьми пусть едут — время дорого.

Захар понимающе кивнул и сразу же побежал отдавать распоряжения. Я слышал, как он громко кричал во дворе, собирая людей, объясняя, что к чему.

Минут через пятнадцать после этого разговора во двор на взмыленной, тяжело дышащей лошади влетел Митяй. Соскочив на ходу, он быстрыми шагами направился ко мне:

— Звали, Егор Андреевич? Степан сказал — очень срочно!

— Да, Митяй, звал. И дело действительно не терпит отлагательства.

Я подвел его к столу, на котором уже приготовил лист бумаги, и взял в руки кусок древесного угля. Начал быстро, но четко рисовать схему:

— Смотри внимательно, какое у меня к тебе задание. Нужно сделать примитивный стеклянный аппарат для перегонки.

Митяй наклонился над столом, внимательно следя за движениями моей руки.

— Вот смотри, — продолжал я, рисуя округлую емкость. — Твоя задача выдуть вот такую емкость — круглую, с широким дном и узким горлышком. Стенки должны быть достаточно толстые, чтобы выдерживали нагрев.

Я нарисовал рядом длинную изогнутую трубку:

— Потом сделать трубку — длинную, тонкую. Диаметром примерно с мизинец. И спаять их вместе так, чтобы трубка выходила из горлышка этой емкости.

Митяй кивал, стараясь запомнить каждую деталь.

— Дальше, — я продолжал рисовать, — трубка должна идти вот так — сначала немного вверх, потом изгибаться и идти вниз. А вот тут, — я указал на середину трубки, — нужно будет сделать небольшое стеклянное корытце, прямоугольное или овальное, так, чтоб эта часть трубки проходила через него.

— Корытце? — переспросил Митяй. — А зачем?

— В него будет заливаться холодная вода для охлаждения. Трубка должна проходить через это корытце, но не касаться дна и стенок. Понимаешь? А дальше трубка выходит из корытца и опускается вниз — на расстояние примерно в палец, чтобы то, что мы будем перегонять, капало в отдельную емкость.

Я отложил уголь и посмотрел на Митяя:

— Понял схему?

— Понял, Егор Андреевич, — сказал Митяй, еще раз внимательно изучив рисунок. — А что это будет? Для чего такая хитрая штука?

— Это будет примитивный перегонный куб для дистилляции, — объяснил я. — В нашем случае — для несколько особых целей.

Митяй почесал затылок:

— А как же правильно делать такую штуку? С чего начинать?

Я сел за стол и стал подробно объяснять:

— Слушай внимательно. Начинать нужно с основной емкости — перегонного куба. Берешь стеклянную заготовку, нагреваешь в печи до мягкости. Потом выдуваешь шар — сначала небольшой, потом постепенно увеличиваешь, следя, чтобы стенки были одинаковой толщины.

Митяй слушал, не моргая.

— Дно делаешь плоским, но достаточно толстым, чтобы куб устойчиво стоял на огне. Горлышко — узкое, примерно в два пальца диаметром. Тут самое главное — горлышко должно быть идеально ровным, иначе трубка не припаяется плотно.

— А трубку как делать? — спросил он.

— Трубку вытягиваешь из толстого стеклянного прута. Нагреваешь середину до красна, потом медленно растягиваешь в разные стороны — получается полая трубка. Только следи, чтобы канал внутри не закрылся и был одинаковым по всей длине.

Я встал и прошелся по комнате, обдумывая детали:

— Самое сложное — это изогнуть трубку правильно. Нагреваешь в том месте, где нужен изгиб, но не докрасна, а чуть меньше. И медленно, очень медленно сгибаешь. Если поторопишься — трубка сплющится или лопнет.

— А корытце для охлаждения? — напомнил Митяй.

— Корытце делается отдельно. Можешь выдуть как маленькую овальную бутылку, потом срезать верх. Или слепить из нескольких кусков стекла — главное, чтобы швы были герметичные. Размером примерно с две ладони в длину и одну в ширину.

Я показал руками приблизительные размеры.

— В корытце делаешь два отверстия — где трубка входит и где выходит. Отверстия должны плотно обхватывать трубку, но не пережимать ее. Это самая тонкая работа — тут нужна особая аккуратность.

— Егор Андреевич, — сказал Митяй, — а как все это соединить, чтобы не текло?

— Соединения делаются на горячую пайку. Трубку к кубу припаиваешь так: нагреваешь край горлышка и конец трубки, потом быстро соединяешь и проворачиваешь. Стекло должно сплавиться в одно целое.

Я взял со стола небольшую стеклянную палочку и показал на пальцах движения:

— Вот так поворачиваешь — медленно, равномерно.

— А проверить, что все герметично? — спросил Митяй.

— Просто. Затыкаешь конец трубки пальцем и дуешь в куб. Если воздух не проходит — значит, все плотно. Если где-то свистит — ищи щель и заделывай заново.

Митяй кивнул:

— Понятно. На когда это нужно?

Я задумался:

— Стекло — материал капризный, может и лопнуть, если поторопишься. Но постарайся как можно быстрее. Край — завтра к обеду.

— Егор Андреевич, — осторожно спросил Митяй, — а зачем такая спешка? Что случилось-то?

Я тяжело вздохнул:

— Парень один, в соседней дереве при смерти лежит, Митяй. Избили его разбойники, ребра поломали, внутренности повредили. Нужно операцию делать — а без этой штуки, — я кивнул на чертеж, — никак. Иначе помрет парень.

Лицо Митяя сразу стало серьезным:

— Понял, барин. Сейчас же за дело возьмусь. А если что не получится — сразу к вам прибегу?

— Конечно.

Пока я все объяснял Митяю — в горницу вошли Пахом и Никифор.

Оба были уже в дорожной одежде: сапоги высокие, до колен, кафтаны крепкие, дорожные, подпоясанные широкими ремнями, шапки в руках держали почтительно. Лица серьезные — видно было, что понимают: раз их барин вызывает, значит, дело неотложное.

— Егор Андреевич, — поклонился Пахом. — Захар сказал, что вызывали? Говорит, срочное задание у нас есть?

— Да, ребята, есть задание, — кивнул я, откладывая уголек в сторону. — И очень важное. От него многое зависит.

— Берете лошадь и по заводной, — начал я, поворачиваясь к ним. — И скачете что есть духу в город.

— Доберетесь — сразу к аптекарю идете. Лавку его знаете? Возле Торговых рядов стоит, рядом с Никольской церковью.

— Знаем, — подтвердил Пахом. — Там вывеска большая висит, с крестом красным нарисована.

— Вот и отлично. Идете к нему и берете серную кислоту. Может быть, если сразу не поймет, что вам нужно, скажите — здесь ее еще купоросным маслом называют. Запомнили? Купоросное масло.

Они переглянулись — названия им были неведомы, но запоминали старательно.

— Купоросное масло, — повторил Пахом. — А сколько брать-то надо, Егор Андреевич?

— Возьмите граммов двести, а лучше триста. У Степана возьмите бутылку стеклянную, прочную, без трещин. Отдадите аптекарю, пусть в нее нальет. И закупорьте хорошенько, пробку воском залейте для верности.

Я подошел к ним ближе, посмотрел в глаза серьезно:

— Запомните крепко, ребята — эта кислота очень опасная штука. Если попадет на кожу, то до самых костей может проесть. Так что обращайтесь аккуратно, не расплескивайте, руками голыми не трогайте.

Лица у них стали еще более серьезными — поняли, что везти придется вещь недетскую.

— А для какого дела кислота-то нужна? — осторожно спросил Никифор.

— Для дела важного, для спасения человеческой жизни, — ответил я коротко. — Подробности потом объясню, сейчас времени нет на разговоры.

Те уже было сорвались бежать, но я их остановил жестом:

— Подождите, это еще не все! Если у аптекаря кислоты не окажется — тогда можете поискать у кожевников. Они этой кислотой кожи выделывают, дубят. Знаете, где кожевенные мастерские в городе?

— Знаем, — кивнул Пахом. — За рекой, в Кожевенной слободе. Там вонь такая от них, за версту чуется.

— Правильно. Либо же, на крайний случай, у кузнеца главного спросите — того, что возле городской управы кузницу держит. Он тоже металл этой кислотой может травить. Но думаю, у аптекаря должна быть точно.

— А если совсем нигде не найдем? — забеспокоился Никифор.

— Тогда зайдете в ту лавку, где немец торгует заграничными товарами. У него спросите, он со всякой химией дело имеет.

— В общем, сейчас быстро собирайтесь и скачите. К ночи в городе будете, вечером у вас есть время все найти и купить. Максимум — утром рано, как только лавки откроются. После этого сразу же обратно в дорогу. Лошади за ночь на постоялом дворе отдохнут, корму им хорошего дадите, овса не жалейте. Чтобы к обеду завтрашнему здесь были, понятно?

Я полез в кошелек, достал десять рублей — деньги по тем временам немалые, крестьянская семья месяц на них прожить могла.

— Вот вам, — протянул я деньги Пахому, — это на кислоту. И чтобы на постоялом дворе переночевать как следует — не в конюшне на соломе, а в горнице теплой. Отдохнуть перед обратной дорогой нужно будет. И еще. Чуть не забыл — у того же аптекаря возьмите тоже грамм двести-триста спирта. Точно должен быть у него.

— Хорошо, Егор Андреевич! — хором ответили ребята.

— Захар вам про инструменты сказал? — спросил я.

— Да. И что первым делом к купцу, с которым вы торгуете пойти и куда потом, если у него не окажется, — ответил Никифор.

— Ну и отлично. Ступайте.

Пахом принял деньги с благоговением, пересчитал и аккуратно спрятал за пазуху:

— Все будет сделано, Егор Андреевич. А если вдруг что-то не так пойдет?

— Если что-то пойдет не так, — сказал я твердо, — сами на месте решайте, но без кислоты и инструментов не возвращайтесь. Это вопрос жизни и смерти человеческой, понимаете?

— Понимаем, — серьезно ответили оба.

— Тогда марш быстро собираться! Времени терять нельзя!

Пахом и Никифор поклонились и быстрыми шагами вышли из горницы. Через открытое окно я слышал, как они торопливо готовятся к дороге — стук сапог по двору, ржание лошадей, которых выводили из конюшни, скрип кожаной сбруи, которую проверяли и подтягивали.

Степан помогал им седлать коней, и спокойным голосом давал последние наставления:

— Коней не загоняйте сразу, берегите. Шагом в гору поднимайтесь, рысью по ровному, а галопом только если совсем припрет.

— Понятно, Степан, — ворчал Пахом. — Мы не первый год в дальние дороги ездим.

— То-то и оно, что не первый. Поэтому и говорю — опыт опытом, а осторожность не помешает.

Минут через десять я услышал удаляющийся топот копыт — мои посланцы умчались в город. Дай-то Господь, чтобы все там нашли и вовремя обратно вернулись.

Я повернулся к Митяю, который все это время терпеливо ждал, когда я закончу с другими делами. Парень стоял возле стола, внимательно разглядывал мои чертежи.

— Ну как, справишься? — спросил я у него.

Митяй задумался на секунду:

— Справлюсь, Егор Андреевич. Всю ночь буду работать. К утру все будет готово, даю слово.

— Вот и славно. Только смотри, чтобы качественно все сделал, не спешил сверх меры. От этого аппарата жизнь человеческая зависит.

Лицо у Митяя стало очень серьезным:

— Понял, Егор Андреевич.

Он поклонился и направился к двери. На пороге остановился, обернулся:

— Егор Андреевич, а если что-то не получится? Вдруг стекло при выдувании лопнет или соединения герметичными не выйдут?

— Тогда переделывай, — ответил я без колебаний. — Времени действительно мало, но лучше потратить лишний час на исправление, чем потом весь аппарат окажется никуда не годным. Главное — не торопись без нужды, но и не медли понапрасну.

— Все понял. До свидания, Егор Андреевич.

— До свидания, Митяй. И удачи тебе в работе.

Когда за Митяем закрылась дверь, я остался один в горнице.

Теперь оставалось только ждать утра и молиться, чтобы все мои помощники справились с поставленными задачами.

От того, найдут ли Пахом с Никифором в городе нужную кислоту и инструменты, сможет ли Митяй за одну ночь изготовить качественный перегонный аппарат, зависела жизнь молодого Петьки.

Глава 18

Утром, когда за окнами едва забрезжил рассвет, Митяй уже принес дистиллятор. Тяжелые шаги его сапог по помосту отдавались эхом в предрассветной тишине, а детали конструкции позвякивали при каждом движении.

— Ну, показывай, что там у тебя получилось, — сказал я, выходя на встречу и направляя его во флигель, присел за стол.

Митяй осторожно поставил свое творение на столешницу. Стекло заиграло теплыми отблесками, и я невольно присвистнул от удивления. Парень действительно постарался. Основная колба имела классическую грушевидную форму, как я и чертил на схеме, с длинным изогнутым горлышком. Трубки были спаяны так аккуратно, что швы едва различались даже при ярком свете.

— Гляньте-ка, — Митяй гордо указал на охлаждающую ванночку, — сделал полукруглую, как вы и просили. Думал сначала квадратную лепить, да её выдувать оказалось сложнее. А эту срезал и готово.

Я провел рукой по гладкой поверхности ванночки. Толщина стенок была равномерной, дно слегка вогнутым — идеально для размещения змеевика. Через два отверстия сделанных примерно посередине высоты ёмкости проходила сама трубка от колбы.

— Просто молодец, — не скрывая восхищения, похлопал я парня по плечу. — Даже лучше, чем я рисовал.

— А теперь, — сказал я, разворачивая лист бумаги, — нужно подумать о маске. Степан! — крикнул я в никуда, проверяя свою теорию.

Степан появился почти мгновенно. Работает, чуть ли не рассмеялся я.

— Слушаю, Егор Андреевич.

— Нужна маска, — начал я, берясь за бумагу и уголь. — Но не простая. Для дыхания эфирными парами.

Быстрыми штрихами я набросал конструкцию на бумаге. Маска должна была плотно прилегать к лицу, закрывая нос и рот, но оставляя открытыми глаза. Форма — овальная.

— Видишь, здесь, — я ткнул пальцем в чертеж, — нужно сделать клапан. Односторонний. Чтобы воздух входил, но не выходил обратно. А здесь, сбоку, — продолжал я, рисуя небольшой патрубок, — крепление для трубки.

Степан наклонился над чертежом, прищурив глаза.

— Кожу какую брать? Телячью?

— Думаю, да. Она мягче, эластичнее. И главное — хорошо держит форму после намокания.

— А клапан как делать будем?

Я задумался, постукивая угольком по столу.

— Возьми тонкую кожу, — наконец произнес я, — и сделай что-то вроде лепестка. Он будет прижиматься к отверстию изнутри под давлением выдыхаемого воздуха, но открываться при вдохе.

Пока Степан изучал чертеж, я принялся за самую сложную часть — систему подачи эфирных паров. Проблема заключалась в том, что эфир нужно было не просто доставить к маске, но и смешать с воздухом.

— Митяй, — обратился я к парню, который все это время стоял рядом, любуясь своим творением, — нам нужна груша. Для качания воздуха.

— Какая груша? — удивился он.

