Александр Быков

Демократия, не оправдавшая надежд

Предисловие

Новый роман продолжает историческую Сагу, посвященную событиям, развернувшимся после 1917 года. Он целиком посвящен началу Гражданской войны на Севере России.

Дипломатический корпус стран Антанты в конце февраля 1918 года покинул Петроград и перебрался в Вологду. Большевистские лидеры полагали, что дипломаты зачахнут в обстановке провинциального города, будучи оторванными от столичной жизни, и ошиблись.

Через два месяца, совсем как в русской пословице, когда человек красит место, Вологда стараниями американского посла Френсиса из глухой провинции превратилась в «дипломатическую столицу России». Дело не ограничилось протокольными обязанностями. Посольства стран Антанты встали на путь конфронтации с Советской властью и стали готовить антибольшевистский заговор.

В правительстве Ленина поняли, что проморгали ситуацию, и в начале июня направили на Север Советскую ревизию комиссара Кедрова. Несмотря на широкие полномочия, этот видный большевик не смог взять ситуацию в свои руки. Организованный им террор только озлобил местное население, антибольшевистское движение крепло с каждой неделей.

Со всех сторон на Север прибывали офицеры, желавшие бороться с большевиками. В Архангельске со дня на день ждали переворота.

Он произошел в ночь на 2 августа 1918 года при поддержке союзного десанта, который по приказу дипломатов вышел на помощь из Мурманска и решил судьбу заговора. Красные бежали, оставив огромный край, где вскоре было образовано правительство Северной области во главе с социалистом Н. В. Чайковским.

В противостояние между красными и белыми на Севере России вмешались союзники, организовавшие дружественную белым силам интервенцию. Началась война между большевиками, ставшими по итогам Брестского мира союзниками Германии, и белыми, сохранившими верность союзному договору по Антанте.

11 ноября Германия капитулировала. Первая мировая война закончилась победой Антанты, но на севере России в лесах и болотах мир так и не наступил. Большевики извлекли необходимые уроки, пригласили и мобилизовали военных специалистов из числа бывших офицеров, чем серьезно укрепили армию, и под лозунгами борьбы с интервентами начали поход на Архангельск.

При написании романа автор использовал большое количество источников, в том числе личного происхождения. Сохранившиеся дневники, воспоминания и статьи участников боев на Севере показывают эту войну в совершенно неожиданном, далеком от хрестоматийного восприятия плане.

Среди действующих лиц читатель увидит исторических личностей, героев Гражданской войны: Павлина Виноградова, Хаджи-Мурата Дзарахохова, командарма Самойло, начштаба Петина и других известных представителей Красной армии. С другой стороны им противостоят капитан второго ранга Чаплин, подполковник Дилакторский, белый партизан прапорщик Максим Ракитин, члены правительства Северной области, военнослужащие стран Антанты и многие другие, кто не принял диктатуру пролетариата и отдал себя борьбе за белое дело.

Были среди деятелей той эпохи и фигуры весьма загадочные, такие как ротмистр Берс, он же князь Эристов. Он прибыл в Архангельск еще в июле как красный командир, затем принял активное участие в перевороте на стороне белых. Однако, если внимательно присмотреться, то большего вреда белому делу, чем Берс, не нанес в это время ни один командир Красной армии, служивший на Северном фронте.

Так кто же он, этот племянник Льва Толстого? Автор предлагает свое видение ситуации. Итог будет весьма неожиданным.

Есть в романе и лирические сюжеты. Известная по предыдущей книге исторической Саги вологжанка Августа Степанова случайно оказалась на территории Северной области и пошла работать в госпиталь сестрой милосердия. Симпатичная «сестрица» привлекла внимание и простых солдат из иностранного контингента, и секретаря французского посольства графа де Робиена, знакомство с которым в Вологде имело для девушки неожиданное продолжение уже в Архангельске.

В романе уделено внимание судьбам нескольких русских женщин, и в каждом случае это отдельная человеческая драма.

В новой книге продолжает действовать и герой предыдущих частей – подпоручик Смыслов. Отважный молодой человек мечтает о передовой, но попадает служить в контрразведку. Это определит всю его дальнейшую жизнь.

События романа заканчиваются февралем 1919 года. Пал Шенкурск, правительство Чайковского де-факто больше не существует. Демократия, о которой мечтали дипломаты Антанты, помогая осуществлению переворота, не оправдала себя, и власть в Северной области в руках военных. Гражданская война в самом разгаре. Та и другая противоборствующие стороны мечтают о победе, союзники, разочарованные ситуацией на Севере России – о быстрейшем возвращении домой. Сельские жители по обе стороны фронта – о прежней спокойной жизни, которой, увы, уже никогда не будет…

Глава 1

Погожим днем к самом конце июля 1918 года по набережной Двины в городе Архангельске прогуливались двое. Один, высокий старик с седой благообразной бородой, другой – мужчина, слегка за тридцать, самой обычной наружности.

– Как вы полагаете, Сергей Семенович, мы не напрасно тут сидим? Может быть, стоило ехать в Уфу и принять участие в работе Комуча[1]? – спрашивал собеседника тот, что был старше.

– Думаю, Николай Васильевич, мы здесь находимся не зря. В городе все готово к выступлению против Советов, дипломаты Антанты теперь вне досягаемости большевиков. Мне известно, что они благополучно добрались до Кандалакши и теперь под защитой британского флота. Я разослал телеграммы ряду делегатов Учредительного собрания социалистической платформы, приглашаю их сюда, будет много работы.

Из Вологды уже приехали двое. За обоих ручаюсь. Михаил Лихач, человек военный, был на фронте, работал в советах солдатских депутатов. Он опытный агитатор, умеет организовать и направить массу по нужному пути. Якова Дедусенко вы, Николай Васильевич, наверное, помните по Петрограду. В Учредительном собрании он был членом бюро партии социалистов-революционеров.

– Разумеется, я его помню, – улыбнулся собеседник. – Если бы все делегаты были, как Дедусенко, первое заседание Учредительного собрания не стало бы последним. Он активный и боевой товарищ.

– Кроме того, – многозначительно поднял вверх палец Сергей Семенович, – у Дедусенко большой опыт по части снабжения продовольствием и кооперативной работы. Такие люди очень нужны в любом правительстве.

Единственное, что меня смущает, это наш визави, я имею в виду господина Чаплина-Томсона. В его руках все нити будущего восстания, у него диктаторские замашки, и он монархист!

– Пустяки, – снова улыбнулся тот, что был старше. – Чаплин еще слишком молод. Что такое тридцать с небольшим лет для военного человека? Начало карьеры. Он, по сути, мальчишка, хоть и с боевым опытом. Что такой человек может против организации социалистов-революционеров? Ничего! У нас поддержка в массах, особенно в деревне и рабочих окраинах. Да будь он хоть трижды Наполеон, за ним никто не пойдет. Мне еще в Вологде говорили об этом человеке. Это попутчик на короткий период захвата власти, потом наши пути неизбежно разойдутся.

– А почему он стал Томсоном?

– Это все британские штучки. Чаплин служил на английской подлодке, хорошо знает язык. Я как человек, думающий и на английском, могу утверждать, его спеллинг[2] безупречен. Кроме того, он близкий друг капитана Кроми, сейчас в Питере тот остался за главного в британском посольстве, важная персона.

– Я Вам, Сергей Семенович, могу рассказать анекдотический случай про этого Чаплина-Томсона. Представляете, весной этого года он приехал в Вологду спасать бывших Великих князей Романовых!

– На самом деле?

– Разумеется. Но эти болваны из чувства гордости отказались бежать на Мурман к англичанам. В результате Томсон теперь в Архангельске, а Романовы в Петрограде в тюрьме. Поразительная наивность, они полагают, что большевики их отпустят заграницу, при том, что все трое имеют реальные шансы на престол.

– Я, конечно, в курсе, что Романовы были в Вологде в ссылке, – ответил Сергей Семенович, – весь город об этом говорил, но таких подробностей не знал. И все-таки успокойте меня, Николай Васильевич, велика ли вероятность, что Чаплин после переворота объявит себя диктатором?

– Не волнуйтесь, Сергей Семенович, старшина Дипломатического корпуса, американский посол господин Френсис еще в Вологде дал мне на этот счет самые твердые гарантии. Чаплин не будет претендовать на верховную власть, это незначительная фигура, халиф на час.

Собеседники еще долго прогуливались по набережной города, иногда раскланивались со встречными прохожими. В Архангельске никто не знал, что седой бородатый господин – это будущий глава правительства Николай Васильевич Чайковский, а его собеседник – делегат Всероссийского Учредительного собрания от партии эсеров, кооператор из Вологды Сергей Семенович Маслов, в скором будущем важная фигура в правительстве Чайковского.

Оба прибыли в Архангельск недавно, жили конспиративно, ничем себя не проявляя, в ожидании серьезных политических событий, где им была уготована серьезная роль.

Города на Северной Двине они не знали, с жителями старались не общаться, местные дела до поры до времени их не касались.

Архангельск летом 1918 года, в отличие от Мурманска, где местный совет целиком подчинился влиянию союзников, прибывших с эскадрой военных кораблей для противодействия немецкому влиянию в Баренцевом море, сохранял видимость устойчивости Советской власти. Её представлял в городе губисполком.

Советская власть опиралась на местных большевиков и нескольких командированных товарищей во главе с заместителем председателя губисполкома Павлином Федоровичем Виноградовым. Этот на вид тщедушный очкарик, присланный из Петрограда для организации поставок продовольствия, фактически руководил губернией. Без него губисполком, где работало много бывших чиновников, перешедших на службу к новой власти, превратился бы в подобие дореволюционной канцелярии, действующей медленно и с оглядкой «наверх».

Дела шли из рук вон плохо. Местное население не желало понимать нужды революции и делиться запасами. Павлин Федорович настойчиво просил центр о помощи.

Кроме всего прочего, в губернии не хватало наличности, хотя огромные суммы в благородном металле и царских кредитных билетах были припрятаны населением. Дошло до того, что не стало хватать денег даже для текущих выплат. Власть обратилась в центр, и там какая-то умная голова подсказала выход.

В начале июня жители города были изрядно удивлены появлением особенных денег – чеков, выпущенных от имени Архангельского отделения Госбанка. Чеки должны были покончить с острой нехваткой наличности в губернии.

По изображению на четвертном билете[3] представителей морской фауны новые платежные средства получили в народе название «моржовки». Жителям льстило, что теперь у них есть собственные знаки оплаты.

«Этак недалеко и до отдельной республики, – шутили весельчаки, – вот тогда и заживем. Скоро навигация, придут суда со всего мира, привезут товары, не пропадем».

Горожане ежегодно с нетерпением ждали, когда вскроется ото льдов «горло» Белого моря и начнется коммерческая навигация. Город не мог существовать без торговли, ведь многие продукты питания приходилось завозить на север извне.

Скудность сельского хозяйства с лихвой окупалась лесными и рыбными богатствами. Иностранцам всегда было, что купить на Архангельском рынке. Торговля давала Поморью жизнь. Так от века к веку и существовал это удаленный северный край, пока в России не случилась революция.

В начале июня 1918 года к местным большевикам прибыла долгожданная поддержка в лице Советской ревизии комиссара Михаила Кедрова. Кедровские интернационалисты, а в ревизии были в основном латыши и евреи, уже основательно напугали Вологду, где закрыли все коммерческие банки, небольшевистские газеты и разогнали городскую Думу.

Большего они сделать не могли. В городе находился дипломатический корпус стран Антанты. Большевики опасались международного скандала. Следующим не очереди у ревизии был Архангельск.

За полтора месяца пребывания в городе комиссар Кедров, любивший, чтобы его называли наркомом, навел на граждан такой ужас, что жители Архангельска, стараясь не попадаться на глаза представителям ревизии, несмотря на погожие дни летних месяцев, больше сидели по домам и напряженно выжидали, что будет дальше.

После прибытия в Архангельск Советской ревизии в городе было раскрыто несколько заговоров против власти большевиков. Кедров расправился с участниками по-революционному беспощадно. Граждане впервые почувствовали, что такое диктатура пролетариата и большинство всем сердцем невзлюбило новую власть.

Недовольных было столько, что немногочисленные большевики Архангельска и сочувствовавшая им голытьба из Соломбалы, оказались в меньшинстве. Многие, в том числе флотские и даже рабочие, на которых особенно рассчитывала Советская власть, предпочитали выжидать, чья возьмет.

Надежда на перемены пришла в город в начале июля вместе а английской адмиральской шхуной «Сальватор», на которой британский адмирал Кемп доставил из Мурманска, где по договору с Советской властью базировалась английская эскадра, поверенного в делах Великобритании в России Линдлея.

Архангельск остро нуждался в продовольствии. На рейде стоял британский пароход «Экберт» с запасами всевозможной снеди, и члены местного Совета требовали разрешения на разгрузку парохода.

Линдлей, которому доложили, что в городе задержаны несколько сотен английских подданных, потребовал немедленно выдать им разрешение на отъезд.

– Еще чего? – Решительно и даже грубо прервал его Павлин Виноградов. – Эти люди останутся здесь до тех пор, пока британские суда не покинут Мурманск.

– Вы хотите сказать, что они заложники? – Возмутился поверенный в делах. – Надеюсь, вам известно, что британские военно-морские силы охраняют север России от возможного вторжения немцев и действуют на основании разрешения товарища Троцкого.

– Я прекрасно знаю это, – пошел на попятную Виноградов, – но разрешение на выезд может быть дано только после того, как в наше распоряжение поступит груз с «Экберта». Это на какое-то время снимет проблему нехватки продовольствия.

– Не может быть и речи ни о каких подобных условиях, – ответил Линдлей. – Завтра я уезжаю в Москву и там буду докладывать о вашем самоуправстве на самом высоком уровне. Надеюсь, господин Чичерин[4] или кто-то из его замов сумеют вам объяснить, что такое соблюдение международных договоров.

Виноградов замолчал.

На другой день Линдлей действительно уехал в сторону Вологды и Москвы. Вопрос с продовольствием так и остался не решенным.

Вскоре английские продукты попали в руки коммерсантов и появились на черном рынке. Виноградов, мечтавший об отправке очередной партии продовольствия в Петроград, был в ярости. Для него, человека идейного, население края с его тягой к торговле, в том числе с заграницей, всегда было чуждым элементом.

– Мелкобуржуазная сволота, – процедил он, – питерские рабочие голодают, а они спекулируют продовольствием.

Он видел себя здесь только в качестве лица, исполняющего решения Петроградского Совета. Опускаться до уровня решения местных проблем Павлин Федорович не желал.

В конце июля по городу пронесся слух: из Вологды прибыл дипломатический корпус стран Антанты. Дипломаты ожидали на левом берегу Двины, имея намерение остаться на несколько дней в Архангельске. Местная власть, исполнявшая директиву из Москвы, была категорически против. Совет настаивал, что дипломаты должны уехать, и чем быстрее, тем лучше.

Ходили упорные слухи, что в любой момент может случиться вооруженный переворот и начаться союзная интервенция. Полным ходом шла переброска в глубину территории важных грузов с причалов порта Бакарица. Дипломаты появились совершенно некстати.

Положение осложнялось и тем, что в городе практически отсутствовали первые лица. Кедров уехал для доклада и консультаций в Москву. Павлин Виноградов с отрядом красноармейцев отбыл на юг в Шенкурск, подавлять восстание крестьян, протестовавших против мобилизации. Большая часть военного руководства губернии, в том числе бывший царский генерал Самойло, зачем-то были отозваны в Вологду. В Архангельске не осталось никого, кто бы мог в случае опасности возглавить оборону города. Нет, конечно, такие люди были, адмирал Викорст, например, но, как показали последующие события, большинство бывших кадровых офицеров, формально служивших новой власти, сами оказались участниками заговора.

К великому разочарованию горожан уже на следующий день дипломаты со штатом посольств отправились на пароходах по Белому морю в сторону Кандалакши.

Власти, как могли, пытались сохранять уверенность в своих силах, но слухи о том, что со дня на день может возникнуть заговор против красных, упорно держали в напряжении советские учреждения.

Очевидное и давно ожидаемое событие случилось в ночь с 1 на 2 августа.

Группа офицеров во главе с капитаном второго ранга Георгием Ермолаевичем Чаплиным, полтора месяца жившим в Архангельске с британским паспортом на имя Томсона, подняла восстание и захватила власть в городе.

Спустя несколько часов в Белое море вошла эскадра союзников. Для большинства жителей Архангельска прибытие союзников стало настоящим праздником.

Казалось, весь город, желая увидеть это событие, вышел на набережную. Среди публики были девочка тринадцати лет по имени Женя Шольц и ее тетя Маргарита, выпускница гимназии, высокая артистичная девушка, которую за красоту в патриотических постановках всегда ангажировали на роль символа России. Девочки смеялись от радости и хлопали в ладоши.

Через много лет в эмиграции миссис Евгения Фрезер, в девичестве Шольц, опишет в мемуарах свои впечатления тех дней:

«Весь день на набережной толпились люди. Они стояли на пристани, сидели на камнях у воды и на парапете. С балкона нашего дома открывался прекрасный вид на реку, и мы с друзьями ждали появления первого корабля.

– Вижу мачту! – Закричал какой-то сорванец, забравшийся на телеграфный столб. Публика замерла, и вскоре вдали действительно показались корабли. Они медленно шли в кильватерном строю на фоне заката. Реяли флаги: русские, английские, французские, американские.

По набережной неслось: «Наши пришли! Ура!». Люди на кораблях тоже что-то кричали и махали руками. Старушка, стоявшая рядом, прослезилась и, перекрестившись, повторила: «Слава тебе, Господи!». Город ликовал несколько дней».

На кораблях союзников прибыл небольшой международный воинский контингент, всего несколько сотен штыков, ничтожно мало для защиты огромной территории, оставленной большевиками.

На площади маршировали французы, ветераны сражений на Западном фронте, которые прибыли в уверенности, что будут охранять склады с имуществом Антанты от возможного посягательства немцев и большевиков. После подписания сепаратного мирного договора в Бресте, никто в армиях стран Антанты не сомневался, большевики – союзники Германии, а, следовательно, враги Антанты – «Сердечного Согласия». Французы прислали сюда и два батальона колониальных войск.

Великобритания отправила на Север России наибольший воинский контингент. Кроме собственно английских отрядов в состав контингента входили королевские шотландские стрелки, щеголявшие по городу в галифе и юбках-килтах, канадская артиллерия, австралийская пехота.

Почти все британское офицеры имели боевой опыт, но они воевали в основном на юге. К особенностям военных действий на арктическом севере никто из них готов не был.

Впрочем, наступления и не планировалось. Союзники пришли в Архангельск, чтобы помочь лояльным Антанте силам сформировать русскую армию, которая сама решит исход этой войны.

В числе участников высадки были и американцы с крейсера «Олимпия», бравые морские волки. Основные силы, которые правительство Соединенных Штатов отправило в Северную Россию были еще в пути.

Большевики бежали из Архангельска, не оказав сколько-нибудь существенного сопротивления. У них все было готово к быстрой эвакуации. Но, как водится в таких случаях, немало полезного так и осталось в городе, доставшись заговорщикам.

У организатора заговора Чаплина и прибывших на кораблях союзников сил, чтобы организовать преследование красных и на плечах отступающих продвинутся до Вологды, было совершенно недостаточно.

Об этом очень мечтали дипломаты Антанты, которые были не только в курсе дел, но и выступали организаторами этой дружеской интервенции. Они полагали, что только слухи о высадке лучших армий в мире заставят большевиков бросить все и бежать прочь. В Вологде американская военная миссия заплатила за аренду дома, где они располагались до приезда на Север, сразу на год вперед. Рассчитывали вернуться после отъезда в июле 1918.

Дипломаты мечтали сплотить всех недовольных большевиками и на широкой платформе создать правительство, выражающее интересы большинства жителей России. Внутрипартийные противоречия в расчет не принимались. Главное было одно – сокрушить ненавистный союзникам большевизм.

Но этим занимались теоретики, практики в военной форме на другой же день после высадки войск поспешили занять позиции как можно дальше от Архангельска. Сформировав какое-то подобие линии фронта, стали ждать подкреплений для продвижения вглубь территории в сторону Вологды.

После переворота 2 августа Архангельск преобразился буквально за пару дней. На улицах появилась нарядно одетая публика, магазины торопились продать ставшие актуальными предметы роскоши, повсюду были видны военные мундиры императорской армии.

Теперь замечания делали уже тем офицерам, кто всё еще не сподобился вернуть обратно на китель погоны и прицепить на фуражку кокарду. Впрочем, обязательным возвращение старых знаков отличия не было, и многие офицеры по-прежнему пребывали без погон. Как говорится, это было делом совести.

Ежедневно на площади играл оркестр, а в ресторанах снова подавали блюда из дореволюционного меню. Откуда, спрашивается, все это взялось в полуголодном городе, еще недавно задавленном большевистской властью?

7 августа в Архангельск вернулись члены дипломатического корпуса. Они прибыли из Мурманска и Кандалакши на судах в сопровождении внушительного военного эскорта.

На пристани состоялось очередное чествование, теперь уже не военных, а дипломатических представителей. Слово для приветствия дали Николаю Васильевичу Чайковскому. Он был представлен союзникам как глава Верховного управления Северной областью.

Все случилось именно так, как и планировалось еще в июле. Совершив военный переворот, капитан второго ранга Чаплин передал власть на освобожденной территории гражданскому правительству, оставшись командиром немногочисленного отряда русских добровольцев, куда записалось в первые дни после переворота около пятисот человек, в основном патриотически настроенная молодежь.

Большинство находившихся в это время в Архангельске офицеров, более двух тысяч, не спешило встать под знамена белого движения и союзников. Они не хотели воевать. Гораздо проще было прожигать жизнь в ночных заведениях и ругать на чем свет стоит большевиков и союзников. Первых за то, что уничтожили Россию, вторых – за само присутствие на Севере.

Слово интервенция в русском языке имеет четко выраженный негативный оттенок. Разумеется, первоначально союзники не знали про такой расклад и долго не могли понять, почему эти русские вечно всем недовольны.

Услышав фамилию новоиспеченного главы правительства французский посол Нуланс удивился:

– Чайковский? Он не родственник великому композитору?

– Нет, – шепнул ему в ответ третий секретарь посольства граф де Робиен, – просто однофамилец.

– А похож, и борода такая же!

– Совсем не похож, композитор был совершенно другой, я видел фотографическую карточку, ничего общего.

По случаю прибытия дипломатов Антанты на площади был организован митинг.

– В этот торжественный день, – начал свою речь Чайковский, – мы приветствуем дипломатический корпус стран союзниц на освобожденной от большевиков русской земле.

Площадь накрыло громом оваций.

– Наша цель – воссоздание единой всероссийской государственной власти на основе воли народа, выраженной на выборах в Учредительное собрание.

Мы за восстановление единой и неделимой России в составе с отторгнутыми у неё силой областями и территориями. Мы за восстановление попранных свобод, завоеванных революцией, за власть Учредительного собрания, земства и городских выборных дум.

В этой работе Верховное управление Северной области надеется на помощь правительств народов Англии, Америки, Франции. С их поддержкой мы рассчитываем победить голод и финансовые затруднения, обеспечить установление прочного правопорядка и охрану интересов труда.

Публика снова начала аплодировать. Чайковский завершил выступление, сделал шаг в сторону и остался у трибуны. С противоположного конца площадки к трибуне прошел дуайен дипломатического корпуса американец Дэвид Френсис. Они были знакомы давно, общались еще в бытность посольства в Петрограде и Вологде. Джентльмены не виделись чуть более месяца, но Чайковский сразу же обратил внимание: посол нездоров, он сильно похудел, выглядел очень уставшим и утомленным.

– Господа, – начал свою речь Френсис, – президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон в доктрине внешнеполитической деятельности нашей страны определил в числе важных задач помощь дружественному Америке русскому народу, и поэтому мы здесь.

Чайковский, большую часть жизни проживший за границей и великолепно владевший английским, перевел. Площадь разразилась овациями.

– Мы будем помогать свободному русскому демократическому правительству всеми силами и на этом примере покажем все величие демократической идеи. Пользуясь случаем, хочу сказать, что силы Германии сломлены, мир будет заключен в ближайшие три месяца, и это станет нашей общей победой, победой стран Антанты и русских демократических сил, оставшихся верными союзному долгу.

Митинг закончился, войска союзников прошли торжественным маршем, некоторые роты сразу же были отправлены на фронт.

Командование союзников понимало, что необходимо закрепиться на рубежах как можно дальше от Архангельска и занять оборону. Территория освобожденной Северной области превосходила границы средне-европейского государства, а под ружьем объединенных антибольшевистских сил в середине августа 1918 года было едва ли больше трех тысяч штыков.

Горячие головы хоть и мечтали о быстром продвижении на юг, захвате Вологды, Ярославля и открытой дороге на Москву, но сил союзникам хватило только на локальные стычки с большевиками, как правило, силами одной-двух рот и создание линии обороны на расстоянии от 200 до 300 верст от Архангельска.

Глава 2

«Победа – это важно, но не любой ценой! – Сказал в кругу подчиненных британский генерал Фредерик Пуль, сразу же по прибытии в Архангельск назначенный Главнокомандующим воинскими частями. – Мы должны использовать фактор внезапности и отсутствие у противника регулярных войск, чтобы закрепиться на занятых позициях. После этого необходимо дождаться подкрепления и уж потом думать о наступлении».

Отогнав большевиков на максимальное расстояние от Архангельска, необходимо было подумать об обороне. Сил для дальнейшего наступления не было. Сил не было и для защиты уже отвоеванных у большевиков территорий, и генерал пережил немало неприятных минут, доказывая представителям дипломатического корпуса, что ворваться на плечах противника в Вологду, отстоящую от Архангельска почти на семьсот с лишним миль, имея под ружьем разномастное, далеко не первоклассное войско в количестве всего двух тысяч штыков – это совершенное безумие.

Взять людей было негде. Запись в Славяно-Британский Легион, которая началась сразу же после захвата города, сначала шла активно, но к концу августа почти прекратилась. Население, даже те, кто имел звания и чины, не спешило встать под союзные знамена. Это крайне раздражало британского генерала.

Главнокомандующий русскими добровольцами капитан второго ранга Чаплин имел с Пулем долгие беседы, пытался сказать ему, что русские долго запрягают, но быстро ездят, что большевики озлобили против себя население в тех местах, где уже побывали, что там надо набирать призывников для новой русской армии, которая покроет себя славой побед над большевиками. Англичанин слушал, вежливо улыбался и не верил.

Он всю жизнь прослужил в британских колониях и точно знал, что никакие вспомогательные части, а белогвардейцев он считал именно такими, не в состоянии обеспечить успех кампании. Британцев под его началом было явно недостаточно, французы тоже не внушали генералу доверия, как и другие национальные отряды.

Выход ему виделся один. Суровая дисциплина на подконтрольной территории. Подчинение гражданской администрации военному командованию, ограничение свободы прессы, митингов и демонстраций, полное единение вокруг главнокомандующего.

Чаплин разделял взгляды Пуля, но постоянно говорил:

– Дайте срок, господин генерал, и я создам боеспособную русскую армию. Первые победы заставят людей поверить белой идее и принять нашу сторону. Я имею в виду тех, кто сейчас выжидает. Таких очень много, особенно в Архангельске.

Пуль согласно кивал головой. Офицеры отлично понимали друг друга, ведь языкового барьера между ними не было.

На следующий день после помпезной встречи представителей дипкорпуса в новоиспеченном правительстве, названном Верховным Управлением Северной области, начались будни ежедневной работы, которая в отличие от красивых митинговых лозунгов выглядела совершенно по-иному.

Вместе с Чайковским в Архангельск прибыла когорта депутатов Всероссийского Учредительного собрания, получивших к удивлению местных жителей, ничего не знавших о новых политиках, министерские портфели в Верховном Управлении. Всех как активных сотрудников рекомендовал лично председатель Николай Васильевич Чайковский.

Своими главными помощниками он видел троих. Прежде всего, Сергея Семеновича Маслова, эсера, известного деятеля кооперативного движения, которого знал по совместной работе в исполкоме съезда крестьянских депутатов.

Молодой эсер Яков Дедусенко, нравился Чайковскому энергией и решимостью браться за любые самые сложные задачи.

Еще один министр нового правительства Михаил Лихач представлял военное крыло, так как воевал на фронтах Первой Мировой и после Февральской революции работал в советах солдатских депутатов.

Все трое членов правительства были вологжанами. Наплыв представителей соседней губернии в правительство Северной области для уроженцев Архангельска выглядел по меньшей мере странно.

Особняком в этом сообществе представителей Вологды стоял кадет Петр Юльевич Зубов, бывший присяжный поверенный, также оказавшийся в июле 1918 года в Архангельске.

Он был значительно старше остальных вологжан-министров, но в правительстве довольствовался скромной должностью секретаря. Она стала возможной благодаря знакомству с дипломатами в бытность представителей Антанты в Вологде, где Зубов бывал на посольских приемах.

Петр Юльевич имел весьма умеренные политические взгляды. Помощник вологодского городского головы еще весной на приеме в посольстве понравился американцу Френсису, и тот спустя время сделал ему протекцию для будущей политической карьеры.

Впрочем, Зубов не был карьеристом, свою новую должность он воспринял спокойно, как нечто само собой разумеющееся, как очередное место службы.

Вскоре он сблизился с Чайковским и стал не только его секретарем, но и хорошим товарищем. На различие в партийной принадлежности никто из них внимания не обращал.

Вологодские эсеры, вошедшие в правительство Северной области принадлежали к поколению тридцатилетних, имели благодаря революции большие амбиции и страстно желали послужить новому демократическому государству.

В правительстве они заняли важные посты. Маслов возглавил Военный отдел, Дедусенко занялся продовольственным вопросом, Лихач вопросами труда и заработной платы.

Выбор политического лидера для нового правительства так же был очевиден. Никто из местных выдвиженцев и приезжих депутатов Учредительного собрания не имел такой известности и политического авторитета, как Чайковский.

Несмотря на солидный возраст Николай Васильевич сохранил свойственную юности тягу к решительным действиям и святую уверенность в собственной правоте. Он не был чужд тщеславия и как-то раз в кругу близких заявил:

«Такое имя, как мое, известное всякому образованному и читающему человеку из прошлого, чрезвычайно важно для внушения доверия к новой формации…»

Собеседники согласно кивали, ведь Николай Васильевич был близок со многими легендарными революционерами: Софьей Перовской, Андреем Желябовым, Петром Кропоткиным.

В свое время Чайковский руководил народническим кружком, членов которого назвали «чайковцами», а сам кружок за чистоту помыслов «рыцарским орденом». Но в итоге, лидер разошелся со своими единомышленниками, раскритиковал идею хождения в народ и вообще уверовал в богочеловека.

Оказавшись в Соединенных Штатах, в Канзасе, Чайковский два года строил общество будущего. Но община, на которую так надеялся Николай Васильевич, развалилась, и он уехал в Европу, где долгие годы провел в эмиграции. Видимо, американский эпизод его биографии пришелся по душе послу Френсису.

В 1917 году уже в революционном Петрограде бывший эмигрант развил бурную политическую деятельность. Он возлагал огромные надежды на Учредительное собрание, куда прошел от Вятской губернии.

Увы, большевики быстро справились с народными избранниками, разогнав Верховный орган власти. Собрание превратилось в «учредиловку» – повод для насмешек.

Однако в провинции авторитет депутатов Учредительного Собрания был еще велик, и Архангельск безропотно принял чужаков в качестве представителей органов власти.

– Господин посол, – слуга американца, чернокожий Филип Джордан, встал у открытой двери кабинета, – к Вам господин Чайковский.

Николай Васильевич прошел в комнату, протянул Френсису руку.

– Я обращаюсь к Вам, как к дуайену дипломатического корпуса, прошу вмешаться и прекратить произвол, которые творят военные власти.

– Что случилось?

– Много что случилось! По какому праву они подвергают цензуре демократические газеты? Почему они вмешиваются в дела управления и говорят, что я ничего без их согласия не могу предпринять? Это произвол и беззаконие!

– Успокойтесь, дорогой Николай Васильевич. Давайте выпьем чаю и все обсудим, – Френсис, имевший к Чайковскому большое расположение, не хотел огорчать гостя. Ему уже доложили, что британский генерал Фредерик Пуль, назначенный главнокомандующим союзными силами, по существу присвоил себе функции генерал-губернатора Северной области и пытается поставить любую деятельность русских властей под свой личный контроль.

Френсис не разделял точку зрения британского генерала, он был видным членом демократической партии США и верил в народовластие.

Филип принес чайник и две кружки, одну большую с блюдцем для гостя, другую маленькую кофейную для посла.

– Почему Вы не пьете чай?

– Я в последнее время ограничиваю себя в приеме жидкости, трудности с испусканием. Понимаете ли, такой деликатный вопрос.

– Что говорят врачи?

– Врачи говорят, что нужна операция, они опорожняют меня дважды в сутки, но это не может продолжаться бесконечно.

– Я обратил внимание, Вы сильно похудели.

– Это с весны, я серьезно болел в Вологде, подозревали отравление трупным ядом, и вот теперь снова чувствую себя неважно. Но это не имеет отношения к делу, я готов работать столько, сколько нужно. Я сегодня же поговорю с поверенным в делах Великобритании Линдлеем, надеюсь, он найдет решение и обуздает своего генерала.

– Еще важный вопрос, – продолжил Чайковский. – Правительство крайне нуждается в деньгах, большевики вывезли все запасы Госбанка – более сорока миллионов рублей. Последние четыре миллиона украл этот негодяй, ротмистр Берс со своими головорезами.

Мы намерены были судить их за хищение, но генерал Пуль взял преступников под свою опеку. Он говорит, что они герои, деньги эти – их боевой трофей! Генерал считает, и это совершенно возмутительно, что согласно праву, завоеванный город отдается победителям на три дня, и поэтому поступок Берса неподсуден.

Я не понимаю, о каком завоеванном городе идет речь? Я вообще не понимаю роли генерала Пуля в создавшейся обстановке! У нас демократическая форма правления, свободное государство, а не очередная британская колония. Я протестую!

– Я задам и этот вопрос господину Линдлею, он постарается помочь в его решении.

Чайковский, довольный поддержкой посольства Америки, вернулся к своим делам. Смысл работы на Севере он видел не столько в практическом налаживании управления краем, сколько в развитии демократии.

Над зданием канцелярии дипломатического корпуса, расположившейся в бывшей резиденции губернатора, развевались три союзных флага. Американский штандарт по какой-то причине оказался за главного, посредине. Видимо, авторитет американского посла как старшины дипломатического корпуса сделал свое дело.