— Резиновая, — усмехнулся я. — Да где ж ее взять? Придется видимо мастерить из кожи.

Мы принялись за работу. Степан взял кусок кожи и начал кроить маску, время от времени поглядывая на чертеж. Митяй же занялся изготовлением груши.

— Смотри, — объяснял я, — нужно сшить что-то вроде мешка, но с двумя отверстиями. Одно для входа воздуха, другое для выхода. И обязательно клапаны в оба отверстия.

Груша получалась размером с кулак. Митяй сначала выкроил два овальных куска кожи, затем принялся их сшивать крепкими нитками. Шов должен был быть герметичным, поэтому каждый стежок он промазывал воском.

Самым сложным оказалось соединение всех элементов в единую систему. Нужно было так устроить, чтобы при сжатии груши воздух проходил через небольшую емкость с эфиром, насыщался его парами и затем по трубке поступал в маску.

— А как трубку делать будем? — спросил Степан, заканчивая работу над маской.

— Можно кишки взять. Не знаешь Митяй, есть у кого в деревне готовые, высушенные? — спросил я после некоторого размышления.

Пока Митяй отправился за кишками, мы со Степаном продолжали работу. Маска приобретала окончательную форму. Степан искусно вшил тонкие кожаные ремешки для крепления на голове, а в носовой части установил небольшой клапан из мягкой кожи.

— Вот здесь, — показал он, — воздух будет входить при вдохе, а при выдохе клапан закроется.

Я примерил маску. Сидела плотно, но не давила. Дышать было легко, хотя и необычно.

Митяй вернулся с длинной кишкой, тщательно вычищенной и хорошо высушенной.

— Вот, нашел. У Федора была, — доложил он.

Мы принялись обрабатывать кишку. Сначала тщательно промыли ее в нескольких водах, затем натерли солью и оставили просохнуть. Пока мы доводили всю конструкцию до ума, та высохла и стала прозрачной.

Теперь предстояло собрать всю систему воедино. Я взял небольшую стеклянную колбочку — она должна была служить промежуточной емкостью для эфира. В пробку вставил две трубочки: одну для подачи воздуха от груши, другую для выхода насыщенных паров к маске.

— Смотрите внимательно, — сказал я, начиная сборку. — От груши воздух идет сюда, — показал на первую трубочку, — пузырится через эфир, насыщается его парами, и выходит вот здесь, — указал на вторую трубочку. — А дальше по кишке прямо в маску.

Степан с Митяем кивали, внимательно следя за моими движениями, но явно не понимая всю суть окончательно.

Соединение кишки с трубочками оказалось задачей не из легких. Пришлось несколько раз перематывать стыки тонкой проволокой и промазывать воском. Малейшая негерметичность могла свести на нет всю работу.

— А если этого эфира много попадет? — забеспокоился Степан. — Не опасно ли?

— Потому и делаем промежуточную емкость, — объяснил я. — Эфир тяжелее воздуха, лишний будет оседать на дно колбочки. А в маску попадет ровно столько, сколько мы качать будем грушей.

Вскоре система была готова. Грушевидная кожаная емкость соединялась через клапан с колбочкой для эфира, от которой отходила длинная кишка, заканчивающаяся маской. Все стыки были тщательно загерметизированы воском и обмотаны тонкой проволокой.

— Испытаем? — предложил Митяй, потирая усталые глаза.

— Нет, — остановил я его. — Сначала нужно перегнать эфир. А пока пусть все просохнет как следует.

Мы убрали инструменты и материалы. Дистиллятор занял почетное место на столе рядом с окном — позже, надо будет еще раз проверить все соединения. Маска с грушей и трубкой расположилась рядом.

— Ну что ж, — сказал Степан, — дело сделано.

Мы вышли во двор, где я увидел Ричарда. Он прохаживался туда-сюда возле моих ворот, словно маятник старых часов — размеренно, методично, погруженный в свои мысли. Руки его были заложены за спину, а взгляд устремлен куда-то в землю. По всему было видно, что он провел бессонную ночь, обдумывая предстоящее.

— Ричард! — окликнул я его. — Пошли завтракать.

Он поднял голову, и я увидел в его глазах усталость человека, который всю ночь борется с неразрешимой задачей. Кивнув, он направился ко мне, но походка его была тяжелой, словно ноги стали свинцовыми от груза ответственности.

В доме пахло свежим хлебом и топленым молоком. Анфиса уже накрыла стол. Там дымилась каша, лежал теплый каравай, стояла крынка со сметаной.

— Садись, — предложил я Ричарду, указывая на лавку.

Но он остался стоять, лишь машинально взял кусок хлеба и принялся крошить его в пальцах. Я понимал — завтрак сейчас не главное.

— Скажи честно, — произнес я, наливая себе чай, — каковы его шансы, если мы будем оперировать сегодня?

Ричард тяжело вздохнул — так вздыхают люди, которым приходится говорить неприятную правду. Он медленно положил недоеденный хлеб на стол и повернулся ко мне.

— Шансы? — повторил он, словно пробуя слово на вкус.

Митяй отставил кружку и внимательно посмотрел на англичанина. Степан замер, держа в руках ложку.

— Я пальпировал грудную клетку вчера вечером, — продолжал Ричард, его пальцы машинально повторяли движения осмотра. — Одно ребро точно сломано и вдавлено внутрь. Чувствуется под кожей, как ступенька. У него уже лихорадка — температура поднимается. Дышит он поверхностно и со стоном, словно каждый вдох причиняет боль.

Ричард прошелся к окну, глядя на утренний двор.

— Это классические признаки того, что осколок кости задел легкое, — голос его становился все более клиническим. — Развивается воспаление плевры или, что еще хуже, нагноение. Гной скапливается в плевральной полости, сдавливает легкое. Без операции он умрет через день-два, мучительно. Будет захлебываться собственной кровью и гноем.

Тишина повисла в комнате. Даже Митяй, обычно не лезущий за словом в карман, молчал.

— И как ты это будешь делать? — спросил я, ставя кружку на стол.

Ричард резко повернулся, и в глазах его загорелся тот особый огонек, который бывает у людей, когда они говорят о своем призвании. Он начал расхаживать по комнате, как на лекции, размашисто жестикулируя. Его слова представляли собой удивительную смесь глубоких знаний и ужасающей для меня примитивности методов.

— План таков, — начал он, останавливаясь посреди комнаты. — Сначала мы привяжем его покрепче к столу. Веревками, за руки и ноги. Я дам ему в зубы кожаный ремень — чтобы не прикусил язык от боли. И налью изрядную дозу самогонки — полную кружку, а может и больше.

Митяй поморщился.

— Но этого будет недостаточно, — продолжал Ричард, снова принявшись ходить. — Боль будет чудовищной. Представьте себе — я буду резать живую плоть, ломать срощенные кости, ковыряться внутри грудной клетки. Он будет кричать и дергаться, как бешеный, а мне нужна абсолютная неподвижность. Один неверный взрез — и я проткну легкое или задену сердце. Тогда он умрет на столе за считанные минуты.

Степан перекрестился.

Я кивнул, обдумывая услышанное.

— Предположим, он не будет дергаться, — сказал я медленно. — Он будет спать. Глубоко спать. Что тогда?

Ричард остановился и посмотрел на меня с недоумением и растущим интересом. Брови его поползли вверх.

— Спать? — переспросил он. — Егор Андреевич, подобный сон при такой травме — это агония. Человек без сознания от боли или потери крови означает, что он при смерти.

— Нет, — покачал я головой. — Я говорю о другом сне. Таком, чтобы он ничего не чувствовал, но при этом был жив. Дышал, сердце билось, но боли не было.

Взгляд Ричарда загорелся профессиональным азартом. Он подошел ближе, наклонился над столом.

— Если бы он был без сознания… — проговорил он медленно, словно пробуя новую идею на прочность. — Боже мой, это изменило бы всё! Позволило бы работать не спеша и точно. Я мог бы не торопиться, тщательно осмотреть все повреждения, аккуратно извлечь осколки…

Он замолчал, а затем посмотрел на меня с выражением человека, который внезапно увидел свет в конце тоннеля.

— Но как? Каким образом можно погрузить человека в такой сон?

Я многозначительно посмотрел в сторону флигеля, где остался наш дистиллятор.

— Это отдельный разговор, — сказал я. — А пока расскажи, что ты будешь делать, если он действительно будет спать без сознания.

Ричард оживился. Он снова принялся ходить, но теперь движения его стали более энергичными, а в голосе появились нотки воодушевления.

— Если он без сознания, то нужно первое что, — начал он, поднимая указательный палец, — чтоб дыхание было свободным. Нужно следить, чтоб он не задохнулся от крови, слизи или собственного языка.

Он остановился посреди комнаты и провел пальцем по собственной шее.

— Первый этап: кто-то будет постоянно за этим следить. Что бы мы не делали дыхание должно всегда быть чистым и ровным. Иначе придется делать трахеотомию.

— Ты сумеешь ее сделать, если потребуется? — спросил я, глядя на англичанина.

— Конечно. Я не один раз делал. При чем на живую. Делается разрез здесь, между перстневидным и щитовидным хрящом. Видите эту впадинку? — он указал на углубление у основания горла. — Точно здесь. Разрез должен быть небольшим, но достаточным, чтобы вставить полую трубку.

— Какую трубку? — спросил Митяй, явно заинтересовавшись техническими деталями.

— Тростинку, металлическую трубку, что угодно, — ответил Ричард. — Главное, чтобы она была полой и гладкой изнутри. Через нее он сможет дышать, если что-то помешает дыханию естественным путём. — Это критически важно. Без контроля дыхания он может умереть еще до начала основной операции.

— Митяй, займись этим. Трубка на тебе. — Сказал я. — Продолжай, Ричард.

— Второй этап: доступ к ребру, — продолжал Ричард, его руки в воздухе рисовали воображаемые разрезы. — Я сделаю разрез скальпелем вдоль реберной дуги, вот здесь. — Он показал на своей груди линию. — Кожа, подкожная клетчатка, потом мышцы. Потом надо расширить края раны крючками — но у меня нет специальных инструментов.

— Крючками? — ужаснулся Митяй.

— Да, металлическими крючками на рукоятках. Без них не увидишь, что происходит внутри. — Ричард говорил с такой обыденностью, словно речь шла о починке телеги. — Мышцы придется раздвигать тупым концом инструмента или пальцами, чтобы меньше кровоточило. Острое лезвие режет сосуды, а тупое их раздвигает.

Он сделал паузу, глядя в окно, где за стеклом пролетали птицы.

— Кровотечение буду останавливать прижиганием раскаленным железом, — добавил он тоном человека, который говорит о чем-то само собой разумеющемся. — Поэтому нужно предусмотреть, чтобы в печи был всегда раскаленный прут, а лучше несколько. Разной толщины — для больших и малых сосудов.

Я представил себе эту картину и невольно поежился. Запах жженого мяса, дым, кровь…

— Третий этап: репозиция ребра, — продолжал Ричард, не замечая моей реакции. — Это самый delicat… то есть тонкий момент. — Он перешел на смесь русского с латынью, как это часто бывает у образованных медиков. — Мне нужно будет найти сломанный конец, подцепить его щипцами и очень аккуратно вытянуть его на место.

Руки его в воздухе изображали осторожные движения хирурга.

— Если легкое проколото, я увижу пузырящуюся кровь — она будет пениться от попадающего туда воздуха. Тогда придется зашить разрыв в легком. — Голос его стал тише, более сосредоточенным. — Это почти ювелирная работа. Я делал такое лишь на трупах. На живом человеке… — он покачал головой. — Легочная ткань очень нежная, как мокрая бумага. Один неловкий стежок — и дыра станет только больше.

Митяй положил локти на стол и подпер голову руками.

— А если все получится? — спросил он.

— Тогда промою полость чистой водой или спиртом, — ответил Ричард. — Нужно вымыть все осколки кости, сгустки крови, возможные загрязнения. Любая грязь внутри — это почти неминуемое нагноение и смерть в дальнейшем.

Он снова принялся расхаживать, но теперь движения его стали более энергичными.

— Четвертый этап: плечо, — сказал он, остановившись у окна. — Пока грудная клетка открыта, и он не чувствует боли — идеальный момент для вправления. Выбитое плечо — это выход головки плечевой кости из суставной сумки. Представь себе яйцо, которое выскочило из ложки.

Он взял со стола яйцо и ложку, демонстрируя.

— Нужно будет взяться за руку, — он схватил воображаемую конечность, — провернуть ее под правильным углом — примерно так, — его руки описали сложную траекторию, — и резко, с усилием, вдавить ее на место. Звук щелчка будет означать успех.

— А если не щелкнет? — поинтересовался Степан.

— Значит, не попал. Придется пробовать снова. — Ричард пожал плечами. — На живом, сознательном пациенте для этого нужны три сильных человека, чтобы держать его. Боль при вправлении такая, что человек может потерять сознание. Здесь же я справлюсь один.

Он поставил яйцо обратно на стол и повернулся к нам.

— Пятый этап: закрытие раны. — В голосе его появились нотки сожаления. — Ребро, увы, зафиксировать нечем. Нет у нас ни металлических пластин, ни проволоки подходящей. Я просто аккуратно сшиваю мышцы и кожу слой за слоем, оставляя в ране дренаж.

— Дренаж? — переспросил я.

— Полоску кожи — самый простой вариант, — пояснил Ричард. — Она должна торчать из раны наружу, чтобы гной и сукровица имели выход. Иначе все это будет скапливаться внутри, загнивать. Собравшийся гной убьет его вернее, чем сама травма.

Он снова замолчал, обдумывая что-то.

— И все это время, — продолжил он, повернувшись к нам, — вы должны будете следить за его пульсом и дыханием. Пульс на шее или на запястье — он должен быть ровным, не слишком частым и не слишком редким. А я буду следить за кровотечением, за тем, чтобы не задеть лишнего.

Ричард подошел к столу и тяжело опустился на лавку.

— Шансы выжить у него… — он помолчал, подбирая слова, — даже в таком идеальном случае невысоки. Может быть, один из сотни. Слишком много факторов, которые могут пойти не так. Кровотечение, повреждение внутренних органов… — Он покачал головой. — Но это единственный его шанс. Один из сотни против нуля.

Тишина затянулась. Слышно было только потрескивание дров в печи.

Глава 19

Наконец Ричард поднял голову и посмотрел в сторону флигеля.

— А что это за аппарат вы там мастерили с самого утра? — спросил он, кивнув в ту сторону. — Вы говорили что-то о сне без боли. Этот аппарат как-то с этим связан?

В его голосе слышалось искреннее любопытство, смешанное с профессиональным скептицизмом. Он явно пытался понять, как мы можем помочь ему в хирургии.

— Это наша тайна, — сказал я загадочно. — То, что может изменить не только судьбу нашего пациента, но и всю медицину.

Ричард склонил голову набок, изучая меня взглядом.

— Егор Андреевич, вы же понимаете, что я не могу оперировать вслепую? Если у вас есть какое-то средство, которое поможет пациенту, я должен знать о нем всё. Как оно действует, какие побочные эффекты, сколько времени длится действие…

— Знаешь что такое эфир? — спросил я вместо ответа.

— Конечно. Летучая жидкость, растворитель. Используется в химии, иногда в медицине как наружное средство. — Ричард нахмурился. — Но причем здесь эфир?

— А ты знаешь, что происходит, если его пары вдыхать?

— Это опасно, — быстро ответил Ричард. — Может вызвать отравление, головокружение, потерю сознания…

Он замолчал, и я видел, как в его глазах медленно загорается понимание.

— Потерю сознания, — повторил он тише. — Вы хотите сказать…

— Именно это я и хочу сказать, — кивнул я. — Управляемая потеря сознания. Сон без боли. Такой глубокий, что человек ничего не почувствует, но при этом будет жив.

Ричард медленно выпрямился. На лице его отражалась борьба между восхищением и ужасом.

— Это… это невозможно, — пробормотал он. — Я никогда не слышал о подобном. В университете нам говорили, что эфир — яд.

— Многие лекарства в больших дозах становятся ядом, — заметил я. — Дело в дозировке и способе применения.

Митяй встал и подошел к окну, откуда была видна мастерская.

— Значит, вот зачем мы всю ночь мастерили эту штуковину, — сказал он с восхищением. — Чтобы усыпить человека на время операции.

— Если это сработает, — добавил я осторожно.

Ричард долго молчал, переваривая услышанное. Наконец он поднял голову.

— Покажите мне этот аппарат, — сказал он решительно. — Я должен понимать, с чем имею дело. И объясните мне все подробно — как это должно работать, сколько времени продлится действие, как вывести человека из этого состояния.

Ближе к обеду из-за леса показались два всадника. Солнце стояло высоко, и в его лучах клубилась пыль от копыт. Лошади шли размашистой рысью, но даже издалека было видно, что они на пределе сил.

— Наши возвращаются! — крикнул Захар, приставив ладонь козырьком ко лбу.

— Лишь бы всё нашли, — тихо сказал я, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. От успеха этой поездки зависело слишком многое.

Когда всадники приблизились к воротам, я разглядел Пахома и Никифора. Лица у них были усталые, но довольные. Соскочив чуть ли не на ходу, они кинули поводья Степану. Тот ловко подхватил все четыре узды и повел лошадей к колодцу.

— Степан, не торопись! — крикнул я. — Пусть сначала отдышатся, а потом уже напоишь!

Лошади были в густой пене, бока их вздымались часто и тяжело. Еще немного — и загнали бы насмерть. Степан кивнул:

— Так и хотел, барин — за колодцем есть где выгулять, — ответил тот и, зайдя за колодец, где было больше свободного пространства, начал медленно выгуливать животных по кругу, давая им остыть.

Пахом, все еще отдуваясь после скачки, подошел ко мне и с торжествующим видом вручил небольшую склянку из темного стекла.

— Это серная кислота, — сказал он, утирая пот с лба. — У немца-алхимика нашли. Торговался долго, проклятый скряга. Говорит, купоросным маслом называют, для травления металлов использует.

Я осторожно взял склянку, чувствуя тяжесть жидкости внутри.

— А это спирт, — Пахом протянул вторую склянку, побольше первой. — В аптеке достали. Аптекарь клялся, что чище этого не сыщешь во всей округе. Очищенный, говорит, специально для лечебных целей.

Я поднял склянку к свету — жидкость была кристально прозрачной, без единого помутнения.

Никифор тем временем достал из седельной сумки завернутый в холстину сверток.

— А это инструмент, — с гордостью произнес он, разворачивая ткань. — Игорь Савельевич все собрал, как вы просили. Сказал, что эти штуки для тонкой работы нужны.

В холстине лежали небольшие медные воронки разных размеров, тонкие трубочки, мерные чашечки и даже крошечные весы с набором гирек, скальпели, иглы, щипцы и все остальные инструменты, которые Ричард указывал в списке.

— Молодцы, — сказал я, не скрывая облегчения. — Все нашли, что требовалось. А теперь кушайте и отдыхайте. Спасибо вам.

Пахом и Никифор поклонившись, направились к кухне, где их уже ждала Анфиса с горячим обедом. Я же подозвал к себе Ричарда и Митяя.

— Пойдемте, — сказал я им. — Настало время самого главного.

Мы зашли ко мне во флигель.

— А теперь будем делать эфир, — объявил я, ставя склянки на стол.

Митяй присвистнул и почесал затылок.

— И как же это делается, Егор Андреевич?

— Сейчас увидишь. Но сначала запомни главное — то, что мы сейчас будем делать, смертельно опасно. Серная кислота может прожечь дыру в человеке, пары ядовиты, а эфир может вспыхнуть от малейшей искры.

Я достал дистиллятор и еще раз осмотрел все соединения. Каждый шов, каждая пайка должны были быть идеальными — малейшая течь могла обернуться катастрофой.

— Митяй, принеси воды в тазу. Холодной. И постоянно меняй ее — вода должна быть ледяной, — приказал я, устанавливая змеевик в охлаждающую ванночку.

Пока Митяй бегал за водой, мы с Ричардом приступили к самой опасной части — смешиванию компонентов. Я взял маленькую медную воронку и осторожно начал переливать спирт в основную колбу дистиллятора.

— Запомни, — сказал я Ричарду, — спирт всегда добавляют первым. А потом уже кислоту. И по капле, понимаешь? По капле!

Он кивнул, но я видел в его глазах страх. И правильно делал, что боялся.

Взяв склянку с серной кислотой, я откупорил ее. Резкий, едкий запах тут же заполнил помещение, и мы невольно отшатнулись.

— Дышать надо через мокрую тряпку, — посоветовал я, и мы завязали нос и рот влажными платками, смоченными в воде, таз с которой как раз принес Митяй.

Я начал добавлять кислоту по каплям. Каждая капля, попадая в спирт, вызывала бурное шипение и выделение тепла. Смесь начинала закипать, и я поспешил уменьшить скорость добавления.

— Видите? — пояснил я сквозь платок. — Идет химическая реакция. Спирт и кислота соединяются, образуя новое вещество. Но процесс этот очень бурный.

Колба нагревалась так сильно, что я едва мог держать ее в руках. Пришлось обернуть дно мокрой тряпкой.

— А теперь самое сложное, — сказал я, когда последняя капля кислоты исчезла в смеси. — Нужно нагревать, но очень осторожно. Слишком сильно — и все взлетит на воздух. Слишком слабо — реакция не пойдет.

Развел небольшой огонь и поставил колбу на железную подставку. Пламя должно было едва касаться дна.

— Митяй, следи за водой в ванночке, — приказал я. — Как только нагреется — сразу меняй на холодную.

Первые пары показались минут через десять. Они были почти невидимыми, но я знал — эфир начинает образовываться. Пары поднимались по горлышку колбы, попадали в змеевик, где охлаждались холодной водой, и начинали конденсироваться в жидкость.

— Смотри, — шепнул я Ричарду, указывая на стеклянную бутылочку под змеевиком. — Видишь? Капли начинают появляться.

И действительно, первые капли прозрачной жидкости медленно стекали по трубке и падали в приемную емкость. Каждая капля была на вес золота — это был эфир, хотя и неочищенный, с примесями.

— А почему он такой мутный? — спросил он, вглядываясь в бутылочку.

— Примеси, — объяснил я. — Альдегиды, остатки кислоты, другие вещества.

Процесс шел медленно. За час набралось едва на донышко бутылочки. Но я не торопился — спешка в таком деле могла стоить жизни.

— Барин, а что будет, если это вдохнуть? — спросил Митяй, когда в бутылочке набралось уже с палец жидкости.

— Сначала головокружение, — ответил я, не отрываясь от наблюдения за процессом. — Потом человек теряет сознание. А если много — может и не проснуться. Потому и маска нужна — чтобы дозировать точно.

Вскоре огонь под колбой начал затухать. Я подкинул еще несколько щепок, но осторожно — температура не должна была резко подскочить.

— Митяй, открой окно пошире, — попросил я. — Пары накопились, нужно проветрить.

Свежий воздух ворвался в помещение, и сразу стало легче дышать.

Еще через час в бутылочке было уже достаточно эфира. Жидкость оставалась мутноватой, но запах становился более знакомым — тот самый сладковато-резкий аромат, который я помнил по описаниям.

— Думаю, хватит, — решил я, гася огонь под колбой. — Этого будет достаточно.

Митяй облегченно вздохнул.

— А теперь самая опасная часть, — предупредил я. — Нужно остудить колбу и слить остатки. Но осторожно — там кислота.

Мы поставили в большой таз с холодной водой всю колбу целиком. Пар от неё поднимался густыми клубами.

— Видишь, какая была температура? — показал я на запотевшие стенки. — Еще чуть-чуть, и все могло взорваться.

Когда колба остыла, я осторожно слил остатки смеси в отдельную емкость. Жидкость была темной, почти черной — кислота вступила в реакцию не только со спиртом, но и с примесями.

— Это нужно закопать подальше от дома, — сказал я Митяю. — И руки не забудь вымыть с мылом. Кислота может разъесть кожу даже через несколько часов.

Эфир в стеклянной бутылке источал резкий, но не неприятный запах. Я осторожно закупорил сосуд пробкой, обмотанной воском — ни капли не должно было пропасть даром.

— Ну что, — сказал я, снимая мокрый платок с лица, — первый этап позади. Эфир у нас есть.

Ричард кивнул, все еще не до конца веря в то, что мы действительно создали это загадочное вещество.

— Митяй, грузи инструменты, — скомандовал я, укладывая в кожаную сумку скальпели, щипцы и иглы с шелковыми нитями. — Степан, маску и грушу не забудь. Ричард, ты готов? — спросил я его.

Он утвердительно кивнул и собрав все необходимое, мы направились в соседнюю деревню. Дорога петляла между полями и темными перелесками. Я всякий раз с тревогой думал о том, чтобы бутылка с эфиром по дороге не лопнула. Одна трещина — и вся работа насмарку.

— Далеко еще? — спросил Митяй, поправляя сбившийся с плеча мешок с инструментами.

— Нет, тут всего то верст пять, скоро приедем, — ответил Степан, щурясь на солнце.

Ричард молча ехал рядом со мной, по его лицу было видно, что он опять и опять прокручивает в голове предстоящую операцию.

В деревне нас встретил Иван Филиппович. Лицо его было измучено бессонной ночью, проведенной у постели больного.

— Слава богу, приехали, — выдохнул он с облегчением. — Петька совсем плох. Стонет лежит. Но ваш отвар жар сбивает и Петька говорил, что и болеть стало чуть меньше. А сейчас вот снова плохо.

Мы прошли в горницу, где на широкой лавке лежал Петька и даже в полузабытьи постанывал и морщился от боли.

Понимая, что все может затянуться, я сказал Ивану Филиповичу:

— Приготовь лучины. Много. Света нужно будет достаточно.

Тот кивнул и отправился готовить осветление. Скоро в доме запахло смолой — он связывал лучины в пучки и устанавливал их в железные держатели по всей горнице.

Мы со Степаном и Митяем принялись готовить место для операции. В воздухе висело напряжение — каждый понимал, что от следующих часов зависит жизнь Петьки. Широкий дубовый стол пришлось подвинуть поближе к лавке, где лежал больной. Ричард расстелил на столешнице чистую простыню, разгладив каждую складку, а рядом разложил инструменты. Скальпели разных размеров, костные кусачки, пинцеты, изогнутые иглы — все блестело от тщательной обработки спиртом.

— Митяй, — обратился я к парню голосом тише обычного, — проверь еще раз всю систему с маской. Каждое соединение. Если что-то подведет во время операции…

Я не договорил, но Митяй понял и лишь кивнул. Он проверил кожаную грушу, прощупал каждый сантиметр кишки, посмотрел на стеклянную колбочку с эфиром.

Пока он возился с трубками и стеклянной колбочкой, я объяснил Ивану самое главное, положив руку ему на плечо:

— Слушай внимательно, Иван Филиппович. В печи нужно нагреть до красна несколько железных прутов. Будем прижигать сосуды, если кровотечение начнется. И держи их наготове всю операцию. Видишь, что с племянником твоим — ребра сломаны, легкое пробито, плечо вывихнуто. Одного неловкого движения достаточно, чтобы он истек кровью.

Иван молча кивнул, и я увидел, как сжались его челюсти. Он принялся раздувать огонь в печи, подкладывая сухие поленья. Пламя взметнулось вверх, и вскоре железные стержни зашипели, накаляясь добела.

Ричард спиртом тщательно обработал свои руки — долго, методично, до локтей. Затем велел и нам сделать то же самое. Резкий запах заполнил горницу, смешиваясь с дымом от лучин и жаром от печки. У меня защипало в носу от едких паров.

— Степан, — позвал я, — тебе предстоит самая тяжелая работа. Когда Ричард начнет вправлять ребра, нужно будет держать Петьку так крепко, чтобы он не дернулся, даже если эфир отойдет. Понимаешь? Одно неверное движение — и обломок кости может большой беды наделать.

Степан кивнул, его пальцы сжались в кулаки.

— Ну что, — спросил Ричард, оглядывая приготовления, — приступим?

Эфирная система работала исправно. При нажатии на кожаную грушу воздух с тихим шипением проходил через колбочку с эфиром, насыщался парами, смешиваясь с воздухом и поступал в маску. Я несколько раз проверил — все герметично, клапаны функционируют.

— Надеваем маску, — сказал я.

Осторожно, чтобы не переборщить с первой дозой, я приложил маску к бледному лицу Петьки и начал медленно качать грушу. Раз, два, три… Эфирные пары просачивались под кожу маски, и больной невольно вдыхал их. Его веки задрожали, словно он пытался проснуться, но не мог.

Буквально через десять-пятнадцать секунд наркоз подействовал. Петька перестал стонать, мышцы его лица расслабились, дыхание стало глубоким и ровным. Но я знал — в таком состоянии он пробудет недолго.

— Иван Филиппович, — позвал я хозяина, — твоя задача самая важная. Смотри, чтобы пульс был одинаково ровный вот тут, — я нашупал на шее Петьки сонную артерию, слабо бившуюся под пальцами, — и тут, — показал на запястье. — Чувствуешь?

— Да, — кивнул Иван, осторожно прикладывая дрожащие пальцы к указанным местам.

— Вот и следи. И если глаза под веками шевелиться начнут — тоже скажи. Если дыхание участится или замедлится — говори немедленно. От этого зависит жизнь Петьки. Понял?

— Понял, — серьезно ответил Иван, не отрывая пальцев от пульса. По его лицу стекала струйка пота.

— Приступаем, Ричард, — сказал я ему, ощущая, как напряглись все мышцы, — мы готовы.

Мы подняли Петьку на простынях и осторожно переложили на стол. Его тело было на удивление легким. При перекладывании он застонал сквозь наркоз, и я поспешно добавил еще эфира.

Ричард взял скальпель и замер над грудью больного. Я видел, как его рука слегка дрожала — даже у опытного лекаря такая операция вызывала волнение.

— Начинаю, — прошептал он и сделал первый надрез.

Кожа разошлась легко.

— Степан, больше света сюда, — попросил Ричард, углубляясь в рану.

Степан переставил лучины, и в колеблющемся свете открылась страшная картина. Ребра торчали под неестественными углами, между ними виднелись темные сгустки запекшейся крови. А дальше, в глубине…

— Господи помилуй, — прошептал Иван, увидев, как Ричард раздвигает крючками края раны.