В офисе с видом на Двину посол Френсис принял английского представителя Линдлея. Вопросы, которые недавно задавал ему Чайковский, были в точности доведены до британского дипломата.

– Я неоднократно разговаривал с генералом Пулем, – выслушав Френсиса, сказал Линдлей, – и целиком поддерживаю Вашу позицию. Если мы действительно хотим установления в области демократической власти, то мы должны её всеми силами поддерживать, если нет, то нам, дипломатам, надо срочно уезжать отсюда.

Генерал Пуль опьянен успехом предприятия и не понимает очевидных вещей. Он считает Архангельск очередной позицией в завоёванной стране и в связи с этим каждый вопрос, касающийся жизни города, военным и, следовательно, относящимся к его, генерала, компетенции. Мне рассказывали, что он публично называет Чайковского старым дураком, который может быть вышвырнут в любой момент.

– Неужели так сказал? – Изумился Френсис.

– Вот именно. Я хорошо знаю Пуля, он мягкий и добрый человек, слишком мягкий, чтобы управлять войсками в таком месте, как Северная область.

– Поясните, – не понял Френсис.

– Считаю, что генерал Пуль находится под влиянием кого-то из своего окружения и не принимает собственных решений.

– Вы подозреваете господина Чаплина? – Спросил американец, которому так же сообщали о дружбе двух военачальников.

Чаплин, как руководитель восстания, пользовался у союзников авторитетом. Под его началом собирались те, кто искренне хотел принять участие в борьбе с большевиками. К сожалению, таких людей было немного. Русские вооруженные силы насчитывали в августе 1918 года около 500 человек, большая часть их, наспех собранная в отряды под командованием офицеров, сразу же отбыла на юг губернии вместе с союзными ротами и батальонами для несения службы в районах соприкосновения с большевистскими силами.

Союзное командование очень ценило русских добровольцев, не только как хорошо мотивированную на борьбу с большевиками силу, но и как буфер между населением и иностранцами. Белые отряды демонстрировали крестьянам, что союзные силы – это не вражеская оккупация, а помощь в освобождении родины от большевиков.

– Я немного знаю господина Чаплина, – ответил американцу Линдлей. – Я представляю его по письмам капитана Кроми, он дает Чаплину великолепную характеристику. Но реальные дела этого капитана, к сожалению, показывают совершенно другую картину.

Чаплин – сторонник монархии и, разумеется, против демократического правительства. Он крайне недоволен тем, что среди руководства областью преобладают социалисты. Он будет отрицать способность эсеров к созидательной деятельности и ставить палки в колеса любым начинаниям этой власти, не понимая, что этим он только ослабляет общее дело.

– Русские все таковы, – продолжил Френсис, – особенно это касается интеллигенции, здесь пять человек представляют минимум три оппозиционных партии и два тайных общества, которые испытывают неприязнь друг к другу большую, чем к большевикам. Я беседовал с многими оппозиционерами. Последний раз во время моей поездки в Петроград в июне, – Френсис задумался.

– Они ненавидят большевизм, но ничего не хотят сделать, чтобы против него объединиться! То же самое и здесь.

– Генерала Пуля настраивают против Чайковского в его собственном штабе, – сказал Линдлей. – Он же воевал с бурами в Южной Африке и поэтому не примет никакие местные правительства, кроме британского оккупационного. Для него они все – сепаратисты. Но я доложу об этой ситуации в Лондон, поскольку тоже считаю, что Пуль превысил свои полномочия. Он не политик, всего лишь армейский генерал, который должен воевать до победы и не мешать нам в становлении свободной России.

– Второй вопрос, финансовый, – начал Френсис, – для восстановления свободной торговли нужны средства, которые могут быть получены путем налогов на торговые операции, но этого мало, необходимо финансировать общие расходы по управлению. Какие-то средства, около пяти миллионов в рублях, взаймы, конечно, передал русскому правительству наш французский коллега месье Нуланс. Представляете, он потерял их во время переезда из Вологды и очень обрадовался, когда деньги нашлись в одном из чемоданов, все это время путешествовавших без охраны. Пять миллионов – это капля в море, расходы предстоят огромные. Чайковский уже подготовил к выпуску ценные бумаги в виде пятипроцентных краткосрочных обязательств. Но я опасаюсь, что они не решат проблемы.

– Я в курсе всех финансовых дел правительства, – ответил Линдлей. – Мне сообщили, что на этих билетах будет изображение чайки, и в народе их уже назвали чайковками.

– Удивительный народ, русские, все-то им надо переиначить, мне показывали местные деньги – моржовки, на очереди чайковки, а что потом? – Улыбнулся Френсис.

– У нас есть проект финансовой реформы, – деловито сказал Линдлей, – думаю, она будет успешна. Русский рубль сейчас стоит не более 6 пенсов по курсу, следовательно, на фунт стерлингов приходится 40 рублей. Мы фиксируем этот курс и выпускаем под гарантии Британского казначейства специальные рубли, которые могут свободно обмениваться на русские рубли и фунты стерлингов. Эмитируя эти «северные рубли», мы получим деньги для оплаты массы необходимых нам товаров, которые лежат на складах в Архангельске. Вырученные в казну русские рубли могут быть аккумулированы и переправлены потом в другие области в качестве финансовой поддержки. Я уже подготовил проект выпуска новых денег и согласовал его с нашим Казначейством.

– Без нашего ведома и участия?

– Отнюдь, я же ввожу Вас в курс всех деталей операции, а вот французы пока пусть побудут в неведении. Господин Нуланс как бывший министр финансов начнет давать советы и только испортит дело.

– Он будет недоволен.

– Что поделать, это уже бизнес, а не политика, в бизнесе другие законы. Французским негоциантам никто не мешает также торговать на северные рубли. Это будет конвертируемая валюта. Здесь скопилась много необходимого нашим странам сырья, и дел хватит всем. Скоро из Лондона прибудет первая партия новых банкнот. Вместе с ней приедет мистер Харви, билль-брокер, он знает, как оздоровить финансовую ситуацию.

В кабинет вежливо постучал личный секретарь Джонсон.

– Господина посла ожидает доктор.

– Ах да, извините, мистер Линдлей, мне необходимо сделать процедуру.

– Разумеется. Я составил записку для правительства о роли генерала Пуля в последних событиях, надеюсь, ему дадут отпуск и заслуженную награду.

В другом крыле официальной резиденции дипкорпуса в канцелярии французского посольства тоже шла работа. Посол Нуланс беседовал с только что назначенным комендантом Архангельска французским полковником Донопом.

– Я полагаю, господин посол, что вышеизложенное мною позволяет утверждать, что гражданская власть в городе должна быть поставлена под строгий военный контроль. Без этого невозможно вести никакие боевые действия с противником. В городе полно большевистских агентов, газеты ежедневно публикуют массу всякого рода разоблачений, касающихся отношений власти и союзников. Устраиваются недопустимые в условиях военного времени дискуссии.

Соратники Чайковского никак не могут понять, что сейчас не время для внутрипартийных распрей, надо забыть внутренние разногласия и сосредоточиться на борьбе с врагом.

У нас нет четкой позиции по отношению к пленным и арестованным большевикам. Я не понимаю, что с ними надо делать: отпустить под подписку, перевербовать на свою сторону или содержать в концентрационном лагере? Ежедневно на этой почве возникают конфликты, в результате которых страдает дело.

– В свое время по причине внутренних конфликтов пало Временное правительство Керенского, – философски заметил Нуланс.

– Мы совершаем очередной виток по этой бесконечной спирали непонимания, – негромко произнес составлявший протокол встречи третий секретарь посольства граф де Робиен.

– Я полагаю, что правильнее было бы всё-таки опираться на правительство, – раздумывая, заявил Нуланс, – это выбор народа, и этот выбор сделан. Необходимо, чтобы население поняло, Чайковский представляет власть, какую бы ни было, но она лучше, чем власть Кедрова, и подчинилось ему.

– Я дополню, господин посол, – граф де Робиен встал из-за стола, – важно, чтобы произошло гражданское примирение и сословия вернулись к своим исконным занятиям.

– Боюсь, сделать это теперь будет очень сложно, – заявил Доноп, – ежедневно в некоторых газетах проводится социалистическая агитация, печатаются лозунги, ненавистные для большинства населения области.

Зачем здесь нам читать о том, что пролетарии всех стран должны соединится в борьбе с капиталом и в ней обрести свое право? Неужели нам не хватило прошлого года с аналогичными лозунгами? Статьи социалистической направленности подписывает сам председатель правительства. Их читает весь город, и такому правительству, извините, плюют в след.

– Эта неразбериха льет воду на мельницу правых, – сказал Нуланс, – господин Чаплин и те, кто его поддерживает, также использует прессу в своих целях, и эти газеты пользуются поддержкой британского командования.

– Как результат, после ничтожно малого промежутка времени мы здесь в Архангельске имеем ситуацию Петрограда лета прошлого года. Остается ждать местного Корнилова, – усмехнулся де Робиен.

– Я понимаю, о ком Вы думаете, господин граф, – криво усмехнулся Доноп.

– Попробуйте отвлечь население от политики, – сказал Нуланс, – показывайте людям полезные фильмы о промышленности развитых стран, о новейших достижениях сельского хозяйства, пусть они думают об этом.

– Фильмы привезли, но на первом же показе вышел казус, – сказал Доноп, – на экране почти полминуты маячила немецкая сеялка с надписью: сделано в Ландау. Публика фильм освистала, и её понять можно, нельзя понять французскую цензуру, которая пропустила фильм с рекламой немецкой промышленности.

– Безобразие!

– Я уже не говорю о том, что в деревнях ведется социалистическая пропаганда против мобилизации и союзников. Об этом есть надежные данные.

– Неужели это тоже Чайковский?

– Разумеется нет, он даже не знает об этом, он не вмешивается в военные дела. Но там есть Лихач, который имеет большой опыт подрывной работы в войсках. С другой стороны, распоряжения гражданского правительства союзные офицеры выполнять не спешат. В лучшем случае советуются с Чаплиным.

– Опять этот Чаплин! Не слишком ли много разговоров о человеке, за которым не стоит никаких политических сил? Монархическая идея мертва, царь расстрелян большевиками.

– Только что мы получили ужасное известие из Екатеринбурга, что его семья скорее всего разделила участь императора. Большевики скрывают это, но найдены доказательства. На пепелище обнаружены личные вещи царицы и детей. Эти язычники сожгли их тела.

– Какой кошмар! – Воскликнул граф де Робиен. – Население еще не знает об этом факте свирепого вандализма. А когда узнает, ужаснется! Царя и семью обязательно объявят святыми невинно убиенными мучениками. Забудется, кем он был на самом деле, останется только символ невинной жертвы… Символы, как известно, идеальны, у них нет пороков, и вот тогда у таких лидеров, как Чаплин, появится шанс реставрировать монархию.

– Не думаю, – покачал головой Доноп, – самодержавие в России изжило себя, и делать ставку на людей, подобных капитану Чаплину, при всем моем к нему уважении как к боевому офицеру – совершеннейшее безумие.

– Франция – страна с устоявшимися либеральными традициями, – рассуждал Нуланс, – к тому же у нас Третья республика, и ей без малого полвека. Мы должны и будем поддерживать либеральную республиканскую власть, какой бы слабой на первых порах она не казалась. Полагаю, что американцы думают то же самое. Что касается англичан, то, как известно, они у нас лучшие в мире политики. Надеюсь, у господина Линдлея хватит сил обуздать собственных военных, которые, как мы знаем, друзья Чаплина.

– Получается, что наших больше, – сказал Доноп.

– Семеро одного не боятся, как говорят русские, – съязвил де Робиен.

– Демократия сильна множеством мнений, в борьбе которых и рождается истина. Будущее покажет, кто был прав в нашем споре, – закончил беседу Нуланс.

Глава 3

Главнокомандующий русскими вооруженными силами Северной России капитан второго ранга Георгий Ермолаевич Чаплин в очередной раз прибыл в расположение британского штаба к генералу Пулю. Британский военачальник приветствовал его широкой дружелюбной улыбкой.

На улице, несмотря на август, в тот день было холодно, с моря дул ветер, и листья берез сигнализировали желтизной о скором приходе осени.

– Странные люди вы, русские, – сказал Чаплину генерал Пуль, – у вас все в полной гармонии с северной природой.

– Поясните, господин генерал.

– Очень просто. Дует северный ветер, всё живое мёрзнет и прячется по углам. Ветер меняется, выглядывает солнце, и сразу же природа преображается и расцветает. Так же и люди.

– Вы правы, генерал, но только отчасти, – ответил Чаплин, – в июле стояла жара, но город был подобен домашней мыши: преобладал ночной образ жизни, главный цвет серый. А теперь – повсюду буйство красок, и это несмотря на то, что погода портится и теплые дни вряд ли вернутся до следующего года.

– Над городом реют союзные флаги, именно они создают атмосферу праздника! – С достоинством сказал Пуль.

– Разумеется, и они тоже. Кстати, надо что-то делать с красными флагами. Чайковский подписал распоряжение, в котором говориться, что красный флаг является национальным символом революции. Как же теперь на фронте различить, кто где, если обе стороны идут с красными флагами?

– Я этого так не оставлю! – Недовольно заметил Пуль. – Красные флаги теперь только символ большевизма и на этом основании должны быть изъяты.

– Так дайте распоряжение коменданту города полковнику Донопу, пусть уберет отовсюду красную заразу, чтобы ничто больше не напоминало о большевиках.

– Это своевременный ход. К сожалению, красный флаг до сих пор воспринимается некоторыми людьми как символ революции, хотя от той революции, я имею в виду февраль 1917 года, уже ничего не осталось.

Чаплин в задумчивости посмотрел в окно.

– Что касается меня, то я как монархист, против любого красного флага. Но предупреждаю, в городе очень много сторонников Учредительного собрания, для которых красное полотнище – символ искупительной жертвы революции, и они будут недовольны исчезновением его с улиц города.

– Архангельск находится под управлением британской армии и ничем не отличается от любого другого города на оккупированной территории, – недовольно фыркнул Пуль, повторяя в который раз своей излюбленный тезис.

– Это опасные мысли, господин генерал, тем более, что британские силы прибыли сюда по приглашению Верховного управления Северной области.

– Господин капитан, о чем Вы говорите? Без нас этот переворот был бы обречен на провал, без союзников Северная область будет раздавлена большевиками в считанные дни, и Вы как главнокомандующий русскими войсками, имеющий в подчинении меньше тысячи не совсем надежных солдат, должны это понимать, как никто.

– Я всё понимаю, и в самое ближайшее время приложу максимальные усилия для того, чтобы союзники убедились в растущей мощи белой армии. Она будет крепнуть по мере наших успехов и освобождения новых территорий. Я ли не говорил Вам, господин генерал, что на штыках объединенной армии мы принесем освобождение сначала городам севера вплоть до Вологды, а потом, глядишь, двинемся и далее, на Москву и Петроград.

– Хорошо мечтать за чашкой чая. Ни у Вас, ни у меня нет войск. Всё, что можно было сделать в этой ситуации, мы сделали, большевики отошли от Архангельска на приличное расстояние. Образовано какое-то подобие фронта, если, конечно, войсковые части уровня взвода и роты, удерживающие целые направления, можно назвать фронтом.

– Когда прибудет обещанное пополнение, мы двинемся дальше. Я очень надеюсь на американские полки. Это серьезное подспорье. К сожалению, лето на Севере короткое, и наверняка грядущее наступление придется отложить до зимней кампании.

Господа офицеры еще долго обсуждали перспективы военного сотрудничества. В ходе разговора они в который раз пришли к единодушному мнению, что командование Северной областью должно быть сосредоточено в руках военных. Гражданское правительство не понимает специфики военного времени и будет только мешать.

С этой мыслью Чаплин отправился на заседание правительства, где планировал выступить с речью в пользу ограничений, которые накладывает военное время на гражданские власти в любой стране мире. Об этом его просил генерал Пуль. Британец испытывал большие неудобства в отношениях с гражданскими властями.

– Я отвечаю за все, что происходит вокруг, – говорил он Чаплину, – и не потерплю, если какое-то неизвестно откуда взявшееся правительство во главе с куртуазным старикашкой будет стоять на пути.

Чаплин был согласен, но что толку, если дипломатический корпус в полном составе поддерживает это правительство!

На успех демарша во время заседания надежды тоже не было. Поддержать Георгия Ермолаевича мог столько кадет Старцев, всецело обязанный Чаплину тем, что оказался членом кабинета министров.

Конфликт с Чайковским у Чаплина и Старцева произошел еще в начале месяца на первом же заседании правительства.

– Господа, – начал тогда свою программную речь Чайковский, – прежде всего, надлежит определиться, кто по праву может входить в демократическое правительство, а кто – нет. В конституции, которую я имею честь готовить для утверждения, сказано, что членами любого белого правительства могут быть только депутаты Всероссийского Учредительного собрания.

– Позвольте, – возразил Старцев, – по какому праву? Я не знаю никакой конституции с этим положением.

– А Вам и не надо, – улыбнулся Чайковский, – для вас и господина капитана второго ранга Чаплина сделано исключение, Вы кооптированы в правительство Северной области с правом совещательного голоса.

– Что еще за новости? Если у нас нет равных прав с другими членами кабинета, мы немедленно подаем в отставку, – мрачно сказал Чаплин, – я снимаю с себя всякую ответственность за последствия. И, если группа каких-либо монархистов в один прекрасный день расстреляет всех членов правительства, то в этом они будут виноваты лично.

– Не горячитесь, Георгий Ермолаевич. К чему такие крайности? Мы только что освободили Север от большевиков, надо уметь не ссорится, а работать на благо общего дела, – примирительно сказал Чайковский.

– Хорошо, – кивнул Чаплин, – ради общего дела я готов работать даже с социалистами.

– Прекратите эти оскорбительные фразы, – крикнул Яков Дедусенко, – здесь Вам не казарма.

Его интеллигентное продолговатое лицо с косой челкой перекосила гримаса гнева.

– Где были Вы, когда мы с коллегой Масловым защищали депутатов в зале заседаний Учредительного собрания?

– Я был в Петрограде и с удовольствием смотрел на то, как большевики разгоняли всю эту говорильню. Вы испугались окрика одного малограмотного матроса и разбежались, как крысы по палубе. Стыдно должно быть! Я человек дела, господин кооператор, был на войне, отмечен наградами, а Вы в это время торговали по завышенным ценам мануфактурой и продуктами. Такие, как Вы, и спровоцировали волнения в феврале семнадцатого, сорвав поставки хлеба в столицу.

– Да! – Взвизгнул Дедусенко. – Мы совершили февральскую революцию во имя всех граждан России, и только мы имеем право формировать правительство!

– Господин Чаплин, – поднялся в кресле Михаил Лихач, – воевали не один Вы, мы знаем Ваш боевой путь и уважаем Ваши заслуги, но, поверьте, Вы – это еще не вся Россия.

Чаплин был унижен. Он сел за стол с угрюмым видом и стал что-то черкать карандашом на листе бумаги.

Чайковский, как ни в чем не бывало продолжил:

– Господа! Буквально вчера мне сообщили радостную новость. В ближайшее время ожидается приезд в Архангельск Александра Федоровича Керенского!

Эсеры зааплодировали.

– Если этот негодяй появится здесь, – не вставая с места, заметил Чаплин, – то я…

В зале все стихло. Угроза была нешуточной.

– Я арестую его и отдам под суд как дезертира с фронта.

Эсеры возмущенно зашумели.

– Это еще не все, – продолжил Чаплин, – вашу несуществующую конституцию я знать не знаю. Делегаты учредилки ничуть не лучше других, и работать мы будем на равных. Керенский же пусть радуется, что пойдет под суд, а не прямо к оврагу на ближайшей станции.

– Это переходит все границы! – Снова закричал Дедусенко. – Керенский – лидер демократических сил, мы уважаем его!

– А мы – нет! – Крикнул с места Старцев.

Чайковскому стоило больших усилий успокоить членов правительства.

С тех пор отношения Чаплина с министрами-социалистами начали стремительно портиться. Выступить на очередном заседании в защиту политики военных властей ему не дали.

– Позор! – Вскочил и заорал Дедусенко.

Лихач топал ногами.

– Прекратите это безобразие! Архангельск – это вам не Кейптаун, а мы не правительство буров, чтобы с нами так поступать! – Повторял Маслов, обращаясь к Чайковскому.

– Поймите же, – пытался объяснить Чаплин, – то, что творится в газетах, напоминает сборище голодных псов, рвущих на части упавшую в бессилии лошадь. Только ведь эта лошадь – наша страна. Да, она не может сейчас встать, но она жива, и ей требуется передышка, чтобы собраться с силами. Союзники дают нам эту передышку. Они сражаются на фронте с большевиками, несут потери. Вы представляете, французу, просидевшему 28 месяцев в окопах на Западном фронте, контуженному, отравленному ипритом, обещали тихую службу по охране складов. Вместо этого он оказался на передовой с очень хитрым и коварным противником.

– Что с того? Солдат должен с честью умереть за Родину! – С вызовом крикнул Лихач.

– За Родину – да! Но Франция слишком далеко от двинских заливов и болот Железнодорожного фронта. Здесь он защищает свободу и ваше правительство. И когда до него доходят слухи, что творится в Архангельске, где в газетах прославляют революцию, нелестно отзываются о наших союзниках, в голове у него вертится только одна мысль. И это бунт. Нас спасает от бунта только высокая дисциплина солдат стран Антанты и понимание, что сражаясь с большевиками, они сражаются против немцев.

– Где же ваши хваленые войска? – Крикнул Дедусенко. – Почему они до сих пор не опрокинут большевиков?

– Вы дурак, – огрызнулся Чаплин, – и прекрасно знаете ответ на этот вопрос. Но я повторюсь. Вместо того, чтобы в газетах писать о борьбе против большевиков, вы занимаетесь склоками. Начитавшись ваших газет, человек не только не станет служить в армии, он возненавидит правительство, которое мы все здесь представляем.

Чаплин встал, щелкнул каблуками и демонстративно покинул заседание кабинета министров. Старцев, собрав бумаги, поспешил следом.

– Не будем отвлекаться на частности, – заметил председатель, – переходим к следующему вопросу. С господином Чаплиным все предельно ясно. При первой же возможности нужно найти ему замену. Такой человек не может командовать вооруженными силами области. Кстати, какой у него воинский чин в переводе на армейские?

– Подполковник! – Сказал Дедусенко.

– Вот видите. Всего лишь подполковник, у него нет опыта командования даже полком, не то, что вооруженными силами целого края. Что там у нас с военным резервом, есть ли в городе старшие офицеры?

– Разумеется, есть, – ответил Лихач, так как вопрос был по его ведомству, – три генерала, больше десятка полных полковников и тысячи офицеров младшего и среднего звена. Многие состоят в партии социалистов-революционеров и готовы предложить свои услуги правительству.

– Почему же мы медлим? Сколько можно терпеть этого негодяя Чаплина?

– Докладываю, – невозмутимо сказал Лихач, – переговоры со старшими офицерами ведутся, но позиции Чаплина сильны поддержкой англичан. Мы не можем выступить против генерала Пуля.

– Отчего же? – Возмутился Чайковский. – Я уже говорил дуайену дипкорпуса о безобразном поведении этого генерала. Он обещал помочь и принять меры. Полагаю, он свое слово сдержит. Как вы смотрите, например, на кандидатуру генерала Самарина в качестве главнокомандующего?

– Не думаю, – покачал головой Лихач. – Самарин выскочка, был адъютантом для поручений у Керенского в звании капитана, потом вдруг получил генеральский чин. Никто не знает, каким образом. Он фронта не видел, опыта работы в войсках не имеет. Я против.

– В таком случае потрудитесь подыскать подходящую кандидатуру, выбор есть. С Чаплиным и его дружком Старцевым мы работать не собираемся.

Не понимая особенности момента, получившие на блюдечке власть эсеры принялись проводить в жизнь в Архангельске свои партийные установки. Рупором социалистов стала кооперативная газета «Возрождение Севера», где члены правительства и лично председатель Чайковский публиковали свои статьи.

На страницах издания появились революционные лозунги, направленные на продолжение революции, как будто власть была не в руках социалистов, а выражала интересы монархически настроенных кругов.

Не прошло и трех недель с прихода к власти правительства Чайковского, как в городе начала формироваться оппозиция.

Большевики, оставив агентуру среди моряков и рабочих Соломбалы, накапливали силы, агитировали против новой власти: «Мы вернемся и сбросим весь этот демократический сброд в море, а те, кто его поддерживал, пойдут под суд».

Правые, опираясь на офицерство, чиновников и купцов, открыто критиковали правительство и отказывались выполнять приказания министров-социалистов, так они называли членов Верховного Управления.

Офицеры, которые принимали непосредственное участие в перевороте, были потрясены тем, что привели к власти левые силы.

Напряжение быстро перешло в конфликт. Обе стороны не желали уступать, и на страницах газет разворачивались самые настоящие словесные баталии.

– «Пролетарии всех стран, объединяйтесь», «В борьбе обретешь ты право свое», – какая мерзость, – негодовал Чаплин, – чем все это отличается от диктатуры большевиков?

Герой и организатор переворота второго августа быстро понял, что стал жертвой обмана. Его, монархиста, изначально смущала принадлежность подавляющего большинства членов кабинета к партии социалистов-революционеров. Но в июле 1918 года эсеры выступили против большевиков, следовательно, за белое движение, и он добровольно уступил власть пришлому гражданскому правительству, как на этом настаивали дипломаты Антанты. Чаплин не имел выбора и других союзников.

Власть на Севере оказалась подарена эсерам.

Капитан второго ранга, совершенно не знакомый с особенностями внутрипартийной работы, понятия не имел о том, что для политиков прежде всего важны интересы своей партии, и только потом – всё остальное.

Разноголосица мнений в молодом государственном образовании, которым стала Северная область очень скоро привела к серьезному политическому кризису. В противостоянии столкнулись военные с их стремлением укротить на период боевых действий всяческие свободы, и представители демократических сил, которые искренне полагали, что свобода мнений – есть главное завоевание февральской революции и поступиться этим принципом нельзя ни при каких обстоятельствах.

В поисках поддержки Чаплин оправился в редакции правых газет. Там к своему удивлению встретил Евгения Петровича Семенова, журналиста из Петрограда, редактировавшего ранее популярное издание «Вечернее время». Кроме политического кредо Семенова, выступавшего после переворота второго августа с крайне правых позиций, о нем ничего в Архангельске не знали. Семенов перебрался в город на Северной Двине еще летом. От Чаплина, с которым он познакомился в Петрограде весной 1918 года, Семенов был в курсе о планах союзников и терпеливо дожидался переворота.

Местные жители не могли знать и о других делах Семенова. Весной 1918 года он вместе с приятелем, тоже журналистом, Антоном Оссендовским провел сделку с американцами, продав им за большую сумму документы о сотрудничестве большевиков с немцами в годы мировой войны. Их купил американский журналист Эдгар Сиссон. В историю эти бумаги и вошли под его именем. Семенов скромно остался в стороне.

Узнав еще некоторые факты из его биографии, жители были бы немало удивлены. Бывший народник Соломон Коган, в юности заподозренный в предательстве и сотрудничестве с полицией, постепенно превратился в журналиста самых правых взглядов. В Европе, где он проживал долгие годы, его читали под фамилиями Княжнин, Несвой и Семенов. Последний псевдоним в итоге оказался основным в его журналистской карьере. К фамилии он придумал себе и подходящее имя и отчество.

Среди друзей Евгения Петровича были известные литераторы, такие как Анатоль Франс. Но жизнь в Европе была скучна для авантюрного характера Семенова-Когана, и он вернулся в Россию. После революции, когда к власти пришли те, с кем он долгие годы жил в эмиграции, Семенов стал человеком крайне правых взглядов. Он разоблачал немецких шпионов, в том числе Ленина и Троцкого, сочувствовал донскому белоказачьему движению.

Вокруг издания, которое он редактировал в Архангельске, формировались недовольные социалистическим правительством. В газете публиковались статьи и заметки с нападками на Чайковского и социалистов, членов правительства. Эсеры отвечали на нападки в своих партийных газетах. Более того, нападали сами.

Все это читали горожане, удивлению которых не было предела. Баталия в прессе разгоралась по нарастающей.

Не удивительно, что Чаплин нашел в лице Семенова соратника. Но хлесткие филиппики на страницах газет были интересны только скучающей публике. Правительство Чайковского продолжало работать как ни в чем не бывало, активно огрызаясь с полос левых печатных изданий. Они были уверены в поддержке дипломатов Антанты и лично дуайена дипломатического корпуса американца Френсиса.

Архангельск проводил лето шумными гуляньями и военными парадами союзников. Северный фронт оформился, сражения локального характера превратились в привычные будни войны. С обеих сторон появились первые жертвы.

Большевики благоразумно отошли из районов, где не имели поддержки населения, и начали формировать свою армию, поставив целью освобождение Севера от интервентов и белогвардейцев. То, что белое движение поддерживает подавляющее большинство населения области, большевиков совершенно не беспокоило. Принципы диктатуры пролетариата требовали без жалости уничтожать всех, кто был против Советской власти.

Чаплин, мечтавший о быстром создании белой армии столкнулся с массовым саботажем населения призывного возраста. Даже те, кто окончил военные училища и давал присягу на верность, не желали брать в руки оружие.

В самом Архангельске без дела слонялись тысячи бывших офицеров. Идти на фронт они не желали, хотя большевиков ненавидели от всего сердца. Их душа постоянно требовала праздника, поэтому каждый день бывших военных видели в злачных заведениях, кинотеатрах и в обществе дам.

До переворота и приезда на Север Советской ревизии Кедрова большевики проводили здесь умеренную политику, террор не устраивали, и поэтому у населения сохранилась иллюзия, что они не хуже любой другой власти. Многие, кого не коснулась тогда мечем диктатура пролетариата, рассчитывали переждать военное время, не примыкая к противоборствующим сторонам, и уже потом постараться найти общий язык с победителями.

Чаплин презирал такой сорт людей, но их было слишком много против одного капитана второго ранга и его немногочисленных сподвижников. Разочарование во власти привело Георгия Ермолаевича к идее очередного заговора, и он потихоньку стал обдумывать планы по его воплощению в жизнь.

Легко завоеванной властью оказалось весьма сложно управлять. Дипломаты с их либеральными принципами мешали военным навести порядок и установить необходимую для успешных боевых действий дисциплину. Архангельск, как и Петроград годом ранее, с первых же недель прихода к власти правительства Чайковского погрузился в пучину взаимных претензий. И только слабость большевиков на северном направлении и наличие небольшого контингента союзных войск в качестве демонстрации силы позволили Северной области в августе 1918 года состояться как форме политической власти.

Глава 4

В июле 1918 года, когда о возможном перевороте заговорщики в Архангельске еще только мечтали, в Шенкурском уезде на южной границе губернии стала накаляться политическая обстановка.

Молодежь, недовольная объявленной мобилизацией в Красную армию, взбунтовалась и саботировала призыв. Миром договориться не удалось, и стороны перешли к активным действиям. Восставшие арестовали троих комиссаров, прибывших из Архангельска для проведения мобилизации, решительно отказались выполнять приказы Советской власти и фактически захватили город.

Местные большевики и члены исполкома укрылись в здании казармы и открыли огонь по призывникам. После четырех дней противостояния, когда у осажденных подходили к концу вода и продукты, и, самое главное, не осталось надежды на помощь из Архангельска, после длительных переговоров они сдались восставшим. Каждому повстанцы обещали личную неприкосновенность. Большинство до выяснения обстоятельств было отправлено в тюрьму, член Губисполкома Ревекка Пластинина вывезена из города во избежание расправы. Местные жители не жаловали пришлую еврейку и угрожали поквитаться с ней.

Крестьяне победили, но что делать со своей победой – не знали. Большинство считало, раз призыв сорван, то это уже успех, и можно расходиться по домам.

Между тем, большевики в Архангельске заподозрили, что в Шенкурске творится неладное, и заместитель председателя губисполкома Павлин Виногадов во главе отряда немедленно выступил на подавление мятежа.

Руководство восставшими, где было несколько офицеров-фронтовиков, решило принять бой. Деревенское воинство, напротив, удовлетворенное срывом мобилизации, прихватив оружие, отправилось по домам. Они не понимали, что завоеванное надо уметь защитить. Прапорщик Максим Ракитин, уроженец Верхнепаденьгской волости, оказавшийся в руководстве восставшими, напрасно убеждал крестьян встретить карательный отряд из Архангельска и дать бой. Крестьяне, не желая конфликтовать с губернской властью, не поддержали того, кого еще неделю назад просили возглавить восстание против ненавистного призыва.

К моменту прибытия в Шенкурск отряда Виноградова большинство восставших уже разошлись по деревням. Оставшись без войск, предводители восстания вынуждены были отойти в леса. Арестованные самостоятельно покинули тюрьму. Наделенному обширными полномочиями командиру советского отряда Виноградову оставалось только начать следствие.

Еще через день из Архангельска пришли тревожные сведения. Город захвачен белыми. Союзная эскадра движется к городу и уже прошла горло Белого моря… Большевики отступают в южные районы губернии.

Виноградов был готов к такому повороту событий. О возможной интервенции говорили давно. Из Бакарицы вверх по реке с начала навигации 1918 года большевики вывозили ценные грузы. Но их было так много, что отправить удалось только малую часть. Остальное досталось белым.

По совести говоря, грузы эти были иностранной помощью русской императорской армии и по факту принадлежали Антанте. Но комиссар Кедров, отдавший приказ о перевозке наиболее ценного, только отмахнулся: «Все это давно оплачено русской кровью на фронтах империалистической войны».

После оставления Архангельска красными в изменившейся обстановке расследование обстоятельств восстания уходило на второй план. Необходимо было в кратчайшие сроки остановить наступление белых.

Виноградов, наводивший порядки в южных волостях уезда, срочно вернулся в Шенкурск, собрал освобожденных членов исполкома и учинил им разнос.

– Как допустили? – Орал он на местных активистов. – Жалеете кулачье и контру, проявляете мягкотелость! Надо за малейшее неповиновение ставить к стенке!

– Так как же можно, к стенке? – Не понимали члены исполкома. – Крестьяне-то все наши, шенкурята. Не разъяснили им насчет мобилизации толком, промашка вышла. К тому же лето, сенокос, а тут мобилизация. Тоже понять можно.

– Правильно говорите, товарищ Виноградов, надо расстреливать контру, и чем чаще, тем скорее они поймут, что Советская власть с ними церемониться не намерена.

Виноградов оглянулся.