Повреждения оказались глубже и серьезнее, чем мы думали. Два ребра были сломаны начисто, третье треснуло вдоль. Острый обломок кости пробил плевру — тонкую оболочку, окружающую легкое.

— Сначала нужно удалить все осколки, — пробормотал Ричард, взяв пинцет. — Митяй, держи чистые тряпки наготове.

Начался кропотливый процесс извлечения костных обломков. Некоторые сидели глубоко, и приходилось расширять разрез. Каждый вынутый осколок со звоном падал в таз.

— Как пульс? — спросил Ричард, не отрывая глаз от раны.

— Ровный, — отозвался Иван напряженным голосом. — Как и был.

Я видел, что Иван едва держится на ногах. Пот градом катился по его лицу, а пальцы, следившие за пульсом, побелели от напряжения.

Ричард продолжал работу, тщательно извлекая каждый осколок. Вот последний, самый крупный — он сидел так глубоко, что задевал само легкое. При его извлечении из раны хлынула алая кровь.

— Прут, — коротко бросил Ричард, заметив кровоточащий сосуд.

Степан ловко подал ему раскаленное железо. Шипение и запах паленого мяса заполнили горницу, но кровотечение остановилось. Дым от прижигания ел глаза, и все мы невольно отвернулись.

Теперь предстояло самое сложное — собрать сломанные ребра. Ричард осторожно взял обломки ребра и начал сопоставлять их.

— Степан, держи вот здесь, — указал он на один конец ребра. — Крепко, но осторожно.

Костные фрагменты медленно встали на место. Ричард обвил их тонкой шелковой нитью, туго стягивая и завязывая так, чтоб потянув за конец нить можно было вытащить. Работа требовала ювелирной точности — малейшее смещение могло привести к неправильному срастанию.

Операция шла уже полчаса, а мы управились только с первым ребром. Ричард весь вспотел, но руки его оставались твердыми. Он переходил ко второму — здесь повреждение было еще серьезнее.

— Стало чаще стучать, — вдруг сказал Иван, не отрывая пальцев от пульса больного. — И дыхание участилось.

Наркоз начал отходить. Я быстро схватил маску, сердце заколотилось — если Петька проснется сейчас…

— Держи крепче за плечи, — предупредил Степана.

Снова приложил маску к лицу больного и начал качать грушу. На этот раз пришлось действовать увереннее — Петькины веки уже подрагивали. Но через пятнадцать секунд он снова погрузился в глубокий сон.

— Пульс? — спросил Ричард, не прекращая сопоставления костных обломков.

— Успокоился, — доложил Иван, но голос его дрожал.

Ричард смотрел на место откуда извлек осколки кости от ребра. Из небольшой дырочки в плевре сочилась и пенилась розоватая жидкость, смешанная с кровью.

— Нужно зашивать легкое, — сказал Ричард, вытирая пот. — Если не сделаем этого, оно не расправится.

Он взял самую тонкую иглу и нить. Шить приходилось практически вслепую, ориентируясь только на ощущения. Каждый стежок мог оказаться последним для больного — стоило проколоть легкое насквозь, и Петька задохнулся бы в собственной крови.

— Дыхание стало прерывистым, — встревоженно доложил Иван. — И пульс скачет.

Я взглянул на лицо больного. Губы его начали синеть — верный признак того, что легкое не получает достаточно воздуха. Времени оставалось совсем мало.

— Может, трахеотомию сделать? — предложил я. — Вдруг горло отекло?

Ричард на секунду замер, размышляя. Потом покачал головой:

— Пока подождем. Если зашью легкое — может, обойдется.

Он продолжал накладывать мельчайшие стежки на разорванную плевру. Работа была ювелирной — толщина оболочки не превышала писчей бумаги. Наконец дырка была закрыта, и розоватые выделения прекратились.

Но дыхание Петьки по-прежнему оставалось затрудненным. При каждом вдохе грудная клетка поднималась неравномерно — сломанные ребра мешали легким расправляться.

— Нужно ставить дренаж, — решил Ричард. — Иначе кровь и жидкость будут скапливаться в плевральной полости.

Он взял тонкую трубочку из гусиного пера, тщательно промыл ее спиртом и осторожно ввел в небольшое отверстие между ребрами. Сразу же из трубочки потекла темная жидкость, смешанная с кровью.

— Так-то лучше, — облегченно вздохнул Ричард.

И действительно, дыхание больного постепенно выравнивалось.

Теперь нужно было зашить операционную рану. Ричард взял иглу с шелковой нитью и приступил к наложению швов. Сначала глубокие слои, потом поверхностные. Каждый стежок должен был лежать ровно, без натяжения.

— Как там пульс? — спросил он, завязывая очередной узелок.

— Ровный, спокойный, — ответил Иван, и я услышал в его голосе слезы облегчения. — Дышит тоже хорошо.

Наконец последний шов был наложен. Ричард отложил инструменты и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Руки его дрожали от усталости и напряжения.

Теперь можно было переходить к следующему этапу — вправлению плеча.

Плечевая кость была вывихнута так сильно, что головка почти полностью вышла из суставной впадины. Правая рука Петьки висела как плеть, и при малейшем движении было видно, как кость движется под кожей.

— Степан, Митяй, — позвал Ричард, — помогайте. Нужно тянуть в разные стороны — я покажу как.

Вправление оказалось не менее сложным, чем работа с ребрами. Приходилось прикладывать значительную силу, чтобы растянуть сократившиеся мышцы и связки. При этом любое неосторожное движение могло повредить нервы или сосуды.

— Тяни на себя, — велел Ричард Степану, — а ты, Митяй, держи плечо.

Он сам взялся за предплечье и начал осторожно поворачивать руку, нащупывая правильное положение. Вдруг раздался негромкий щелчок — головка кости встала на место.

— Готово, — выдохнул Ричард. — Теперь главное — зафиксировать.

Он туго примотал руку к телу широкой полосой ткани, следя за тем, чтобы не нарушить кровообращение. Потом прощупал пальцы, вправляя где нужно и фиксируя их друг с другом.

— Ну вот, — сказал он, разминая затекшие пальцы. — Теперь главное — чтобы не загноилось. И чтобы ребра правильно срослись.

Я убрал маску с лица Петьки. Его дыхание было ровным и глубоким, цвет лица постепенно возвращался к нормальному. На груди, под повязкой, виднелись ровные стежки.

Операция длилась почти два часа. За это время мы все постарели лет на десять. Но самое главное — Петька был жив.

Глава 20

Когда последний шов был наложен, а повязка туго обмотана вокруг груди Петьки так, чтоб был оставлен доступ для дренажа и трубки, я почувствовал, как с плеч свалилась невероятная тяжесть. Но одновременно понимал — самое сложное только начинается. Операция была лишь первым шагом, а впереди долгие дни борьбы за жизнь парня.

Ричард аккуратно вытер инструменты и сложил их обратно в сумку. Руки его все еще слегка дрожали от напряжения, а на лбу блестели капли пота. Я видел, как он старается сохранить профессиональное спокойствие, но глаза его выдавали усталость человека, который только что провел сражение со смертью.

— Ричард, — тихо позвал я его, когда мы отошли в дальний угол горницы, подальше от лежащего без сознания больного. — Честно скажи — каковы его шансы сейчас?

Англичанин медленно покачал головой, и в его взгляде читалось то, что я боялся услышать:

— Егор Андреевич, операцию мы сделали, насколько это было возможно в наших условиях. Я вообще такое впервые делал. Вот так, чтоб на живом человеке. Кости я сопоставил правильно, легкое зашил, дренаж поставил. Но теперь все зависит от того, как его организм будет бороться с заразой. А вот с этим… — он безнадежно развел руками, — с этим мы мало что можем сделать. У нас нет лекарств против гниения ран.

Я кивнул, понимая всю серьезность ситуации. В моем времени после такой операции пациента завалили бы антибиотиками, поставили капельницы, обеспечили стерильные условия. Здесь же у нас были только народные средства и отчаянная надежда на крепкий организм молодого парня.

— Слушай меня внимательно, Иван Филиппович, — обратился я к хозяину дома, который все это время не отходил от племянника. Лицо его было серым от пережитого страха и усталости, но глаза горели решимостью сделать все, что потребуется.

— Слушаю, Егор Андреевич, — хрипло ответил он. — Все выполню, как скажете.

Я подошел к столу, взял кусок бумаги и хотел было начать записывать, но вовремя спохватился. Передал лист Ивану, сказав, чтоб тот всё записал что буду говорить. Тот писал медленно, четко понимая, что от точности выполнения этих указаний будет зависеть жизнь Петьки.

— Первое и самое главное, — начал я, — каждые четыре часа, днем и ночью, нужно промывать рану и дренаж спиртом. Понимаешь? Не реже. Если пропустишь хотя бы раз — может начаться гниение, и тогда Петьку уже не спасти.

Иван Филиппович кивнул, но я видел испуг в его глазах.

— Будет очень больно, — предупредил я. — Петька будет кричать, рваться, проклинать все на свете. Но ты должен это делать. Заражение крови — это верная смерть в мучениях. Лучше причинить боль сейчас, чем потерять его совсем.

— А как промывать-то? — спросил Иван, отрываясь от листа, где писал инструкции.

— Сначала руки в спирту вымой, — объяснил я, глядя на него. — Прям хорошо вымой. Потом осторожно разверни повязку, но не всю — только ту часть, где рана. Возьми чистую тряпочку, смочи спиртом и аккуратно промокни рану. Не три, не дави— именно промокни. Потом то же самое с дренажем и трубочкой, которая из раны торчит.

Я встал, подойдя к Ивану вплотную:

— И запомни навсегда — если из дренажа потечет зеленая или черная жидкость, если появится гнилостный запах — немедленно промывай рану большим количеством спирта. Не жалей его, понимаешь? Жизнь дороже любых денег.

— Понял, Егор Андреевич, — кивнул тот, но я видел, как сильно он волнуется. — А если спирта не хватит?

— В деревне кто-то корчемством занимается?

Иван кивнул, при этом было видно, что не хотелось ему этого признавать.

— Возьми самый лучший что есть первак. Мы возьмем его с собой. Потом тебе передадим спирт.

— А как вы из него спирт сделаете? Пропустим его через мелко раздробленный березовый уголь в два-три пальца чтоб было и потом через чистую тряпку. Дальше еще раз перегоним через дистиллятор уже профильтрованный первак.

Затем я повернулся к Митяю:

— А ты, как мы все сделаем, возьмешь мед и Ивану Филипповичу вместе со спиртом привезешь.

— Мед? — удивился Иван Филиппович. — А зачем мед-то?

Я терпеливо объяснил:

— После того, как промоешь рану спиртом, нужно будет заложить в нее чистый мед. Не много, но так, чтобы вся поверхность раны была покрыта. Мед не дает развиваться заразе, помогает заживлению. Это старый способ, но действенный.

Иван слушал, внимательно кивая, стараясь запомнить каждое слово.

— Теперь о питье, — продолжал я. — Пиши. Каждый час давай ему отвар ивовой коры — тот самый, что мы вчера делали. Можно добавить немного меда, чтоб не так горько было. Он будет сбивать жар и уменьшать боль. Не пропускай ни разу, даже если он будет отказываться или не сможет глотать.

— А если без сознания лежит? — спросил Ричард, подойдя к нам.

— Тогда по капельке, за щеку, — ответил я. — И обязательно следить, чтобы проглотил, а не поперхнулся.

Я встал и прошелся по горнице, обдумывая дальнейшие указания. На столе лежал Петька, дыша ровно и глубоко. Эфир еще действовал, но скоро он проснется, и тогда начнется настоящее испытание.

— Еще одно важное дело, — сказал я, подходя к Ивану Филипповичу. — Чеснок. Нужно заставлять Петьку есть чеснок каждый день, понимаешь? Много чеснока. Можно с медом, можно с хлебом, как получится. Но не меньше пяти-шести зубчиков в день. С хлебом повремени, не с первого дня, но потом можно.

— Зачем так много? — недоуменно спросил хозяин.

— Чеснок изнутри убивает заразу, — объяснил я. — Если инфекция попадет в кровь, он поможет с ней бороться. Да, будет запах, но это лучше, чем смерть.

Митяй, который все это время молчал, вдруг подал голос:

— Егор Андреевич, а клюква есть ли у кого в деревне? Или брусника?

Я обрадовался его сообразительности:

— Отлично придумал, Митяй! Иван Филиппович, если найдешь ягоды — делай морс. Кипяти воду, остужай, добавляй размятые ягоды. И давай пить вместо обычной воды. Кислота в ягодах тоже против заразы помогает, да и силы поддержит.

— Теперь о повязках, — сказал я, стараясь ничего не забыть. — Менять каждый день, не реже. Тряпки должны быть чистейшие — выстиранные, высушенные на солнце и обязательно нужно между двух раскаленных камней прогладить. Главное, чтобы тряпки были горячие.

Ричард, уловив суть сказанного, кивнул одобрительно:

— Правильно говорите, Егор Андреевич. Мы тоже заметили — чистые, прожженные повязки лучше помогают заживлению.

— И еще одно условие, — добавил я, поднимая палец. — В этой горнице, где лежит Петька, должны находиться только самые необходимые люди. Ты Иван Филиппович, жена Петькина, если нужна будет помощь, и больше никого. Чем меньше людей — тем меньше заразы принесут.

— Постельный режим — полный, — продолжал я. — Петька не должен даже приподниматься первые две недели. Если захочет встать, справить нужду — подавай судно. Движения сейчас смертельно опасны — ребра могут сдвинуться, швы разойтись.

— А кормить как? — спросила тихим голосом женщина, которая все это время сидела в углу. Я понял, что это жена Петьки — Марьюшка.

— Первые дни только отвары, — ответил я ей. — Ивовой коры, ягодный морс, слабый мясной бульон. Ничего твердого, ничего, что требует жевания. Организм должен тратить силы на заживление, а не на переваривание пищи.

Марьюшка кивнула, вытирая слезы рукавом.

— И обязательно следите за температурой, — добавил я. — Если начнется жар — увеличивайте количество ивового отвара. Можно еще холодные компрессы на лоб класть, но осторожно, чтобы не застудить.

Я подошел к постели, где лежал Петька. Дыхание его было ровным, пульс — сильным и четким. Но понимал, что в ближайшие дни его состояние может измениться самым непредсказуемым образом.

— Иван Филиппович, — сказал я серьезно, глядя ему прямо в глаза. — То, что сейчас происходит с твоим племянником — это борьба не на жизнь, а на смерть. Если будешь точно выполнять все, что я сказал, у него есть шанс выжить. Но если хоть в чем-то послабишь, пожалеешь, забудешь — может умереть.

— Понял, Егор Андреевич, — твердо ответил Иван Филиппович. — Все будет сделано как надо. Не усну, не отлучусь, пока не поправится.

Я положил ему руку на плечо:

— И еще одно. Если что-то пойдет не так — если рана начнет гноиться, если температура поднимется выше терпимого, если дыхание станет тяжелым — немедленно пришли гонца в Уваровку. Мы приедем в любое время дня и ночи.

Ричард тем временем проверил дренаж и повязки ещё раз. Все выглядело аккуратно и надежно.

— Мне тоже нужно остаться на ночь, — сказал он. — Первые часы после операции самые опасные. Вдруг начнется кровотечение или что-то еще.

Я кивнул — предложение было разумным.

— Хорошо, Ричард. А мы с Митяем и Степаном завтра утром приедем, посмотрим, как дела.

Я пробежался взглядом по тому, что записал Иван.

— Хорошо, — сказал я, кивая Ивану Филипповичу. — Записал всё. Если что забудешь — читай.

Иван аккуратно сложил лист, словно это было величайшее сокровище.

— Спасибо вам, Егор Андреевич, — сказал он, и голос его дрожал от переполнявших эмоций. — Что бы ни случилось, знайте — мы никогда этого не забудем. Никогда.

Я пожал ему руку и еще раз посмотрел на Петьку. Парень лежал спокойно, и только по легкому подрагиванию век можно было понять, что наркоз начинает отходить.

— Удачи, Петька, — тихо прошептал я. — Держись, парень.

Когда мы вышли на улицу, уже стемнело. Я аж глазам своим не поверил — неужели день так быстро пролетел? Заозирался по сторонам, словно очнулся от долгого сна, и тут же уставился на Ивана, который вышел нас провожать.

— А че, ночь уже? — спросил я, не скрывая удивления.

— Нет, барин, вечер, — ответил Иван Филиппович, поглаживая бороду. — Солнышко только за лес закатилось.

Сам же он что-то шептал на ухо жене Петра.

Действительно, время пролетело очень быстро. А ведь казалось, что только в обед приехали в деревню.

— Ну что ж, ладно, — протянул я, оглядываясь по сторонам. — Будем собираться.

— Вас проводить, Егор Андреевич? — спросил Иван.

— Да не, доберёмся сами, — ответил я, покачав головой. — А Захар не приезжал? — уточнил я.

Иван пожал плечами и обратился куда-то в темноту, к сараям и хозяйственным постройкам:

— Захар был?

Из хлева неспешно вышел тот самый здоровенный детина, который нам лошадь Яру помогал запрячь в воз при первой встрече.

— Дак это… был тут, да, — проговорил он басом, почёсывая затылок, — он тут покрутился, вопросы разные позадавал про дорогу да про Петьку, да как они в город ездили, да по какой дороге, а потом и это… ускакал куда-то. Сказал, что дело у него важное появилось.

— Понятно, — пробормотал я. Вот так всегда — когда нужен человек, его и след простыл. — Ладно, поехали сами.

Тут подошла Марья, неся кувшин, обмотанный кожей. Иван Филиппович принял у нее из рук ёмкость и передал нам:

— Вот, первак. Самый лучший.

Я кивнул Митяю и тот взял кувшин к себе.

Мы вскочили на лошадей — я, Степан и Митяй. Неспешным шагом, чтобы не напороться на какую-то ветку или упавшее дерево, поехали в сторону Уваровки.

— Степан, — переспросил я его, — ты видишь что-нибудь в этой тьме?

— А тут и глядеть не надо, барин, — отвечал тот с привычным спокойствием. — Тропа одна, лошади сами выведут. Они дорогу помнят лучше нас с вами. Только гнать не нужно — споткнутся ещё.

Действительно, конь под мной шёл уверенно, словно и в кромешной тьме каждый поворот тропы знал наизусть. Только изредка фыркал да ушами прядал, когда ветка слишком низко свисала или сова где-то поблизости ухнет. А вокруг стояла такая тишина, что слышно было, как копыта по твёрдой земле стучат, да как где-то вдалеке филин кричит.

Где-то через полчаса, а может, минут сорок, мы увидели долгожданные огоньки. Очертания Уваровки проступили в темноте, и в окнах то там, то сям горел тёплый свет лучин и свечей.

Отдав поводья лошади Степану, я спрыгнул возле своего дома и поспешил к сеням. По дороге чуть было не споткнулся о Бусинку — она кинулась мне под ноги, радуясь моему возвращению.

— Чёрт возьми, — чертыхнулся я, придерживаясь за косяк. — Чуть лоб не расшиб.

Зашёл в горницу, и тут же Машка выскочила мне навстречу, всполошённая и обеспокоенная:

— Егорушка, ты чего ругаешься-то? Что случилось?

— Да Бусинка эта в ногах запуталась, — буркнул я, стягивая сапоги. — Чуть носом об порог не хлопнулся. А ты чего не спишь-то? — спросил я, заметив, что жена ещё не готовилась ко сну.

— Так тебя жду, Егорушка, — ответила она, обнимая меня. — Переживала, как бы чего не случилось в дороге. Темнота-то какая… Проголодался, поди? Давай ужинать будешь.

При свете лучины я перекусил тем, что Машка приготовила. Еда показалась особенно вкусной после долгого дня, и я с удовольствием доел всё до последней крошки. Потом мы ещё немного поговорили: я рассказал как прошла операция, не вдаваясь в подробности и мы легли спать.

Утром проснулся, когда солнце уже высоко встало и лучи его пробивались сквозь оконце прямо на постель. Неспешно потянувшись и почувствовав, как тело отдохнуло за ночь, вышел на улицу умыться студёной водой из колодца. На дворе стояла прекрасная погода — солнышко пригревало, птицы пели, и воздух был свеж и чист.

Машка с Анфисой уже приготовили завтрак — кашу гречневую с маслом, яйца, хлеб свежий да молоко парное.

Когда уже доедал последнюю ложку каши, услышал конский топот. Выглянул в окошко и увидел, что к дому подъехали Захар с Никифором. Вот и объявились, наконец! Любопытно, что за дело такое важное вчера появилось у него.

Вышел на крыльцо, смотрю, Захар уже идет на встречу. И сразу видно было — дело серьёзное творилось. С палашом да пистолем за поясом, весь в дорожной пыли, но с довольным выражением лица. Никифор за ним следом спешился, тоже вооружённый и усталый, но явно удовлетворённый проделанной работой.

Вошёл Захар во двор неспешно, но с достоинством, поклонился по-военному:

— Доброе утро, Егор Андреевич.

— Да привет, привет, пропажа наша, — отвечал я, отставляя кружку с молоком и пристально разглядывая своего служивого. — Где это ты вчера укатил-то? А я тебя ищи-свищи в темноте.

— Так вы же сами сказали лихих людей отловить, — спокойно проговорил Захар, поправляя на поясе оружие. — Вот я и поехал дело делать.

Я удивлённо вскинул бровь и посмотрел на него с нескрываемым любопытством:

— И что, отловил?

— Ну, в неком роде, да, — ответил он, и в голосе его послышалась какая-то особенная интонация.

— В каком смысле — в неком роде? — переспросил я, чувствуя, что за этими словами кроется что-то важное.

Захар почесал бороду и вздохнул:

— Ну, найти-то мы их нашли, да отловить не получилось.

— Это как — сбежали, что ли? — спросил я, хмуря брови.

— Да нет, — покачал головой Захар. — Живыми не дались. Яростно сопротивлялись, душегубы окаянные.

— А, — протянул я, и сразу всё стало понятно. — Значит, дрались до конца?

— Да мы, Егор Андреевич, чтоб долго их не искать и по лесам не рыскать, на живца решили ловить, — начал рассказывать Захар, присаживаясь на завалинку. — Пахома в крестьянскую одежду одели, да с лошади седло сняли. Вот он в поводу её и вёл, словно простой мужичок домой с поля возвращается.

Никифор кивнул, подтверждая слова Захара:

— В тех самых местах это было, про которые мы вчера расспрашивали в деревне соседней, где разбой с Петькой случился. Пахом туда пошёл, прошёлся по дороге, потом обратно направился, а мы из лесу наблюдали, готовые в любую минуту на помощь прийти.

— И что дальше? — поторопил я, заинтригованный рассказом.

— А эти душегубы не выдержали, — продолжал Захар с мрачной усмешкой. — Видно, жадность их пересилила. Напали на Пахома, думали — лёгкая добыча. Тот, ясное дело, стрекача дал, как и договаривались, но те, видать, были готовы к такому повороту событий. Хорошо, что мы близко были — еле поспели, чтобы беды не случилось с Пахомом. А как те поняли, что это не они охотятся, а за ними охота идёт, — так мы из кустов и выскочили, — рассказывал Захар, и глаза его заблестели воинственным огнём. — Они поняли сразу, что попались, как рыба в сеть. И бой нам дали отчаянный. Сразу видно было — народ бывалый, не первый раз с оружием дело имели.

— Много их было? — переспросил я, наливая себе ещё молока.

— Да человек девять, наверное, — задумчиво ответил Захар. — Может, десять. В темноте-то не больно разглядишь. Все вооружённые — кто ножом, кто дубиной здоровенной, у одного топор был.

— И что же?

— А что, — пожал плечами Захар. — Нескольких с пистолей уложили сразу, как только заварушка началась. Остальных на палаш взяли, да бердыш Никифора добрую службу сослужил. Что они со своими дубинами против нашего оружия могли сделать? Хоть и дрались отчаянно, но силы неравные оказались.

Никифор, до сих пор молчавший, добавил:

— Один из них был здоровенный детина, настоящий богатырь. С топором на нас кинулся, да только против пистоля и топор не поможет. А другой — видно, главарь их — до последнего сопротивлялся. Даже раненый, а всё дрался.

— А точно эти были? — спросил я, хотя уже не сомневался в ответе.

— Да эти, эти, — кивнул Захар. — Мы уже с утра лошадей, которых они отжали у старосты той деревни, привезли ему обратно. Тот нас благодарил-благодарил, спасибо вам передавал, Егор Андреевич. Говорил, что уж и не надеялся своих скотин увидеть.

— Ну и молодцы, — ответил я, чувствуя облегчение от того, что эта угроза миновала. — Быстро же вы управились с делом.

— Так, а чего с этим тянуть-то? — возразил Захар, вставая с завалинки и отряхивая одежду от пыли. — Нельзя таким разбойникам волю давать, Егор Андреевич. Они ж только плодиться будут, да шайка их разрастаться станет. Сегодня одну деревню грабят, завтра — другую. А там и до нас доберутся.

Он улыбнулся, но улыбка эта была суровой и решительной:

— Лучше сразу корень зла вырвать, чем потом с целым войском бороться. Теперь в наших краях спокойнее будет. Мужики могут без страха по дорогам ездить, а бабы в поле работать.

— А раненых среди наших не было? — поинтересовался я.

— Пахома слегка ножом царапнули, — ответил Никифор. — Да и то по касательной. Перевязали, заживёт. А так — все целые остались. Видно, Бог помог правое дело делать.

— Что ж, отлично, — сказал я, поднимаясь с лавки. — Заходите в дом, позавтракаете с дороги. Анфиса, накрой на стол для добрых молодцов! Заслужили они хорошей трапезы.

Глава 21

Следующие несколько дней превратились в какой-то калейдоскоп событий — всё слилось в стремительный поток дел и забот, едва успевал голову повернуть, как уже новый день начинался.

Первым делом занялись повторной перегонкой самогона, который дал нам Иван Филиппович. К этому делу я подошёл со всей серьёзностью — ведь от чистоты спирта зависела жизнь Петьки.

Березовый уголь измельчили до состояния крупной пыли и засыпали в холщовый мешок слоем в три пальца. Митяй держал мешок над большой глиняной миской, а я осторожно лил самогон, стараясь, чтобы жидкость равномерно проходила через слой угля.

— Глядите-ка, Егор Андреевич, — радостно воскликнул Митяй, показывая на струйки, стекающие в миску. — Чище становится, мутный был, а теперь уж почти как вода!

И вправду, фильтрация творила чудеса — самогон из мутного превращался в прозрачную жидкость. После фильтрации мы запустили дистиллятор. В утреннем свете, проникавшем через окошко, капли медленно собирались в стеклянной банке — уже практически чистый спирт.

— Митяй, гляди в оба, — наставлял я его, — пламя не должно быть слишком сильным, а вода в ванночке — всегда холодной. Как нагреется — сразу меняй.

К обеду всё было готово. Спирт получился на удивление чистым. Я передал бутыль Митяю, а к нему прибавил горшочек мёда.

— Езжай к Ивану Филипповичу, — сказал я. — Там отдашь всё это ему. И обязательно расспроси про Петьку — как себя чувствует, пришёл ли в сознание, что Ричард говорит, если тот сможет объяснить, конечно.

Митяй вернулся спустя несколько часов, взмыленный, но довольный.

— Петька пришёл в себя! — выпалил он, едва спрыгнув с лошади. — Слабый, конечно, но в памяти. Разговаривает, хоть и не очень много. Иван Филиппович с Петькиной женой от него не отходят, всё делают, как вы наказывали.

— А что Ричард? — спросил я, помогая Митяю расседлывать коня.

— Англичанин-то? Повязки менял при мне, — продолжил Митяй, разматывая подпругу. — Руки в спирту вымыл, как вы учили, потом осторожно повязку снял. Рана чистая, без гноя. Он остался ещё на день-два понаблюдать, но сказал, что если так дальше пойдёт — жить будет Петька.

Я облегчённо выдохнул. Первый кризис, похоже, миновал. Теперь главное — чтоб заражения не случилось.

Между тем деревенская жизнь шла своим чередом. Несколько раз мне встречался Илюха — глаза у него светились каким-то особенным восторгом, так и норовил поделиться какими-то впечатлениями.

— Егор Андреевич! — поймал он меня наконец, когда я возвращался от лесопилки. — А в бане-то нашей — чудо! Чистый пар так и клубится, когда на камни поливаешь! Народ не нахвалится. А уж когда кваском разбавили воду, как вы наказывали — такой дух пошёл! Хлебный, сытный, аж дышать приятно!

— Ну и славно, — улыбнулся я, глядя на разрумянившееся лицо Ильи. — На здоровье, пользуйтесь.

— Да что там говорить, — продолжал он, не в силах остановиться, — мужики теперь каждый вечер в баню норовят. Говорят, после работы лучше и придумать нельзя. Спят потом как убитые. А бабы тоже довольны — детишек помыть теперь не проблема, всё в тепле, а не в корыте на сквозняке.

— Здорово, что баня всем пришлась по душе, — сказал я. — Только смотрите, чтоб порядок строго соблюдался.

На следующий день с самого утра меня поймал Пётр — явился прямо к дому, когда я только позавтракал. Стоял у калитки, переминаясь с ноги на ногу, явно нетерпеливый.

— Егор Андреевич, — начал он, едва завидев меня, — сани почти готовы! Вот только с полозьями закончить, да обшивку доделать. Не хотите ли взглянуть?

— Конечно, покажи, что там у тебя вышло, — согласился я, накидывая кафтан.

Мы направились к ангару на краю деревни. Распахнув широкие двери, он отошёл в сторону, давая мне возможность оценить его творение.

В полумраке стояли сани — большие, просторные, с высокими бортами. Полозья, изогнутые плавной дугой аж блестели свежим оструганным деревом. Корпус был уже почти готов — крепкий, добротный.

— Вот, Егор Андреевич, — с гордостью произнёс Пётр, любовно поглаживая борт саней. — Как велели, по особому сделал. Не как обычно у нас делают, а с учетом всего, что вы просили.

Он присел у полозьев, указывая на их особую форму:

— Смотрите, какие получились! Загнуты особым образом, чтоб по снегу скользили, как рыба по воде. А тут, — он постучал по нижней части полоза, — полосу железную прибью, чтоб служили дольше и не стирались.