В дверях стояла высокая женщина, явно не крестьянского происхождения. Ее темные волосы были небрежно собраны в пучок на затылке, когда-то ухоженные пряди давно не видели расчески. Карие глаза с вызовом смотрели на окружающих, сжатые губы придавали ее миловидному лицу решительный вид. Женщина выглядела устало: помятая блузка и юбка, темные круги под глазами. Осанка и взгляд, наоборот, говорили об огромной силе воли и несгибаемом характере дамы.

Члены исполкома зашумели:

– Товарищ Ревекка, слава богу, вы живы! Мы очень за вас волновались!

Не обращая внимания на членов исполкома, женщина сразу же обратилась к Виноградову:

– Не узнали, Павлин Федорович? Я Пластинина Ревекка Акибовна, член губисполкома. Может быть, вы помните мое выступление на июльском съезде советов? Мне тогда аплодировали. Я рассказывала, как в уезде собирали чрезвычайный налог. Пока не посадили богатеев под арест, дело не сдвинулось. Зато в итоге удалось собрать сорок тысяч рублей.

В июле мы с мужем поехали в Шенкурск для продолжения работы. Вскоре его отозвали обратно в Архангельск по срочному делу. Я осталась в Шенкурске с десятилетним сыном. А тут бунт. Я как член местного исполкома не могла остаться в стороне. Когда бунтовщики обложили казармы, была в числе оборонявшихся и первая начала стрелять. Это остановило негодяев от штурма.

– Действительно так? – Спросил Виноградов.

Собравшиеся нестройно закивали.

– Она и стреляла, напрасно человека убила, молодой был ешшо парнишко, жить бы да жить, зачем он пошел в казармы, не ясно. В итоге сгинул парняга зазря.

– Отставить контрреволюционные разговоры! – Рявкнул Виноградов. – Товарищ Пластинина, объявляю вам благодарность!

Павлин Федорович был доволен. Крестьяне уже не представляли из себя организованной силы. Нужно было выявить зачинщиков и примерно наказать их, чтобы другим было неповадно.

– Кто стоит во главе мятежа, известно?

– Ракитин Максим Николаевич, учитель.

– Его что, тоже призывали?

– Да, он же военный, прапорщик, воевал против германца, в прошлом годе вернулся с фронта.

– Значит, во главе бунта офицерье? – Сняв очки и прищурив глаза, спросил Виноградов.

– Так точно, вместе с Ракитиным прибыли офицеры, они местные, Родимов Тимофей – сын попа, откуда другие взялись, не знаю. Были и эсеры, эти агитировали против Советской власти.

– Где сейчас главари бандитов?

– Неизвестно, но скорее всего где-то рядом, сидят по деревням и заимкам. У нас нет возможности их задержать.

– Тем не менее, мы будем проводить следствие. Необходимо найти и наказать виновных! – Виноградов рубанул ладонью по столу.

– Считаю важным срочно арестовать бандитов Лопатина и Малахова, которые несут ответственность за издевательства надо мною, – сказала Ревекка. – Оказавшись после осады казармы в тюрьме, я стала требовать немедленно отправить меня в Архангельск, как члена Губисполкома, и, когда главарь бандитов Ракитин отказал, объявила голодовку. Они не нашли ничего лучшего, как отправить меня на всеобщее поругание в верхние волости, чтобы вволю поизмываться, а затем казнить. Они разлучили меня с сыном, и я до сих пор не знаю, где он и что.

– Все в порядке, Ревекка Акибовна, – поспешил сообщить кто-то из местных, – мальчик у хороших людей, он ждет вас.

– Малахов – жестокий отвратительный тип, помощник Ракитина, – продолжила Пластинина, – когда меня увозили, он заткнул мне рот бумагой и бросил в повозку, сверху положил мешок на меня и сел сам. Я чуть не задохнулась.

– Не стоит преувеличивать, – возразил Пластининой кто-то из членов исполкома, – вам дали гарантию безопасности и вывезли из города от греха подальше. Вы же знаете, как местные вас жалуют. И мешком прикрыли, чтобы ненароком кто не увидел, и кляп для той же цели, чтобы вы не кричали.

– Почему же такое отношение к товарищу Ревекке? – Спросил Виноградов.

– По причине национальности. Люди темные, не любят евреев, предрассудки.

– Но она же женщина?

– Это никого не остановит, и если бы узнали, что это она призывника застрелила, не сносить бы товарищу Пластининой головы. Здесь края глухие, советская власть не может защитить даже своих агитаторов.

– Советская власть все может, – подвел итог Виноградов, – завтра во всех газетах должно быть помещено мое объявление.

Он достал из кармана лист бумаги и прочел:

– Товарищи крестьяне! Я послан к вам не за тем, чтобы наказывать, как это говорят провокаторы из контрреволюционного лагеря, а затем, чтобы покарать руководителей восстания мобилизованных, эту подлую свору из господ. Виноградов замолчал, в тексте не было указано ни одной фамилии.

– Ракитиных, их несколько братьев, – услужливо подсказала Ревекка Пластинина.

– Ракитиных и других негодяев, расхитивших народные деньги, продовольствие, пытавшихся уничтожить советскую власть в уезде, – продолжил Виноградов, написав карандашом фамилию руководителя бунта.

– Главари восстания бежали, а введенные ими в заблуждение солдаты, подлежащие мобилизации, разошлись по домам и продолжили свой мирный труд. Репрессии их не коснутся. Исполкому следует напрячь все силы для спасения революции, – закончил Виноградов, – виновные в саботаже и нерадивые будут арестованы и преданы суду трибунала.

– Как же вам удалось спастись? – Спросил Пластинину после заседания Павлин Виноградов.

– Просто повезло. Малахов хотел доставить меня в село Благовещенское, где у них много сочувствующих. Там бы меня точно казнили. В отчаянии я сделала вид, что выронила сумочку, и, когда Малахов соскочил с повозки, чтобы поднять её, крикнула вознице именем Губисполкома, чтобы гнал назад. Рядом работали в поле крестьяне. Я начала звать на помощь. Малахов стрелять не посмел. Так я очутилась на свободе, сразу же поспешив в Шенкурск, и успела на совещание. Вы простите мой внешний вид, сейчас не до того, надо спасать революцию.

– Конечно, согласился Павлин Федорович, – сейчас нет времени на личное благополучие.

На следующий день листовки с текстом Виноградова были отпечатаны и распространены по уезду. Крестьяне прочитали и успокоились: «Раз обещают, значит, не тронут».

Виноградову не нужны были волнения в тылу. Он собирался на войну с белогвардейцами и интервентами.

От товарища Кедрова была получена телеграмма: собрать силы, на судах спуститься вниз по реке Ваге до Северной Двины и встать заслоном на пути белых. Путь на Котлас для белых в первой половине августа был практически свободен.

Оставив шенкурские дела на заместителя, Павлин Виноградов на пароходе в сопровождении отряда красных выдвинулся к устью реки Ваги.

Руководитель восстания шенкурских призывников молодой учитель, двадцати пяти лет от роду, в прошлом прапорщик царской армии Максим Ракитин с товарищами сидел на берегу Ваги и смотрел на воду. Настроение у него было хуже некуда. Зачем, спрашивается, поверил крестьянам и выступил ходатаем за отмену призыва, чего добился? Они разбрелись по домам, а он теперь преступник, разыскивается властями. Еще недавно Ракитин, как человек грамотный и надежный, был избран делегатом от Шенкурского уезда. Он ездил в Архангельск, участвовал в работе губернского съезда Советов. Кстати, видел там Пластинину, которую тоже избрали делегатом от города. Она его запомнила. Они, как представители одного уезда, даже о чем-то поговорили.

– Максим, успокойся, пересидим, все перемелется. Вернешься домой к своей Наташе, обвенчаетесь и заживете, – сказал ему Тимофей Родимов. – Бог нам поможет.

– Э, нет, новая власть, пожалуй, не даст нам покоя, – вступил в разговор еще один из компании, Малахов, – Ты знаешь, что мне сказала эта авантюристка Ревекка, когда держали ее взаперти?

– Умоляла о чем нибудь?

– Нет, говорила, что пролетарская месть обязательно настигнет меня, где бы я ни был, и весь наш род будет изничтожен.

– Зря мы не пустили ее в распыл? – С сожалением отметил кто-то из компании заговорщиков.

– Нельзя, я слово дал сохранить жизнь и личную неприкосновенность, – ответил Ракитин.

– Ребята, как узнали, что эта жидовка у тебя в чулане сидит, хотели ее оттуда забрать, потешиться и на штыки поднять. Но из уважения к тебе не стали, – ответил ему Малахов.

– Тоже мне уважение, – Ракитин поморщился, – не велика храбрость пленную бабу пошамать, и концы в воду. Если я в чем-то слово дал, я его держу.

– А вот коснись её, отпустила бы тебя Ревекка, попади ты к красным в лапы?

– Не знаю, вряд ли. Но я – это другое дело. Обещал – вопрос чести, надо выполнять. На фронте за этим строго следили, у нас в полку один поручик обманул было своих солдат и в первой же атаке сгинул от пули.

– Бежал?

– Да. В атаку впереди всех.

– Что, думаешь, свои случайно?

– Не случайно, а пред-на-ме-рен-но, – Максим Ракитин произнес это слово медленно, по слогам, подчеркивая важность сказанного. – Мужик нынче злой пошел, чуть что не по нему – пуля тебе в лоб.

– Так это, Максим. Ты ведь и сам-то из мужиков, чего себя против мира ставишь?

– Я из мужиков, это верно, но теперь – другое дело. Землю пахать вряд ли стану, зря что ли на учителя учился. Вот кончится война, прогоним красных и заживем, детей нарожаем. Всем образование дам, иначе нельзя, темнота мужицкая – худшее из зол. Кабы не послушали темные мужики провокаторов, не было бы в прошлом году революций ни той, ни другой. Кому хуже сделали? Сами себе. Говорят, Советская власть народная, – Ракитин выплюнул травинку, которую жевал. – Где там народная? Народ под ружье ставит не против немца или турка, со своим братом родным воевать.

– Дай закурить?

Ракитин достал кисет с табаком.

– Бумажки нет ли какой?

Максим порылся в карманах и достал листок.

– Вот, на, прикуривай.

– А что это?

– Листовка наша, только бесполезна она теперь, коли все решили разойтись по домам.

– Так что пишут?

– Не читал?

– Давай. Ты же учитель, вот и поучи нас.

Ракитин развернул листовку, прочел:

«Власть, назвавшая себя рабочей и крестьянской, нагло обманула народ. Вместо хлеба, мира и воли она дала измученному народу голод, братоубийственную бойню и вконец растоптала все свободы. В довершение всех насилий эта власть объявила новую мобилизацию и послала карательные отряды для борьбы с непокорными им волостями и уездами.

Один из таких карательных отрядов явился в наш Шенкурский уезд. Угрозами, насилием и арестами главари этого отряда стремились выслужиться перед начальством и заставить уезд мобилизоваться неведомо во имя чего и для борьбы с каким врагом.

– Сам составил? – Спросил Максима кто-то из собеседников.

– Кто же еще?

– Складно.

– Ну хватит, пора ее пускать в дело, давай Максимушко, я сделаю самокрутки.

Товарищ Ракитина разрезал бумагу на полосы, посыпал табаку и свернул «козью ножку». Дружно закурили, воздух вокруг наполнился дымом.

– Хорошо тут, – вздохнул один из компании, он был постарше других, – но пора и честь знать. Вы как хотите, Максим Николаевич, а я пойду до дому, скоро жатва.

– Иди, Степан, я никого не держу. Потом, когда возьмут тебя за гузно, поздно кричать будет.

– Не замай, – махнул рукой Степан, – авось как-нибудь приспособимся.

Он собрал вещички, закинул за плечи ружье и не спеша пошел вдоль берега.

С Ракитиным осталось четверо друзей-товарищей.

На реке послышался гул колесного парохода.

– Тихо! Кажись, кто-то плывет.

Из-за поворота показался пароход. На палубе было полно народу. На флагштоке развивается красный флаг.

– Максим, смотри супостаты куда-то идут?

– Прячемся, не дай бог заметят, у них пулеметы, не уйти нам будет.

В этот момент с парохода раздался выстрел, потом еще два.

– Куда лупят? – Спросили Максима.

– Не знаю, может зверя увидали.

Через четверть часа пароход поравнялся с компанией Ракитина, притаившейся в прибрежных зарослях. На палубе было весело. Играла гармошка. Кто-то под ее звуки выделывал коленца. Люди шли на войну и хотели вдоволь повеселиться, может быть, это в последний раз. Комиссар Виноградов с партийцами и сочувствующими, покинув Шенкурск, следовал вниз по река Ваге, чтобы преградить путь на Котлас белым и союзникам, о продвижении которых ходили самые тревожные слухи.

Сам Виноградов был в капитанской рубке. Он то и дело оглядывал в бинокль берега, как будто искал кого-то.

Прошло еще минут пятнадцать, и судно с большевиками скрылось за поворотом.

– Пошли парни в лагерь, – скомандовал Ракитин. – Если меня не подвели глаза, то из Шенкурска ушла большая часть большевиков во главе с комиссарами, а, значит, в городе чужих осталось мало. Посмотрим, может быть, что-то еще выгорит. Эх, где наша не пропадала!

Группа товарищей отправилась вверх по реке и вскоре увидела лежащее на тропинке тело Степана. Он был убит выстрелом из винтовки.

– Так вот, значит, в кого стреляли большевики с корабля. Нашли себе дичь.

Ракитин снял фуражку.

– Степана надо похоронить здесь, он указал на полянку у кромки леса. И всем, кого увидим, рассказывать, как большевики убили человека, мирно шагавшего домой.

– Увидели винтовку и убили, – мрачно заметил Малахов. – И нам нельзя церемонится, всех, кто под красным флагом, крошить в капусту.

– Брат на брата, выходит, пошел, – заметил сын священника Родимова. – Что будет, одному Господу известно.

– Прекрати, Тимоша! Ты еще про Каина и Авеля вспомни. Если мы за свое будем стоять и победим, то наша правда наступит, а если нет – распнут нас большевики, утопят или камнями забьют.

– Что ты такое говоришь? – Удивился Родимов. – Может быть, все еще образуется?

– Значит так, ребята, – подумав, сказал Ракитин, – расходимся до срока, ждем вестей с севера, и, как будут сюда белые подступать, станем снова сходится. Тогда и решим, что будет.

Товарищи разошлись. Максим с братьями, не доверяя соседям, в родительский дом не показывался. Тимофей Родимов, наоборот, вернулся домой и вскоре был арестован, как организатор восстания против Советской власти. Донесли свои же, из родной деревни. Чего жалеть поповича, к тому же офицера?

Советская власть арестовала в Шенкурском уезде в начале августа 1918 года свыше трехсот человек. Все они принимали участие в июльском восстании призывников.

Шенкурская тюрьма была переполнена. В камерах сидело в два, а то и в три раза больше арестованных, чем было положено по царскому регламенту. Тимофей Родимов оказался в числе особо важных арестантов. Он обвинялся не просто в соучастии в бунте, а в том, что был несколько дней комендантом Шенкурска после того, как члены исполкома сдались и были отправлены в тюрьму.

На допросе Родимов запираться не стал, не было смысла. Все видели, как он разъезжал по городу в одной пролетке с Максимом Ракитиным, как тот представлял его в качестве военного коменданта.

– Только я на этом посту ничего не успел сделать, всего-то три дня был при должности, и то больше по просьбе Максима, чем по своей воле, – сообщил он следователю.

– Это учтет трибунал, так же как и ваше социальное происхождение и то, что вы препятствовали закрытию женского монастыря.

– Какое же это преступление? – Удивился Тимофей. – Весь уезд был против, не один я. Монашки молятся за грехи наши, незачем им докучать.

– Церковь отделена от государства, – ответил ему следователь, – и Советская власть лучше знает, что им позволено делать, а что нет. Если было такое постановление: закрыть монастырь, значит, надо исполнять. Все остальное есть бунт и контрреволюция.

После допроса Родимова как особо важного преступника перевезли из Шенкурска в Вельск. Там находился штаб красных, и не было никого, кто бы заступился за Тимофея. Перевод опасного преступника был своевременным.

12 августа шенкурский губисполком получил телеграмму от военного командования из Вельска об эвакуации из города. Максим Ракитин, узнав, что Советской власти в городе больше нет, вернулся в Шенкурск.

15 августа в окрестностях Шенкурска появились разведгруппы союзников, прибывшие по реке на моторном катере. Через пять дней в город без боя вошли белые. Вместе с ними прибыл Сергей Семенович Маслов, министр по военным делам в правительстве Северной области. Он и назначил Максима Ракитина комендантом.

Вскоре в город подтянулись отряды британской армии в лице шотландских стрелков, а позднее в сентябре и американские солдаты.

В горячке наступления передовые отряды белых и союзников продвинулись к югу, взяли несколько деревень на полпути к Вельску, но удержать плацдарм малыми силами не смогли. Пришлось отойти назад. В конце концов оборона закрепилась в тридцати верстах к югу за городом в районе деревни Усть-Паденьга. Наступать далее в планы союзников не входило. Шенкурский выступ очень нервировал офицеров британского штаба, которые ожидали фланговый удар с двух сторон. Но большевики пока себя не проявляли. Укрепления в Усть-Паденьге позволяли контролировать дорогу на Шенкурск относительно небольшому по численности отряду. Взять эти позиции можно было только превосходящими силами.

Союзники стали готовится к обороне. Вельск так и остался на стороне красных.

Большевики переоборудовали под тюрьму недавно закрытую в Вельске церковь, предварительно выбросив изнутри все служебные предметы. Родимов сидел в одиночной камере в бывшем приделе. Со стен на него взирали святые, можно было молиться, и это придавало Тимофею душевные силы.

О чем он думал тогда, жалел ли себя или смирился? Сын священника, как и столетия назад первые христиане, воспринял свои мучения как страдания за веру, и это помогало переносить тяготы тюремного содержания. Большевики почему-то не тронули медный образок, родительское благословение, и Тимофей, сжимая его в руке, ежедневно шептал молитвы, надеясь на помощь свыше. А надежды на спасение у него было мало.

24 августа 1918 года, Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией при штабе командующего Беломорского фронта признала Тимофея Родимова виновным в подготовке и активом участии в белогвардейском восстании в городе Шенкурске и приговорила к смертной казни через расстрел.

«Вот и все, – опустил голову осужденный, – приму смерть во имя Христа, аки мученик за правое дело».

Вечером того же дня за ним пришли трое: председатель Вельской ЧК и солдаты-конвоиры. Связали за спиной руки и повели на улицу.

– Не бойся, паря, на допрос ведем, – осклабился один из солдат.

– На допросы так не водят, – ответил ему Родимов, – если связали, значит, близко конец.

– Умный какой, – второй конвоир толкнул Тимофея прикладом, – поживее, нам к ужину надо вернуться.

– Будете расстреливать? – Прямо спросил Родимов.

– Нет, паря, – ответил конвойный, – это белые нас расстреливают, а мы не станем.

Родимов не почувствовал в ответе подвоха и даже как-то успокоился. Может, и вправду отошлют куда нибудь, в Вологду, например.

Выйдя на берег Ваги конвоиры накинули на шею Тимофею веревку, задушили и столкнули с обрыва.

– Вот еще, на контру патроны тратить, – ухмыльнулся один из конвойных.

– Вся правда, – ответил другой.

Убедившись, что тело ушло ко дну, отправились конвойные назад.

Тимоше Родимову было всего 25 лет.

Спустя месяц труп всплыл ниже по течению, и, когда тело вытащили из воды, стало понятно, что человек задушен.

О страшной находке стало известно властям. Возбудили дело. Нашли, что конвойные не выполнили приказ о расстреле. Но дело быстро закрыли: какая разница, как казнить недруга. Задушили, туда ему и дорога!

Опознали Родимова по образку и одежде, за месяц в воде от лица ничего не осталось. Убиенного зарыли в землю в общей могиле, как и других казненных.

Когда Максим Ракитин узнал о гибели друга Тимофея Родимова, он поклялся мстить. Еще в июле противоборствующие стороны, не желая проливать кровь, стремились договориться. В августе пришло ожесточение, и началась братоубийственная гражданская война. Красные и белые из идеологических противников превратились в соперников на поле боя.

Глава 5

Павлин Виноградов покинул Шенкурск на пароходе 3 августа. Его путь лежал к устью реки Ваги и дальше на Север. Он хотел лично увидеть, до каких пределов продвинулись белые и где есть возможность организовать оборону, чтобы не допустить падения Котласа. Для безопасности на борт он взял несколько заложников из числа состоятельных граждан города. Остальным пригрозил расправой в случае неповиновения.

Ревекка Пластинина решительно желала ехать с ним, для нее, преклонявшейся перед сильной личностью, Виноградов был героем.

Но шенкурские товарищи были категорически против жидовки и несогласно мотали головами. Пластининой с ее выходками им хватило еще в конце июля.

– К сожалению, я не могу вас взять с собой, – уловив общее настроение, сказал Виноградов, – война, тем более на воде, дело не женское. К тому же у вас есть муж, и он вряд ли согласится.

– Причем здесь муж? Я сама решаю, что делать и как, – Пластинина сдвинула брови, – так вы берете меня, товарищ Павлин?

– К сожалению нет, не могу, не имею возможностей, кроме того, несознательные матросы считают, что женщина на корабле – это плохая примета, – попробовал отшутится Виноградов.

– Хорошо, – недобро сверкнула глазами Ревекка Акибовна, – как знаете. Тогда я поеду в Вологду, а там посмотрим, может быть, направлюсь в Москву к товарищу Ленину.

– Сказала тоже, к Ленину, – загудели шенкурские, – жди, гадай, примет он тебя или нет.

– Примет, – решительно сказала Пластинина, – обязательно примет.

– Брешет баба. После того, как побывала в плену у Ракитина, совсем рехнулась, – решили шенкурские большевики.

– Так вы берете меня с собой? – Почти угрожающе снова спросила Виноградова Ревекка.

– Это невозможно, – ответил Павлин Федорович.

– Ну, как знаете, – Пластинина, повернувшись, пошла прочь.

Обожание моментально сменилось ненавистью. Так могут поступать только неуравновешенные, склонные к истерике натуры. Ревекка Акибовна как раз была из той когорты. В глубине души она затаила на Виноградова злобу, хотя на людях всегда говорила об их товарищеских отношениях.

Тем же днем Пластинина уехала на станцию Коноша, где вскоре и произошла её судьбоносная встреча с комиссаром Кедровым. Рассказав ему о делах в Шенкурске, она расположила командира Советской ревизии к себе. С тех пор начались их неслужебные отношения, о которых знали все вокруг, включая мужа. Но клятва свободной любви была для него священна, и супруг смотрел на проделки жены со спартанским спокойствием.

Оказавшись в вагоне Кедрова, она отправилась с ним в Москву и попала на прием к председателю Совнаркома. Там выяснилось, что Пластинину хорошо знает сам товарищ Ленин по годам эмиграции в Швейцарии. После этого авторитет Ревекки Акибовны в глазах комиссара Кедрова поднялся на неслыханную высоту. Он сделал ее своей правой рукой, и уже в августе 1918 года Вологда, где расположился штаб сначала Советской ревизии, потом Завесы, узнала о существовании истерички и садистки Ревекки, в руки которой лучше не попадать.

5 августа, оказавшись на Двине, Павлин Виноградов узнал от местных жителей, что белые продвигаются вверх по реке без всякого сопротивления. Впереди у них был Двинской Березник, потом Устье Ваги, а оттуда через два-три дня они вполне могли достичь Котласа. Необходимо было срочно собрать все имеющиеся силы в единый кулак.

– Что будем делать с заложниками? – Спросил его кто-то из окружения. – Освобождать?

– С какой стати?

– Так все, добрались до Двины, нападения со стороны шенкурских бунтовщиков можно не бояться, они сюда не пойдут, дальше своих деревень их воевать не заставишь.

– Зря кормить эту сволочь действительно нечего, – подумав, сказал Виноградов. – Поэтому, – он сделал паузу, – приказываю расстрелять.

– За что? – Ахнули шенкурята.

– Для определения вины нам не нужно никаких доказательств, кроме происхождения, – усмехнулся Виноградов, – знаете, кто это сказал?

Окружение снова замотало головами.

– Ленин! – Многозначительно закончил фразу Павлин. – Немедленно исполнять! – Рявкнул он, сорвавшись на крик.

Шестерых шенкурских заложников расстреляли на пустынном двинском острове, тела спихнули прикладами в воду, чтобы не возиться с могилами.

На людей Виноградов производил двоякое впечатление: по виду разночинец, в Архангельске он ходил в костюме, при галстуке и шляпе, всегда в круглых, как у студента, очках. У него были слегка оттопыренные уши и пухлые губы, никакого намека на мужественность. На Двине он переоделся в длинную солдатскую шинель без знаков различия. Но каждый красноармеец, включая самые буйные головы из числа матросов-балтийцев знал, кто это такой, и боялся.

За неброской внешностью у Виноградова скрывался яростный характер идейного противника самодержавия и буржуазного строя, революционера, готового за идею идти на любые жертвы, не щадя и себя самого.

Еще мальчишкой он принял участие в событиях революции 1905 года, потом вступил в социал-демократическую партию большевиков, проникся ненавистью к самодержавию. Когда пришло время служить в армии, Павлин пустился в бега, поэтому попал в солдаты только в 1913 году, когда его призыв уже закончил свою военную службу.

Виноградов категорически не желал служить отечеству, отказался присягать царю и в итоге попал в дисциплинарный батальон. Там он занимался антиправительственной агитацией, оказался под судом и был приговорен к восьми годам тюрьмы. Сначала Павлин Федорович Виноградов, так написано на обложке его уголовного дела, находился в полутемных казематах Петропавловской крепости, затем был отправлен в Сибирь. Февральская революция освободила его из застенков. На память о годах заточения осталось плохое зрение и необходимость всегда носить очки.

Прошедший «тюремные университеты» Виноградов знал, как заставить людей подчиняться приказу и, оказавшись в роли командира Двинского фронта, сразу же принялся железной рукой наводить порядок среди подчиненных, всеми силами старясь поднять боевой дух и дисциплину.

Он сумел организовать дело так, что в кратчайшие сроки разрозненные отряды революционной гвардии и моряков-балтийцев не только превратились в сдерживающую силу, но и перешли в наступление. Отряды Виноградова встали на пути союзников и заставили их отказаться от планов захвата Котласа осенью 1918 года.

Вскоре к красным подошло подкрепление, и район боевых действий между Двинским Березником, деревнями в нижнем течении Ваги и местностью Тулгас, превратился в важный Двинской или, как его называли белые, Речной фронт.

– Товарищ Павлин, как это вы все успеваете: и восстание кулацкое подавили, и оборону по Двине организовали? – Спросил Виноградова один из представителей Архангельского исполкома, почти в полном составе сбежавшего в Котлас.

– Я безумно устал, – вдруг сказал ему «железный Павлин», протирая очки, – я не сплю уже две недели, крайне измотан, но замены нет, и я должен сдержать удар белых. Советская власть в опасности, и я не могу иначе, не имею права.

– Да, да, – согласились присутствующие, – положение тяжелое.

В течение нескольких дней Виноградов вооружал суда и уже 10 августа силами трех кораблей появился в районе Двинского Березника. Оставленный им в устье Ваги отряд не оказал сопротивления, и Березник 8 августа без боя был занят отрядом французов и русских белогвардейцев. Однако дальше белым продвинуться не удалось. Пароход «Заря» с экипажем из 12 человек был отправлен в разведку, обстрелян красными, получил повреждения и вынужденно выбросился на берег. Экипаж покинул судно и отправился назад в Березник, сообщив, что впереди красные войска, которые оказывают серьезное сопротивление.

В первые же дни солдаты из отрядов Виноградова устроили на Двине и в низовьях Ваги настоящий террор: палили по всем, у кого видели оружие. В деревне Шидрово они убили священника, которого командир заподозрил в симпатиях к белым. С каждым днем, хмелея от вседозволенности, он вел себя все более жестоко и развязно.

Крестьяне боялись власть, которую представлял Виноградов, и тщедушный на вид очкарик в грязной шинели чувствовал себя вершителем судеб. Он был счастлив, поскольку видел, что дело революции зависит в том числе и от его действий, поэтому вел себя решительно и часто безрассудно.

Несомненно, у него был талант организатора и пропагандиста. Но рядом не было никого, кто бы мог обуздать пьянеющего от крови бывшего рабочего. Борьба за благо народа прямо на глазах превращалась в борьбу с самим народом. Он думал о том, что эти темные, угрюмые двинские крестьяне есть враги советской власти, и тех, кто не подчинится, надо уничтожать. Уклад крестьянской жизни, религиозность, почитания традиций он отрицал, считая это дикостью и пережитками прошлого.

«Все, кто не верит в революцию и не поддерживает ее, – говорил Виноградов, – должны быть подвергнуты самой жестокой расправе. Крестьянская среда по сути своей мелкобуржуазна, а, значит, классово чужда рабочим. На смену всем этим хозяйчикам-единоличникам должны прийти сельские пролетарии, которые понимают нужды рабочего класса, только тогда деревня заживет по-новому».

В ночь с 10 на 11 августа Виноградов с группой моряков на пароходах «Могучий» и «Богатырь» под покровом темноты скрытно, остановив машины, подошел к Двинскому Березнику. Белые их не ждали. У пристани были пришвартованы корабли союзников. Горели судовые огни, лучше мишени не придумать. Павлин дал приказ открыть огонь.

На вооружении у него кроме пулеметов были скорострельные малокалиберные пушки Маклина, попросту «макленки». По берегу ударили из всех стволов. В пламени загоревшегося строения Виноградов ясно увидел, что на пристани паника.

– Огонь, – крикнул он, хотя кричать надобности не было, вокруг и так все стреляли. Быстрое течение снесло пароходы большевиков ниже пристани. Виноградов приказал запустить машины, подняться вверх и снова открыть огонь.

Но на берегу, преодолев панику первых минут, уже приготовились к новой атаке. Застрочил пулемет, осыпая большевиков пулями.

– Полный вперед, – закричал Виноградов, стараясь поскорее уйти из зоны обстрела.

Маневр удался. Выше по течению пароходы ждала разведка с трофеем. Судно «Заря», оснащенное тремя пулеметами и брошенное командой в связи с повреждениями, досталось большевикам без боя.

От радости Виноградов бросился обниматься с бойцами. Это была хоть и маленькая, но победа. Хотя, почему же маленькая, обстрел пристани был удачен, возник пожар, захвачено судно с вооружением. Нет, это большая победа над врагом!

Суда вышли из боя, поднялись выше по реке на стоянку, и Виноградов отправил Кедрову телеграмму, где сообщил об успешном обстреле Двинского Березника и захвате ценного трофея.

На войне донесения играют особую роль. При передаче информации по восходящей, события иногда изменяются до неузнаваемости, исчезают одни детали, появляются другие. Так случилось и на этот раз.

Командир только что организованного Северо-Восточного участка «Завесы» Кедров, получив от Виноградова донесение, порадовал Ленина телеграммой:

«Наш отряд судов под командой товарища председателя Архангельского губисполкома Павлина Виноградова в ночь с 10 на 11 августа встретился с превосходящими силами противника в устье Ваги и нанес противнику поражение. Из пяти неприятельских судов судно «Заря» взято нами в плен со всеми припасами, грузами и четырьмя пулеметами».

В телеграмме Кедрова откуда-то появились новые детали. Судового сражения, как такового, не было, «Зарю» красные захватили случайно, судно стояло без охранения, большевиков не ждали, ну и пулеметов было три, а не четыре. Но все это мелочи, ведь победителей не судят.

На следующий день Ленин наложил на телеграмму Кедрова резолюцию: «В печать. Крупная победа над англичанами и белогвардейской сволочью».

Так незначительное по масштабам боевое столкновение выросло до размеров крупной победы.

Правда, удержать лавры победителя Виноградову не удалось. В новом донесении он сообщил, что на следующую ночь повторил набег на Березник. Но теперь к рейду большевиков белые были готовы. С берега ответили сильным пулеметным огнем, пришлось отойти.

Вскоре к большевикам прибыло подкрепление: личный состав и трехдюймовые пушки, боекомплект к которым почему-то отсутствовал. Тем не менее, Виноградов снова решил выйти в рейд. На сей раз его встретили пароходы белогвардейцев и при поддержке гидросамолета, взлетевшего прямо с реки, и обратили в бегство.

Посылая очередное донесение в Вологду в штаб «Завесы» Павлин Федорович оправдывался перед Кедровым:

«Считаю, что я не проиграл сражение у Березника, хотя и отступил на сорок верст вверх по Двине».

На самом деле сражение оказалось проигранным, ведь сорок верст вверх по реке – это серьезное отступление. Виноградов оставил противнику не пустынные берега, а важное в военном отношении устье реки Ваги, открыв белым дорогу на Шенкурск. Через неделю центр уезда оказался в руках союзников.

Город приветствовал освободителей. Из лесов вышли шенкурята, бунтовавшие против мобилизации во главе с Максимом Ракитиным.

– Эх, – узнав о падении Шенкурска, бросил Виноградов, – Надо было всю местную буржуазию в первый же день из пулеметов положить, чтоб другим неповадно было радоваться.

– Слышите? – Обратился он к окружению. – Никакой жалости к белогвардейской сволочи и пособникам капитала, пленных не брать, сочувствующих Антанте выявлять и расстреливать. Кто там жалел заложников-буржуев, выйти вперед! Никто не вышел.

– То-то же, – удовлетворенно заметил Виноградов.

На следующий день были арестованы несколько зажиточных мужиков и учитель. Их обвинили в помощи белогвардейцам и в назидание другим расстреляли.

Крестьяне угрюмо молчали. Они впервые видели, как свой брат рабочий, такой же русский, немало не сомневаясь, лишает жизни мирного землепашца только за то, что тот недоволен произволом властей и политикой продразверстки.

Говоря о том, что теперь все принадлежит народу, красные без стеснения забирали у крестьян не только излишки, но даже семенной фонд, ссылаясь на временные трудности и утверждая, что весной советская власть с семенами обязательно поможет, надо будет только написать заявление.

Крестьяне не верили. До них доходили слухи, что там, на стороне белых, никаких реквизиций нет, за продукты и фураж населению платят деньги. Целые волости были на грани бунта, кое-кто уходил в партизаны и на «ту» сторону. Для всеобщего восстания в верховьях Двины необходима была самая малость – грамотно спланированная агитация. Но этим белые пренебрегли, и большинство сочувствующих союзникам крестьян продолжало ждать, когда придут «спасители». Крестьянство с берегов Двины в деревнях, что выше по течению деревеньки под названием Сельцо, так никогда и не увидело интервентов. Война приняла локальный характер.

В историческом архиве сохранился журнал боевых действий красных на Северном фронте за август – начало сентября 1918 года. Там нет ни слова о потере Шенкурска, сухо и коротко об оставлении красными 5 сентября станции Обозерской. Нет ничего и о «крупной победе» Павлина Виноградова 10–11 августа на Двине. Зато помещено сообщение от 12 августа, из которого следует, что союзники на аэропланах патрулировали небо в районе деревни Сельцо, выше по течению Двины более чем на сорок верст, и Павлин Виноградов был уже там.

«12 августа над деревней Селецкая летали два гидро-аэроплана противника, появление которых вызвало у Вятского отряда и моряков панику, и они начали отходить. Но благодаря личному присутствию Виноградова части были успокоены и возвращены на прежние места», – сообщал журнал боевых действий.

Картина вырисовывалась не совсем героическая: Виноградов, напав на белых ночью, получил отпор, отступил и укрылся в Сельце.

Три парохода союзников в сопровождении аэропланов на следующий день 12 августа подошли к Сельцу и дали бой силам красных, едва не обратив в бегство Павлиново войско.

Получается, что не было никаких трехдневных боев у Березника, была ночная атака, и в ответ – наступление белых на Сельцо, едва не кончившееся развалом фронта.

Хорошее же воинство прислали Павлину Федоровичу!

Кедров был недоволен Виноградовым. Дела на Двинском фронте шли плохо, рапортовать об успешной обороне не получалось. Москва пока не требовала от командующего Завесой бодрых докладов о победах над империалистами и их белогвардейскими прихвостнями, но категорически была недовольна отступлением войск.

Мобилизация, которую проводили большевики, шла с трудом. Прибывавшие на фронт части были ненадежны. Одно дело сидеть в казармах на казенных харчах, другое – оказаться на фронте и погибнуть за идеалы революции. Была опасность, что недавно сформированные части перейдут на сторону белых и интервентов. Такие случаи уже встречались.

Во время мятежа в Архангельске половина тех, кто числился на службе в Красной армии, оказались в числе заговорщиков. Особенно чувствительно было, когда на сторону противника переходили целыми подразделениями. Кедров вспомнил о Беломорском конном отряде под командованием Андрея Берса. На первый взгляд – бравые ребята, гордость революции.

«Они прибыли в Архангельск перед самым переворотом, когда же успели разложиться? – Думал Кедров. – Видимо, изначально ждали удобного случая, чтобы изменить».

Революционный командир Берс, гордившийся своими левыми революционными взглядами, в одночасье стал ротмистром белой армии. Кедров не понимал: как же так, вчерашние соратники становятся врагами? Военспецы из штаба в Архангельске тоже оказались предателями и перешли на сторону белых. Верить нельзя было никому.

Мысли одна тяжелее другой охватывали командующего «Завесой» и, когда становилось совсем невмоготу, он звал к себе Ревекку Пластинину. В те вечера в Вологде было тихо, на кладбище за железнодорожным вокзалом никого не расстреливали, обыски и аресты не проводились, нарком отдыхал.

Утром следующего дня кошмар возобновлялся, и Вологда, не в силах противостоять силе Кедрова и его свирепой подруге, покорно склонила голову. Сопротивляться было некому. Одни заговорщики были расстреляны, другие арестованы и дожидались своей очереди в заключении, третьи бежали в Архангельск, к интервентам.

– Миша, зачем ты возишься с этим грубияном Виноградовым? Он не справляется с фронтом, отзови его и назначь на это место толкового командира, – Ревекка Акибовна выжидательно глянула на любовника.

– Где мне взять толкового? Толковые к белым бегут. Военспецам веры нет: вчера он с тобой на совещании обсуждал оперативные планы, а сегодня узнаём, что он же поставлял информацию белым или сбежал сам. Павлин идейный, он не сбежит.

– Мне он не нравится.

– Мне тоже, – Кедров улыбнулся и обнял Ревекку, – но что с того? Пока он на Двине, я могу быть спокоен, фронт будет сохранен. Понимаешь, слабые стороны товарища Павлина – рискованная наступательная тактика. Она соответствует его смелой, мятежной натуре, но вовсе не отвечает моменту. Основная задача сейчас заключается в обороне, а не в наступлении, в защите Котласа, а не в освобождении Архангельска. Это не только мое мнение. Это мнение товарища Троцкого.

– Переоценивать фактор личной храбрости Виноградова не стоит, – заметила Пластинина, – он идет напролом, рискует не только своей жизнью, но и теми ничтожными силами, которые составляют единственный боевой фонд во всем районе. Если бы он не убыл из Шенкурска, город бы мы удержали.

– Вернем твой Шенкурск, – ухмыльнулся Кедров, – нам бы только зимы дождаться. Позиция белых уязвима, ударим так, что покатятся до самого Архангельска. Виноградов правильно сделал, что ушел на Двину. Без преувеличения могу сказать: Павлин спас положение. Не было бы его и, возможно, бои велись бы уже за Котласом в районе Вятки. Поражение привело бы к оставлению Котласа и еще большей беде.

– Ты говоришь о нем, как о близком друге, а между тем, этот человек меня оскорбил.

– Чем же, голубушка? – Кедров игриво протянул руки к Пластининой.

– Он не доверяет мне, не взял с собой на Двину, сказал, что баба на корабле – не к добру. Во-первых, я ему не баба, а член Губисполкома, а во-вторых, это просто грубое мужицкое хамство.

– Хорошо, хорошо, – полушутя сказал Кедров, – мы его заменим и очень скоро, как только будет кем.

Он хитрил, заменить Павлина Федоровича возможности не было.

Ревекка после разговора выглядела довольной. Никто не смеет её унижать, тем более какой-то Виноградов.

Глава 6

Набережная реки Двины в августе 1918 года оказалась местом встреч не только для жителей Архангельска. Некоторые вологжане, как только в Вологде поползли слухи о том, что союзники на Севере намереваются покончить с большевиками, поспешили привести сюда свои капиталы для продолжения коммерции. Те, кто не успел осуществить это предприятие, остались без денег. Кедров приказал закрыть в Вологде все коммерческие банки и национализировать вклады. То же самое было сделано и в Архангельске, но на руках у предприимчивой части населения остались миллионы в рублях, иностранной валюте и золоте.

Когда в Архангельск пришли союзники, эти деньги снова заработали. Открылись магазины, лесные биржи, воскресла сфера разнообразных услуг. Всем нашлось дело.

Переехать из Вологды к Белому морю – дело пустячное, особенно, если позволяют средства, и многие вологодские коммерсанты рано или поздно любыми путями стремились оказаться в Архангельске. Большинству это удалось, ведь, если коммерсант не следовал на поезде или пароходе, где дороги после августовских событий были перекрыты или тщательно контролировались, вероятность задержки в пути была невысока. Другое дело, что путешествие по проселочным дорогам Севера было начисто лишено комфорта, но зато в конце пути счастливчиков ждал гостеприимный Архангельск.

Придя в себя от волнений переезда, бывшие вологжане спешили на набережную, чтобы осуществить знаменитый архангельский променад и к огромному удивлению находили там коллег по коммерческим делам и просто вологодских знакомых, которые тоже в тайне от всех перебрались в Архангельск. Любезностям и разговорам не было конца. Вологжане поздравляли друг друга с тем, что вырвались из «большевистского рая».

Выпускница вологодской гимназии, дочь почетного гражданина города Дмитрия Степанова Августа в июле 1918 года была отправлена отцом в Архангельск к знакомым. Она хотела продолжить учебу, подав документы в Учительский институт. Аналогичное учебное заведение в Вологде большевики закрыли еще весной, и в здании расположилось французское посольство. Потом посольства стран Антанты уехали на Север. Вскоре произошел переворот, и Августа оказалась отрезана от семьи.

Впрочем, девушку это совсем не беспокоило. В Архангельске было так интересно! Весь последний месяц лета здесь регулярно устраивались военные парады, на набережной играли оркестры, и люди, как в старое время, фланировали по улицам, надев лучшие наряды, и беспечно смеялись, стараясь забыть ужасы революционного времени.

В городе было много иностранных военных. Англичане прислали на Север подразделения с разных концов своей огромной империи: от Канады до Австралии.

Девушка первый раз в жизни увидела подразделение королевских шотландцев в галифе и юбках-килтах. Французские стрелки в лихо сдвинутых на бок беретах были галантны с дамами. Англичане, наоборот, выглядели сурово, ведь война – это смысл существования Британской империи, государства, где никогда не заходит солнце.

Но больше всего бывшей гимназистке понравились американцы. В начале августа, когда войска союзников еще только появились в Архангельске, американцы были представлены моряками с корабля «Олимпия». Это были простые парни с открытыми улыбками, прибывшие на Север, чтобы помочь русским в борьбе с боло. Так они называли большевиков, которых представляли настоящими исчадиями ада. Пропаганда внушала заокеанским солдатам, что большевики заключили мир с германцами, против которых воюет Антанта, и готовы предоставить немцам северные порты для высадки десантов. Они разграбили военное имущество союзников на складах в Бакарице и готовятся часть его передать немецким войскам для борьбы на Западном фронте.

Однажды под вечер Августу напугал гудок клаксона. Она обернулась и увидела автомобиль, медленно пробирающийся по дороге. За рулем военный в иностранной форме, рядом еще один.

– Sorry, where can we get water for the car?[5]

Августа растерялась, в Вологде в гимназии не изучали английский.

– Барышня, – с сильным акцентом крикнул другой военный, – Нам нужна вода, машина не может без воды. Мотор взорвется. Бамс!

И он для наглядности взмахнул руками.

– Вода рядом, в реке.

– У нас нет емкости, как это по-русски, ведра. Надо ведро, чтобы залить воды в радиатор.

Густя не поняла, что такое радиатор, но с готовностью согласилась помочь. Дом, где она жила, был рядом. Она сбегала на кухню, взяла ведро и принесла военным.

Шофер радостно улыбнулся и поспешил к реке за водой. Второй, говоривший по-русски, остался у машины.

– Разрешите представиться, сержант Понятовски.

– Августа Степанова, – произнесла девушка.

– Очень рад, как поживаете?

– Спасибо, хорошо.

В это время шофер вернулся к автомобилю с полным ведром воды, залил ее под капот и, довольный, что-то сказал сержанту.

– Мой коллега говорит, что неполадки устранены, и мы можем ехать дальше. Он благодарит вас, Августа.

Шофер весело подмигнул девушке и неожиданно протянул ей руку.

– My name is Smith, Sergeant Мах Smith![6]

Густя снова представилась по имени и неуверенно пожала мужчине протянутую ладонь. Она никогда раньше не здоровалась за руку. Это не полагалось по этикету. Теперь, когда прежние времена вернулись, тоже не полагается. Но, видимо, иностранцы этого не знают.

Сержант Смит начал что-то увлеченно рассказывать и все время улыбался новой знакомой.

Густя вопросительно взглянула на переводчика Понятовски.

– Мой друг говорит, что вы ему очень понравились. Он только что прибыл в Россию и никогда не говорил с русскими барышнями. Вы – первая. По-моему, он в вас влюбился.

– Скажете тоже, – зарделась Августа.

– К сожалению, нам пора, – произнес Понятовски, – спасибо за помощь и приятные минуты разговора.

– Где вы научились говорить по-русски? – Зачем-то спросила Густя.

– У меня русская бабушка из Виленской губернии, она эмигрировала в Америку еще в середине прошлого века.

– Так вы русский?

– Отчасти, но у нас это не имеет значения, я американец и служу Соединенным Штатам.

Машина дала газу, и военные поехали дальше по своим делам.

Августа в большом волнении присела на скамейку.

«Неужели я стала взрослой и уже нравлюсь мужчинам? Ах, как это волнительно!»

Она вспомнила, что на выпускном этой весной впервые в жизни танцевала кадриль с настоящим кавалером, и не с кем-нибудь, а с иностранным дипломатом. Дирижер танцев Петька Варакин потом говорил ей, что дипломат, французский граф, не против продолжить знакомство. Но разве это возможно? Категорически нет, ведь она порядочная девушка и дочь известного в городе человека.

Впрочем, никакого продолжения и не последовало. Дипломаты вскоре уехали из города. Кстати, говорили, что теперь кое-кто из них в Архангельске, помогает новой власти. Интересно, а тот граф тоже здесь?

Мысли у девушки совершенно перепутались. Американский сержант, французский граф. Папенька наверняка бы не одобрил эти знакомства.

Августа встала со скамьи и решительно пошла домой.

Капитан второго ранга Чаплин после недельного раздумья решил действовать и решительно покончить с социалистами во главе белого дела. Компания единомышленников собралась на квартире Старцева.

Георгий Ермолаевич, театрально расхаживая поднял указательный палец кверху и вслух процитировал из «Тараса Бульбы» Гоголя: «Я тебя породил, я тебя и убью!».

– Каким образом? – Удивились присутствующие.

– Кто знает, где сейчас ротмистр Берс? – Неожиданно спросил он адъютанта.

– В тюрьме, господин капитан второго ранга.

– На каком основании? Он же герой августовского восстания?

– Арестован за хищение государственных средств и пьяный дебош со смертельным исходом.

– Давно?

– Недели две как.

– А точнее?

– Если точнее, то еще четвертого августа.

– Почему я не в курсе?

– Вы были заняты встречей союзников и формированием отрядов новой армии.

– И все-таки, в чем там дело, почему боевого офицера держат под арестом?

– История, каких много, – ответил адъютант. – В ночь на четвертое августа, как раз было воскресенье, ребята из Беломорского конного полка под командованием Берса гуляли в одном из ресторанов. Шумели, стреляли в воздух. По распоряжению господина министра Маслова был выслан отряд для разгона дебоширов и задержания ротмистра. Его обвинили в краже народных денег – четырех миллионов рублей.

– Все та же история, пустяки. Какая к черту кража! Деньги они захватили у противника при бегстве последнего. По закону военного времени – это их приз, – сказал кто-то из присутствующих.

– Я не оправдываю его за реквизицию денег в ночь переворота, но под арест – это слишком, – заметил Чаплин.

– Но господин Чайковский заявил, что это была единственная наличность в городе, активы Государственного банка.

– Ложь, активы Госбанка большевики вывезли в первую очередь, и там было гораздо больше денег, порядка шестидесяти миллионов рублей. Мне это известно доподлинно. Кроме того, разного рода ценных бумаг почти на триста миллионов. По сравнению с этими суммами трофей Берса – сущий пустяк.

Чаплин махнул рукой, как будто отмахивался от назойливой мухи. Адъютант между тем невозмутимо продолжил:

– Так вот, когда отряд прибыл, чтобы задержать господина Берса, его кунаки из отряда «Дикой дивизии» устроили пальбу прямо в центре города и ранили двоих. Ответным огнем был убит один офицер.

– Кто таков?

– Из Беломорского отряда, фамилия Абациев.

– Воин Аллаха?

– Нет, православного вероисповедания, осетин. Похоронен с воинскими почестями, остальные раненые живы. Ротмистр Берс, кстати, вернул в казну часть суммы, более полумиллиона, свою долю.

– Даже так? Почему же он не на свободе?

– Маслов считает его опасным заговорщиком и приказал готовить показательный процесс, дабы другим было неповадно.

– Превосходно! – Чаплин встал. – У меня каждый человек на вес золота, а тут гражданские собираются устраивать судилище над офицером. Это возмутительно! Мы немедленно отправляемся в гости к генералу Пулю и будем требовать, чтобы англичане повлияли на этих социалистов. Берс и его люди нужны мне на полях будущих сражений за освобождение России.

На следующий день после звонка Чайковскому британского генерала Фредерика Пуля и долгой беседы на английском, ротмистр Берс был освобожден из тюрьмы и восстановлен в должности командира отряда.

Маслов, отвечавший в правительстве за военные вопросы, был в ярости.

– Ну что же поделать, Сергей Семенович, – отечески успокаивал его Чайковский, – я же не мог отказать в такой малости генералу Пулю, мы часто обращаемся к нему с разными вопросами и находим понимание, он вправе рассчитывать на ответную благодарность.

– Этим мы наносим вред общему делу. Преступник должен понести наказание, Берс не только вор и жулик, он поощряет попойки и кутеж в среде подчиненных ему лиц. И если он на свободе, то должен в ближайшее время отправиться на фронт. Я даю ему сутки на сборы.

Но прошла неделя, а ротмистр Берс все еще находился в Архангельске и регулярно устраивал вечеринки для сослуживцев, отмечая свое освобождение.

– Откуда у него столько денег? – Шептались в компаниях ресторанных гуляк. – Конечно, пятьсот тысяч от четырех миллионов – сущий пустяк, почти не убыло, вот и глумятся.

– Помилуйте, – он вернул все до копеечки, – вступилась за ротмистра какая-то молодая дама, сидящая в компании, – деньги у него есть, это правда. Наследство.

– От кого? От нищего менгрельского князя?

– Ну что вы! Андрей Александрович, хоть и носит папаху и черкеску, но человек русский.

– Не верится что-то.

– Ей богу! – Дама перекрестилась. – А деньги у него от гонораров родственника, он был великий писатель.

– Кто же это? Неужели Лесков или Салтыков-Щедрин.

– Выше берите, это Лев Николаевич Толстой.

– Да вы что? Никогда не поверю!

– Жена писателя, Софья Андреевна была урожденная Берс. Андрей Александрович ее родной племянник.

– Действительно, я припоминаю эту фамилию. Бедный Лев Николаевич, с какой семейкой связался!

– Не лезьте не в свое дело. Благодаря Софье Андреевне русская литература получила великого писателя. Неизвестно, что было бы, женись граф Толстой на ком-то другом.

– Не понимаю, из такой известной семьи и ворует казенные деньги?

– Вам же сказали, это недоразумение, он все вернул.

– Знаем мы эти сказки. Впрочем, господа, не будем о грустном, волею Всевышнего и союзников мы сегодня на островке свободы, именуемом Северная область, где нет большевиков и это прекрасно. Ура, господа!

Председатель Верховного управления Северной областью Николай Васильевич Чайковский работал у себя в кабинете, когда к нему постучал секретарь правительства Петр Юльевич Зубов.

– Николай Васильевич, к вам рвется на прием господин Дедусенко.

– Товарищ Дедусенко, – поправил секретаря Чайковский, – не забывайте, что мы с ним члены одной партии. Просите!

Яков Дедусенко почти влетел в кабинет Чайковского.

– Прошу оставить нас наедине, – повелительно сказал он Зубову, – информация особо секретная.

Тот пожал плечами и вышел в приемную.

– Николай Васильевич! У меня самые точные сведения о том, что Чаплин готовит новый переворот.

– Против кого на сей раз? Неужели против союзников?

– Напрасно смеетесь, у меня сведения из самого надежного источника, Чаплин готовит свержение правительства и установление военной диктатуры с собой во главе.

– Что за чепуха?

– Нисколько не чепуха, сущая правда, вы знаете, на что он способен, и я знаю. За ним сотни офицеров, все вооружены.

– За нами народ, он не посмеет, – убежденно ответил Чайковский, – кроме того, мы под защитой войск Антанты.

– Генерал Пуль, полагаю, – торопливо сказал Дедусенко, – в этой же компании, и если не участник, то заинтересованный наблюдатель точно.

– Дипломатический корпус не позволит никакого безобразия, я говорил с Френсисом, он всецело на стороне народной власти и нашего правительства.

Чайковский не верил в возможность политического переворота, гораздо больше его занимал финансовый вопрос.

Денег нет! С таким неутешительным фактом столкнулось демократическое правительство Северной области еще в начале августа 1918 года. Большевики успели вывезти всю банковскую наличность из Архангельского филиала Госбанка – несколько десятков миллионов рублей. Организация власти требовала оплаты многочисленных расходов и выплаты заработной платы служащим и рабочим предприятий. Четыре миллиона, присвоенные в ночь переворота ротмистром Берсом, конечно, могли оттянуть финансовый кризис на несколько недель, но вернуть их назад в казну в полном объеме оказалось невозможно. За исключением той части, которую добровольно возвратил ротмистр Берс, остальные три с половиной миллиона бесследно растворились в карманах отважных горцев.

Для ликвидации финансовой проблемы требовалось всеобъемлющее решение. На совещании у Чайковского было предложено обратиться к купечеству, которое имело весьма значительные запасы рублевой наличности. Для этого Чайковский лично собрал представителей торговых кругов и предъявил им свою программу.

– Господа, – голос председателя правительства по случаю важности момента звучал по-особенному, – Верховное управление Северной области приняло решение обратиться к Вам, как к спасителям Отечества. Вы современные Кузьмы Минины, готовые ради блага Отечества пожертвовать капиталами.

Присутствующие заволновались.

– Но мы не собираемся проводить реквизиции, мы не большевики, мы просто просим купечество ссудить правительство наличными деньгами на полгода под пять процентов прибыли.

Представители торгового капитала с облегчением вздохнули.

– Эти деньги пойдут на оплату текущих расходов и вернутся к вам через покупку товаров, заключенные контракты и прочие рычаги торговли.

Я полагаю, торговые и промышленные круги также заинтересованы в оживлении экономической жизни в области и поддержат начинания Правительства.

– Какие деньги правительство планирует пускать в оборот, – спросили Чайковского, – николаевские, керенки или только моржовки?

Председатель правительства был не готов к такому вопросу и замялся. Ему на помощь пришел секретарь Петр Зубов.

– Господа, мы примем все виды денег, находящиеся в обороте в России и, разумеется, валюту по текущему курсу. Что касается банкнот, выпущенных Архангельским отделение госбанка в первой половине года, когда у власти были большевики. Как вы их назвали – моржовки? Так вот, моржовки тоже будем принимать наравне с прочими банкнотами. Советские знаки нового образца, если таковые появятся в ближайшее время, как вражеская валюта приниматься не будут.

– Курс николаевских рублей выше, чем остальных! Как вы будете это учитывать?

– Мы будем принимать все виды денег по единому курсу, не стоит устраивать торгов, банкноты – это кредитный инструмент, и ценность любых из них зависит от политической и экономической стабильности.

Купечество, довольное тем, что николаевские деньги будут уравнены с остальными выпусками, снова одобрительно загудело. У каждого из них были в запасе мешки керенок и моржовок, но за пределами России в банках даже соседней Скандинавии принимали только царские рубли, а «моржовки» вообще дальше Архангельска сбыть было трудно. Присутствовавшие разошлись в полном согласии.

Граф де Робиен и советник посольства Дульсе вместе зашли в кабинет французского посла.

– Господин Нуланс, Вы видели эти местные портянки? Я имею в виду краткосрочные обязательства правительства Чайковского, – спросил третий секретарь посольства.

– Да, я в курсе, а почему Вы так отзываетесь о них?

– Я ни на секунду не сомневаюсь, что реальная ценность этих бумажек совершенно ничтожна, и через полгода власти откажутся от их обмена или заставят принимать население в качестве денежных знаков по низкому курсу. Наш контингент несет расходы, и мы также нуждаемся в наличности, которой катастрофически не хватает.

– Луи слишком эмоционален, – вступил в разговор советник Дульсе, – он хотел сказать, что мы не можем обменять рубли на эти обязательства. Если Чайковский хочет получить от Франции некоторую помощь, то он должен дать гарантии возврата сумм через полгода в валюте по сегодняшнему рублевому курсу. Только на этих условиях мы можем дать этому правительству какие-либо финансовые средства.

– Хорошо. Вы, граф, отправляйте телеграмму в министерство финансов с разрешением на проведение операции под гарантии местного правительства и обязательные поставки сырья, в котором очень нуждается промышленность нашей милой родины.

Сделка состоялась, и в сентябре правительство Чайковского получило от французского посла еще пятнадцать миллионов рублей наличных денег в царских банкнотах в дополнение к тем пяти миллионам, что были даны Нулансом правительству Северной области в первые дни после переворота. Оказывается, все это время деньги без всякой охраны находились в багаже посольства и путешествовали с ним из Петрограда в Финляндию, потом в Вологду и Архангельск. Нуланс даже переживал по поводу наличности, когда его служащие не смогли сказать, где упакованные миллионы. Когда же деньги нашлись, он облегченно вздохнул.

– Скажите, советник, – скептически улыбнулся де Робиен, – меня снова не покидает мысль: когда мы голодали в Финляндии и питались галетами, а эти миллионы спокойно лежали в нашем багаже, нельзя было маленькую часть потратить на достойную жизнь сотрудников посольства?

– Это вопрос не ко мне. Я так же терпел неудобства, как и все. Думаю, ответ лежит в особенностях характера нашего посла, ведь эти траты пошли бы по разделу нецелевых, а этого он допустить никак бы не смог.

– Мой разум отказывается понимать столь утонченное отношение к чувству долга, но мы не в праве обсуждать нашего начальника и тем более осуждать его.

Через пару дней Дедусенко снова был в кабинете председателя правительства по финансовому вопросу.

– Позвольте задать вам вопрос относительно наших ценных бумаг, очередной выпуск которых мы подготовили к обращению, – поинтересовался Чайковский.

– Что вы хотите от меня услышать?

– Мне сказали, что заявленный уровень доходности мал в условиях сегодняшнего дня, и поэтому коммерсанты принимают билеты крайне неохотно.

– Что поделать, – развел руками Дедусенко, – других денег пока у нас нет.

– Это временно. Вам наверняка известно о финансовом проекте, предложенном поверенным в делах Великобритании Линдлеем? Он уверил господина Френсиса, что реформа поможет остановить финансовые неурядицы и стабилизировать рубль. Новые деньги будут выпущены под гарантию Британского Казначейства.

– Вы знаете, Николай Васильевич, я убежденный социалист и ко всему, что предлагают британские капиталисты, отношусь с недоверием. К проекту Линдлея тоже, хотя должен отметить, что он весьма разумный человек. Думаю, если этот проект будет реализован, мы скажем господину Линдлею большое спасибо, если нет – выразим свое разочарование. Кстати, о генерале Пуле, лучшем друге господ типа Чаплина. Я по-прежнему обращаю ваше внимание на то, что ходят упорные слухи о возможности заговора.

– Завидую вашей молодости и полемическому запалу, – сказал Чайковский. – Насчет Чаплина не извольте беспокоиться, генерал Пуль буквально вчера заверил меня, что без его ведома здесь ровным счетом ничего произойти не может.

– Надеюсь, что это действительно так!

Дедусенко удалился, усмехнувшись себе в усы. Генералу Пулю он не доверял.

– Что случилось, Николай Васильевич? – Спросил Зубов, как только молодой министр покинул кабинет председателя правительства.

– Ровным счетом ничего, – спокойно ответил Чайковский, – мне сообщили очередную сказку о новом перевороте Чаплина. Я как мог успокоил нашего коллегу. У нас есть определенные разногласия с господином Чаплиным, но он и Старцев – члены кабинета министров, не думаю, что они решатся на переворот.

– Вам лучше знать, – Зубов открыл папку с бумагами на подпись. – Соблаговолите ознакомиться и подписать.

Чайковский взял папку и снова уткнулся в бумаги. Он работал с полной отдачей, считал, что делает все от него зависящее для блага новой демократической России.

Глава 7

6 сентября 1918 года третий секретарь посольства Франции граф де Робиен с утра отправился в город для участия в параде по случаю прибытия северо-американских войск. Архангельск выглядел уже по-осеннему, кроны берез пожелтели, шел мелкий дождик. Навстречу французскому дипломату быстрым шагом передвигался поверенный в делах Великобритании Френсис Линдлей. Весь его вид говорил о крайней степени удивления и растерянности.

– Здравствуйте, граф. Вы на парад?

– Разумеется, а почему Вы спрашиваете, разве мы не будем стоять там вместе и приветствовать американских солдат?

– Нет, моей ноги на этом параде не будет, я протестую и должен немедленно принять меры.

– Против чего?

– Как, Вы не знаете?

– Совершенно не в курсе!

– Сегодня ночью правительство в главе с Чайковским арестовано и сейчас движется на корабле под конвоем в сторону Соловецких остров, где будет заключено в казематы.

– Ай, молодцы! – Неожиданно для Линдлея вскрикнул де Робиен. – И кто этот храбрый человек, взявший на себя выполнение столь благородного начинания?

– Вам что, смешно? Это же катастрофа! Кто арестовал правительство? Разумеется, Чаплин! Кто здесь еще способен на такой шаг! Я спросил Чаплина сегодня утром на площади, где члены правительства? Он нагло ответил мне, что этого правительства больше не существует, оно арестовано и выслано из Архангельска.

– Узнаю бравого офицера британского флота, капитана Томсона. Я с ним встречался еще в Вологде, и он мне очень понравился. Будь все русские таковы, с большевизмом давно было бы покончено.

– Вы что, одобряете переворот? – Изумленно спросил француза Линдлей.

– Применительно к банде Чайковского, одобряю без всяких возражений.

– Мне с Вами не о чем больше разговаривать, граф, – поверенный в делах Великобритании демонстративно приподнял шляпу и отправился прочь.

Парад по случаю прибытия американского контингента действительно оказался испорчен. На почетном месте не было никого из членов правительства Северной области. Все они, кроме двоих, оказались арестованы и отправлены на Соловки. Оставшиеся на свободе два министра-социалиста, в том числе и хитрец Дедусенко, скрывались где-то в рабочих кварталах Соломбалы. Он из осторожности не ночевал дома и, как оказалось, не напрасно. Оставшись на свободе, Дедусенко развернул бешеную агитацию против организатора переворота Чаплина и призывал начать всеобщую стачку.

Представителей дипломатического корпуса на параде тоже не оказалось. Узнав о происшествии с правительством Чайковского, дипломаты немедленно покинули площадь, именно в том момент рассерженный Линдлей и встретил третьего секретаря французского посольства.

Парад принимал главнокомандующий сухопутными силами союзников английский генерал Фредерик Пуль. Рядом с ним стоял при полной амуниции, сверкая миндалевидными глазами, ротмистр Берс. Благодаря заступничеству британского генерала, инцидент с присвоением бравым кавалеристом четырех миллионов рублей в ночь переворота оказался замят.

Чуть поодаль от них находился и герой очередного переворота – капитан второго ранга Георгий Ермолаевич Чаплин. Он несколько раз обменялся понимающим взглядом с генералом Пулем, который улыбался и не скрывал своего удовлетворения случившимся.

После парада Чаплина вызвали в канцелярию американского посла, где он был вынужден отвечать на вопросы дуайена дипкорпуса в присутствии всех без исключения глав миссий.

– Как это понимать, господин Чаплин? – Строго спросил офицера Френсис. – Извольте дать объяснения.

– Я принял решение арестовать правительство Чайковского, поскольку убедился в его никчемности и совершенном вреде этих министров-социалистов общему делу.

– Кто Вы такой? Как Вы смели! За Вами не стоит никакой политической силы!

– Ошибаетесь, господин посол, за мной вся великая Россия, которая вдоволь нахлебалась вашей демократии и желает вернуть порядок под управление достойных военных представителей, которые наведя его, передадут власть помазаннику божьему, государю императору.

– Нам известно, – вступил в разговор Линдлей, – что из Вашего окружения исходят слухи о том, что в Архангельске скрывается Великий князь Михаил Александрович, которого Вы готовите в новые русские императоры! Зачем Вам эта ложь? Великий князь Михаил убит большевиками. У нас имеются точные сведения.

– Русским людям нужна вера! Я даю им это чувство.

– Вы просто политический авантюрист! – Закричал Линдлей. – Вас надо немедленно арестовать!

– Президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон считает, что все правительства, возникающие на освобожденных от большевиков территориях, должны быть сформированы на самой демократической основе, – сказал Френсис.

– Я на службе у Вильсона не состою, – огрызнулся Чаплин, – я русский офицер, находящийся на русской территории, и услышу только те пожелания президента Вильсона, которые будут соответствовать интересам России в борьбе с большевиками.

– Как Вы смеете так разговаривать? – Зашумел Френсис. – Реальная сила в наших руках, пехотный полк Соединенных Штатов только что прошел маршем по Архангельску, и Вы обязаны с этим считаться!

– Видел я это полк не далее как сегодня, – дерзко ответил Чаплин. – Во-первых, он в боевом отношении никуда не годен, эти парни не нюхали пороха и не знают, что значит воевать в России. Во-вторых, в моем распоряжении сила не меньше, и подготовлена она лучше, чем эти пехотинцы, пригодные разве что для охраны складов.

Чаплин бессовестно блефовал. 339-ый пехотный полк армии США и 310-ый инженерный полк насчитывали около пяти тысяч военнослужащих, в то время как у Чаплина была едва ли тысяча штыков, треть из которых – вчерашние студенты.

– Кто Вам позволил так себя вести с послами союзных держав? Вы всего-то капитан второго ранга!

Линдлей, обычно спокойный и рассудительный, был вне себя от гнева. Переворот он считал личным унижением. Ведь Чаплин опирался прежде всего на британского генерала Пуля и, следовательно, на вооруженные силы Соединенного королевства. Поверенный в делах Великобритании в России Линдлей фактически не контролировал ситуацию.

– Главнокомандующий русскими сухопутными силами к вашим услугам, – Чаплин галантно наклонил голову и щелкнул каблуками.

Во время этого разговора французская сторона сохраняла нейтралитет. Нуланс не спорил с аргументами коллег по дипломатическому корпусу, но и не нападал на Чаплина.

– Господин Нуланс, скажите Вы ему, – обратился к французу Линдлей.

– Конечно, арест членов правительства из числа социалистов-революционеров, самого активного элемента российского общества, пагубно скажется на репутации демократического движения. Но мы в то же время должны помнить, что идет война, и главное слово все-таки принадлежит людям в погонах, а не в сюртуках. Я предлагаю всем остыть от взаимных упреков и начать переговоры по существу. Прежде всего, необходимо вернуть назад Чайковского с его правительством и назначить новый кабинет министров.

Все присутствующие одобрительно загудели.

– Я тоже поддерживаю идею о новом кабинете министров, – вдруг сказал Чаплин, он понял, что дипломаты настроены против него, и авторитета генерала Пуля для выхода из щекотливой ситуации будет явно недостаточно.

Представители посольств, не ожидавшие такого поворота событий, даже притихли. Чаплин, довольный произведенным эффектом, продолжил:

– В нем не должно быть вологодских варягов: Маслова, Дедусенки и прочих. Пусть едут на Урал и в Сибирь, как и хотели первоначально, здесь им делать нечего. Архангельская власть должна опираться на местных уважаемых граждан.

– Принимается, – после некоторого раздумья сказал Френсис, – но сначала надо вернуть в Архангельск Чайковского!

– Кто будет представлять власть до возвращения узников? – С иронией спросил Нуланс.

– Дипломатический корпус и я как его дуайен, – ответил Френсис.

На этом совещание закрыли.