Петька поднялся, обошёл сани кругом, поглядывая на меня, желая увидеть одобрение в моих глазах.

— А насчёт ширины, — сказал он, разводя руки, показывая расстояние между полозьями, — долго думал. Всё голову ломал — как лучше сделать?

Он опустился на колени, чертя пальцем по земляному полу:

— Если слишком широко поставить, то лошадям тянуть тяжелее будет. Сани-то для снега, а не для летних дорог. А если узко — то проваливаться станут в глубокий снег, особенно в сугробах.

Петька встал, отряхнул колени и развёл руками:

— Думал-думал, места себе не находил. Даже сон пропал! Всё мерещилось, как сани то в снегу застревают, то лошади от натуги падают.

Я с трудом сдержал улыбку — так серьёзно Пётр подошёл к делу, так живо всё представлял.

— И что решил? — спросил я, обходя вокруг саней, осматривая их со всех сторон.

— Да так и не решил, — вздохнул Петька, разводя руками. — Потому и пришёл к вам. Думал-гадал, что важнее — чтоб не проваливались или чтоб легче тянуть было?

— Ты давай, не выдумывай и делай пошире, — сказал я ему, наконец. — Лошадей-то планируем тройку запрягать, так что потянуть смогут, не переломятся.

Петька хлопнул себя ладонью по лбу так, что эхо пошло по ангару:

— Ах ты ж, Господи, и как я сам не догадался! — воскликнул он, качая головой. — Тройка-то, конечно, справится, что ей эта ширина? Вы же и говорили что под тройку делать! А я за работой и забыл.

И тут его словно прорвало. Глаза загорелись, руки начали летать в воздухе, показывая то одну деталь, то другую:

Он отбежал к верстаку, хватая какую-то деревянную заготовку:

— А ещё сиденье особое придумал! Не просто лавка, как обычно делают, а с подъёмом таким, — он показал, как будет выглядеть сиденье, — чтоб спина не уставала в дальней дороге. И под ним ящик для вещей, да не простой, а с крышкой на петлях, чтобы в любой момент достать можно было, что нужно.

— А верхняя часть, как и просили, будет тёплой, — продолжал Пётр, словно позабыв обо всём на свете. — Каркас из гнутых прутьев сделаю, обтяну его холстом в три слоя, а между ними войлок проложу. Никакой мороз не страшен будет! А сверху ещё овчину можно кинуть.

Он замер на секунду, словно представляя себе готовые сани, и лицо его озарилось такой счастливой улыбкой.

Я провёл у Петра в сарае несколько часов. Он показывал мне каждую деталь, рассказывал о своих идеях, спрашивал совета. Видно было, что дело это ему по душе, что вкладывает в него не только умение, но и частичку души.

Вечером того же дня, когда уже стемнело, ко мне в дом заглянул Митяй. Прошёл в горницу, сел на лавку и довольно потёр руки:

— Егор Андреевич, не поверите, за два дня семь банок выдул! — похвастался он, явно гордый собой. — Все ровненькие, с толстыми стенками, как вы просили. Даже Семён удивился, говорит, за такое короткое время столько качественных изделий — это надо уметь!

— Молодец, Митяй, — похвалил я его. — Это нам пригодится.

— А для чего они, Егор Андреевич? — с любопытством спросил он. — Опять что-то особенное задумали?

— Для варенья они, — ответил я, улыбаясь. — А ещё, как следующий обоз придёт за досками, закажем, чтоб свинюшек привезли. Будем тушёнку делать.

— Тушёнку? — переспросил Митяй, явно не понимая, о чём речь.

— Мясо особым образом приготовленное, чтоб долго не портилось, — объяснил я. — В этих самых банках и будем хранить. Всю зиму будем с мясом, не то что соседи наши!

— Ох, чувствую, опять что-то новое будете нас учить делать, — засмеялся Митяй. — С вами, Егор Андреевич, не соскучишься!

На следующее утро я решил снова навестить деревню Ивана Филипповича, чтобы самому увидеть, как там дела у Петьки.

Быстро перекусив хлебом с молоком, вышел во двор. Степан, словно прочитав мои мысли, уже седлал коня.

— К Ивану Филипповичу собрались, Егор Андреевич? — спросил он, затягивая подпругу.

— Да, надо проверить, как там наш пациент себя чувствует, — ответил я, оглядывая сбрую. — Один поеду, думаю справлюсь.

Степан кивнул, но на его лице промелькнуло беспокойство:

— А не опасно ли одному-то? Мало ли кто по дорогам шастает.

— После того, как Захар с ребятами лихих людей перевёл, думаю, пока бояться нечего, — успокоил я его. — Да и дорога короткая, быстро обернусь.

Вскочив в седло, я тронул коня. Погода стояла чудесная — солнце пригревало совсем по-летнему, хотя по утрам уже чувствовалось дыхание приближающейся осени.

Конь бежал резво, словно тоже наслаждался погожим деньком. Я невольно залюбовался окрестностями, как ни крути, а красота русской природы завораживает, особенно в такой ясный день.

Путь до соседней деревни занял около получаса. Ещё издалека я увидел знакомые крыши, подгоняя коня, я быстро доскакал до ворот и спрыгнул на землю. И тут же увидел выходящих мне навстречу Ивана Филипповича и Ричарда. Лица их были усталыми, но не печальными — значит, ничего страшного не произошло, и это немного успокоило меня.

— Егор Андреевич! — радостно воскликнул Иван Филиппович, широко улыбаясь. — Как хорошо, что вы приехали!

Я пожал им обоим руки.

— Ну что, как там наш больной? — спросил я деловым тоном, передавая поводья подбежавшему мальчишке.

— Идёт на поправку, Егор Андреевич, — ответил Иван Филиппович, и его глаза заблестели от радости и облегчения. — Вот уже голову приподымает, сам пьёт. А утром даже улыбнулся, когда Марьюшка к нему подошла!

— Это хороший знак, — кивнул я, проходя во двор. — Значит, наши старания не напрасны.

— Марьюшка бульон мясной отварила, на курице, — продолжал Иван Филиппович, семеня рядом со мной. — Уваристый получился, душистый. Петька две ложки съел и не поморщился.

Я нахмурился, вспомнив о важности правильного питания для выздоравливающего:

— Вы смотрите аккуратно, чтоб не жирный был. Его желудку покой сейчас нужен, чтобы силы организм тратил не на переваривание тяжёлой пищи, а на восстановление.

— Нет, не жирный получился, Егор Андреевич, — поспешно заверил меня Иван Филиппович. — Всё, как вы велели. Марьюшка весь жир сверху сняла, только чистый бульон оставила.

Я кивнул, довольный таким подходом.

— Возьмите ещё из хлеба сделайте сухариков, — посоветовал я, останавливаясь у крыльца. — В печи подсушите. Потом, когда в бульон их побросаете, и они раскиснут, можно будет с ложечки давать. Они легко будут глотаться, и всё-таки сытнее будет.

Иван Филиппович просиял, словно я открыл ему великую тайну:

— Вот ведь мудрость какая! Сразу видно — понимаете в лечении! Сделаем, обязательно сделаем.

Он тут же побежал пересказывать это Марьюшке, которая показалась на пороге.

Я же перевёл взгляд на Ричарда и невольно нахмурился. Англичанин выглядел измождённым — лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Было видно, что он практически не спал эту ночь.

— Ну что, как он на самом деле? — спросил я тихо, чтобы нас не услышали домочадцы.

Ричард провёл рукой по уставшему лицу, но в его глазах горел огонёк профессиональной гордости:

— Знаете, Егор Андреевич, это удивительно, но вроде бы всё действительно хорошо, — ответил он негромко. — Первый день сукровица очень сильно шла и с дренажа, и из трубки. Я менял повязки четыре раза, как вы велели. А сегодня уже практически не идёт — только слегка розоватая жидкость, без гноя.

— А температура? — уточнил я, прикидывая в уме возможные осложнения.

— Жар подымался один раз, — признался Ричард. — Ночью, часа в три. Но как раз было время давать очередной отвар из коры, и буквально через тридцать минут жар спал. Удивительное средство, должен признать.

Я довольно кивнул — видимо, ивовая кора действовала именно так, как я и рассчитывал. Природный аспирин, пусть и в примитивной форме.

— А дренаж? Не пора ли снимать? — спросил я, проходя в дом.

— Я как раз хотел сегодня после обеда посмотреть, — ответил Ричард, следуя за мной. — Если выделения прекратятся совсем, думаю, можно будет его удалить. Пусть ещё ночь постоит, и завтра сниму.

В избе стоял запах трав и спирта — видимо, недавно делали перевязку. На топчане у печи лежал Петька. Лицо его, хоть и бледное, уже не имело того землистого оттенка, что вчера. Глаза были закрыты, дыхание — ровным и глубоким. Грудь, перевязанная чистыми полотняными полосами, мерно поднималась и опускалась.

Я осторожно приблизился и склонился над ним. Дренажная трубка, выходившая из-под повязки, была почти сухой — лишь капля прозрачной жидкости виднелась на её конце.

— Дышит свободно, без хрипов, — заметил я, прислушиваясь. — И цвет лица лучше.

Ричард кивнул:

— Я проверял, лёгкое — расправляется хорошо, воздух проходит равномерно. Плевра, похоже, срастается без осложнений.

Я легонько коснулся лба больного — кожа была прохладной и сухой. Хороший знак.

— А рана? Покажи, — попросил я.

Ричард осторожно отвернул край повязки, обнажая часть операционного шва. Края раны были чистыми, без покраснения и гноя, швы держались крепко.

— Заживает на удивление хорошо, — прокомментировал англичанин, снова закрывая рану повязкой. — Никогда бы не подумал, что после такой серьёзной операции возможно столь быстрое восстановление.

— Молодой организм творит чудеса, если ему помочь, — заметил я. — А плечо как?

— Держится хорошо в суставной впадине, — ответил Ричард. — Я сегодня утром снимал фиксирующую повязку, чтобы проверить кровообращение и убедиться, что нет отёка. Всё выглядит нормально.

Мы вышли из избы на свежий воздух. Я заметил, что Ричард буквально валится с ног от усталости.

— Сам-то отдыхал хоть немного? — спросил я, глядя на его измождённое лицо.

— Почти нет, — признался он. — Боялся упустить момент, если вдруг начнётся осложнение. Всю ночь сидел рядом, проверял пульс, следил за дыханием.

— Это понятно, — кивнул я. — Такую операцию сделал. Тут уж не до сна, когда такая ответственность.

Ричард смущённо улыбнулся:

— Да, признаюсь, мне и самому не верится, что всё получилось. Этот ваш эфир… Это настоящее чудо, Егор Андреевич. Без него операция была бы невозможна.

— Ты ещё остаёшься на ночь? — спросил я, оглядывая двор.

— Да, если вы не против, — ответил англичанин. — Хотел бы проследить ещё сутки. Самое опасное время — первые два-три дня.

— Тогда вот что, — сказал я, положив руку ему на плечо. — Сейчас иди и поспи несколько часов. Я побуду с Петькой, прослежу за его состоянием. А к вечеру, когда ты отдохнёшь, я вернусь в Уваровку.

— Но я… — начал было Ричард, но я перебил его:

— Никаких возражений. А завтра, как вернешься в Уваровку, нормально отоспись у себя дома. Вон, Илюха сказал, баньку уже опробовали. Рекомендую тебе сходить попариться, а потом выспаться как следует.

Ричард благодарно кивнул:

— Спасибо, Егор Андреевич. Вы правы, отдых мне не помешает.

— Кстати, кора ивовая не заканчивается? — спросил я, вспомнив о лекарстве.

— Да, осталось совсем немного, — признался Ричард. — На день-полтора, не больше.

— Скажу Митяю, чтоб ещё привёз, — кивнул я.

Мы ещё некоторое время говорили о состоянии больного, обсуждая дальнейшие шаги.

— Мёд помогает хорошо, — заметил он. — Когда мы меняли повязку, я как вы велели, промазал им рану. И правда, заживает быстрее, и гноя нет.

Я кивнул — средство оправдывало себя. Мёд, благодаря своим антисептическим свойствам, помогал бороться с инфекцией, создавая на ране защитный слой.

Марьюшка тем временем принесла нам квасу — холодного, ядрёного, с мятой и смородиновым листом. После долгого разговора он оказался как нельзя кстати.

— Благодарю, хозяюшка, — сказал я, принимая из её рук деревянную кружку. — А ты молодец, что мужа своего так выхаживаешь. Смотри только, чтоб повязки всегда чистые были, да руки мыть не забывай, когда к ране прикасаешься.

Марьюшка смущённо улыбнулась, потупив взор:

— Всё как велено делаю, Егор Андреевич. И руки в спирту мою, и тряпки все между камнями прожариваю, как вы сказывали.

— Умница, — похвалил я. — С таким уходом твой Петька скоро на ноги встанет.

После этого я отправил Ричарда отдыхать, а сам сел у постели больного. Петька спал спокойно, лишь изредка морщась во сне, когда боль давала о себе знать.

Пока я сидел рядом с Петькой, Иван Филиппович тихо рассказывал мне о том, как вся деревня взволнованно обсуждает чудесное спасение парня.

— Слух-то уж разнёсся по округе, Егор Андреевич, — говорил он тихо, поглядывая на племянника. — Все знают, что вы с лекарем заграничным Петьку моего с того света вытащили. Соседи приходили, в ноги кланялись, спрашивали, правда ли, что вы в грудь ему залезли, рёбра собирали, что-то внутри зашивали? Люди говорят — чудо свершилось, — продолжал Иван Филиппович. Отродясь такого не видывали, чтоб человек с такими ранами выжил, да ещё и на поправку пошёл.

Я улыбнулся. Чудо ли это было или просто грамотная медицинская помощь, но результат радовал — парень, которому вчера оставалось жить считанные часы, сегодня уже шёл на поправку.

Часам к четырём пополудни Ричард проснулся, отдохнувший и посвежевший. Мы ещё раз осмотрели больного, сменили повязки и решили, что дела идут на лад.

— Ну что ж, — сказал я, собираясь в обратный путь, — кажется, самое страшное позади. Теперь главное — дать организму восстановиться.

— Я прослежу, — заверил Ричард, пожимая мне руку. — И завтра вернусь в Уваровку, как вы велели.

— Смотри мне, — напутствовал я его, — как только вернёшься, первым делом в баню. И выспись хорошенько. Считай это докторским предписанием.

Англичанин рассмеялся:

— Будет исполнено в точности, доктор!

Я вскочил на коня и, махнув рукой провожавшим, тронулся в обратный путь.

Вернувшись в деревню, я сразу же нашёл Степана:

— Степан, — обратился я к нему, спрыгивая с коня, — приготовь ещё ивовой коры и передай с кем-нибудь Ричарду в соседнюю деревню. Только побыстрее.

— Сделаем, Егор Андреевич, — кивнул тот. — Не извольте беспокоиться. Уже к вечеру отправим.

Глава 22

На следующий день, ближе к обеду, приехал Ричард. Видно было, что он еле на ногах держится, видать, эту ночь тоже практически не спал. Бледное лицо его осунулось, под глазами залегли тени, а плечи поникли от усталости. Тем не менее, он старался держаться прямо, как истинный английский джентльмен.

Я пожурил его за это, покачав головой с отеческой заботой:

— Ричард, ты себя совсем не бережёшь. Так и свалишься ненароком.

Тот только отмахнулся, бодрился и улыбался через силу. Я спросил:

— Будешь кушать? Анфиса щи наварила знатные.

Тот отрицательно покачал головой, мол, Иван Филиппович накормил на дорогу — кашей гречневой с маслом да молоком парным напоил.

— Тогда иди переоденься да отправляйся-ка ты, Ричард, в баню, — решительно сказал я, хлопнув его по плечу. — Сейчас же скажу Илье, чтоб тот протопил и сам лично попарил тебя веником. Да чтобы квасу с водой намешал, чтоб ты хлебного запаха учуял. Русская банька, она все хвори выгоняет и силы восстанавливает.

Ричард хотел было что-то возразить, но я не стал слушать и направился к Илье, который как раз колол дрова во дворе.

— Илья! — окликнул я его. — Баню топи, да хорошенько! Ричард приехал уставший, надо его на ноги поставить. Берёзовых веников не жалей, да квасу с водой приготовь.

— Дак с утра затопили, Егор Андреевич, — кивнул Илья, подхватывая топор. — Жар такой — что надо! Сегодня с мужиками хотели попариться.

— Ну и отлично. Сейчас нашего англичанина туда направлю, а ты уж попарь его от души. Только чтоб та самая душа в теле осталась, — улыбнулся я. Илья кивнул, тоже заулыбавшись.

Вернувшись к Ричарду, я отправил его в баню, сказав, что та уже оказалась протопленной. И тот, пошатываясь от усталости, побрёл по помосту, где его уже перехватил Илья.

«Эх, заморский гость, — подумал я с улыбкой, — сейчас узнаешь, что такое настоящая русская баня!»

Через пару часов, проходя по деревне, я увидел, как Ричард выходит весь раскрасневшийся, распаренный из бани. Лицо его, только что бледное и изможденное, теперь горело здоровым румянцем. Шёл он не как прежде — еле передвигая ноги, а легко и свободно, будто заново родился.

— Ну что, Ричард, как тебе русская банька? — спросил я его, подходя ближе.

Тот блаженно улыбнулся и расплылся в такой счастливой улыбке, какой я у него ещё не видывал:

— Егор Андреевич, это какое-то чудо. Весь этот пар, весь этот дух! А как Илья веником меня отхлестал, так это вообще уму непостижимо! — Ричард активно жестикулировал, пытаясь передать свои ощущения. — А потом ещё, когда холодной водой с ведра окатил несколько раз, а потом снова в парную… это что-то невероятное, Егор Андреевич! В Англии у нас ничего подобного нет. Это как… как будто заново родился!

Глаза его блестели, а кожа приобрела здоровый оттенок. Даже осанка выпрямилась, и он больше не выглядел измученным.

Я был доволен, что ему понравилась русская баня и улыбнувшись, сказал:

— Вот теперь ты понимаешь силу русской бани! Она не просто тело, она и душу чистит. Иди отдыхай теперь, наберись сил.

Ричард согласно кивнул, но не спешил уходить. Видно было, что ему не терпится поделиться новостями.

— А Петька как? — спросил я, понимая, что именно он хочет рассказать.

Тот хотел было долго-долго рассказывать про состояние Петьки, но я ограничился тем, что уточнил:

— С ним все хорошо? Лечение помогает?

— Да-да, Егор Андреевич! — оживился Ричард. — Жар спал, и отвар из трав, который вы посоветовали, творит чудеса. Петька даже сегодня утром попросил щей. Это хороший знак, правда?

— Отличный знак, — подтвердил я. — Значит, пошёл на поправку. Коли уж аппетит вернулся — значит, скоро будет как новенький.

Ричард облегчённо вздохнул, поблагодарил меня ещё раз за баню и отправился отдыхать.

А на следующий день, как это обычно бывает, к обеду, приехал обоз. Игорь Савельевич прибыл за досками. Его повозки, груженные товаром, медленно подъехали к ангару. Сам Игорь Савельевич восседал на передней телеге, в добротном кафтане. Несмотря на то что путь был неблизкий, выглядел он бодрым и жизнерадостным.

— Егор Андреевич! — громогласно приветствовал он меня, спрыгивая с телеги с удивительной для его комплекции лёгкостью. — Рад вас видеть в добром здравии!

— И тебе не хворать, Игорь Савельевич, — ответил я, пожимая его крепкую руку. — Как дорога? Не беспокоили лихие люди?

— Бог миловал, — перекрестился купец. — Да и не без охраны мы, — кивнул он на служивых, которые были в его обозе.

Тот, как обычно, привёз муки — три мешка отборной, белой. Мёда привёз — две бочки липового, золотистого, пахучего. Сала привёз много, уже засоленного, завёрнутого в холщовую ткань. Уксуса привёз, который я заказывал, в глиняных бутылях, запечатанных воском.

Работники Игоря Савельевича начали разгружать товар, а мы с ним прошли к ангару, где хранились приготовленные для него доски. Фома, уже ждал нас там, готовый показать товар.

— Смотри, Игорь Савельевич, — с гордостью сказал Фома, проводя рукой по гладкой поверхности доски. — Сосна отборная, без сучков, высушенная как положено.

Игорь Савельевич внимательно осмотрел доски, постучал по ним костяшками пальцев, даже понюхал.

— Добрый товар, — наконец изрёк он. — Как всегда, Егор Андреевич, у вас всё высшего качества.

Мы отдали ему доски, за которые он рассчитался в полной мере, не торгуясь и не скупясь. Мужики сложили всё аккуратно на телеги, перевязали верёвками, чтобы в дороге не растерять.

Затем погрузили ещё один товар — стекло в ящиках, листовое, бережно упакованное в солому.

— Вот, как обещал, — сказал я, показывая на ящики. — Стекло, чистейшее.

Игорь Савельевич кивнул, довольный сделкой. Я же сказал Фоме:

— Готовься, поедешь вместе с Игорем Савельевичем.

Фома понимающе кивнул.

Мы поставили на телеги к купцу два ящика с бутылками, тоже подготовленные к дороге так, чтоб не побились. А ещё я отдал Фоме особый товар — набор из шести чашек и шести блюдец из фарфора.

— Если получится, продай как один комплект, — наказал я ему. — Человеку, который достойно оценит.

Тот почесал бороду, прищурился:

— А ежели будет ажиотаж, как в прошлый раз? Помните, чуть до драки не дошло?

Я усмехнулся, вспоминая тот случай.

— Ну, коли так, то до драки не доводи, — рассудительно ответил я. — Разбей его на два, по три чашки и блюдца, или на три, по две. В общем, сам разбирайся, тебе виднее. Главное, чтобы цена была достойная, и чтобы в хорошие руки попал товар.

— Не сомневайтесь, Егор Андреевич, — заверил меня Фома.

Игорь Савельевич, пока Фома собирался, отозвал меня в сторонку.

— Егор Андреевич, — купец понизил голос, поглаживая свою пышную бороду, — хотел спросить: хороший ли инструмент медицинский, что я достал? Сгодился ли?

Я кивнул, благодарно похлопав его по плечу:

— Дa, хороший, Игорь Савельевич. И как раз вовремя он нашёлся, за что отдельная благодарность тебе.

Глаза купца заблестели от любопытства. Он огляделся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и спросил тише:

— А для каких таких целей понадобился этот инструмент? — вопрос был задан ненавязчиво, но было видно, что тому интересно.

Я задумался на мгновение. Рассказывать о том, как мы оперировали Петьку, не хотелось — лишние разговоры ни к чему. Как раз в этот момент мимо крыльца проходил Ричард.

Я кивнул на англичанина:

— Это ему нужно, он у нас лекарь. Так пусть занимается.

Не стал вдаваться в подробности и рассказывать, что инструментом уже попользовались в полной мере.

Купец проводил Ричарда взглядом, в котором читалось некоторое недоверие к иноземцу, но расспрашивать дальше не стал, удовлетворённо кивнул, принимая мой ответ. Некоторое время он стоял молча, словно что-то обдумывая, покачиваясь с пятки на носок. Потом вдруг встрепенулся:

— Лекарь, значит, — задумчиво протянул он. — Оно и видно — руки у него не как у мужика нашего, белые да ухоженные.

Я задумался на мгновение, а потом, решил заказать ему работу для кузнеца. Быстренько взял лист бумаги и начертил на нём схему примитивной буржуйки.

— Смотри, — говорил я, вычерчивая детали. Нарисовал именно корпус её, подумав, что трубу выведем из глины, чтобы кузнец не заморачивался, а вот сам корпус, чтобы сделал из толстых листов железа, спаяв или склепав их между собой так, чтобы было герметично.

— Вот тут, — я указал на верхнюю часть чертежа, — нужно сделать прорези для того, чтобы можно было на ней готовить.

Игорь Савельевич наклонился ближе, внимательно изучая мой рисунок. Его густая борода почти касалась бумаги.

Я продолжал:

— А здесь пусть сделает кругляши, чтобы закрывать эти прорези, — мой палец обвёл соответствующее место на чертеже. — Вот тут дверка, куда дрова закидывать. На петлях пусть сделает. А тут поддув, чтоб можно было регулировать, сколько воздуха поступает. А вот здесь отверстие для вывода трубы.

По мере того, как я объяснял, глаза Игоря Савельевича загорались всё сильнее. Он кивал, иногда задавал уточняющие вопросы, но в основном молчал, позволяя мне закончить мысль.

Когда закончил все это дело конспектировать, я отдал лист бумаги Игорю Савельевичу, прикинув так, что с остальным и Петька справится. Всё-таки что-что, а с железом он работать умеет.

— Вот, — сказал я, указывая на чертёж, — делать полностью всю буржуйку у нас нет ни металла столько, ни возможности. Всё-таки печь не позволит так прокалить металл, чтобы по углам можно было его хорошо сковать или запаять.

Игорь Савельевич внимательно изучал чертёж, время от времени кивая. Его толстые пальцы бережно держали лист, словно это было что-то хрупкое и ценное.

— Интересная штуковина выйдет, — пробормотал он себе под нос. — Сами придумали али видели где?

— Придумал, придумал, — буркнул я. — Чтобы в следующий раз привёз. Причём пусть сделает кузнец 3 штуки. Думаю, пригодится в деревне, может, в какую избу поставим, где совсем холодно зимой будет.

Купец кивнул, аккуратно складывая чертёж и пряча его за пазуху:

— Сделаем, Егор Андреевич. Кузнец у нас в городе мастеровитый, такую штуку осилит без труда. К следующему приезду привезу, не сомневайтесь.

Мы двинулись обратно к обозу, где уже всё было готово. Фома переминался с ноги на ногу, готовый к дороге, за спиной у него висел небольшой мешок с пожитками. Уже перед самым отъездом я вспомнил ещё об одном важном деле:

— Да, Игорь Савельевич! Чуть не забыл. Ещё заказываю тебе, чтобы следующей ходкой привёз штук пять свиней живых. Мы их здесь заколем.

Зима не за горами, а запасов солонины у нас маловато. Да и свежатинки отведать не помешает.

Купец кивнул с пониманием:

— Сделаем, Егор Андреевич. Подберу вам свиней хороших, упитанных.

— И кожи прочной, но мягкой привези с пол десятка лоскутов.

— Привезу, не сомневайтесь.

Телеги были уже загружены, лошади запряжены и нетерпеливо переминались, готовые тронуться обратно в путь.

— Ну что ж, пора, — сказал Игорь Савельевич, протягивая мне руку. — Бывайте, Егор Андреевич. До следующего раза.

Я крепко пожал его ладонь:

— Счастливого пути. Берегите себя.

Как обычно, отказавшись от обеда, он с обозом уехал обратно в Тулу. Я стоял на крыльце и смотрел, как телеги медленно удаляются, поднимая за собой клубы пыли на дороге. Фома сидел на одной из телег, о чём-то оживлённо беседуя с работником Игоря Савельевича.

Когда обоз скрылся за поворотом, я вернулся в дом, где Машенька уже накрыла на стол и ждала меня пообедать.

После обеда я сходил на лесопилку. Там работа кипела в обычном русле.

Всё было хорошо — опилки пережигали для будущей поташи в специальных ямах, где они медленно тлели, выделяя густой белый дым. Уголь тоже делался в яме. Мужики внимательно контролировали процесс.

Брёвна пилились с ритмичным скрежетом, который эхом разносился по округе. Свежераспиленные доски складывали аккуратными штабелями под навесом, где они должны были просохнуть.

От кузницы тоже шёл дымок. Видать, Семён что-то делали с Митяем. Через открытые ворота кузни были видны всполохи яркого пламени.

Я собрал всех мужиков, и когда они обступили меня кругом, отирая пот со лбов и разминая натруженные плечи, слегка наругался на них, что те до сих пор не сделали откосы из брёвен возле моста и колеса водяного.

— Вы что же думаете? — начал я с напускной суровостью, скрестив руки на груди. — По весне, когда с большой водой пойдёт лёд, и весь мост поломает, так и быть тому? Так что, после ледохода придётся заново мост делать? А? Гораздо проще сейчас сделать откосы, тем более я вам об этом говорил уже дважды!

Мужики виновато склонили головы, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодившие мальчишки. Федор, степенно поглаживая седеющую бороду, заговорил за всех:

— Виноваты, Егор Андреевич. Каемся, что всё в работе и руки не доходят. Пилим, строгаем, уголь жжём, поташь варим — кругом забот полон рот, а день-то короткий стал, не успеваем.

Я понимающе кивнул, смягчая тон. Работы действительно было много, и каждый трудился в поте лица от зари до зари.

— Вот что, — сказал я, подумав, — давайте ещё напилите досок на пару партий для Игоря Савельевича и нам с запасом. Оба ангара набейте — и тот, что возле деревни, и этот. Скажем так, для своих нужд, зимой мало ли понадобится. А потом уже, после этого, будем колесо на зиму снимать, да законсервируем его.

— Это как законсервируем? — спросили сразу мужики, переглядываясь между собой с недоумением. Для них это слово было незнакомым, чудным.

Я, отмахнувшись, поняв, что опять ляпнул лишнее, поспешно ответил:

— Покажу, — коротко сказал я, а те лишь покивали, переваривая сказанное. — Потом еще объясню, как укрепить опоры, чтоб льдом не снесло.

Мужики тут же оживились, глаза их загорелись интересом. Видно было, что им не терпится узнать, как это лучше сделать.

— А ну-ка расскажите, Егор Андреевич, — подался вперёд Фёдор. — Кто будет посвободнее, уже может начать работу. Мы с Прохором как раз завтра подсобить можем.

Ну, я вкратце рассказал, обрисовывая руками в воздухе задуманную конструкцию:

— Нужно будет брёвна друг возле дружки установить как забор, под углом в сторону течения, — начал я, присев на корточки и чертя палкой на утоптанной земле. — Такую стену сделать треугольником, закрепить их сверху, посередине и снизу между собой — скобами, гвоздями… В общем, стянуть, чтобы была уверенная конструкция.