Между тем в городе начались волнения. Рабочие, вдохновленные прокламациями скрывшегося от ареста министра Дедусенко, начали забастовку. В город потянулись делегации крестьянских союзов и земств с требованием вернуть правительство. С другой стороны снова оживились правые. В газете «Отечество» появились материалы с требованием отставки социалистического правительства Чайковского и назначения новых членов кабинета министров. Некоторые статьи были подписаны фамилией Семёнов. Вокруг издания собирались люди правых взглядов. Позиция капитана Чаплина «Отечеством» поддерживалась по всем пунктам, моментам.

Левые тоже не собирались молчать. Со страниц эсеровских изданий шел непрерывный поток обличения правых в предательстве дела революции. У обывателей, читавших архангелогородскую прессу, голова шла кругом.

В канцелярии американского посла раздался звонок.

– Господин Френсис, это Линдлей! Вы знаете, кто сегодня с утра водит в городе трамваи?

– Полагаю вагоновожатые, а что?

– Эти самые вожатые все до одного американские солдаты!

– Как?!

– Я не знаю как, но от имени нашего правительства решительно заявляю Вам, что это непозволительное занятие!

– Я разберусь, причем немедленно, – заявил Френсис.

Через час он выслушивал доклад американского офицера по поводу трамвайного инцидента:

– Утром забастовали рабочие депо, следом кондукторы и водители трамваев. Город остался без транспорта. Штаб главнокомандующего принял решение взять ситуацию под контроль и посадить за рычаги трамваев солдат, которые по своей гражданском специальности были механиками и вагоновожатыми.

– Штрейкбрехеры – это плохой выход! – Заявил Френсис.

– Никаких штрейкбрехеров, мы денег не берем, только обеспечиваем порядок. Мы должны были доказать этим русским, если в городе есть американцы, то они справятся с любой работой!

– Это меняет дело, – обрадовался Френсис, – более того, это заслуживает благодарности.

Более суток американские солдаты в обстановке полного ажиотажа бесплатно водили по городу трамваи. Это было зрелище! Местные садились на железку под управлением американцев и ехали во все концы города просто так.

Через тридцать часов ввиду бессмысленности акции забастовка прекратилась. Американцы ушли в казармы. Френсис торжествовал. Он в очередной раз доказал всем конструктивность американской позиции.

Посол гулял по набережной. Беседовал с американскими рядовыми, которые смущались при виде главного дипломата страны, а когда он отходил прочь, оживленно спрашивали у сопровождавшего Френсиса слуги Филипа Джордана правда ли, что это сам господин Френсис? Получив утвердительный ответ, они щелкали языком и довольно улыбались. Обычные люди во всем мире одинаковы.

Напряженная работа и болезнь выматывали Френсиса. Он уже не мог, как раньше, по четырнадцать часов сидеть за столом, читать корреспонденцию, диктовать письма, анализировать обстановку и отвечать на телеграммы. В Архангельске ежедневно после обеда он был вынужден лежать. Дигноз простатит подтвердился, и доктора стали настаивать на операции.

– Что за чушь! – Горячился Френсис. – Это всего лишь легкое недомогание. Если бы здесь был мой вологодский доктор, он бы немедленно поставил меня на ноги.

Филип был во всем согласен с хозяином, но болезнь уходить не желала.

Все дни сентябрьского безвластия в Архангельске шла война прокламаций. Листовки печатали все, кто мог. Дедусенко призывал к неповиновению и забастовкам.

Чаплин и Старцев клеймили социалистов, как никчемную фикцию реальной власти.

Послы в коллективных заявлениях утверждали, что все находится под контролем союзных войск и повода для паники нет.

Повод для паники как раз был, потому что правительство по-прежнему отсутствовало. Соглашения между сторонами заключались и нарушались ежечасно. Город захлебнулся в стачечном круговороте. В конце концов даже листовки перестали выходить, забастовали работники типографий.

Правительство Чайковского вернулось в Архангельск вечером 8 сентября. Министры сошли с трапа парохода: усталые, утомленные люди, сломленные арестом, понимающие, что в глазах населения авторитет их власти потерян навсегда.

Вскоре трое самых активных министров покинут кабинет и отправятся в Сибирь. Это были те самые вологодские кооператоры: Маслов, Дедусенко, Лихач, которые прибыли в Архангельск в июле, как члены будущего правительства, и вот теперь вынуждены оставить свои посты. На этом настаивали союзные посольства, этого требовал Чаплин. Можно было сколько угодно ругаться с ним и кричать, что он никого не представляет, но сотни вооруженных офицеров готовы были выполнять только его команды, и с этим не считаться союзники не могли.

– Что Вы думаете делать теперь? – Спросил Френсис Чайковского. К его удивлению Николай Васильевич находился в отличном расположении духа.

– Надо уходить, – ответил он американскому послу, – но это в принципе. Я свое дело уже сделал, не исключено, что вскоре я поеду на Урал и в Сибирь, чтобы личным примером укреплять в регионах народную власть.

– Может не стоит горячиться с отъездом? Заменить вас здесь некем, – ответил Френсис.

– То-то и оно, – обрадовался Чайковский, – некем! Я признаю, что были сделаны ошибки, но не только нами! Почему английское военное командование постоянно вмешивается в решение гражданских вопросов? Почему даже распределение продуктов они оставили за собой? Почему введена цензура? Почему?

– Помилуйте, Николай Васильевич, – Френсис с трудом произнес сложное для него русское отчество, – генерал Пуль рассматривает свое пребывание здесь, как военную операцию, и, разумеется, хочет все держать под контролем.

– Зачем тогда нужно демократическое правительство?

– Я Вам уже говорил, что послы союзных держав это не одобряют! Мы высказали свое решительное «нет» методам англичан. Поверенный в делах Линдлей полностью на нашей стороне. Он телеграфировал в Лондон по поводу генерала Пуля. Надеюсь, скоро ситуация разрешится.

– Когда союзники арестуют Чаплина и отдадут его под суд? Свержение законной власти – серьезное государственное преступление. Он и Старцев должны быть расстреляны.

– Боюсь, что это невозможно. Мы категорически не поддерживаем капитана Чаплина, и Вы могли убедиться в этом лично, но, арестовав его, мы получим массовое дезертирство русских солдат и офицеров, для которых он является большим авторитетом. Это будет иметь самые пагубные последствия.

– Тогда я немедленно подаю в отставку и заявляю, что, поскольку территория Северной области за последний месяц не увеличилась, особой необходимости в правительстве нет, достаточно будет пригласить генерал-губернатора. Он быстро разберется с делами, в том числе и с Чаплиным. Завтра я выступлю с этим предложением перед делегатами земства.

– Я настоятельно Вам советую не принимать поспешных решений. Да, правительство пало, но это не катастрофа, надо назначить другое правительство, которое будет исполнять властные полномочия до прибытия генерал-губернатора.

– Это будет временное правительство?

– Да, именно так, и я, как дуайен дипломатического корпуса, прошу Вас оставаться во главе его и продолжать исполнять обязанности.

– Что делать с Чаплиным? Пока он в Архангельске, в городе не будет порядка и стабильности.

– Мы с этим что-нибудь придумаем.

Очередные переговоры на самом высоком уровне завершились компромиссом. Чайковский сохранил за собой председательский пост, но должен был представить новое правительство без ненавистных военным министров-социалистов.

Чайковский соглашался на всё, кроме отставки Дедусенко. Неизвестно, чем тот привлекал старика. Может быть, Чайковскому импонировала энергия, с которой молодой министр взялся за сложнейшие вопросы в его правительстве, и тот революционных дух борьбы, который показал он, когда основная часть министров была арестована и отправлена на Соловки?

Но кандидатурой Дедусенко тоже пришлось пожертвовать. Дальнейшая судьба членов первого кабинета министров после отъезда их в Сибирь, осталась Николаю Васильевичу неизвестной.

В сентябре 1918 года Чайковский остался без своих ближайших сподвижников. Он бы уехал и сам, но обещал послу Френсису возглавить новую власть. Временное правительство Северной области.

Согласно договоренности организаторы переворота Чаплин и Старцев также слагали с себя должностные полномочия. Посольства гарантировали им свободу от судебного преследования.

Не все было гладко в этом споре. Линдлей желал суда над Чаплиным, Нуланс считал его поступок самоотверженным. Граф де Робиен с его неприятием демократического правительства, видимо, повлиял на посла Франции. Дуайен дипкорпуса Френсис занимал промежуточную позицию. Военные всех без исключения стран были на стороне монархиста Чаплина. В таких условиях единственным выходом было мирное соглашение.

13 сентября Георгий Ермолаевич Чаплин сложил с себя пост главнокомандующего русскими вооруженными силами и получил предписание убыть на фронт.

Вероятно, он на что-то надеялся в условиях политических перемен в Архангельске и тянул с отъездом на позиции. Линдлею пришлось приложить немало усилий, чтобы отправить на фронт неудобного монархиста. В итоге вместе с соратником по борьбе Николаем Старцевым Чаплин отбыл на Железнодорожный фронт в район станции Обозерская. Блестящая политическая карьера капитана второго ранга Георгия Ермолаевича Чаплина на этом закончилась.

Военный переворот не прошел бесследно и для британского генерала Фредерика Пуля. Поверенный в делах Линдлей извел много бумаги, доказывая в телеграммах ошибочность тактики генерала и требуя его замены. Пуль не любил Россию, не понимал русских и знать не желал никакой демократии. Линдлей хотел укрепления на севере демократической власти. Он полагал, что присутствие союзников всколыхнет антибольшевистское движение в крае, и русская армия, малочисленная в августе 1918 года, к весне встанет серьезной боевой единицей, которая справится с задачей и без помощи союзников. Линдлей идеализировал ситуацию, Пуль, понимая, что так не будет никогда, её драматизировал.

В октябре 1918 года генерал уехал в Лондон в отпуск. Он планировал вернуться, но Линдлей определенно знал, в Архангельске Пуль больше не появится. В своих мемуарах он позже напишет:

«Мы были всегда в самых дружеских отношениях, и часто его желания совпадали с моими. Но, что естественно, было и фундаментальное различие в наших оценках Архангельской проблемы».

Эта разница во взглядах и была причиной отставки британского генерала.

В конце сентября 1918 года был готов проект состава Временного правительства Северной области. Чайковский мог торжествовать. Все его недруги были удалены из Архангельска. Линдлей и Френсис поддерживали правительство. Но теперь в его составе находились совсем другие люди. Социалистов во втором списке уже не было. Пост сохранил только последний из вологодских депутатов первого состава Петр Юльевич Зубов. Он умел ладить с людьми и снова был востребован во власть.

– Николай Васильевич, – Френсис с трудом приподнялся в кресле, – надеюсь, теперь никто не сможет помешать возглавляемому Вами правительству?

– Полагаю, что так и есть. Мы займемся самым главным вопросом – финансовым. Я уже консультировался по поводу него с господином Линдлеем.

– Хорошо, – вяло произнес Френсис. Боли не давали ему сосредоточится на работе и истощали запасы сил. – Я желаю Вам, господин Чайковский, успехов, не знаю, как долго я ещё пробуду здесь, но пока ничего не изменилось, Вы можете рассчитывать на мою поддержку.

Глава 8

В конце августа пароходы в количестве около сорока единиц, на которых было установлено дополнительное вооружение, получили гордое наименование Северо-Двинской флотилии.

Павлин Виноградов командовал частями весьма разного характера, оборонявшими речной путь на Котлас и Великий Устюг.

Среди них были: флотские экипажи – остатки флотилии Белого моря, отряд моряков-балтийцев, отдельные взводы коммунистов и латышей, артиллерийский дивизион, всего около 500 штыков.

По данным разведки со стороны белых ему противостояло примерно столько же сил, но они были лучше вооружены, особенно по части артиллерии. Больше половины орудий и пулеметов, присланных на Двину, были в нерабочем состоянии, часть удалось починить в походных условиях, но вооружения не хватало.

Виноградов расположил войска по обоим берегам Двины. Часть войск развернул вдоль течения реки Ваги, опасаясь обхода белых по флангу. Он очень ждал подхода Вологодского полка, поскольку ежедневно численность его войск уменьшалась на 15–20 человек. Люди болели, а пополнений все не было.

Особенно критическая ситуация сложилась в отряде Балтийских моряков. Этот авангард революции доставлял командующему больше хлопот, чем противник.

– Павлин Федорович, – к Виноградову обратился штабной работник, – морячки вчера устроили пьянку со стрельбой. Местные очень недовольны. В штаб приходила делегация крестьян, просят убрать из деревни балтийцев. Мало того, что они пьют и дебоширят, так трое подвергли насилию местную девку, крестьяне требуют судить охальников.

– Как вы это себе представляете, судить? – Виноградов поправил очки. – Завтра же весь отряд повернет штыки против, а это большая половина всего личного состава. Пока не подойдет Вологодский полк, придется терпеть.

– Жалко девку, Павлин Федорович!

– Ничего, переможется, время военное. Понимать надо. Родит в конце концов еще одного красноармейца, а то и двух.

Командующий попробовал пошутить.

– Медсанчасть докладывает, что почти все балтийцы больны. «Мужские слезы», знаете ли, приятного мало.

– Это что еще за болезнь? – Аскет Виноградов был не в курсе.

– Обычный сифилис. Лекарств нет, морячки могут заразить всю округу, если на них не найдем управы.

– Пошлите приказ от моего имени о соблюдении социалистической дисциплины и поддержании правопорядка. Потерпевшей предоставить доктора для осмотра и принятия мер в случае заражения. Предупредите балтийцев устно от моего имени: за бузу по отношению к местным буду карать. Кто из них враг, решаю я!

– Все ясно, товарищ Виноградов, разрешите идти?

Командующий фронтом махнул рукой.

В тот же день он проводил совещание в своем штабе и грозно кричал на подчиненных, требуя ужесточения дисциплины.

– Мать вашу, гордость Балтийского флота! Это не солдаты, а просто дрянь какая-то! Мало того, что там полно сифилитиков, так еще и воевать не могут. Двух трехдюймовых орудийных выстрелов достаточно для деморализации отряда! Эти моряки органически не способны сохранять мужество и хладнокровие при условии пехотной войны, могут драться только кучей. Кто предлагает разбивать их на отдельные отряды? При малейшей неудаче можем повиснуть у них на штыках. Мы и так сильно рискуем, разделив их поротно, но по-другому никак.

Достаточно малейшего обхода со стороны Шенкурска, чтобы наша пехота повалила, как стадо баранов, вверх по реке, сметая все на пути, спасая свои шкуры от неприятеля. У меня уже был опыт, когда из-за пустяков не единожды вспыхивала паника. Подавлять ее приходилось лично с большим трудом.

Виноградов вспомнил атаку аэропланов белых 12 августа едва не обрушивших всю оборону красных. Хваленые балтийцы тогда побежали, испугавшись бомбардировки. Пришлось останавливать их силой оружия.

Повторения чего-либо подобного Виноградов не хотел.

– Положение крайне серьезное. Более, чем штыков наших ненадежных балтийцев, я боюсь, что любая неудача обнажит весь Двинской фронт вплоть до Котласа. Моя боевая задача должна коренным образом измениться. Я должен наступать на Березник, но мое дальнейшее движение без резервов в тылу с утомленными, мало пригодными к полевой войне войсками может привести к катастрофе.

Штабист записывал речь Виноградова, стараясь в этом потоке мысли зафиксировать все самое главное.

– Движение по Двине на Котлас дает врагу возможность быстро соединиться с чехословаками. Река, которую никакие заграждения не смогут сделать надолго недоступной для неприятеля, предоставляет ему возможность совершать переходы с необычайной быстротой, и при наличии дыры на этом фронте они могут быть в Котласе через двое-трое суток.

Члены штаба были поражены. Гражданский человек, не имевший военного образования, так грамотно развернул диспозицию, что в пору поучиться опытным штабистам. Казалось, Павлин Федорович был выкован из железа. Никто из окружавших не догадывался, что Виноградов находился на последней стадии нервного истощения и уже просил Кедрова сменить его на посту командующего Двинским фронтом.

В ответ на это командующий Северо-восточного участка «Завесы» запретил Виноградову обращаться к себе напрямую и впадать в панику. Доклады следовало посылать в штаб и директивы получать тоже оттуда. Кедров понимал: замены Виноградову на Двине сейчас нет.

«Потом, когда обстановка будет более спокойная и подойдут свежие силы, – думал Кедров, – он, конечно, будет отстранен от командования войсками и отправлен на партийную работу, но пока Виноградов должен держать оборону».

Ответ Кедрова сильно обидел Павлина Федоровича, и в начале сентября он написал наркому письмо, полное недовольства и пророчеств.

Виноградов как будто знал, что это будет его последнее письмо, ставшее своего рода завещанием.

«Я понимаю Ваше стремление внести порядок и устранить революционные дефекты, фамильярность и прочее. Но нужно помнить, что крайности вредны вообще, и особенно вредны в этом направлении, – с обидой пенял Кедрову Виноградов. – Если бы все штабы имели характер моего, в котором нет ни одного продающего за деньги свои знания, а только преданные революции люди, служащие не за страх, а за совесть, то, конечно, никто бы возражать не стал против такого порядка. Но когда во главе вашего штаба находится Самойло, а штаб Геккера почти весь состоит из продавшихся за деньги офицеров, которые дурно влияют на Анатолия Ильича и ссорят его с Советской властью. В таком случае непосредственные сношения между нами, безусловно, необходимы».

Виноградов не любил царских офицеров, особенно высшего состава, и крайне враждебно относился к бывшему генералу квартирмейстеру Александру Самойло, перешедшему на сторону большевиков. Не пользовался его доверием и Анатолий Ильич Геккер, начальник штаба красных.

«Я начинаю не доверять штабу Геккера, – писал Виноградов Кедрову, – следовательно, я должен иметь возможность говорить с Вами лично. У меня нет фактов, а есть косвенные указания, а главное, такое же ощущение имеется у целого ряда честных и талантливых, притом непартийных работников. Я думаю, что не найдется ни одного дурака, который заподозрит меня в измене, но я счел бы дураком того, кто не стал бы остерегаться штаба Геккера или ему подобных. Анатолий Ильич очень ценный человек, но он почти один, а, главное, он военный, мало разбирающийся в столь сложных условиях нашей гражданственности. Поэтому необходимо закрепить за мной право непосредственных сношений в особо важных случаях».

В письме Виноградов делает и весьма неожиданное заявление:

«Необходимо сменить утомленные части, а также командный состав, в первую очередь – командный состав балтийцев, он очень плох. Но, главное, надо сменить меня. За время с 23 июня по 3 сентября я так много работал, что нахожусь все время в состоянии умственного ослабления. Беспрерывные тревоги, разъезды – все это страшно утомило меня. Свежесть сознания отсутствует совершенно, и лишь необычайным усилием воли я держусь на ногах. Вчера, находясь на пароходе, я просидел пять часов на мели, простудился и теперь хвораю.

Немедленно пошлите на мое место кого-нибудь крупнее, и будет самое лучшее, если вы прикажете Геккеру занять мое место, а мне дадите возможность отдохнуть несколько дней и поработать в тылу, где я более пригоден, чем здесь. Но сделайте это в самом срочном порядке.»

Неотложные дела отвлекли командующего Двинским фронтом, и конец письма он дописал через какое-то время:

«Сейчас получены тревожные вести, я должен немедленно выехать на передовые позиции и доклад кончить не могу. Помните: каждое мое слово имеет характер пророчества. Торопитесь, иначе будет поздно. Мой фронт имеет громадное значение. Не подумайте, что я трус или что поддаюсь панике. У меня холодная голова и железная воля, и только я один останавливаю панику, но я едва держусь на ногах, а с моим уходом отсюда фронт, если не рассыплется, то пострадает жестоко».

Виноградов, послав письмо в Вологду, направился на передовую.

Оперативная обстановка на Двине была сложной. Ни одна из сторон не имела решающего преимущества в живой силе и вооружении. Белые и союзники, закрепившись в Двинском Березнике, начали продвижение вверх по реке.

Виноградов во что бы то ни стало решил отбить устье реки Ваги и ближние к нему деревни, чтобы создать плацдарм для дальнейшего наступления. В начале сентября его силы наконец-то существенно возросли. Подошел давно ожидаемый красными Первый вологодский полк. Он дал преимущество в живой силе, и Павлин Виноградов немедленно решил атаковать.

Небольшая деревня Шидрово на правом берегу Ваги, рядом с устьем реки, была важным стратегическим пунктом. Под покровом ночи с 6 на 7 сентября солдаты Первого вологодского полка и рота балтийцев заняли деревню. Население встретило красных враждебно. Еще бы! Еще в августе, когда красные отходили к Сельцу, Виноградов приказал расстрелять священника, которого заподозрил в симпатиях к белогвардейцам. Ему показалось, что с колокольни кто-то фонарем подает знаки противнику. После этого рассчитывать на добросердечность местных не приходилось.

Солдаты расположились на берегу Ваги сразу за ручьем, недалеко от церкви.

Атаку ожидали со стороны устья реки. В Березнике, где находились белые и союзники, уже знали о захвате Шидрова. Водный путь в сторону Шенкурска, находившийся в руках союзников, оказался перерезан. Было необходимо как можно скорее отогнать красных от реки.

Командующий Двинским фронтом приказал разместить на угоре пушки-макленки, все что было из тяжелого вооружения, и пулеметы. Пехота залегла цепью…

В сумерках со стороны Двины появился пароход противника. Прижимаясь к левому берегу, он направился в сторону Шенкурска.

Красные, подпустив судно поближе, ударили из орудий, обозначив свою позицию. Артиллеристы на судне, как будто ожидали засаду, сразу произвели залп в сторону красных. Батарея Виноградова ответила. Белые уточнили прицел, выстрелили и накрыли позиции противника – раз, другой, третий. Церковь, неподалеку от которой расположился отряд, оказалась превосходным ориентиром.

Разрывы следовали один за другим. Цепь стрелков огрызалась ружейным и пулеметным огнем. Мертвому припарка! Артиллерия с корабля белых продолжала утюжить красноармейские позиции.

Солдаты заволновались. Командующий выскочил из укрытия и, пригнувшись, побежал вдоль цепи.

– Держать позиции! – Кричал Виноградов. – Кто будет драпать, пристрелю!

– Пошел ты! – Донеслось со стороны балтийцев. – Дураков умирать нет.

– Кто сказал? – Виноградов чуть не поперхнулся от ярости. – Где эта сука?

Он сжимал в руке маузер и, грозно потрясая им, был готов стрелять в любого, кто первым побежит назад. Но матросы молчали, связываться с командующим никто не хотел.

Около церкви в большом двухэтажном доме бывшего удельного ведомства расположился штаб красноармейского отряда. Это было самое безопасное место. Стрелять по храму белые не решатся, рассудил Виноградов.

– Товарищ командир, – вестовой был встревожен, – разведка докладывает, что в устье Двины стоит большой военный корабль под британским флагом. Он будет в Шидрово через четверть часа.

– Надо отходить, – посоветовал Виноградову командир Вологодского полка Валерий Афонский, кадровый офицер, в прошлом капитан царской армии, поступивший весной 1918 года на службу к большевикам, – это британский монитор[7], нам с макленками против их пушек никуда.

– Отставить панику! У меня есть приказ штаба армии удержать Шидрово.

Такого приказа у Павлина не было, как и приказа о наступлении. Он делал всё на свой риск, мечтая, как и в августе, заслужить похвалу самого Ленина.

В темноте со стороны Двины показалась вспышка. Монитор ударил по позициям красных из большого калибра. Снаряд угодил в береговой склон, оставив глубокую воронку.

– Братцы, тикайте!

Первыми побежали балтийцы. Они устремились в деревню, но неожиданно оттуда тоже стали стрелять.

– Измена!

Балтийцы устремились в сторону дороги, ведущей в соседнюю деревню Чамово, где на стоянке располагались пароходы красных. Вологодский полк, понеся потери от артиллерийского огня противника, стал отходить под защиту огромных десятин, так крестьяне называли связки бревен которые готовили к отправке в Архангельск.

Одно из орудий красных замолчало.

– Что такое?

– Обслуга сбежала! Прикажите отступать?

– К чертовой матери! – Павлин выскочил из укрытия. – Заряжай очередью!

Пушка Маклена могла выстрелить пять зарядов один за другим очередью. Какой-то солдат зарядил оставленную макленку.

– Огонь! – Павлин, раскрасневшись, командовал батарей, забыв, что командующий фронтом не должен находиться на передовой.

– Павлин Федорович, ради бога, пойдемте в укрытие! – Командир Вологодского полка умоляюще посмотрел на Виноградова. – Что вы делаете? Вдруг вас ненароком ранят или убьют!

– Значит я умру за дело нашей революции, – отшутился Виноградов. Но совету бывшего офицера последовал и укрылся за десятиной.

– Этот бой мы тоже не проиграли, я вижу у белогвардейцев на судне начался пожар, – сказал он, глянув в бинокль.

Огонь с корабля белых, зашедшего в Вагу, прекратился, судно дало задний ход.

– Победа! – Закричал Виноградов.

– Обождите, – остановил его Афонский.

– Почему?

– Если сейчас они произведут высадку пехоты, нам несдобровать, придется отходить.

– Не сунутся в темноте, до утра бой окончен, – ответил ему Виноградов.

– Все равно, надо отойти, – настаивал Афонский, – у нас за спиной деревня, крестьяне настроены враждебно, могут в любой момент ударить в спину.

В это время со стороны Двины снова показалась вспышка, и тяжелый снаряд ударил совсем рядом с церковью.

Цепь вологодских стрелков, для многих из которых это бой был первым, начала пятится без всякого приказа. Еще немного, и полк побежит.

– Куда? Назад! – Закричал Виноградов.

– Их не остановить, – вступился за своих Афонский, – мы не можем ответить противнику, и он просто расстреливает нас, надо отходить в лес хотя бы до утра, там проведем передислокацию, отдохнем и с рассветом вернем позиции.

Понимая что силы не равны, Виноградов с явным нежеланием приказал:

– Медленно отходим мимо деревни в сторону леса, паники не создавать.

Поредевший отряд продолжил отступление.

– Завтра балтийцев и тех, кто бежал, – под трибунал за оставление поля боя без приказа. Полагаю, что надо применить децимацию, – процедил сквозь зубы командующий, – отступление целиком на их совести.

– Не крутовато? – Спросил Афонский.

– В самый раз.

– А что это такое децимация? – Поинтересовался оказавшийся рядом вестовой.

– Это когда за трусость расстреливают каждого десятого в назидание другим. Вот завтра выпадет тебе карта, и все, пойдешь в расход.

Мальчишка побледнел.

– Ладно, – усмехнулся Афонский, – беги вдоль цепи, передай мой приказ об отходе.

Вестовой сломя голову полетел выполнять приказ.

– Товарищ Виноградов, нам тоже пора отходить, не ровён час, британец снова начнет стрелять, – с явно выраженным вологодским говорком заметил кто-то из штабных.

– Вы идите, – махнул рукой Виноградов сопровождающим, – я сейчас.

Подмигнул говорившему штабисту.

– Пойду поставлю мину и догоню вас. Это на случай высадки противника, – добавил он, увидев недоуменный взгляд Афонского.

Штабные немедленно начали движение назад и через минуту пропали в темноте ночи.

Виноградов оглядел позиции, никого. Зашел за соседнюю десятину, присел по большой нужде, он давно уже терпел, но при людях было как-то неудобно.

И в эту минуту с английского монитора снова дали залп.

Один из снарядов попал в нижнюю часть десятины, раскрошив в щепу несколько толстых бревен. Но самое главное, выстрел сдвинул с места многопудовую махину. Бревна покатились и накрыли присевшего под ними Павлина Виноградова. Выбраться из под завала самостоятельно он не смог. Тяжелейшая контузия, множественные ушибы.

Британский корабль продолжил обстрел. Снаряды ложились совсем рядом с церковью. Не подойти. Впрочем, никто и не пытался. Штабные, спасая свою жизнь, все дальше удалялись от опасного места.

Прошел час.

– Подождите, где же товарищ Павлин?

– Придет, прилетит на крылышках к самому пароходу в Чамово ваш Павлин, – съязвил командир балтийцев.

– Зря осклабился, завтра всех вас судить будут. Я слышал, как Павлин Федорович об этом говорил. Всех, кто побежал, под трибунал и пиф-паф, – штабной работник сделал ладонь пистолетом.

– Да иди ты, – поморщился балтиец, – никто не посмеет поднять на нас руку. Мы, моряки Балтики, совершили революцию!

– Не только вы, – ответил штабной работник, – Павлин Федорович как-то говорил, что он участвовал в разоружении отрядов Корнилова, чем спас страну от военной диктатуры.

– А мне он говорил, что участвовал во взятии Зимнего, – добавил другой штабист. – По всему выходит, что командующий у нас героический.

– Пора бы ему уже появиться, – заметил командир Вологодского полка. – Не случилось ли чего?

Прибежал вестовой.

– Разведка докладывает: противник высадил на берег отряд, они занимают наши позиции.

– Где же командир? – Штабные не на шутку обеспокоились, все разговоры стихли.

– Смотрите, дом зажгли!

Небольшая диверсионная группа прошла сквозь брошенные красными позиции, заняла здание штаба и после осмотра дома подожгла его. В темноте они ничего подозрительного не заметили и вернулись на корабль.

– Видимо, у них в деревне связной, перестали палить вскоре после нашего отхода, выслали десант, – заметил Афонский, – подождем до утра. Их суда имеют повреждения и отойдут вниз по реке до Березника, тогда и будем возвращаться. Павлин Федорович наверняка спрятался где-то там, на позициях, в темноте им его не найти.

– С контрой в Шидрове будем разбираться по-нашему, по-балтийски, – заметил командир моряков, – вздумали еще по нам палить из ружей, когда мы отходили. Всех мужиков надо в штаб к Духонину отправить, чтобы помнили моряков с Балтики.

– Куда отправить? – Не понял один из штабных. – Разве генерал Духонин служит красным?

– Черту он в преисподней служит со всем своим штабом, понял? – Криво усмехнувшись, ответил моряк.

Красные расположились на привал в лесу за деревней, до рассвета у них было немного времени на отдых. Штабные не спали, они ждали возвращения Виноградова. Командующий так и не появился.

Глава 9

Поучиться в учительском институте вологжанке Августе Степановой не удалось. В начале сентября в город прибыло много американских солдат, и возникли трудности с размещением воинских подразделений. Многие учреждения были закрыты, а в зданиях разместились военные службы.

Молодежь желала принять участие в судьбоносных событиях. Молодые люди поступали служить в Славяно-Британский легион и в белую армию, полки которой начали формироваться на Севере. Было немало и уклонистов, на словах выступавших за борьбу с большевизмом, а на деле предпочитавших спокойную жизнь в городе вдали от фронтов. Одни объявляли, что просто устали от войны, другие интересовались, каково будет жалование, третьи, но таких было меньшинство, сочувствовали идеям социализма и демократии и, разглагольствуя о социальной справедливости, на деле вредили строительству вооруженных сил Северной области. Одним словом, проблем у создателей белой армии в Архангельске хватало, и в этих условиях без военной помощи союзников обойтись было невозможно.

Это понимали и представители Антанты. Силы, прибывшие для охраны складов и коммуникаций, оказались на передовой и вступили в схватку с большевиками. Они должны были отодвинуть фронт как можно дальше от Архангельска и далее сдерживать атаки красных до той поры, пока сформированные полки белой армии не встанут им на замену. В условиях недостаточной численности личного состава и медленного формирования русских частей ни о каком наступлении речи не шло. На совещании у главнокомандующего союзными силами британского генерала Пуля была принята оборонная стратегия зимней кампании.

В августе, и особенно в сентябре, у новоприбывших союзных частей появился враг гораздо более жадный до человеческих жизней, чем большевики. Это была инфлюэнца, грипп, называвшийся «испанкой». Особенно много заболевших оказалось среди американцев. Больные появились на кораблях еще во время перехода вокруг Скандинавии. На транспортных судах, доставлявших солдат в Архангельск, насчитывалось до пятисот больных гриппом. Надо ли говорить, что медикаменты очень скоро закончились, ведь эпидемия разразилась неожиданно, и медицинские службы оказались к ней не готовы.

Первая смерть на корабле союзников случилась еще в Белом море. Тело несчастного, зашитое в саван, по наклонной доске отправили в водную могилу. Выстрелами в воздух сослуживцы отдали покойному последние почести. Они не предполагали, что печальные салюты очень скоро станут их суровой действительностью.

После высадки в городе количество заболевших резко пошло в гору. Ежедневно кто-нибудь умирал, и его с почестями хоронили. Эпидемия гриппа только набирала ход, и санитарная служба делала все возможное, чтобы остановить победное шествие «испанки».

10 сентября 1918 года на Троицком проспекте был открыт госпиталь Красного Креста в Архангельске. Буквально через несколько дней там уже не было свободных коек.

Еще хуже обстояли дела в русской больнице на Бакарице. В здании пахло сыростью. Помещения, где находились больные, были переполнены. Пациентам не хватало даже нормальных кроватей, и они лежали на носилках без матрацев и подушек, в своей полевой форме, укрытые только одеялами. Отовсюду слышался кашель и хрипы, отчаянные стоны и крики.

Повсеместно в госпиталях наблюдалось катастрофическое положение с медикаментами, в наличии были только какие-то пилюли неизвестного свойства и слабительные порошки. Лечебные заведения напоминали пристанище для безнадежных.

Медицинский персонал прекрасно понимал ситуацию. Много позже один из участников тех событий американский санитар Годфри Андерсон с горечью напишет в мемуарах: «Все, что мы могли сделать, так это кое-как содержать бедняг, как-то поддерживать в них волю к жизни».

В один из сентябрьских дней Августа Степанова снова увидела на улице знакомую машину. На пассажирском месте все так же восседал сержант Понятовски, но за рулем был уже другой военный.

Он тоже узнал девушку, приказал остановить машину и приветственно замахал рукой.

– Здравствуйте, Августа, очень рад нашей встрече.

– Добрый день, – ответила девушка, – как поживаете?

– Если честно, то нехорошо, – насупив брови, ответил американец, – даже очень плохо. Вы помните сержанта Макса Смита?

– Разумеется, – ответила Августа, – а что с ним?

– Он умер, вчера похоронили вместе с тремя другими американскими парнями.

– Их убили?

– Да, но не пули боло, их убил грипп. От него нет спасения. Я был в госпитале, это ужасно. Болезнь забирает человека постепенно, сначала он задыхается, сгорает от температуры, бредит, страшно потеет. Потом вдруг затихает, словно в оцепенении, и его взгляд стекленеет у тебя на глазах. Все, парень свободен от войны, от обязанностей, от болезни.

Смиту было всего 23 года. Теперь он навечно останется тут, дома так и не дождутся сына, сгинувшего где-то на окраине мира у берегов Ледовитого океана.

Августа в ужасе закрыла глаза ладонями и заплакала. Ей было жалко этого веселого американского парня, прибывшего на Север, чтобы защитить русских, а, значит, и её от ужасных большевиков. За это он отдал свою жизнь.

Девушке вдруг захотелось тоже стать полезной обществу.

– Вы плачете? – Участливо спросил сержант Понятовски.

– Уже нет, – Августа вытерла платочком глаза, – мне очень жаль вашего друга, я помню, как он задорно смеялся. Он так хотел жить.

– Все мы хотим жить, но идет война, и далеко не все, кто прибыл сюда, вернутся назад. Обидно умирать от «испанки», но в госпиталях не хватает самого необходимого, нет даже должной заботы о тех, кто безнадежен, чтобы облегчить их страдания. Не хватает докторов и санитаров.

– Вы думаете, меня могли бы взять в госпиталь сиделкой? – Неожиданно для себя спросила Августа Степанова.

– Если вы поступите туда, я думаю, многим больным парням станет легче от одного вашего присутствия. Им так не хватает женского общества.

Сержант раскланялся и убыл в расположение своей службы. Больше они не встретились, и Густя не узнала, вернулся ли Понятовски в Америку.

Не заходя домой, девушка отправилась в госпиталь Красного креста на Троицком проспекте.

Узнав, что барышня желает поступить на службу, русский фельдшер обрадовался. Госпиталь очень нуждался в сестрах милосердия.

– Не боитесь мертвых? – Спросил он девушку, – здесь, знаете ли, люди частенько умирают.

– Я бы хотела облегчить их страдания, – уверенно сказала Августа. – Я научусь тому, что нужно. Если надо, не испугаюсь и мертвых.

– Вы знаете языки?

– Да, французский, немецкий, по-английски не понимаю.

– Прекрасно, у нас есть французы и канадцы, большинство англичан тоже понимает по-французски и по-немецки, хотя вряд ли будут говорить на языке врага. Американцы, те не понимают ничего, кроме своего наречия, но среди них есть поляки, евреи и даже русские. Они служат нам переводчиками. Я немедленно доложу старшему врачу о вашем желании. Прошу немного подождать.

Августа присела на кушетку. Буквально через пару минут фельдшер вернулся и с порога заявил, что барышня с завтрашнего дня может приступать к работе. Если у нее не найдется форменного платья и белого фартука с красным крестом, это надо будет пошить, а пока выдадут казенный халат, не так красиво, но на первое время сойдет.

– Это так важно, быть в форме? – Удивилась новоиспеченная сестра милосердия.

– Конечно, больные должны вами любоваться, это улучшает самочувствие и укрепляет желание жить.

– Ну раз так, то я обязательно сошью такое платье.

Через три дня Августа Степанова в новеньком костюме сестры милосердия приступила к своим обязанностям. Она постоянно находилась в большой палате и следила за самочувствием больных солдат. Те, увидев новенькую симпатичную медсестру, изо всех сил старались обратить на себя внимание.

Вместе с Августой работал американский санитар по фамилии Андерсон, тот самый, что в дальнейшем оставит потомкам интересные мемуары о своей службе на Севере России.

– У вас фамилия почти как у знаменитого сказочника, – пошутила однажды девушка.

– Вы знаете его грустные истории? – Спросил санитар. Он умел объясниться по-французски и сейчас, оказавшись в России, старательно осваивал разговорный русский.

– Конечно, кто же не знает сказки Андерсена! – Улыбнулась новенькая сестра. А вы почти его однофамилец.

– Отчасти да, хотя я и не датчанин. По фамилии здесь всех называют начальники и сослуживцы, но я бы очень хотел, чтобы кто-нибудь обращался ко мне по имени, просто Годфри, – предложил американец.

– Нет уж, – засмеялась Августа, – это слишком сложно произносить, Я буду называть вас просто Гошей.

– Хорошо, – не задумываясь, согласился санитар.

Через неделю после того, как Августа поступила на должность, госпиталь посетил важный гость – посол Северо-Американских Соединенных Штатов Дэвид Френсис. Известная аббревиатура – США, тогда еще не вошла в широкое употребление. Он пришел проведать больных с личным секретарем и слугой-негром.

Посетители зашли в палату к американским солдатам. Посол Френсис ласково побеседовал с ними, секретарь раздал подарки.

Когда делегация вышла из палаты, Френсис спросил у доктора:

– Когда они встанут в строй? Я думаю, дело не так печально, как говорят!

– Увы, господин посол, почти все они умрут в течение недели, это такая болезнь, кажется, что наступило улучшение, человек начинает надеяться, но за этим следует резкое обострение и смерть.

– Хотел бы я это понять! – Задумчиво сказал посол и вышел прочь. Он был потрясен увиденным. Солдаты американской армии гибли не от пуль врага, а от обычной на вид простудной болезни.

– Скажите, доктор, почему иностранные солдаты так много болеют гриппом? Наверное, для них здесь на севере неблагоприятный климат? – Спросила Августа сотрудника отделения, русского военного врача.

– Не думаю, этот вирус они привезли с собой. Насколько я могу понять из сообщений прессы, само слово «испанка» связано больше с тем, что испанские газеты пишут о нём чаще других, там даже король переболел гриппом. В воюющих странах цензура все сообщения об эпидемии блокирует, но это не значит, что болезни там нет. Будьте аккуратны, милая, обязательно носите марлевую повязку и постарайтесь, чтобы больные на Вас не кашляли.

«Испанкой» заражались в основном молодые люди, и помочь несчастным было очень сложно. Удручающая картина смерти повторялась почти ежедневно: вечером Августа разговаривала с веселым французским или английским солдатиком, а на утро его в белом саване выносили на двор, чтобы с почестями похоронить на специально устроенном для этих случаев военным кладбище. Молодые люди не хотели умирать, тем более им страшно было умирать от гриппа.

«Лучше погибнуть в бою от пули врага или от штыка в рукопашной схватке», – в бреду шептал очередной приговоренный болезнью солдат. Но судьба ему не предоставила другого выбора.

Августа, как могла, облегчала их страдания и даже не думала, что в любой момент может заразиться сама. Санитар Андерсон тоже был рядом. Имя Гоша ему понравилось, и он велел называть себя так всем пациентам, кто шел на поправку, и те с удовольствием повторяли это смешное для них имя.

Обстановка между тем была далека от идиллии. Кроме больных гриппом в госпиталь начали поступать раненые с фронта. Ранения были тяжелые, и Гоша стал часто пропадать в операционной.

С каждым днем у Августы было больше работы: присматривать не только за больными, но и за ранеными. Все бы ничего, но выматывала ежедневная пляска смерти.

Больным постоянно требовалась вода, ее добывали вручную, таскали ведрами. Вода была желтая, как чай, и ее нужно было обязательно кипятить. Воду таскали санитары, сестры милосердия давали больным кипяток. Бывало, что жизнь человека заканчивалась вместе с водой из кружки. Выпил, вздохнул и умер.

Но больше всего доставалось санитарам. В редкие минуты спокойствия Гоша садился напротив Августы и начинал рассказывать ей ужасные истории, не понятно, то ли пугал, то ли демонстрировал свою браваду.

– Я помню одного пациента, – говорил Андерсон, отхлебывая из кружки горячий чай, – у него от горячки развилась идея, что санитары спрятали под кроватью апельсины. Он постоянно требовал достать ему эти фрукты. И вдруг он ставит нам ультиматум: или даете мне апельсины из-под кровати, прежде чем я досчитаю до трех, или я бабахну прямо в койку! После чего он сосчитал до трех и обгадился!

Гоша замолчал в ожидании реакции, Августа закашлялась от подступившей тошноты.

– Так и бывает, – завершил свой рассказ американский санитар, – после того, как парень выпалил, мы услышали его последнее дыхание. Он умер, оставшись лежать в скверне собственной мерзко пахнущей кучи.

– Прекратите, Андерсон, – умоляюще сказала Густя, – зачем эти подробности?

– Чтобы показать всю отвратительность смерти, милочка, – ответил санитар.

– Я не желаю больше слушать подобные истории.

– Как вам будет угодно, а то в меня в запасе есть еще занятная история о посещении мною городского туалета в первый день приезда.

– Прекратите! – Августа заткнула ладонями уши. – Что за дурная привычка говорить такие гадости, неужели в Америке это в порядке вещей?

– В армии и не такое в порядке вещей, – с обидой ответил Гоша.

Однажды их обоих отправили в помощь по обслуживанию русской больницы в Бакарице. Туда обычно посылали несколько американцев-санитаров, но свободных рук не хватало, и вместо мужчин отправили Густю Степанову.

Андерсон быстро навел порядок в палате, опорожнил ночные вазы, принес воды. Августа занялась чаем. Тем временем появился русский доктор и приказал Гоше поставить клизму одному из тяжелых больных. Санитар растерялся, он никогда раньше не делал этого. Вообще-то это дело врачей, его задачи неизмеримо проще.

– Ну что ты, давай, не бойся, – решила подбодрить его Густя.

– Я плохо представляю, где у клизмы что, – с тревогой сказал санитар.

– Все просто, набираешь воду, узким концом вставляешь ему в зад и жмешь. Надо, чтобы кишечник прочистился.

Гоша изо всех сил попытался вставить трубку в нужное отверстие, но безуспешно. Пациент проклинал все на свете, изрыгая соленые морские ругательства.

– Что ты делаешь? – Не выдержала Августа. – Он же сейчас умрет.

– Что я могу? – В ужасе закричал Андерсон. – Я не доктор, я не умею!

– Подожди, – Густя взяла в руки клизму, ловким движением кисти вставила носик куда надо и нажала на грушу.

– Ты избавила меня от лекарских мук, я твой должник навеки! – Дурачась, закричал Гоша. – У меня руки тряслись, а этот солдат ругался так, что старый испанский пират умер бы от зависти. Хорошо, что ты не понимаешь по-английски.

Труды были напрасны, пациент не прожил и дня…

В Бакарице медперсонал задержали на две с лишним недели. В начале октября, когда стало холоднее, эпидемия «испанки» пошла на убыль. После нескольких беспокойных недель грипп оставил в покое войска союзников и перекинулся на русские деревни, бесчинствуя там до самых морозов. Сколько умерло от него крестьян – не известно. Американцы потеряли умершими около сотни молодых парней: рядовых, сержантов, капралов.

– Августа, я пришел попрощаться, – Гоша взглянул на девушку грустными глазами.

– Что случилось?

– Ничего, просто нашу часть переводят в другое место. Пришел приказ. Завтра мы грузимся на баржу и идем куда-то вверх по реке Двине к новому месту службы, больше я ничего не знаю.

– Как жаль, – ответила Густя, она привыкла к этому неунывающему парню.

– Я вам напишу письмо, – ответил Гоша, – дайте адрес.

Августа назвала ему улицу и дом, Гоша записал в блокнот и, улыбнувшись, сказал:

– Я никогда раньше не был знаком с русскими барышнями, многие наши считают здешних женщин грубыми, но это не так. Вы совсем другая, вы чувственная и нежная. Обещайте, что вы мне ответите на письмо.

– Обещаю, Гоша, – почему-то засмеялась Августа. Ей было приятно слышать такие слова от американского санитара.

Санитар Годфри Андерсон отбыл из Архангельска, Августа вернулась на службу в госпиталь Красного креста, но долго поработать там не успела.

В архангельском Доме морских ветеранов, возле штаб-квартиры американских войск, был открыт еще один госпиталь для выздоравливающих. Августе Степановой предложили должность сестры милосердия, похлопотал один из знакомых медиков.

Девушка, не раздумывая, согласилась. Ежедневный кошмар с тяжелобольными и умирающими солдатами остался в прошлом. Выздоравливающие снова хотели жить, мечтали о будущем и с большим интересом смотрели на русскую «сестрицу».

– Общение такого рода – это как дополнительная пилюля, – шутил начальник госпиталя, требуя от женского персонала идеальной чистоты форму и улыбку на лице.

Некоторых счастливчиков после комиссии отправляли на родину, но основная масса солдат возвращалась в свои подразделения и продолжала тянуть лямку на непонятной для них войне.

От раненых Густя впервые услышала названия станций и населенных пунктов, где шли сражения с большевиками. Иностранцы с трудом могли выговорить название «Обозерская», зато с короткими «Тулгас», «Сельцо», «Вага» они справлялись без труда.

Сестра милосердия узнала, что где-то на юге в лесах между станциями Обозерская и Плесецкая пролегает линия фронта, и ежедневно отряды союзников подвергаются атакам большевиков.

В другой части, на Двинском фронте, идут упорные бои с применением речных флотилий. Под ударами артиллерии там гибли двинские деревни, жители которых, оказавшись между двух огней, лишались дома и имущества. Обе стороны не жалели снарядов, и поэтому после каждого сражения тут и там возникало пустое жженое место.

Раненые рассказывали, что самое спокойное место на фронте – это район города Шенкурска. В самом городе много союзных войск, на дальних и ближних подступах созданы укрепленные блокгаузы. Вокруг города топи и болота. Зимой выпадет глубокий снег, и подойти к городу будет еще труднее. Оборона города крепка. Без взятия Шенкурска большевикам не продвинуться к устью реки Ваги и Двинским позициям. До самой весны беспокоиться не о чем.

«Где-то там сейчас Гоша Андерсон», – подумала девушка.

Хорошо бы он не забыл написать ей письмо.

Глава 10

Утром, чуть рассвело, командир Вологодского полка Афонский отправил в деревню разведку. Те передали условным сигналом, что путь свободен. Корабли белых отошли назад в Двинской Березник. Одному из судов, как и предполагали красные, требовался ремонт.

– Взвод, за мной! – Приказал Афонский. – Выдвигаемся навстречу командиру.

С момента ночного обстрела прошло уже более трех часов. Стрелки вернулись на вчерашние позиции. Во время ночной вылазки белые не только сожгли здание штаба, они подорвали брошенные красными пушки макленки и боезапас к ним, нарушили телефонную связь с основными силами отряда в деревне Чамово.

Вологодский полк остался с одними пулеметами.

– Смотрите! Кажется, командир!?

Из под завала бревен виднелась рука Виноградова.

– Налегай! – Скомандовал Афонский. – Может, еще жив? Его бревнами придавило.

Бойцы растащили тяжеленные плахи и обнаружили под ними командующего Двинским фронтом.

Павлин Федорович был мертв. Он лежал на земле со спущенными портами. На голове запеклась кровь от удара большим тяжелым предметом.

– Чего это он? – Спросил молодой вологодский солдатик.

– Не видишь что ли? До ветру командир пошел, тут его и накрыло, с каждым может случиться.

– Какая-то не геройская смерть, – заметил солдатик.

– Отставить разговоры! – Афонский, вспомнив, что в прошлом был командиром батальона в царской армии, повысил голос. – Смерть, она не выбирает, когда и за кем приходить. О том, что видели – ни слова, иначе расстреляю лично.

Но сохранить тайну не удалось. К десятине подошли деревенские мальчишки, увидели убитого красного командира в непотребном виде и, засмеявшись, убежали.

– Разбрешут теперь, – сказал вологодский солдатик.

– Эти не страшно, – ответил командир Вологодского полка, – их никто слушать не будет, главное, чтобы вы не сбрехнули.

– Мы – нет. Могила, – ответил за всех солдатик.

– Хорошо, что командира не нашли белые, было бы нам всем тогда на орехи.

Павлина Виноградова с трудом распрямили, к утру труп уже окоченел, одели, завернули в шинель и понесли к пароходу.

На следующий день в Вологду в штаб армии ушло донесение о героической гибели командующего Двинским фронтом, который лично вел огонь из пушки, получил ранение, но продолжил руководить боем из укрытия. Шальной снаряд попал в штабель бревен, которые рассыпались и насмерть придавили командующего фронтом.

В тот же день из штаба получили «молнию»: «Тело героя срочно отправить в Вологду для решения вопроса о захоронении».

Между тем, сражение за обладание устьем реки Ваги не было окончено. После гибели Виноградова командование принял на себя Валерий Леонидович Афонский, тот самый, командир не очень храброго Первого вологодского полка, бежавшего в ночь на 8 сентября с поля боя в Шидрово.

В архиве сохранился его отчет о следующем боевом дне, 8 сентября:

«В 10 часов 8-го пришла из Двины канонерка противника, огонь усилился, и оставаться в деревне значило обречь 3 и 1 роты и команды Вологодского советского полка и 2 роту балтийцев на бесцельную гибель.

В 12 часов я отдал приказание 1-й и 3-й ротам Вологодского советского полка, а также обозу, отходить в лес за деревню, что и было выполнено в полном порядке», – сообщил в Вологду Афонский. Затем подумал и добавил: «Артиллеристы постыдно бежали, ускакав на орудийных лошадях и бросив не только зарядные ящики, но и орудия в полной готовности к бою».

Красный командир все перевернул с ног на голову. Артиллеристы бежали еще в ночь с 7 на 8 сентября. Отход в лес случился той же ночью, еще по приказу Виноградова.

Утром 8 сентября красные вернулись на позиции, нашли труп командующего. Вскоре в Вагу со стороны Двины снова зашла канонерка союзников, и доблестный сводный отряд морячков и красноармейцев без боя ретировался назад в сторону деревни Чамово на Двине, где на стоянке находились их пароходы. Воевать одними пулеметами против пушек они не могли.

Спустя полгода, будучи уже на новой штабной должности Валерий Афонский за бой в Шидрово получил орден Красного знамени. В приказе Реввоенсовета Республики № 36 от 17 апреля 1919 года с пафосом сообщается:

«Награждается орденом Красного Знамени командир 1-го Советского Вологодского полка товарищ Афонский Валерий Леонидович за следующие отличия: Умело руководя названным полком и увлекая красноармейцев личным примером, занял полком 6 сентября 1918 года после перехода с боем 28 верст правый берег р. Ваги».

На самом деле совершил марш бросок по лесной дороге отряд под командованием Павлина Виноградова, занявший без боя позиции на берегу Ваги в Шидрово. Афонский тогда был только командиром Вологодского полка и во всем подчинялся Виноградову.

Дальше в документе идет описание подвигов, зафиксированное со слов самого Афонского.

«7 сентября в ночном бою с десантом противника у деревни Шидровской под убийственным огнем противника лично восстановил прорванный фронт полка и штыковой атакой заставил десант очистить берег р. Ваги и уйти на пароходы».

Ни слова о погибшем командующем, как будто и не было тут Павлина Виноградова. Мертвому слава не нужна, а вот живому командиру орден будет к лицу. Для этого можно придумать и штыковую атаку против десанта противника, которой не было, и собственное отступление превратить в «восстановление прорванного фронта».

«В бою у деревни Шидровской 8 сентября лично корректировал огонь скорострельных пушек и подбил два парохода противника, чем не допустил высадки десанта. В этом деле он был контужен, но остался в строю», – сообщает документ о награждении героя.

Без стыда и совести приписав себе действия Виноградова по корректировке огня и добавив для важности лживые данные о подбитых пароходах, Афонский превратил незначительный, к тому же проигранный, красными бой в свою личную победу и получил за это высшую награду Советской республики.

На стороне белых тоже очень скоро узнали о гибели командующего фронтом. Данные о ночном бое вошли в отчеты, и спустя три года в английском морском альманахе в очерке о действиях британского флота на Севере России появился следующий текст:

«Ночью 7 сентября 1918 года канонерские лодки «Адвокат» и «Опыт» участвовали в коротком бою на реке Ваге. Объектом обстрела стал дом на вражеском берегу, который по данным разведки являлся штабом большевиков. Корабли в сумерках подошли к цели, и «Опыт» открыл яростный огонь из австрийских орудий. С «Адвоката» последовала высадка диверсионной группы, которая штурмовала берег и вскоре захватила штаб. Там были найдены ценные документы. Кроме того, удалось нарушить телефонную связь. От обстрела здание загорелось и вскоре было полностью охвачено огнем. Позже выяснилось, что наш старый враг некто Виноградов, являвшийся важной персоной в стане большевиков, был убит во время этой атаки».

Англичане не подтверждают участие в бое тяжелого монитора М-25, который из-за мелководья не мог войти в реку Вага. Значит, разведка красных ошиблась, приняв «Адвокат» за другое судно.

Павлин Виноградов был похоронен в Петрограде и навсегда вошел в советские школьные ученики как герой Гражданской войны. О нем писали книги, именем Виноградова называли улицы городов, районы, речные суда. Постепенно сформировался приглаженный образ революционера-ленинца, почти святого, в который многие верят до сих пор.

Настоящий Виноградов шел по Северу России кровавой поступью проводника диктатуры пролетариата, и если бы не роковой для него выстрел с корабля союзников, количество жертв внесудебных расправ неистового революционера было бы многократно больше.

Ровно через двадцать лет после награждения в начале апреля 1939 года комбрига Афонского арестовали по обвинению во вредительстве, участии в военном заговоре. Он во всем признался и после суда был расстрелян.

Советская власть, на сторону которой бывший капитан перешел в начале Гражданской войны, больше не нуждалась в услугах военспецов, таких, как Афонский, бывших офицеров царской армии, изменивших присяге.

История службы в Красной армии Валерия Афонского могла закончиться еще в середине 1919 года. Председатель Особого отдела ВЧК Кедров заподозрил его жену в связях с белыми. В то время Афонский командовал бригадой в 13-й Советской армии, воевавшей против генерала Деникина на Украине. От ареста его спасло ручательство видных большевиков и лично наркома Троцкого.

Афонский не сделал в Красной армии оглушительной карьеры, как Тухачевский или Уборевич, большую часть службы после окончания Гражданской войны он провел в стенах учебных заведений за преподавательской кафедрой.

Был или не был Афонский в числе заговорщиков – сейчас не важно. По документам дела и собственноручно подписанному признанию – был.

Вряд ли Павлин Виноградов, доживи он до эпохи массовых арестов второй половины 30-х годов, взял на себя без вины такое преступление, как Афонский. Валерию Леонидовичу, в ту пору сотруднику архива РККА, обещали жизнь в обмен на признание, он поверил следователям, а те его обманули.

В первой половине сентября 1918 года на северном направлении произошли большие перемены. Вместо «Завесы» была сформирована Шестая армия под командованием бывшего царского генерала, перешедшего на строну большевиков, Александра Александровича Самойло, которому так не доверял Виноградов.

Командующий «Завесой» Михаил Кедров получил новое назначение в органы ВЧК, где настолько прославился жестокостью на посту начальника Особого отдела, что в последствии был снят с должности.

Ревекка Пластинина продолжила отношения с Кедровым и вскоре переехала к нему в московскую квартиру. Помешать этой связи никто не посмел. Законный муж Никандр Федорович Пластинин, продолжая служить пропагандистом в штабе Шестой армии, изо всех сил делал вид, что ничего не происходит.

Весной 1920 года на севере еще услышат об этой паре. Ревекка Пластинина-Майзель вместе с отрядами Красной армии вернется в Архангельск, что залить побежденный город кровью.

После Виноградова командовать Двинским направлением был назначен молодой Иероним Убороевич, бывший офицер, будущий прославленный советский командир, одна из жертв политических репрессий второй половины 30-х годов.

В середине сентября со стороны белых на фронте появятся роты 339-го стрелкового полка армии Соединенных Штатов. Простым рабочим парням из штата Мичиган, призванным на военную службу, командиры объяснили: они сражаются против большевиков, которые заключили мир с немцами и теперь являются их союзниками, следовательно, врагами Антанты.

Русские, которые против боло, лояльны Антанте, и им надо помочь удержать Север России от захвата прогерманскими силами. Война получила понятное солдатам стран союзниц обоснование.

Они пришли сюда не в качестве оккупантов, а чтобы помочь русским в борьбе с боло, но с удивлением почувствовали, что крестьяне в деревнях далеко не везде рады союзным войскам.

Красная пропаганда, без устали вещавшая о зверствах интервентов на захваченных территориях, сделала свое дело. Но там, где побывали отряды Красной армии, особенно из числа моряков и рабочих, смотревших на крестьянство, как на чуждую социализму среду, население относилось к белым и союзникам не только лояльно, но и радушно. Союзники за все платили наличными, не устраивали конфискаций продовольствия и имущества, первоначально даже не видели в местном населении возможных шпионов боло.

В деревнях уже не было прежнего единодушия. Вернулись с фронта солдаты, многие верили обещаниям Советской власти, деревенская голытьба ждала красных, чтобы начать передел собственности.

Справные мужики собирались защищать свое имущество. В церквях молились за успех белого движения. В деревнях крайне мало было людей дела, крестьяне больше сомневались, и там, где агитация была поставлена как надо, шатания в ту и другую сторону быстро преодолевали.

Бывало и так: одна деревня на стороне белых, а другая, соседская, сочувствует Советской власти. Эта политическая чересполосица была не понятна союзникам, и очень скоро в их среде победила подозрительность ко всему русскому, включая и добровольцев на Севере России.

Англичане, игравшие главную роль среди союзников, старались поставить все под контроль, иногда убивая инициативу добровольцев на корню. Эйфория первых дней вскоре сменилась легким непониманием и раздражением по отношению к британцам, причем не только со стороны русских, но и от французов, американцев и даже представителей британских доминионов Австралии и Канады.

Сдерживала ситуацию надежда на скорое окончание мировой войны. О грядущем мире писали западные газеты, и союзные солдаты полагали, что как только мир придет в Европу, они навсегда покинут эти суровые края.

Война с большевиками в свете грядущих событий отходила на второй план. Боевые действия на фронтах тем не менее продолжались.

Подразделение военного госпиталя, где проходил службу санитар Годфри Андерсон, было решено перебросить вверх по Двине. Для передвижения госпиталя была выбрана баржа – длинное, тупоносое и неуклюжее судно. Оно было полностью вычищено и готово к работе.

Две недели путешествия по реке на буксире, медленно тянувшем баржу, были временем спокойствия и расслабления. Никаких перекличек или рутинных упражнений, призванных держать рядовых в состоянии постоянной занятости. Офицеры и сержанты засели в своих каютах и показывались на воздухе крайне редко, рядовой состав был предоставлен сам себе. Солдаты валяясь на поддонах по обеим сторонам судна с сигаретами в зубах и слушали, как буксир, надсадно хрипя, боролся со встречным речным течением. Впрочем, неуклюжее чудовище под названием госпитальная баржа он тащил вполне успешно.

Погода благоприятствовала путешествию, и санитар Андерсон решил записать впечатления себе в дневник, просто так, для памяти, чтобы вспомнить потом. Он, конечно, не знал, что спустя почти сто лет его записями в далекой России будут зачитываться многие люди. В отличие от своих товарищей по службе Гоша был человеком с прекрасным чувством вкуса. Если бы он захотел, мог бы стать неплохим беллетристом.

«Погода восхитительна, не похожа своим теплом на октябрь. Пейзаж превосходен: ровные берега, заросшие мощными хвойными лесами, живописные протоки, окаймляющие лесистые острова, розовое пламя рассветов и яркое солнце полудня, плывущее по небесному своду низко, широко и величественно. Временами по крыше нашего судна барабанил дождик, мягкий и несерьезный.

Мы проплывали мимо деревень, теснившихся по берегам реки, иногда останавливались, чтобы сложить на палубу буксира несчетное количество охапок дров.

Жители предлагали нам купить у них «yetsels» (яйца) и карликовый картофель. Картошка здесь, на далеком Севере, просто не вырастает до нормальных размеров.

Долгой зимой в темные вечера женщины прядут нити изо льна и ткут полотна. В каждом доме обыкновенно есть кирпичная печь, с которой связано все дорогое сердцу крестьянина владение, там же находится самовар, который всегда полон горячей воды для чая».

Вот и остановка – вытянутая вдоль берега реки Двины деревня Березник. В местной земской больнице теперь расположен госпиталь союзников.

Андерсон сразу увидел израненных королевских шотландских стрелков, которых доставили откуда-то с передовой.

Война тут была повсюду. С аэродрома взлетали самолеты, уходя на юг на разведку или для бомбежки противника. По реке сновали пароходы и военные суда. Бои шли выше по течению в 50 милях от Березника.

Андерсон подумал, что путешествию пришел конец и пора бы позаботиться о хлебе насущном. Солдаты, которых кормили тушенкой из жесткой говядины и сухими галетами, очень нуждались в разнообразной еде. Её можно было выменять у местных за ту же тушенку или сигареты.

Гоша хотел было организовать коммерцию и уже договорился на завтра получить свежую курочку в обмен на армейский паек, как вдруг новый приказ выдвигаться по реке Ваге в направлении Шенкурска.

И снова в путь! Каюты младшего персонала были расположены чуть выше ватерлинии, и самые ленивые, приоткрыв иллюминатор, умывались, не вставая с койки. Годфри был очень любознателен. Он смотрел вокруг и записывал свои впечатления в тетрадку:

«Мы увидели множество деревень, которые выглядели уже далеко не так примитивно, как на Двине. Типичные деревни Севера России – скопление грубо построенных, некрашеных, серых от непогоды домов, среди которых непременно возвышается церковь, окрашенная в белый цвет, с зеленой крышей, имеющая один и более луковичных куполов исполненных в оригинальном ортодоксальном стиле.

Ночной ведьмовской свет бледной призрачной луны, темные леса, туманы и миражи, расплывающиеся по берегам, мрачные и мистические изгибы реки внушали одинокому человеку, кинутому в проклятую даль, жуткое чувство заброшенности в дикой местности.

Несмотря на это колдовство природы и света, мы постоянно были начеку. Однажды один арестованный, подозреваемый в шпионаже, попробовал смыться через окно, но был пойман прежде, чем успел удрать».

Вот и Шенкурск, второй по величине город губернии. Жители, пережившие летнюю смуту солдат-отказников, трехдневный террор Павлина Виноградова, расстрел заложников из числа уважаемых граждан и аресты участников летнего восстания, были настроены к союзникам очень благожелательно. Город также понравился Андерсону, и через несколько дней он взял в руки бумагу и написал Августе Степановой:

«Наконец-то мы на месте и надо сказать, что неплохо устроились. Работы как всегда много. У нас более ста пациентов, оба отделения госпиталя в Шенкурске переполнены, равно как и русская гражданская больница. Маленькое каменное строение, расположенное на задах наших бараков, полно трупов, лежащих в ожидании гробов, которых постоянно не хватает.

В отдаленных районах люди вообще умирают сотнями. Эпидемия гриппа, поражающая русских с беспощадностью пулеметного огня, достигла своего пика. Местные жители, кажется, вообще не имеют никакого иммунитета к этой заразе.

Похороны стали будничным явлением в городе. Как-то я случайно выглянул в окно и увидел двух русских, лежащих в гробах, которые были установлены на деревянных козлах. У трупов были ужасные, отвратительные лица.

После прощания с умершими процессии во главе со священниками, у которых роскошные черные бороды и цветастые одежды, от госпиталя отправляются на кладбище. Каждый из попов машет дымящимся кадилом. Их сопровождает группа женщин в черном, я думаю, что это монахини. Священники глубокими басами читают молитвенные песнопения, а женщины высокими голосами печально им подпевают. Когда эти непонятные мне действия закончились, каждый в процессии стал целовать распятие, предложенное попом…”

Андерсон закончил излагать больничные новости и вдруг понял, что Августе это совсем не интересно.

Он взял другой листок и быстро набросал несколько строк:

«Здравствуйте, моя дорогая сестричка! Шенкурск – прекрасный город, к нам здесь относятся с большой сердечностью. В городе красивые улицы с магазинами, собор, монастырь и много красивых домов. Работа есть, все привычно. Раздражают только англичане. Они прибыли сюда позже американцев, заняли лучшие места, а наших парней отправили дальше на передовую воевать с большевиками. Это несправедливо!»

Он запечатал письмо и отправил по адресату в Архангельск.

Августа Степанова корреспонденцию не получила. Письмо попало к английской военной цензуре, которая нашла фразу про англичан непозволительной, а письмо подлежащим уничтожению.

Андерсон долго ждал ответа от девушки, но тоже напрасно.

«Наверное, у нее появился новый кавалер, может быть, даже офицер, и теперь ей не до меня», – вздохнул Гоша.

Он был почти прав, кавалер действительно возник в жизни Августы Степановой, но не новый, а старый.

Глава 11

Подпоручик Иван Петрович Смыслов прибыл в Архангельск из Вологды в конце сентября, пропустив все важнейшие события последнего месяца. Он понятия не имел о втором перевороте капитана Чаплина, который из-за вмешательства дипломатов Антанты окончился для Георгия Ермолаевича политическим провалом. Все, что знал подпоручик касалось высадки значительных сил американской пехоты и успехов на фронтах, где красные повсеместно отступали.

Какой-то офицер в шинели без погон в Архангельске сказал ему в первый же день:

– Еще немного, и союзники войдут в Москву. Новый год я планирую встретить на Красной площади.

– Почему же тогда вы здесь, а не на фронте? – Спросил Иван Петрович.

Офицер вытянул руки перед собеседником вперед ладонями, словно бы отталкиваясь от него.

– Нет уж, увольте, я свое отвоевал.

– Я тоже воевал, – ответил Смыслов, – но прибыл в Архангельск с единственной целью – продолжить войну до победного конца, теперь уже с большевиками.

– Как вам будет угодно, – ответил офицер, – не смею отговаривать.

Он раскланялся и, чуть пошатываясь, пошел прочь.

«Выпил, вот и несет, черт знает что. Разве здесь нет мобилизационной комиссии? Напрасно, все офицера должны быть поставлены на учет и нести службу».

Он не знал, что в Архангельске более половины кадровых офицеров нигде не служили: у кого были деньги, шлялись по кабакам, у кого не было, те в этих кабаках прислуживали.

Еще в Вологде он решил, что по прибытию в Архангельск найдет капитана второго ранга Чаплина и будет проситься служить под его началом. Подпоручик очень уважал Георгия Ермолаевича еще по встрече в Петрограде весной этого года, когда он окончательно принял решение бороться с большевиками.

После того, что творили Кедров и его сообщники в Вологде, это решение пересмотру не подлежало.

Явиться к Чаплину в своем нынешнем солдатском обмундировании офицер конечно, не мог. Где-то надо было справить мундир подпоручика. Деньги у Ивана Петровича имелись. Британский агент Сидней Рейли снабдил каждого, кто убывал в Архангельск суммой в шестьсот рублей. Царские десятки – «красненькие», как из называли в народе, были зашиты в полу шинели. Теперь настала пора их выпороть и пустить в дело.

Он зашел в магазин готового платья и спросил приказчика, где можно купить или заказать мундир старого образца и погоны подпоручика.

– Не извольте беспокоиться, господин подпоручик, все можно заказать у нас.

Приказчик вышел в подсобку, недолго там пробыл и, вернувшись, одарил Смыслова улыбкой своих карих чуть раскосых глаз.