Мужики обступили меня плотнее, внимательно следя за моими движениями и вслушиваясь в каждое слово. Я продолжил:

— А после этого этот треугольник поставить так, чтобы опора была как раз посередине, и забросать всё это дело изнутри большими камнями. Так она и устойчивая будет, и мост крепче держаться будет. И так нужно сделать у каждого столба.

Мужики покивали, почёсывая в затылках и бородах, оценили идею и, переглянувшись между собой, дружно сказали, что сделают. Видно было, что задумка им пришлась по душе — простая, но надёжная.

Поговорив ещё немного о деталях предстоящей работы, я спросил у Семёна, сколько угля получилось запасти на зиму. Тот, поразмыслив и что-то прикинув в уме, сказал:

— Где-то с полсотни мешков будет, Егор Андреевич. И ещё чуток подкопим, как время выдастся.

— Хорошо, значит, зимой будет чем кузницу топить, — одобрительно кивнул я.

Семён же, почесав затылок, поинтересовался с озабоченным видом:

— А как с поддувом зимой будет, Егор Андреевич? В мороз-то без поддува останемся — колесо то остановится, а нам жар нужен сильный.

Я ответил, что обязательно что-нибудь придумаю. Мысли уже крутились в голове. Но это уже была забота на потом.

Распрощавшись с мужиками и дав последние указания, к вечеру я вернулся в Уваровку. Тут меня снова поймал Петька — выскочил откуда-то сбоку, словно ждал меня. Я думал, опять будет про сани что-то расспрашивать. Но нет, повёл к себе во двор к небольшому сарайчику.

И стал показывать, как он лыжи делает. Он до этого расколол не толстые брёвна, вытесал ровные дощечки из них — сантиметра по три толщиной. И уже под паром изогнул концы и закрепил в распорки, которые удерживали форму.

Я внимательно осмотрел его работу, взял одну из заготовок в руки, полюбовался изгибом. Дощечка была гладкая на ощупь, без заноз, с аккуратно поднятым и закреплённым носком.

— Вроде бы хорошо получается, — одобрительно кивнул я. — А из чего ремешки сделаешь?

— Из кожи, Егор Андреевич, — с гордостью ответил Пётр, показывая на разложенные в углу полоски выделанной кожи.

— Ну и отлично, — похвалил я его.

В общем, работы ещё много было, но он уже начал, и начал правильно. Я же слегка пожурил его:

— Ты за всё-то не хватайся, а то и сани делаешь, и вот лыжи делаешь, ещё и мужикам помогаешь то там, то сям. Так ни одно дело до конца не доведёшь.

Пётр, улыбнувшись своей открытой улыбкой, сказал:

— Так, Егор Андреевич, я же чередую! Лыжи поставил в зажимы, чтоб форму принимали, сам санями занимаюсь или мужикам помогаю. Всё по очереди, не враз.

— Ну ладно, смотри, дело твоё, — не стал я спорить. — Главное, чтоб всё у нас получилось и ладилось, а то если за всё хвататься, то что-то можно забыть или упустить.

С этими напутствиями и словами я пошёл домой, где меня ждала Машенька. Они с Анфиской расстарались и сделали вкусный ужин. Ещё с порога я почуял такие ароматы, что живот сам собой заурчал от предвкушения.

Войдя в горницу, я увидел накрытый стол. Посередине стояло жаркое в большой глиняной миске — кусочки мяса, румяные, сочные, с корочкой, перемешанные с картошкой и морковью, от которых шёл пар, наполняя комнату аппетитным запахом. Рядом — деревянное блюдо с квашеной капустой, жёлтой от моркови, с брусникой и клюквой, от которой исходил кисловатый, бодрящий аромат. В плетёной корзинке горкой лежали ржаные лепёшки, ещё тёплые, только что из печи.

— Садись, хозяин, — улыбнулась Машенька, вытирая руки о передник. — Отужинаем, пока всё горячее.

Я с удовольствием уселся за стол, принюхиваясь к аппетитным запахам. Анфиса, тут же поставила передо мной кружку с квасом — тёмным, с пеной, холодным, аж запотевшим.

— Вот, барин, отведайте, — щебетала она, подкладывая мне в тарелку самые лучшие куски мяса. — Мы с Марией Фоминичной старались.

Я отхлебнул кваса — ядрёный, с кислинкой и лёгкой хмельной ноткой, как раз такой, как я любил. Потом зачерпнул ложкой жаркое — мясо таяло во рту, картошка была мягкой, пропитанной мясным соком и специями. Капуста хрустела на зубах, освежая вкус после сытного жаркого.

— Ну и мастерицы же вы, — похвалил я, отламывая кусок лепёшки и макая его в подливку. — Такого жаркого я в жизни не едал.

Анфиса зарделась от похвалы, а Машенька засмеялась звонко, как колокольчик.

— А вы попробуйте ещё вот это, — Анфиса подвинула ко мне небольшую мисочку с чем-то, похожим на соус, тёмно-красным, с пряным запахом. — Это я по-особому сделала, с ягодами и мёдом.

Я макнул в соус кусочек мяса и отправил в рот. Вкус был необыкновенный — сладковатый от мёда, с кислинкой от ягод и каким-то особым, пряным оттенком, который я не мог определить.

— Что там ещё положила? — спросил я с набитым ртом, не в силах оторваться от еды.

— Перчика чуточку, — с гордостью ответила Анфиса. — И травы сушёные — я их с собой привезла.

Мы ужинали не спеша, наслаждаясь каждой ложкой. За окном уже стемнело, в печи потрескивали дрова, бросая тёплые отблески на стены. Анфиса подбросила в печь пару лучин, и комната наполнилась мягким, колеблющимся светом.

После жаркого Машенька принесла ещё одно блюдо — печёные яблоки с мёдом и лесными орехами. Яблоки были мягкими, ароматными, с коричневой корочкой сверху, а внутри — с начинкой из толчёных орехов, смешанных с мёдом.

— Это ещё что за диво? — удивился я, пробуя необычное лакомство.

— Это я придумала, — застенчиво ответила Машенька. — Помнишь, ты рассказывал, что в столице едят яблоки печёные? Вот я и решила попробовать, только по-своему.

Я с удовольствием съел два яблока, запивая их травяным чаем с мёдом, который Анфиска заварила в самоваре.

После ужина мы ещё долго сидели за столом, неспешно беседуя. Я рассказывал про дела на лесопилке, про то, что мост нужно укрепить перед зимой, про Петькины лыжи. Машенька слушала внимательно, иногда вставляя вопросы или замечания. Анфиска же, убрав со стола и перемыв посуду, ушла домой.

Я сидел глядя на лицо Машеньки, освещённое мягким светом лучины, и не мог ею налюбоваться.

Интерлюдия

Тула встречала осень неохотно. Холодный ветер гулял по улицам, забирался под воротники прохожих, швырял в лицо мелкий дождь. Небо, затянутое тяжелыми серыми тучами, давило на город, словно огромная свинцовая плита.

В такой день особенно приятно находиться в теплом кабинете. Особенно если это кабинет Ивана Дмитриевича Павлова, расположенный в старинном двухэтажном особняке на одной из центральных улиц Тулы.

Кабинет этот был основательный, строгий, но не лишенный изящества. Высокие потолки с лепниной, стены, обитые темно-зеленым штофом, массивные книжные шкафы из мореного дуба, заполненные старинными фолиантами в кожаных переплетах. В углу — голландская печь, облицованная глазурованными изразцами с синим растительным узором. Она щедро отдавала жар, наполняя помещение уютным теплом.

Большой письменный стол красного дерева, за которым восседал сам Иван Дмитриевич, был установлен так, чтобы свет из высоких окон с тяжелыми бархатными портьерами падал слева. На столе — аккуратно разложенные бумаги, серебряная чернильница, песочница, несколько гусиных перьев. Массивное кресло с высокой спинкой и кожаной обивкой, потертой на подлокотниках до блеска, удерживало фигуру хозяина кабинета.

Напротив, в кресле поскромнее, но все же весьма удобном, сидела женщина. На первый взгляд в ней не было ничего примечательного — среднего роста, худощавая, с простым, но приятным лицом. Однако внимательный наблюдатель заметил бы военную выправку, которую не могло скрыть даже строгое женское платье, и особый взгляд — прямой, оценивающий, привыкший смотреть опасности в лицо.

Это была Надежда Андреевна Дурова, женщина необыкновенной судьбы, ординарец самого Кутузова, кавалерист-девица, как называли ее в войсках.

— Так значит, вы хорошо знакомы с Егором Андреевичем Воронцовым? — Иван Дмитриевич подался вперед, его маленькие, глубоко посаженные глаза впились в лицо собеседницы.

— Можно сказать и так, — ответила Надежда Андреевна, слегка пожав плечами. — Хотя встречались мы всего пару раз.

— И при каких же обстоятельствах произошло ваше знакомство? — голос Ивана Дмитриевича был ровным, но в нем чувствовалось плохо скрываемое нетерпение.

Надежда Андреевна на мгновение задумалась, словно решая, сколько можно рассказать этому человеку, и ответила:

— Я выполняла государево задание — везла пакет с секретной информацией от фельдмаршала Кутузова. За мной увязалась погоня — не могу сказать наверняка, были ли это французские лазутчики или ещё кто, но они знали, что я везу, и отчаянно хотели это заполучить.

Она помолчала, глядя на дождевые капли, стекающие по стеклу. Воспоминания унесли ее на несколько месяцев назад, и она словно заново переживала те события.

— Погоня наседала. Я свернула с тракта, надеясь затеряться в лесу, и совершенно случайно оказалась возле Уваровки. Я даже не знала тогда, что это за деревня. Преследователи уже почти настигли меня. Но тут появились вооруженные люди во главе с молодым боярином. Это и был Егор Андреевич.

— И что же он сделал? — Иван Дмитриевич сложил руки домиком, не сводя глаз с Дуровой.

— Он не задавал лишних вопросов, — в голосе Надежды Андреевны прозвучало уважение. — Просто спрятал меня в своем доме. А сам же с его людьми встретили погоню оружием. В итоге всех взяли в плен. Мне же Егор Андреевич предоставил возможность отдохнуть и сменить лошадь. На следующий день я уже была у фельдмаршала с важными сведениями.

— А что стало с пленными? — вкрадчиво спросил Иван Дмитриевич.

— Не знаю, — покачала головой Дурова. — Егор Андреевич сказал, что разберется с ними сам. Я не вмешивалась — у меня была своя задача.

— Понимаю, — Иван Дмитриевич откинулся в кресле, постукивая пальцами по подлокотнику. — А после вы поддерживали с ним связь?

— Не сразу, — ответила Надежда Андреевна. — Но позже мне довелось снова встретиться с ним. Он был с молодой женщиной, Марией, если не ошибаюсь. Он представил ее как свою невесту. Милая девушка, но происхождения незнатного, купеческого, что создавало определенные… сложности.

— И вы помогли с этими сложностями? — Иван Дмитриевич слегка прищурился.

— Да, помогла, — просто ответила Дурова. — Я была обязана ему жизнью, а возможно, и честью. К тому времени у меня появились некоторые связи при дворе. Ничего особенного — всего лишь несколько рекомендательных писем и разговор с нужными людьми. Его будущей жене было даровано личное дворянство за помощь в важном государственном деле.

— Была ли в этом необходимость? Разве сам Воронцов не мог решить эту проблему?

— Видите ли, — Надежда Андреевна слегка улыбнулась, — там батенька Егора в позу встал. Старик строгих правил, потомственный дворянин, не желал даже слышать о неравном браке сына. Грозился лишить наследства, отречься. Моя помощь позволила обойти это препятствие. Когда невеста получила дворянский титул, отец Егора Андреевича смягчился.

— Интересно, — протянул Иван Дмитриевич. — А как вам показался сам Егор Андреевич? Что за человек?

— Незаурядный, — без колебаний ответила Дурова. — Умен, решителен, прямолинеен до резкости. Но при этом справедлив и верен своему слову. Таких сейчас мало.

Иван Дмитриевич пристально посмотрел на нее:

— А не замечали ли вы за ним каких-нибудь… странностей? Необычных взглядов, высказываний?

— Странностей? — Надежда Андреевна приподняла бровь. — Нет, ничего такого. Разве что хозяйствует он не так, как другие бояре. Многое делает по-новому, экспериментирует. Но ведь это скорее достоинство, чем странность, не так ли?

— Разумеется, — поспешно согласился Иван Дмитриевич. — Просто хотел составить более полное представление о человеке.

Он сделал вид, что просматривает какие-то бумаги на столе, затем поднял глаза:

— Спасибо, Надежда Андреевна, вы очень помогли. Не смею больше вас задерживать.

Дурова поднялась, коротко кивнула и направилась к двери. Когда за ней закрылась тяжелая дубовая дверь, Иван Дмитриевич некоторое время сидел неподвижно, глядя в пространство перед собой. Затем повернулся к большому полотну, висевшему на стене — массивной картине, изображавшей Петра Великого на полтавском поле.

Из-за картины, скрывавшей потайную дверь, бесшумно вышел высокий мужчина в темном сюртуке. Лица его не было видно в полумраке кабинета, но одно его присутствие заставило Ивана Дмитриевича заметно ссутулиться, как перед большим начальством.

— И что ты думаешь, Ваня? — спросил незнакомец негромким, но властным голосом.

— Случайная встреча, — ответил Иван Дмитриевич, не поднимая глаз. — Они не связаны больше ничем. Дурова помогла ему однажды, из благодарности, не более того.

— Предположим, — согласился собеседник. Но в его голосе слышалось сомнение. — Он еще как-то себя проявлял? Не искал контактов… с другими?

— Нет, насколько нам известно. Живет в своей деревне, занимается хозяйством. Ничего подозрительного.

— Это точно? — в голосе мужчины появились стальные нотки. — А то чтобы не было как прошлый раз, когда они объединились.

Иван Дмитриевич вздрогнул:

— То было случайностью. Мы не могли предвидеть…

— Ничего не бывает случайно, — отрезал собеседник, подходя ближе к столу. Свет от лампы упал на его лицо — худощавое, с острыми чертами и пронизывающим взглядом темных глаз. — Каждая случайность — это просто закономерность, которую мы пока не смогли разглядеть. Кстати, а что там с той операцией? Как им это удалось?

Иван Дмитриевич беспокойно заерзал в кресле:

— Мы все еще выясняем детали. Информация поступает отрывочная, противоречивая…

— Выясни, — сухо сказал мужчина. В его интонации это прозвучало как приказ. — Займись этим. И усиль наблюдение за Воронцовым. Мне нужно знать о каждом его шаге, о каждой совершенной сделке, о каждом письме, которое он отправляет или получает.

— Будет исполнено, — поклонился Иван Дмитриевич.

Собеседник развернулся и так же бесшумно исчез за картиной. На мгновение Ивану Дмитриевичу показалось, что на лице Петра Великого промелькнула ироническая усмешка.

Оставшись один, Иван Дмитриевич глубоко вздохнул, достал из ящика стола графин со жженым вином, налил в стакан и залпом выпил. За окном громыхнул гром, и дождь усилился, барабаня по крыше с удвоенной силой.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Воронцов. Перезагрузка. Книга 5

Content

Воронцов. Перезагрузка. Книга 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Интерлюдия

Nota bene