– Офицерская форма от и до будет стоить вам сущий пустяк, всего три тысячи рублей.

– Сколько?

– Вы не ослышались, три тысячи. Вы скажете, что год назад это стоило триста рублей, а полгода назад совсем ничего не стоило. Это будет правда. Но теперь времена другие. Теперь как в поговорке, по одежке встречают. Вы даже не представляете, сколько тратят сейчас в Архангельске на обмундирование. Один горский князь недавно заказал казачий мундир с газырями[8], серебряные накладки для шашки и орден.

– Что, все у вас?

– Да, все у нас, а уж мы на то и коммерция, чтобы доставить клиенту полное удовлетворение. Мундир сшили по первому классу.

– А серебряные накладки и награду?

– Все исполнили, наш коллега ювелир Юзя Апфельбаум сделал ему и накладки, и орден.

– У меня нет столько денег, – честно сказал приказчику подпоручик.

– Это досадно, а сколько есть? – Живо поинтересовался торговый человек.

– Всего шестьсот рублей.

– Керенками, моржовками, чайковками? – Быстро спросил приказчик.

– Простите, не понял?

– Вы что, недавно в городе?

– Третий день.

– Тогда поясню, все это деньги, которые имеют хождение здесь, но, конечно, лучше всего старые царские.

– У меня такие, десятки с орлом.

– Превосходно, – захлопал в ладоши приказчик, – у меня для вас есть прекрасный вариант, – вы идете на базар, и там покупаете все, что вам нужно, гораздо дешевле, чем в магазине. Но конечно, если вы просто пойдете на рынок, то вряд ли что-то найдете дешево.

– Зачем же тогда идти?

– А! – Приказчик поднял кверху палец, – я Вам скажу имя одного человека, и он все, что вам нужно, сыщет.

– Вы прямо факир, – улыбнулся Смыслов.

– Спасибо за похвалу, – расплылся в улыбке приказчик, – но я работаю за комиссионные, если не возражаете. Сущий пустяк, всего 50 рублей царскими.

– Если Вы меня обманете, я вернусь и вас застрелю, – нахмурил брови Иван Петрович.

Винтовку, правда, он сдал в комендатуру белых еще в Березнике, но револьвер оставался при нем.

– Не извольте беспокоиться, все будет в лучшем виде. Идёте на базар, спрашиваете, где найти Лазаря, вам всякий продавец укажет. Идете к Лазарю, говорите, что вас послал Лёва, это я. Он вас примет и все сделает.

Никогда раньше молодой офицер не касался еврейской коммерции. Он слышал, что эти люди очень пронырливы и ловки, но встретился с ними в первый раз. Он не был жидоненавистником, как некоторые в их полку, считал, что любой человек, каким бы странным ни был образ его жизни и вера, достоин уважения, если он поступает по совести.

Отдав Леве комиссионные, офицер направился на рынок. Лазаря действительно знали все. Он в очках и небольшой круглой шапочке-ермолке сидел за конторкой и что-то подсчитывал.

– Здравствуйте, – сказал подпоручик – я от Лёвы.

– Что надо этому старому поцу?[9] – Не поднимая головы, спросил Лазарь.

– Он просит, чтобы вы помогли мне купить русское офицерское обмундирование.

– О, вей, – поднял наконец голову Лазарь, – где же теперь возьмешь такую редкость, как мундир императорской армии, хотя, если вы не возражаете, я мог бы помочь вам приобрести замечательный английский френч, галифе, сапоги и фуражку.

– У меня всего 500 рублей, – предупредил Смыслов.

– Для вас, как защитника родины, этой суммы будет достаточно.

– Когда мне зайти?

– Да хоть завтра после обеда.

В назначенное время подпоручик пришел к Лазарю и увидел у него на плечиках британский военный мундир. Фуражка и сапоги были тут же.

– Примеряйте, молодой человек, английское сейчас в моде, это крик сезона.

– Надеюсь, у меня не будет потом неприятностей? – Недоверчиво спросил офицер.

– Если вы насчет горячего, то не извольте беспокоиться.

– При чем здесь горячее?

– Я имел в виду, что вещи не краденые, со склада армии.

– Значит все-таки краденые?

– Никак нет, – чистой воды чейнч[10], как говорят англичане.

– Ну хорошо, – махнул рукой Смыслов, – в конце концов, меня это не касается. В случае чего… – Он достал из кармана пистолет.

Лазарь впервые за все время привстал.

– Я Вам говорю, не извольте беспокоиться, а вы тут горячитесь понапрасну. Забирайте скорее свой мундир и ступайте, я очень занят.

Иван Петрович взял обновку, в тот же вечер посетил общественную баню и поменял свой солдатский облик. Теперь можно было идти к Чаплину.

В городе он увидел объявление: запись в Славяно-Британский легион.

«Там наверняка знают, где сейчас кавторанг Чаплин», – подумал он и открыл двери.

На входе, как и положено, стоял часовой. Навстречу ему поднялся дежурный.

«Форма-то как у меня, точь-в-точь!»

– Здравия желаю! Вы из какой роты?

– Я вообще еще не на службе, недавно прибыл в Архангельск и ищу капитана второго ранга Чаплина.

– Извините, просто на Вас наша полковая форма, и я подумал, что Вы уже поступили в легион.

– Позвольте полюбопытствовать, – эту форму где-то покупают?

– Разумеется нет, ее бесплатно выдают всем, кто записался в Легион, у нас целый склад этой формы.

«Ну Лазарь, башка плешивая, обманул! – Смылова передернуло, – Так вот где он взял комплект, и наверняка бесплатно. Ничего, зато теперь знаю, что такое коммерция по-еврейски!»

– Вы позволите все-таки уточнить, где располагается сейчас господин Чаплин?

– Он квартирует у Старцева, сейчас я найду адрес.

Дежурный открыл какую-то книгу и вскоре написал на клочке бумаги домашний адрес бывшего министра Верховного управления Северной областью, которому в составе нового правительства, как и Чаплину, места не нашлось.

Подпоручик поблагодарил дежурного и направился по указанному адресу. Он очень хотел побыстрее увидеть Георгия Ермолаевича Чаплина.

Звонок на двери работал, раздались шаги, горничная в наколке и кружевном переднике, как в старые времена, открыла двери. – Могу я видеть господина Георгия Ермолаевича Чаплина? – Если он вас примет, то да.

– Почему нет? Я его старинный знакомый, передайте, подпоручик Смыслов из Вологды просят принять.

Горничная удалилась. Офицер оглядел прихожую: в доме видимый достаток, никаких следов революции.

– Господин Смыслов, вас просят!

Подпоручик пришел вслед за девушкой в одну из комнат. Горничная открыла двери, пропустила офицера вперед, но сама дальше не пошла.

Первое, что услышал Иван Петрович, были звуки балалайки.

Чаплин в расстегнутом кителе сидел за столом и наяривал «Камаринскую». На столе стояли бутылки с вином и закуска.

– Здравствуйте, подпоручик, искренне рад вас видеть, присоединяйтесь! Кавторанг махнул рукой в сторону стола.

– Виски, ром, водка – все к вашим услугам.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил Иван Петрович, – но я по делу.

Разгульный вид Чаплина ему не понравился.

– И по какому же? – Выпив еще стопку, спросил кавторанг.

– Хочу записаться на службу под вашим командованием.

– Судя по вашему облику, вы уже записались в Славяно-Британский легион, там вас определят по принадлежности.

– Никуда я не записался. Я только что прибыл сюда из Вологды, мы шли три недели через фронт. Я, если честно, ожидал совершенно другой прием.

– Я тоже, – мотнул хмельной головой Чаплин, – вы, конечно, не в курсе дел, поэтому я вам расскажу.

Через полчаса Смыслов узнал обо всем, что случилось с подачи монархиста Чаплина.

– Представляете, подпоручик, меня, человека, который совершил два переворота во имя России взяли и вот так, через колено.

Кавторанг показал жестом, вышло нечто малоприличное.

– Теперь я никто, у них в резерве три генерала, дюжина полковников, а уж подполковников и не перечесть. Я всего лишь один из многих. Мне так и сказали. Старые заслуги остались в прошлом. Я не понимаю, зачем нужен этот старый прохвост Чайковский? Чем он отличается от большевиков, спрашиваю? Только тем, что любезничает с дипломатами? Ах, если бы я знал, что будет наперед, второе августа для господ Чайковского, Маслова, Дедусенки и Лихача не наступило бы никогда.

– Вы бы пошли на преступление?

– Если бы можно было все вернуть назад, пошел бы, не раздумывая, ради будущего страны. С эсерами у России его не будет.

– А с большевиками? – Почему-то спросил Смыслов.

– Большевиков мне хватило еще до августа. Я не прощу им никогда ни адмирала Щастного, ни царской семьи, ни великого князя Михаила Александровича, не говоря уже о тысячах других погубленных жизней. У вас ведь подпоручик, наверняка тоже есть список по этой части.

Смыслов тут же вспомнил семью генерала, у которых он жил в Петрограде прошлой зимой, своих вологодских знакомых по Монархическому центру и Союзу Возрождения России. Все они были уничтожены большевиками.

– Далеко не все эсеры такие, как вы рисуете, я знавал в Вологде людей, состоящих в этой партии, это были личности.

– Вы были знакомы с нашей тройкой вологжан-министров? – Спросил Чаплин.

– Нет, но я имел дело с господином Турбой, который их хорошо знал и весьма почтительно отзывался.

– Ну, значит, я старый дурак, – вдруг заявил Чаплин, – не разглядел спасителей России, извините ради Бога!

Он снова выпил и, кажется, от вина стал еще злее.

– Вы зря ко мне пришли, Смыслов. У меня нет ничего больше, я не главнокомандующий русскими частями в Северной области. Мой друг и отчасти покровитель генерал Пуль не смог отстоять мое честное имя, ему приказали не вмешиваться.

– Кто посмел приказать главнокомандующему британскими вооруженными силами на Севере России?

– Поверенный в делах Великобритании Линдлей. Знаете такого?

– Еще бы, – ответил Смыслов.

С Линдлеем они были вместе в Финляндии в марте этого года. Только англичанин изо всех сил стремился в нейтральную Швецию, а Смыслов нет. Отчасти из-за англичанина и случилась вынужденная остановка. Семидневная командировка в страну Суоми растянулась на пять недель.

За это время произошло немало событий, но главное – это то, что Смыслов потерял из виду дочь генерала Мизенера, Лизу, в которую был влюблен. Так что Линдлей был косвенно причастен к неприятностям, возникшим у подпоручика.

– Что же теперь делать? – Спросил он Чаплина. – Мне даже жить не на что, последние деньги я отдал за этом мундир.

– Так их же выдают бесплатно!

– Но я же не знал.

Он рассказал Чаплину историю приобретения английской военной формы. Кавторанг смеялся от души.

– Хорошо, я подскажу, где вам будет лучше служить. Легион оставьте, это для гимназистов и штатских, в первом же бою от него мало что останется. Вас при вашем чине в лучшем случае поставят командовать взводом, набранным из крестьян и разночинцев. Это ненадежный народ. Поголовно думают, что война – это веселая прогулка.

– Ну что же, буду служить, где прикажут.

– А если прикажут возглавить роту пленных большевиков, что будете делать?

– Перевоспитывать.

– Перевоспитать их не получится, при первом же удобном случае они поднимут вас на штыки.

– Мне что, идти в официанты? Я слышал кое-кто из бывших офицеров сменил мундир на поддевку.

– Есть и такие, есть, кто живет здесь за счет богатых дам. Но все это не для боевого офицера. Поэтому я предлагаю вам, подпоручик, идти в партизаны. Сейчас на Двинском фронте действует несколько групп охотников[11]. Они воюют по своему плану, но по согласованию с англичанами, и воюют так, что большевикам жарко. Поезжайте на Двину, найдете войскового старшину Петра Александровича Дилакторского, скажете, что от меня. Он вас определит к делу.

Особого выбора у Смыслова не было. Охотники в русской армии существовали и раньше. Атаман Платов и другие партизаны Отечественной войны 1812 года были охотниками и фактически довершили разгром французской армии. В Великую войну группы охотников ходили в рейды по тылам немцев. Немало было охотников среди донского казачества.

– Хорошо! – Иван Петрович отдал честь и собрался на выход.

– Куда же Вы без денег?

Чаплин достал откуда-то большой кожаный кошелек-лопатник, вытащил оттуда длинные бумаги, похожие на векселя.

– Вот наши новые деньги, чайковки. Краткосрочные обязательства. Обязательны к приему… Тьфу, – Чаплин выругался, – не могу смотреть на эти мерзкие портянки, но вам, подпоручик, они пригодятся. Надеюсь, мы еще встретимся. Я подал рапорт на имя генерала Пуля с просьбой отправить меня на фронт в любой должности, какую сочтут возможной. Оставаться здесь я более не могу.

Горничная встретила Смыслова в передней, подала фуражку, пожелала всего доброго.

– Подождите, – окликнул Смыслова Чаплин, – куда же Вы поедете без документа? Он сел за стол и что-то написал на листе бумаги.

– Вот возьмите, – кавторанг протянул бумагу с печатью, на ней подпоручик прочел следующие строки:

«Настоящим удостоверяю, что господин подпоручик Смыслов И. П. следует по моему приказу в заданном направлении. Личный досмотр и досмотр багажа не производить. Направляется для выполнения особо важного задания командования. Подпись: Главнокомандующий русскими вооруженными силами Северной области, Чаплин».

Дата документа вызывала некоторое недоумение. 5 сентября.

– Я в это время был еще на стороне большевиков, – смущаясь, ответил Смыслов, – мы пробирались лесами, обходили заставы, чтобы сохранить передвижение в тайне.

– Кто же об этом знает? – Улыбнулся кавторанг. – Эта дата нужна, чтобы документ имел силу. На следующий день я произвел переворот, отправил правительство к той матери на Соловки, потом их вернули, а меня отстранили от командования. Так что пятое – последний день моего законного командования войсками.

– Спасибо, Георгий Ермолаевич.

Смыслов надел фуражку, отдал под козырек и покинул жилище опального заговорщика. На следующий день Иван Петрович отбыл на Двинской фронт.

Генерал Пуль удовлетворил рапорт кавторанга, и вскоре Чаплин отправился воевать на сухопутный Железнодорожный фронт. Странное назначение для морского офицера, особенно если знать, что да Двинском фронте ведутся бои силами водного транспорта, и там очень нуждались в офицерах, умеющих вести сражения на воде. За этим Чаплин снова увидел интриги против себя со стороны западных дипломатов.

В середине октября главнокомандующий союзной армией генерал Пуль отбыл в отпуск, как оказалось, навсегда. Поверенный в делах Линдлей смог убедить кабинет министров, что Пуль не тот, кто может быть полезен на Севере России. На смену ему прибыл другой британский генерал, Айронсайд, человек могучего телосложения, высоченного роста, интеллектуал, знавший шесть языков. Айронсайд происходил из небогатой семьи, на Западном фронте имел патент подполковника, и временная должность генерала, которую ему присвоили специально для службы на Севере России, была для него важным карьерным скачком.

Заговор против Чаплина можно было считать состоявшимся. Бывший главнокомандующий русскими войсками лишился последнего высокого покровителя и теперь стал как все, обычным подполковником.

Глава 12

В середине октября 1918 года с британского судна, пришвартовавшегося в Архангельске сошел джентльмен из Лондона, билль-брокер Эрнест Харви. У него было сверхважное поручение: организовать на территории Северной области обращение специальных рублей, срочно выпущенных в Англии под гарантии Британского казначейства.

Курс новой валюты был определен исходя из рыночных реалий. Поверенный в делах Великобритании в России Линдлей подробно изложил проект новой эмиссии на бумаге в виде меморандума и отправил для утверждения в Лондон.

«В настоящее время русский рубль стоит не более 6 английских пенсов, – писал Линдлей, – получается, что на фунт стерлингов приходится 40 рублей. Я предлагаю зафиксировать этот курс специальным стабилизирующим фондом и на основании его осуществить эмиссию обеспеченных Британским казначейством рублей. Это должна быть полноценная валюта с возможностью размена рублей на фунты стерлингов. Мы печатаем новые рубли от имени правительства Северной области, внедряем их в обращение в Архангельске, получаем при их размене большое количество русских банкнот, которые можем без ограничения использовать для наших нужд».

Попросту говоря, приобретая товар на новые деньги, коммерсант мог в любой момент обменять их по установленному курсу на британские фунты. В то время это была одна из главных мировых валют. Обеспечение фунтом стерлингов делало новые рубли полноценной финансовой единицей и должно было в кратчайшие сроки оздоровить денежное обращение в области.

Восстанавливать было что. За два месяца работы правительство Чайковского, оказавшееся после переворота без наличности, выпустило несколько видов обязательств «Займа Доверия», отпечатанных на простой писчей бумаге, которые предназначались к обмену на наличные деньги сроком на шесть месяцев под 5 % годовых.

Казалось, что проблема наличности решена в принципе, но с поздравлениями на этот счет поторопились. Расходы существенно превышали доходы. Чтобы как-то свести концы с концами, правительство увеличивало объемы печати облигаций. Их стоимость по отношению к другим категориям денег пошла вниз. Желающих обменять «чайковки» на царские кредитные билеты и даже на «керенки» уже не было. Сроки погашения выпущенных обязательств приближались. Разменных денег категорически не хватало. Британский проект оказался выходом из финансового кризиса.

У Линдлея насчет этой эмиссии были свои соображения. В его руках оказалось настоящее дело, которое позволит ему сделать пребывание английских солдат в России если не прибыльным, то уж по крайне мере минимально затратным. Если предположить, что большая часть «северных рублей» никогда не вернется в Британское казначейство, то все расходы, оплаченные новой валютой, будут сведены к стоимости производства банкнот. Казначейство крупно сэкономит на северной экспедиции.

В итоге так и случилось. Британское казначейство, весьма щепетильное в мелочах, обменяв по итогу существенно меньше «северных рублей», чем было выпущено изначально, даже не поблагодарило человека, придумавшего эту выгодную операцию.

Билль-брокер Харви очень торопился. До ледостава он планировал вернутся назад в Лондон. Зимовать в Архангельске, даже в компании блестящих английских дипломатов и военных, в его планы не входило. При нем были чемоданы с пачками упакованных банкнот новых «северных рублей», которые надо было передать в казначейство с инструкцией по дальнейшему использованию.

Линдлей радостно встретил земляка и поспешил с ним в канцелярию, чтобы поскорее увидеть воочию свой проект. Они открыли чемоданы, сорвали упаковку на одной из пачек. Линдей принялся рассматривать деньги и обомлел!

– Что-то не так? – Спросил его Харви.

– Они там вообще-то хотя бы газеты прочитали, что ли, – выдавил из себя поверенный в делах.

– А в чем дело, кто это – они?

– Сотрудники нашего казначейства. Им следовало бы знать, что в марте прошлого года в России произошла революция, а в ноябре – другая. В июле этого года низложенный царь был расстрелян.

– И что?

– Посмотрите на эти банкноты, – Линдлей давно так не волновался, – на них напечатана императорская корона и герб. Вы понимаете, им-пе-ра-тор-ская, – по слогам произнес он последнее слово. – Между тем империи в России давно уже нет.

– Позвольте, Френк. Вы сами писали, что новые деньги должны быть похожи на царские образцы, – попробовал оправдаться Харви.

– Похожи, но не идентичны, неужели это не понятно!

– Не понятно. Вот, пожалуйста, сделано, как Вы говорили: название «Северная Россия» имеется, сходство с царским купюрами налицо, качество печати превосходное, не хуже чем в русской экспедиции по заготовлению государственных бумаг, я искренне не понимаю ваше волнение!

– Поймите, Харви, выпуск этих денежных знаков не только экономическое предприятие, но и политическое событие. Вы знаете, кто стоит во главе русской власти в области?

– Чайковский.

– И кто он по политическим воззрениям?

– Откуда мне знать!

– Вот то-то и оно, а я знаю и сейчас расскажу Вам, почему я так взволнован. Чайковский – социалист, и выпуск денег от имени его правительства должен быть обставлен с соответствующими условностями. Он всю жизнь боролся с самодержавием, и никакие символы царской власти на банкнотах для него не приемлемы.

– Но мы и так убрали портреты царей и поместили вместо них аллегорические женские фигуры.

– Этого мало, остались знаки самодержавной власти: корона, орел со скипетром и державой.

– По-моему, это совершенно не существенно.

– А по-моему, милый Эрнест, всё как раз наоборот. Я ценю ваше рвение в работе и минимальные сроки, которые потребовались для осуществления эмиссии, но выпускать банкноты в обращение в таком виде, увы, нельзя.

– Что же теперь делать? Не хотите же Вы сказать, что содержимое чемоданов надлежит бросить в корабельную топку?

– Именно так и надо бы сделать, но Казначейство никогда не пойдет на осуществление второго тиража. Более того, это будет конец Вашей карьере, Харви, а она у Вас еще может сложиться самым наилучшим образом.

– Как же нам быть?

– Завтра мы покажем банкноты на заседании правительства и предложим меры для устранения неприятных погрешностей.

На следующий день в городе только и говорили, что о новых деньгах. Их еще никто не видел, но сама новость о полноценной валюте с обязательным разменом на фунты стерлингов потрясала воображение жителей. Многие готовились обменять старую наличность на «английские рубли». Название это сразу же вошло в обиход и быстро прижилось.

Оба британских джентльмена счастливо избежали участи увековечить себя в народном названии банкнот, видимо потому, что фамилии их не сочетались с народным прозвищем новых денег, да и мало кому были известны за пределами круга особ, приближенных к иностранцам. Действительно не «линдлейками» же называть новые деньги, а уж «харвейки» еще чище, и не солидно как-то по отношению к конвертируемой валюте, «северные рубли» тоже звучит как-то провинциально, то ли дело «английские»!

– Господа, я познакомился с образцами новых денежных знаков, привезенными мистером Харви, и нахожу, что они совершенно никуда не годятся, – начал свой доклад князь Иван Анатольевич Куракин, только что назначенный руководить финансами Северной области.

– Я вас предупреждал, – шепнул Линдлей Эрнесту Харви.

– Эти банкноты политически безграмотны и могут бросить тень на репутацию нашего правительства.

– Господин Куракин, – сказал Линдлей, – после выпуска ваших краткосрочных обязательств навредить финансам Северной области уже практически невозможно.

– Я бы попросил Вас, господин Поверенный в делах!

– Господа, прошу тишины, – Чайковский был настроен явно примирительно. Деньги есть. Они напечатаны в хорошем качестве, защищены от подделки, обеспечены самой надежной в мире валютой, что еще нужно? В конце концов, пользуемся же мы «николаевскими» деньгами, и ничего. И большевики ими пользуются. Более того, активно их печатают, практически не скрывая этого факта. Мне рассказывали банковские работники, что выходят новые серии царских банкнот с подписями кассиров, которые никогда при царе и Керенском в этом ведомстве не работали. Все это происходит наряду с выпуском так называемых «керенок», которые население не любит и принимает крайне неохотно, хотя это деньги революции. Не сегодня-завтра большевики начнут собственную эмиссию денег, аннулируют все предыдущие выпуски, и тогда вал царской наличности и керенок хлынет сюда и обрушит экономику края. Английские деньги не позволят им сделать эту диверсию, мы постепенно заменим всю наличность в области на северные рубли.

– Ваши краткосрочные обязательства, господин председатель, окажутся на свалке в первую очередь, – съязвил Чайковскому Харви.

– Всему свое время, – по-английски ответил ему председатель правительства.

– Я предлагаю изготовить специальную печать и заштемпелевать ей короны и царские гербы хотя бы на крупных номиналах, – предложил Линдлей.

– Штемпелевать, так на всех, – не унимался князь Куракин.

– Нет, – возразил Чайковский, – тогда мы не выпустим деньги в оборот и до конца года, а наличность нам нужна уже сегодня.

На том и порешили.

В типографию был отдан заказ на штепмелевание крупных номиналов «английских» денег от пяти рублей и выше.

Куракин продолжал разоблачения. Он прибежал к Чайковскому с «английской» десятирублевкой в руках.

– Смотрите, тут написано городского банка. А надо – государственного!

– Закрасьте надпись, и всё, – махнул рукой Чайковский, – чего уж там, и так конфуз по всем статьям.

В типографии закипела работа. Шутка ли вручную заштемпелевать в нескольких местах тысячи денежных знаков. Но другого выхода не было. Население вынуждено продолжало использовать старые виды денег, с нетерпением ожидая, когда же англичане представят «твердую рублевую валюту».

Медсестра Августа Степанова вскоре забыла о смешном американском санитаре Гоше. В госпитале для выздоравливающих было много желающих снискать ее внимание. Общение с американским санитаром не прошло даром, она начала понимать английскую речь и даже немного говорить сама.

Русские добровольцы, оказавшиеся в госпитале, ругали союзников за медлительность и малые силы на фронте, союзные представители сетовали медсестре о полной безучастности русских к белому делу.

– Представляете, барышня, – говорил Августе американский офицер, – мы сидим в блиндажах под мокрым снегом и ветром в непролазной грязи и воюем с большевиками, а русские офицеры прохлаждаются в Архангельске по ресторанам и театрам. Кто должен воевать за их интересы, союзники?

Офицер очень переживал по этому поводу. Он называл русских лентяями, эгоистами и паразитами на теле союзнической армии, которая геройски сражается с большевиками и болезнями и несет большие потери.

– Если я когда-нибудь вернусь на родину, я обязательно опишу для потомков, все, что я здесь видел. Мы здесь многие из одного штата, из Мичигана, и поддерживаем друг друга. И если все, кто вернется назад, потом напишут об этой войне, получится целая антология. Мы называем себя белые медведи, только они могут выжить в этих условиях.

Через два дня офицеру неожиданно стало плохо, и он умер. Его зарыли в мерзлую архангельскую землю, и на родину ушла стандартная бумага, сообщавшая о его геройской смерти в борьбе с врагом.

– Я не понимаю, что мы здесь делаем в этой грязной суровой России, где красивы только юные барышни, – глядя на Августу, говорил французский капрал, – я был на Западном фронте во Франции в течение двадцати шести месяцев, видел ад, когда люди умирали тысячами. Когда нас приглашали сюда, всем говорили, будет работа по охране складов. Вместо этого я вынужден патрулировать непроходимые леса в районе какого-то полустанка и ежедневно ждать, когда большевики опрокинут нашу хлипкую оборону. Сейчас я в госпитале, а мои парни там, на войне, и, знаете, за последний месяц в нашей роте убито семь человек. Им тоже говорили, что на Севере России они будут охранять склады.

– Мы не должны долго здесь оставаться, – поддержал его американский военный, – русские сами разберутся между собой. Как только будет отмобилизована белая армия, мы немедленно покинем эти гнилые места.

– Стыдитесь господа, привстав на локтях с койки, – сказал какой-то британец, – мы должны помочь русским в борьбе против большевиков.

– Помочь? Да! Воевать за них? Нет!

– Сюда иногда заходят наши дипломаты, – снова взглянув на Августу, произнес французский капрал, – представляете, я видел самого посла, господина Нуланса, и он пожал мне руку. Надо будет спросить их, что они думают по поводу возвращения на родину?

В один из дней в конце октября Августа увидела в госпитале французского дипломата, с которым она в мае этого года в Вологде танцевала на выпускном вечере в гимназии. Она вспомнила балагура Петьку Варакина, который, будучи распорядителем танцев, познакомил её с французом, и тот предложил Густе ангажимент на кадриль.

«Как же его звать? – Наморщила лоб девушка. – А, вспомнила! Кажется, Луи, то есть Людовик, королевское имя!»

Точно так, Петька же говорил ей и даже намекал на возможность продолжить знакомство.

Августа зашла в палату, где находился граф. Он не узнал её в наряде сестры милосердия и марлевой повязке. Тогда она сняла маску и обратилась по-французски к дипломату:

– Здравствуйте, господин граф. Вы меня не помните? Это было в конце мая в Вологде на выпускном вечере.

Де Робиен внимательно посмотрел на симпатичную медсестру.

– Вы? Как Вы здесь оказались? Я думал Вы остались в Вологде!

– Нет, я здесь в Архангельске. В Вологде закрыли учительский институт, здание передали для вашего посольства, вот я и переехала сюда, чтобы учиться, а потом решила пойти в госпиталь помогать раненым.

– У Вас большое и благородное сердце, ничто не лечит солдата так хорошо, как доброта и ласка медицинской сестры, ну разумеется, после лекарств.

– Я стараюсь, больше месяца я работала в госпиталях, где люди умирали ежедневно, им было так плохо, каждый день смерть, и мне было страшно.

Здесь другое дело, смерть бывает редко, больные уже идут на поправку, и если бы не их разговоры, у меня не было бы повода хмуриться.

– О чем же говорят эти люди?

– Не понимают, зачем они здесь, не хотят воевать с большевиками, мечтают поскорее уехать домой.

– Это обычное дело, пустая болтовня, все они выполняют приказ и будут тут столько, сколько потребуется. Скоро, очень скоро кончится война, и весь ужас останется в прошлом.

– И тогда союзники уйдут?

– Это сложный вопрос, по крайней мере, французы уйдут точно, нам хватило войны через край.

– Но тогда русские добровольцы не смогут удержать область, и здесь снова появятся большевики. Зачем надо было вообще приходить? Вы уйдете, мы останемся, придут большевики, что с нами будет? Они убьют всех русских офицеров и добровольцев, я сама слышала, как об этом говорили в палате.

– Понимаете, мадемуазель, – протянул третий секретарь французского посольства…

– Меня зовут Августа, Августа Степанова.

– Да, конечно, как я мог забыть это божественное имя! Вы задаете вопрос, на который у меня нет ответа. Но я верю, что пока союзники здесь, русские сумеют создать сильную армию и защитить себя от полчищ большевиков.

Граф задумался и вдруг спросил:

– Надеюсь, у Вас всё хорошо дома в Вологде?

– Родители остались там. Я не имею с ними почти никакой связи, там большевики, в городе аресты, расстрелы. В конце августа было одно письмо от маменьки, сообщает что арестовали даже доктора Горталова, который бывал в американском посольстве и, говорят, спас самого посла Френсиса от какой-то болезни.

Он же почти святой, вылечил пол Вологды и меня тоже. Они с батюшкой друзья, и доктор часто к нам в гости заходил.

– Мы знаем об этом, и поэтому солдаты союзников тут, на Севере. Они помогают в борьбе против большевиков, нелегкой борьбе. Во Франции сейчас золотая осень, тепло, много фруктов. А здесь слякоть и холод. От наших людей требуется большое мужество воевать за свободу и идеалы демократии в таких тяжелых условиях.

– Русские люди очень благодарны союзникам за помощь!

– Ах, если бы это было действительно так! – Вздохнул граф де Робиен.

Через два дня он снова пришел в госпиталь. Де Робиен долго говорил о чем-то с больными, убеждал их проявлять стойкость и быть верным присяге. Потом он вышел в коридор, где за столом на медицинском посту сидела Августа Степанова, и сказал девушке:

– Боже, как мне надоели эти беседы, пустое дело, этих парней уже ничто не заставит идти на фронт и сражаться. Разве только угроза расстрела.

– Так зачем же вы сюда ходите?

– Это мой долг.

– И только? – Августа посмотрела на француза своими серыми глазами.

– Нет, конечно, я хожу сюда, чтобы поговорить с вами.

– Так говорите, – улыбнулась Августа, – о чем угодно, только не о политике.

Де Робиен присел на стул и стал рассказывать девушке о Париже. Он увлекся описанием города, его знаменитых улиц и монументов. Густе показалось, что они вместе гуляют по Елисейским полям и сидят в кафе на улице Риволи.

– Вам надо писать книги, вы так интересно рассказываете. Обязательно напишите и про Архангельск. Может быть, найдется в книге пара строчек и про наш госпиталь, и про меня словечко.

– Не уверен, не все можно доверять бумаге, но одно я знаю точно: я сохраню в душе наши встречи.

Они еще долго беседовали, и Августе показалось, что француз пришел сюда больше из-за неё, чем по велению долга. Девушка заволновалась. Неужели она могла понравиться этому человеку? Купеческая дочка, пусть и почетного гражданина города, но все равно из простых, а он француз, аристократ, настоящий граф!

Они замолчали, граф взял девушку за руку и прижал к себе.

– Августа, – прервал паузу де Робиен, – по-моему, я счастлив.

– Я тоже, – почти прошептала девушка.

– Это как сон: я на краю света в Арктике, и рядом со мной прекрасная роза.

– Скажете тоже, – смутилась Густя, – ну какая из меня роза, может быть, простая фиалка?

– Нет, – замотал головой де Робиен, – прекрасная роза, какие растут только на юге. Здесь в холодном климате севера не место для такого цветка. Чтобы его спасти, я обязан согревать вас теплом своего сердца.

Августа Степанова опустила глаза. Ей было очень приятно внимание со стороны французского графа.

Глава 13

Смыслов прибыл в Двинской Березник под самый конец навигации. По Двине уже шла шуга – смешанный со снегом первый лед, который еще не сковал поверхность и боевые корабли союзников до весны отбыли в Архангельск на зимние квартиры. Тем не менее на реке было много судов. Сновали туда-сюда буксиры, с усердием таща неуклюжие баржи, колесные пароходы, по случаю военного времени снабженные палубным орудием, перевозили людей гражданских и военных, грузы.

В Березнике располагался союзный штаб Речного фронта, выше по течению Двины в районе Сельца и Тулгаса шли бои. Красные полагали, что союзники хотят до зимы захватить Котлас, и оказывали ожесточенное сопротивление.

На стороне белых и союзников вынашивали совсем другие планы. Надо было как можно дальше отодвинуть фронт от устья реки Ваги, чтобы сохранить водное сообщение в Шенкурском.

Опытные штабисты, глядя на карту с Шенкурским выступом, качали головой. Фланги были открыты. Противник при желании мог скрытно подойти к городу и захватить его. Мешали только непроходимые леса и болота. Зимой болота промерзнут, но выпадает снег до метра глубиной. По нему могут пройти отряды пехоты на лыжах, но подтянуть с ними артиллерию сложно, а штурмовать город без огневой поддержки – значит увеличивать потери личного состава.

Штабные специалисты союзников, в основном англичане, полагали, что красные зимой на штурм Шенкурска не решатся, это дело весенней кампании. Главная задача на сегодня – держать их как можно дальше от устья Ваги.

С 8 августа, когда первые пароходы с французами и русскими добровольцами подошли к Березнику и уже через день приняли бой с отрядом Павлина Виноградова, прошло два с половиной месяца. Теперь авангард союзных войск на Речном фронте кроме соединений государств Британской короны и Франции был представлен американской пехотой из 339-го полка армии США и несколькими вспомогательными инженерными подразделениями.

Им помогали русские добровольцы под командованием войскового старшины Петра Александровича Дилакторского, одного из первых русских офицеров, отличившихся в боях на Двине в августе-сентябре 1918 года.

Дилакторский оборонял подступы к реке Ваге и Шенкурску. Именно к нему и направил Смыслова капитан второго ранга Чаплин.

Петр Александрович принял гостя в своем маленьком штабе, где служили всего три человека.

– Вы от Георгия Ермолаевича? Отлично, как он там, все еще играет в политику?

– Уже нет, – сказал Смыслов, – Чаплин лишен всех постов и в настоящее время командирован на Железнодорожный фронт в распоряжение командующего.

– Какого офицера загубили политики! – Удрученно заметил Дилакторский, – За ним шли люди, он заряжал своей уверенностью в правоте дела. После его отставки кое-кто, между прочим, покинул расположение войск, не хотят служить при новых начальниках.

– Я немного в курсе архангельских дел, – ответил Смыслов, – и поэтому поспешил на фронт, чтобы не закиснуть в этом болоте.

– Откуда вы? – Спросил Дилакторский.

– Как вам сказать? – Задумчиво ответил Смыслов. – Родился в Вологодской губернии, учился в Петрограде в университете, потом призыв, краткосрочные курсы прапорщиков, воевал с немцами, заслужил георгиевский крест. После Октябрьского переворота примкнул к офицерской организации, однажды стрелял в Ленина, но неудачно.

– Не вы один такой, – заметил войсковой старшина. – В конце августа, когда большевистского главаря подстрелили на заводе Михельсона, мы уже радовались: все, конец тирану, но он подозрительно быстро выздоровел. Большевики все свалили на эсерку Каплан и под шумок разделались со многими активными социалистами. Они действуют тактически грамотно, перед нами серьезный противник. Мы здесь это хорошо чувствуем.

– Вы эсер? – Спросил подпоручик.

– Нет, но сейчас мы с ними в одной упряжке, среди офицеров встречаются представители этой партии, и, надо сказать, воюют не хуже монархистов. Глава правительства Чайковский тоже социалист, надеюсь, вы в курсе?

– Да, разумеется, – кивнул Дилакторскому Смыслов, – мне приходилось встречаться с некоторыми эсерами. Скажу так: там немало людей дела, но часто встречаются и демагоги.

Смыслов задумался, вспомнив о эсере Игнатьеве, с которым он добирался до Архангельска. Воспоминания об этом человеке были ему неприятны.

– Так вот, – продолжил подпоручик после небольшой паузы, – зимой этого года судьба свела меня с англичанами, в частности с капитаном Кроми, может, слышали эту фамилию.

– Как не слышать? Герой, павший смертью храбрых.

– Так Кроми убит? – Удивленно спросил Смыслов.

– Еще в конце августа, на другой же день после покушения на Ленина. Англичане очень по нему горевали, а они нация суровая, просто так слезы лить не станут. На Кроми в Питере держалось очень многое, видимо, поэтому большевики и пошли на захват здания посольства. Он, как истинный герой, погиб на ступенях лестницы, защищая неприкосновенность дипломатического здания.

– Удручающая новость, – помолчав, заметил Смыслов.

– Чем Вы занимались у англичан? – Поинтересовался Дилакторский.

– Как Вам сказать: диверсии, порча имущества, разведка. В марте я умудрился даже попасть в Финляндию, месяц просидел на линии фронта в качестве наблюдателя их гражданской войны и не без труда выбрался оттуда назад.

– Богатый послужной список. А где вы познакомились с Чаплиным?

– Сначала в Петрограде после возвращения из Финляндии на уровне «был представлен», потом в мае в Вологде. Георгия Ермолаевича тогда волновала идея переправить в Мурманск трех Великих князей Романовых и в последствии короновать одного из них императором. Но из этого ничего не вышло. Романовы отказались бежать, переодевшись в сербские мундиры. Сейчас, по слухам, они арестованы и этапированы в Петроград. Видимо, ожидают своей участи.

– Сколько глупостей совершено непоправимых и трагических. А как же вы оказались в Архангельске?

Смыслов рассказал войсковому старшине о заговоре «золотой пуговицы», отряде эсеров, куда он примкнул в надежде выбраться из Вологды, долгом пути в Архангельск.

– Вы много всего пропустили, господин подпоручик, – усмехнулся Дилакторский. – В ночь на 2 августа вы бы нам очень пригодилась.

– В это время я сидел в ЧК.

– И что, выпустили?

– Как видите, сам не понимаю, почему. Взяли меня с крупной суммой денег, англичане дали на оружие.

– Почему же вас не расстреляли?

– Я, наверное, умею быть убедительным, – отшутился Смыслов, – отделался конфискацией всей суммы и месяцем в камере. Впрочем, нет, – Иван Петрович вздохнул, – не только этим. Пока я был в ЧК, Кедров арестовал семью моей невесты и расстрелял их.

– Сочувствую, – Дилакторский помрачнел, – мне уже тридцать три, большая часть жизни позади, а жены еще нет. Война, потом революция. Не знаю даже, успею ли я создать семью.

Он посмотрел на подпоручика с каким-то хитроватым прищуром, словно испытывая, и вдруг сказал:

– Я в отличие от вас немного успел послужить у красных.

– Многие успели, от безысходности шли, – сочувственно заметил Смыслов, в глубине души он гордился, что эта незавидная участь его миновала.

– Я приехал в Архангельск в составе ЧКОРАПа[12], в качестве заведующего хозяйством в мае этого года, в июле сошелся с Чаплиным и принял участие в перевороте 2 августа. Ох и веселое было времечко! Большевики драпали, сломя голову. Но, надо сказать, эвакуацию провели весьма успешно, видимо, все-таки готовились заранее. Если бы не она, воевать на Двине им было бы не чем.

Вы не застали время, когда тут творил волю один большевик из Архангельска по фамилии Виноградов. Имел наглость напасть на Березник, обстрелять пристань и даже случайно ранить французского полковника Ринга. Мы с ним вместе пришли сюда на одном пароходе. Полковник попал в госпиталь, потом был отправлен обратно во Францию, отвоевался, а я остался тут.

Зловредный тип был этот Виноградов, но били мы его и на Двине, и на Ваге. Погиб он глупо, задавило бревнами во время артиллерийского обстрела. Мы славно тогда воевали, бывало, с полусотней молодцов целый красный полк умудрялись обратить в бегство. Теперь все изменилось, красные стали умнее, на рожон не прут, и руководство у них все кадровое, целый генерал Самойло перешел на их сторону, гнида!

– Много там офицеров, мне в свое время тоже предлагали, слава богу, отвело, – сказал Смыслов.

Дилакторский, как ему показалось, не обратил на это внимания.

– Сейчас большевикам нужны военспецы, особенно на штабной работе, да и на уровне командиров рот и батальонов у них слабовато, вот и цепляются за каждого предателя, – заметил войсковой старшина, словно бы сам не служил новой власти.

– Все мы присягали императору, – сказал Смыслов, – но его больше нет, получается, каждый теперь волен выбирать?

– Позвольте, а разве на фронте у вас не было новой присяги на верность России и Временному правительству?

– Была конечно, но правительство оказалось недолговечным, а с ней, видимо, и присяга. Кстати, я как раз и не присягал, из училища уже выбыл, а в полк еще не поступил, так что остаюсь верен первой и единственной присяге императору.

– Нет, господин подпоручик, не могу с Вами согласиться, присягают раз и навсегда родине, это я теперь точно знаю, и никогда больше присяге не изменю. Я ведь вынуждено присягал и социалистическому государству, выбора не было.

Считаю свою недолгую службу красным, хоть и в тыловом подразделении, трагической ошибкой, стыжусь этого факта.

Кое-кто из наших тоже служил красным, здорово помог во время переворота, взять хотя бы контр-адмирала Викорста, благодаря ему флотилия Ледовитого океана практически не оказала сопротивления во время переворота.

– Викорст, Николай Эммануилович, главнокомандующий флотом? – Удивился Смыслов.

– Да, он самый, как-то умудрился, не вызывая подозрений, пересидеть на своей должности всю прошлую зиму и в нужный момент оказал неоценимые услуги белому делу.

– Я не знал об этом, – удивился Смыслов, – в Архангельске больше говорят о ротмистре Берсе и его отряде горцев.

– Андрей Александрович Берс, фигура противоречивая. Несмотря на свой характер и страсть к разгульной жизни, он все-таки боевой офицер, кавалер ордена Станислава с мечами[13]. Мне кажется, что я понимаю его поведение. По-другому с этими горцами нельзя. Он с отрядом буквально недавно отправлен в Шенкурск, посмотрим, как там себя покажет. На Двине его отряд нагонял немало страху и на местных крестьян, и на союзников. Первые считали его отряд красным, вторые – просто шайкой бандитов. Но в плане неожиданной атаки, быстрого рейда по тылам или флангового удара его казаки могут здорово пригодиться. У нас не так много сил, чтобы разбрасываться даже такой вольницей, как отряд Берса. Кстати, по данным разведки, на стороне красных воюют однополчане Берса под командованием какого-то Хаджи Мурата.

– Что еще за литературный герой?

– Пока не знаем, но местные крестьяне жаловались на горцев, учинивших разбой в деревнях по Двине. Как видно, большевики для того, чтобы запугать население, используют даже абреков Кавказа. Мы поначалу думали, что это дело рук людей Берса, но не подтвердилось.

– Ситуация непростая, – заметил Смыслов, – прикажете принять командование взводом?

– Обождите, взводами у меня командуют поручики и капитаны, а вот по части разведки и диверсий в расположении противника никого нет. У вас опыт как раз в этих вопросах. Поэтому я бы хотел видеть господина подпоручика Смыслова в качестве командира разведотряда. Скажу более, я против того, чтобы включать вас в списки личного состава, чтобы избежать утечки информации. Местные жители, не все конечно, но есть такие, что подозреваются в симпатиях к красным. Пока мы тут, они сидят тихо, активности не проявляют, но при случае, будьте уверены, покажут себя во всей красе. Поэтому лишняя огласка ни к чему.

– Вы предлагаете мне партизанить?

– Что-то в этом роде. Опыт шенкурских партизан братьев Ракитиных показал эффективность такой тактики. Жаль, что вы не местный, не знаете территорию, но мы дадим вам в помощь кого-нибудь из важских охотников-добровольцев.

– Признаться, Ваше предложение застало меня врасплох, – сказал Смыслов, – но если это приказ, то я принимаю должность.

– А теперь за встречу! – Дилакторский достал штоф и два стакана.

Выпив, Петр Александрович потерял командирскую суровость.

– Знаете, Смыслов, это вообще удивительно, что мы могли почти три месяца сражаться с таким войском, как мой отряд. Вы поймете меня, господин подпоручик! Вначале отряд не представлял из себя ничего организованного, был похож частью на шайку, частью на компанию людей, собравшихся на какой-то своеобразный пикник. Стоило неимоверных усилий, чтобы создать что-нибудь годное и дисциплинировать людей.

После первых же перестрелок часть людей начала под благовидными предлогами и просто, указывая на нежелание, уезжать обратно, даже были подобные случаи с офицерами.

Капитан Чаплин, отправляя отряд, длительность экспедиции указывал в две-три недели, и люди не были связаны никакими договорами, ни обязательствами. Мне приходилось констатировать факты отсутствия у людей гражданского долга и пытаться его пробудить, но это, конечно, мало помогало.

Необходимо было отправить обратно людей совершенно негодных, их было порядочное число. Не погрешу против истины, если скажу, что каждый третий.

В то же время союзники цеплялись за нас. Они, не зная ни местных условий, ни языка, были бы здесь без русских словно с завязанными глазами. И тогда я в согласии с союзниками начал набирать новых людей, уже обязывая их договорами. В настоящее время я беру добровольцев, веду с ними настоящее обучение, формирую артиллерийский взвод с вооружением из отобранных мною же у большевиков пушек. Союзники помогают мне в этом: дают одежду, продовольствие, лошадей, – Дилакторский удовлетворенно кивнул. – Я даже награжден британским орденом, но жалованье, и это вопрос принципа, мы должны получать от русского Правительства.

Отряды формируются в русскую народную армию, от других типов подразделений я отказался. Формирование, хотя медленно, но идет. Конечно, оно наверняка проходило бы скорее, если бы у нас были успехи, но на Двине сейчас не совсем хорошие дела, и мы, не двигаясь вперед, не имеем, конечно, и большого притока людей, желающих поступить к нам.

Идут тяжелые бои вверх по течению Двины, мы и союзники несем потери. С каждым днем большевики бросают в бой свежие части. Моральный дух этих войск лучше, чем раньше. Поэтому разведка и беспокоящие противника удары силами небольших отрядов представляются весьма действенной тактикой. Впрочем, противник думает то же самое.

Вот такие дела, господин подпоручик, и вам надлежит проделать серьезную работу в тылу и на первой линии у неприятеля. Большевики должны нас бояться, несмотря на свое численное превосходство. Там есть, за что уцепиться: крестьяне недовольны властью, призывники не хотят служить. Идейных противников надо уничтожать, а массу переманивать на свою сторону. Знаете, мы регулярно берем пленных, смотрю я на них: наши русские мужики, трудяги, им и при царе-батюшке неплохо жилось, помещиков тут отродясь не бывало, земли вдоволь, они не понимают, из-за чего случилась революция. Таких я опускаю.

А вот если затешется идейный типчик, комиссар-жидок или морячок с Балтики, таких у красных немало, их поначалу после допроса отправляли в расход без жалости. Морячков за Кронштадт, когда безоружных офицеров убивали, идейных прямиком в ад, там их бесовская власть, пусть к своим отправляются. Ну а этих, – Дилакторский подумал о комиссарах, – этих особенно, редкой зловредности людишки.

Смыслов, вспомнив историю со своим обмундированием, возражать не стал.

– А красные пленных берут?

– Виноградов не брал, нынешние берут, особенно иностранцев, их обменять можно на пленных большевиков, но, если кто-то попадется в плен, когда командиров нет, красные кончают без сожаления, особенно союзников. Головы рубят, глаза выкалывают. Звери, одно слово.

Союзники в этом отношении более терпимы, и у нас приказ: расстреливать только по приговору военно-полевого суда. Многих пленных, особенно рядовых, теперь пытаются склонить на свою сторону. Я слышал, какой-то канадец сформировал из числа пленных целый батальон. Но, полагаю, верить им нельзя, предадут при удобном случае, им это привычно.

Над Двиной взмыл вверх аэроплан, сделал несколько кругов, сорвался в штопор, вышел из пике у самой воды и снова взмыл ввысь.

– Кто это такой лихой? – Спросил Смыслов.

– Летчик Казаков, не слышали?

– Нет.

– Ну что вы, семнадцать сбитых немецких самолетов на фронтах Великой войны, гений воздушного боя. Сейчас они осваивают новые английские аэропланы и скоро будут оказывать поддержку с воздуха. Гидропланы до весны не нужны, будем работать с воздушной техникой, которая взлетает с любого поля и даже с лесной поляны. Их задача разведка и бомбометание.

Заметьте, подпоручик, если бы дать нам возможность мобилизовать крестьян, обучить их, составить команды, к весне у нас была бы отличная боеспособная армия, с которой не страшно и на Москву идти.

– К весне Москву могут взять и другие, повсюду полыхает: и на Дону, и в Сибири. Конец большевиков не за горами.

– По последней за победу! – Провозгласил Дилакторский. – Завтра приступаем к боевой работе.

Глава 14

Столица независимой от большевиков Северной области Архангельск встретила ноябрь 1918 года в приподнятом настроении. Повсюду говорили об окончании Великой войны, радовались близкой победе Антанты, как будто это имело какое-то значение для положения дел на линии фронта с большевиками. Граждане думали, что вот сейчас, как только будет подписано перемирие, закаленные в боях части западных армий, сокрушившие Германию, придут на помощь России, как союзнице по Антанте, и уничтожат большевиков.

Новый главнокомандующий союзными войсками британский генерал Айронсайд гораздо меньше вмешивался в гражданские дела области, чем его предшественник генерал Пуль. Обновленный после переворота капитана второго ранга Чаплина состав правительства был более правым по политическим взглядам, чем предыдущий, и гораздо меньше раздражал патриотические круги архангельского общества.

Между тем, в составе дипломатического корпуса, к пребыванию которого жители области так привыкли и в котором видели гарантию сохранения демократических свобод, назревали серьезные изменения.

– Господин губернатор, почта, – в спальню американского посла Френсиса вошел личный секретарь Джонсон.

– Сейчас, Эрл, я буду готов через пять минут, позови Филипа, пусть поможет.

За последний месяц Френсис сдал еще больше. От тучного представительного мужчины, каким он был в бытность свою в Петрограде, почти ничего не осталось. Пальто посла, которое в 1916 году едва застегивалось на животе, висело на Френсисе как на вешалке, щеки его опали, заострились скулы и нос. Как-то вдруг сразу стало понятно, что посол уже очень пожилой человек. А тут еще эта поганая мужская болезнь – простатит!

Дважды в день доктора опорожняли послу мочевой пузырь, доставляя пациенту неимоверные страдания. Еще худшими муками было ожидание доктора. Организм отторгал, но не мог отторгнуть жидкость, и это причиняло Френсису страшные боли.

Другой бы на его месте немедленно подал в отставку и занялся лечением, но американец продолжал оставаться на посту. Он не мог покинуть Архангельск в эти судьбоносные дни.

Именно его авторитету было обязано возвращением с Соловков правительство Чайковского. Он поддерживал старого социалиста и обеспечил легитимность его власти. Не будь Френсиса, Чайковского давно бы совместно уничтожили политические противники и различные, в основном военные представители стран Антанты.

Френсис в глубине души уважал капитана Чаплина за его дерзость и политическую решимость, но как демократ не мог принять его монархических устремлений и в борьбе с ним всемерно оказывал поддержку Чайковскому.

Кавторанг Чаплин для американца был противник открытый и понятный. Гораздо хуже те, кто улыбались и вроде бы сочувствовали, а на деле вредили и ставили демократическому правительству палки в колеса. Например, посол Франции господин Нуланс! С одной стороны, он действительно помогал правительству, ссудил крупную сумму на неотложные нужды, с другой, наоборот, всячески тормозил дело. Третий секретарь посольства, молодой человек с графским титулом открыто презирал архангельскую власть, публично называл её бандой, а председателя – лживой, изворотливой старой лисой и сочувствовал Чаплину. Нуланс, разумеется, знал мнение секретаря посольства, он у него ближайший помощник, но молчит, а значит, одобряет!

Линдлей – тоже человек загадка, противоречив, как и все англичане. Благодаря ему отозвали генерала Пуля, главную поддержку Чаплина, и, следовательно, укрепили законную власть, но против этой же власти он постоянно интригует.

Англичане по натуре своей – колонизаторы, они смотрят на русских, особенно на местных крестьян, как на дикие племена в очередной стране, завоеванной для Британской короны.

Впрочем, Линдлей, судя по всему, не такой. Он видит в русских человеческую душу, понимает, что они еще недавно были полноправными членами Антанты, но, к несчастью, попали в страшную ловушку социальной революции. Однако всё, что делалось не с его одобрения, вызывало у англичанина приступы ярости. Раньше в Петрограде он был спокоен и выдержан, теперь, почувствовав власть британских пушек, стал разговаривать совсем по-другому и, кстати, тоже не любил Чайковского.

В этих условиях у Николая Васильевича оставался только один заступник – американский посол Френсис. Их часто видели вместе, двух почтенных старцев: одного с окладистой седой бородой в котелке и теплом пальто с меховым воротником, другого в драповом пальто уже не по сезону и простой фетровой шляпе. Чайковский всегда мог напрямую объяснить американскому послу свою позицию, а посол мог объяснить свою, без риска быть перевранным переводчиком.

Прибежал слуга Филип, помог послу одеться, проводил в столовую.

– Нет, я ничего пить не буду, – замахал руками Френсис, – съем только пару галет!

– Вы сохнете на глазах, – с укоризной произнес Филип, – что я скажу миссис Френсис?

– Идем в кабинет. Мне надо работать.

В кабинете Джонсон уже разложил письма. Как всегда было много корреспонденции из Вашингтона, Парижа и Лондона. Были телеграммы от американцев, некогда служивших в России в консульствах и конторах. Френсис поддерживал с некоторым из них связь.

– Господин посол, новости из Советской России!

– Это важно, что там?

– Арестованного в Москве британского представителя Локкарта обменяли на большевика Литвинова, и конфликт на этом можно считать исчерпанным. Локкарт уже на пути в Англию.

– Мальчишка! Он просто не понял, с каким соперником скрестил шпаги. Впрочем, я его предупреждал еще в Вологде, все эти знакомства и связи в большевистских кругах до добра не доведут. Кстати, а эта, его любовница, которую он имел наглость привезти в Вологду и притащить к нам на прием, что с ней?

– Она тоже была арестована, но потом отпущена.

– Без суда?

– Скорее всего.

– Вот, – назидательно заметил Френсис, – я же говорил, тут дело нечисто. Где-то у меня хранится её визитная карточка, которую Локкарт порвал при нашей встрече в Вологде. Потрудитесь упаковать её с бумагами и отправить домой, когда я вернусь и сяду писать мемуары, этот жалкий клочок бумаги напомнит мне многое.

– Но отправлять домой документы посольства нельзя, это против инструкций! – С волнением сказал Джонсон.

– А мы нарушим эти инструкции! Я дневников не веду и вряд ли сумею вспомнить потом все детали нашего здесь пребывания, а вот копии документов как раз и помогут в этом деле.

– Вы отважный человек, господин посол, – наклонил голову секретарь Джонсон, – я сделаю всё, как Вы скажете, хотя понимаю, что делать это не должен.

– Мы здесь часто делаем то, что не должны делать карьерные дипломаты, но такова жизнь!

– Господин посол, вот очень важное письмо из Стокгольма, Вы даже не догадаетесь от кого!

– Неужели полковник Роббинс возвращается в Россию?

– Ну что Вы, это письмо от нашего Нормана Армора, напомню, он вызвался остаться в Вологде и охранять до нашего возвращения посольский особняк. С ним, слава богу, все в порядке.

– Немедленно читай!

– «Дорогой губернатор! Спешу сообщить вам, что я жив и здоров и наконец-то покинул этот большевистский рай. После нашего расставания у меня не было возможности писать Вам и, наверное, самые нелепые слухи могли дойти до Вас в Архангельске. После отъезда посольств большевики сначала нас уплотнили в одном здании, а потом приказали покинуть город и отправили под конвоем в сторону Москвы. Я вынужден был в спешке сжечь все шифры и бумаги. Печи в посольстве дымили всю ночь. Я оставил большевикам сюрприз: запер в сейфе дюжину кирпичей, а ключ выкинул. Представляю себе их разочарование, наверняка, они ожидали найти там доллары.

Я не буду утомлять Вас описанием моих скитаний в эти месяцы, скажу лишь, что благодаря нашему консульству в Москве большевики не посмели меня тронуть. Там я получил сведения, что старый доктор, который лечил вас в Вологде, арестован и, скорее всего, будет расстрелян. Если Вы помните ту девочку, которая пела на вечерах в посольстве и давала вам уроки французского, то спешу огорчить: я предлагал ей поехать со мной в Москву, но она отказалась, сославшись на плохое здоровье своего отца-генерала. Очень жаль. Возможно, её тоже могли арестовать, хотя судить большевикам юную леди не за что. В партии иностранцев, вместе со мной покинувших Россию, были и наши британские друзья консул Бо и мистер Гиллеспи. Последний имел американский паспорт на имя сотрудника страховой компании «Нью Йорк» господина Райли. Так или иначе, все они в безопасности.

Сообщаю вам, что в Стокгольме я стал почти семейным человеком, неожиданно для себя и всех знакомых. Моя невеста – княжна Кудашева, дама благородных кровей и очень высокой культуры. Мы уже оформили официальную помолвку. Вы спросите, на кого она похожа? Отвечу: она похожа на ту девушку Лизу из Вологды, только, увы, не имеет такого музыкального дара!»

– Какое приятное письмо, Эрл, я уже думал о самом худшем. У Нормана впереди блестящая карьера, полагаю, что скоро он займет пост посла в какой-нибудь европейской стране. Я рад, что у него все закончилось благополучно, надеюсь, что и наши друзья в Вологде избегут большевистского гнева. Я с теплотой вспоминаю доктора и особенно девушку Лизу, дай бог ей счастья!

– Есть ещё письмо, господин посол, не знаю, стоит ли оно вашего внимания?

– Почему нет?

– Это письмо из архангельской тюрьмы.

– От кого?

– От комиссара Лапина, который пытался угнать судно из Кандалакши и чуть не убил французского посла.

– Разве его не расстреляли в августе?

– Нет, у него же была охранная грамота за Вашей подписью.

– Ах, вот оно что, я уже запамятовал! И что хочет этот мерзавец?

– Просит Вашего содействия выпустить его из тюрьмы.

– На каком основании, он же военный преступник? Его место в тюрьме. Мы гарантировали ему жизнь, но не более того.

– Значит, ответа не будет?

– Сохрани это письмо в архиве и упакуй его вместе с другими бумагами, потом, во время работы над книгой, оно так же освежит мне память.

– Господин губернатор, – в двери постучал Филип, – пришел доктор, все готово для процедуры.

– О Боже, дай мне силы пережить это, – умоляюще поднял к небу руки Френсис.

Доктор был непреклонен: нужна операция, и чем быстрее, тем лучше.

– Я не могу оставить работу в такой момент! – Оправдывался перед ним Френсис.

– Вы рискуете уже не здоровьем, а жизнью. У вас семья, дети, внуки. Подумайте о них, они хотят Вашего возвращения.

– Я подумаю и обещаю, как только закончится война, я вернусь на родину.

Джонсон, которому изрядно надоел Архангельск с его ужасным климатом, первый услышал, что посол готов уехать. Оставалось ждать новостей с фронта. Впрочем, вскоре они не замедлили появиться и, узнав о грядущем перемирии, Френсис произнес заветную фразу:

– Эрл, война подходит к концу, мы сделали все, что могли. Теперь я могу подумать о своем здоровье!

8 ноября американский крейсер «Олимпия» специальным рейсом отправился из Архангельска. На борту судна был важный пассажир – посол Соединенных штатов Дэвид Френсис. Военные действия уже не велись, но формально мира еще не было, и корабль, опасаясь немецких подводных лодок, вынужден был продвигаться по океану в обход Скандинавии без огней и с максимальной осторожностью. Всю дорогу штормило, и Френсис, измученный болезнью и болтанкой, не выходил из каюты. У берегов Шотландии корабельный радист получил долгожданную телеграмму: перемирие заключено, Великая война окончилась победой стран Согласия. Френсис до конца выполнил свой долг, в том числе и перед теми русскими, кто оставался лоялен Антанте, и не его вина была в том, что помощь оказалась во многом неэффективной.

В начале ноября в госпиталь для выздоравливающих, где работала сестрой милосердия Августа Степанова, стали поступать радостные вести: немцы выбиты с территории Франции и частично Бельгии, перемирие заключили турки и австрийцы. В самой Германии начались волнения на флоте и на заводах. Конец войне был близок.

11 ноября Августа пришла на работу и увидела во дворе госпиталя французский оркестр. Он играл «Марсельезу».

– Очередная победа союзников? – Спросила она у санитара.

– Конец войне, подписано перемирие с Германией, мы победили! – Радостно сообщил ей солдат.

– Ура, – пронеслось в голове девушки, – конец войне. Но это там, в Европе. А здесь?

Здесь войне не было ни конца ни краю. Газеты писали о победах союзников на двинском и железнодорожном фронтах, патриотическом подъеме населения края и записи в добровольцы. По всему было заметно, что военная кампания только набирает силы.

На фронт одна за другой направлялись американские роты, англичане, командовавшие в войсках, строили планы на зиму и весну. Они не собирались покидать эти холодные земли. У командования была надежды, что по весне большевикам будет нанесен решающий удар, и война закончится парадом союзников в Москве.

Третий секретарь французского посольства граф Луи де Робиен, продолжал регулярно посещать госпиталь для выздоравливающих, официально – для поднятия духа больных и раненых, на самом деле, чтобы увидеть русскую медсестру Густю Степанову.

В ближайшее после объявления перемирия посещение госпиталя, он был вынужден отвечать на злободневные вопросы соотечественников.

– Теперь, когда Великая война закончена, что мы делаем здесь, на краю земли?

– Господа, – немного подумав, ответил третий секретарь, – я прекрасно понимаю ваше состояние. Поверьте, поскольку я лучше вас всех знаю о положении дел в Северной области, то должен сказать Вам со всей определенностью: никакое демократическое правительство русским не нужно. Они мечтают о твердой власти, о диктатуре, которой будут покорно подчиняться, поскольку привыкли это делать за сотни лет царской власти. Это с одной стороны!

С другой, мы должны выполнить наши союзнические обязательства по отношению к русским, тем из них, кто искренне принял союзную помощь и несет свой крест в этой нелегкой борьбе.

В самое ближайшее время мы скорректируем наши позиции в этой войне и наши приоритеты. Думаю, недалек тот день, когда русская армия и её генералы возьмут в свои руки знамя борьбы против большевиков, оставив гражданским либералам возможность дискутировать о путях России, но не допуская их к принятию решения о направлении этих путей. Мы не должны проливать кровь и погибать за русских на этой войне. Мы должны помочь новой русской армии продовольствием, обмундированием и обучить её кадровый состав. Только в этих условиях союзная помощь будет эффективной!

– Браво, господин дипломат, – захлопали в ладоши больные, – надеемся, что эта здравая точка зрения преобладает и в высшем руководстве союзных сил.

– Я тоже на это надеюсь, но сказать определенно ничего пока не могу. У нас новое военное руководство. Британский генерал Пуль не вернется в Архангельск, он переведен на другое место службы. Вместо него главнокомандующим назначен генерал Айронсайд. Вы видели этого Геркулеса? Он ростом более 6 футов, молод, силен, знает все европейские языки и полон желания победить в этой войне. От его мнения будем многое зависеть!

– А что вы скажете про правительство Чайковского?

– Я не испытываю иллюзий относительно этой власти. Что касается меня, то было бы лучше, чтобы это так называемое правительство в начале сентября так и осталось на Соловках, а власть перешла бы в руки военных.

– Вы поддерживаете капитана Чаплина?

– Лично его – не вполне, он авантюрист, каких поискать, но саму идею замены правительства я поддерживаю, но повторюсь, это мое мнение!

Французы и все, кто понимал, о чем речь, возбужденно загудели. Редко, когда от дипломата можно было услышать столь откровенное и правдивое мнение.

Закончив со служебными делами, де Робиен поспешил на медицинский пост к сестре милосердия и просил позвать Густю Степанову. Отказать ему не могли. И потом эти двое, уединившись в укромном месте, долго о чем-то говорили друг с другом.

Граф де Робиен чувствовал, что влюбился. Он считал себя холодным и чопорным в отношениях с женщинами. Жена де Робиена была во Франции. Он не видел её с апреля 1917 года и даже не знал, сохраняются ли ещё между ними прежние отношения.

Лаура де Робиен писем мужу уже давно не писала. Это можно было бы отнести на счет плохой доставки почты и военного времени, но в сердце графа и на страницах его дневника не нашлось для жены ни единого слова.

Была в его жизни в России еще одна девушка, племянница посла Нуланса мадемуазель Фесса. Отношения графа с ней были весьма формальными. Они встречались каждый день, улыбались друг другу, бывало, оставались наедине и говорили. Но никогда в душе графа из-за неё не было тоски.

Щемящее чувство появилось в госпитале, когда он снова после трехмесячной разлуки увидел эту девочку, увидел уже не в бальном платье, а в белой косынке и фартуке с красным крестом, увидел не легкомысленную барышню, а настоящую русскую патриотку, которая ежедневно, рискуя заразиться, помогала больным людям. Он полюбил её в тот самый момент.

Он больше не думал о жене, которая тратила свое время на светские рауты и всевозможные развлечения. О племяннице посла граф рассуждал так: смогла бы она поступить, как эта русская девушка? И приходил к выводу, что, скорее всего, не смогла бы. Густю никто не заставлял идти в госпиталь, она сделала выбор сама, и граф обожал ее за этот поступок.

Фесса тоже была неплохая девушка, но граф не чувствовал к ней влечения, она не волновала его, как эта русская медсестра. Он даже не знал, могла бы Фесса согласиться на роль жены дипломата, на вечные переезды, отсутствие стабильности и житейского комфорта. Одно дело жить с дядей послом в Петрограде, совсем другое – стать женой третьего секретаря посольства. Впрочем, при отсутствии с его стороны каких-либо чувств, это значения не имело.

Безрассудная идея увезти с собой после окончания срока службы на Севере русскую девушку и дать ей счастье под мирным небом милой Франции казалась ему вполне достижимой. Правда, он не знал, как долго продлится его пребывание на Севере России.

Глава 15

Подпоручик Смыслов был расквартирован на постой в селе Усть-Вага, неподалеку от Березника. В сентябре в этих местах шли бои, и буквально в трех верстах от этой деревни нашел свою смерть большевистский командир Павлин Виноградов. О нем до сих пор судачили в деревнях по Двине и Ваге.

После смерти командующего Двинским фронтом большевики подтянули сюда многочисленные резервы. Командовали красными войсками уже не партийные активисты, а кадровые военные. В Вологде после окончания формирования Шестой армии практически все руководство войсками сосредоточилось в руках офицеров, служивших в императорской армии и перешедших на сторону большевиков. Во главе Шестой стоял бывший генерал Александр Самойло, начальником штаба при нем стал бывший полковник Генерального штаба Петин. Двинское направление из Вологды курировал Александр Геккер. В Котласе находился штаб бывшего поручика Иеронима Уборевича-Губаревича. Ему была поставлена задача в кратчайший срок сформировать из маршевых рот, прибывающих на фронт, боеспособные части.

В стане белых и союзников не догадывались, с какими трудностями сталкивался молодой командующий войсками. Им казалось, что большевики отправляют на фронт неисчислимые тысячи солдат, и резерв этот бесконечен. В этом была толика правды. Большевики проводили повальную мобилизацию в городах и сельской местности. Многие призывники не понимали, почему они должны идти воевать с союзниками, которых еще недавно с почетом встречали на самом высоком уровне. Еще хуже дело обстояло в отношении русских белогвардейцев, среди которых были вчерашние друзья, знакомые и даже родственники призывников.

Осенью 1918 года еще не наступила взаимная ожесточенность, обычные русские люди крайне неохотно шли воевать за интересы социалистического государства. Идеалы мировой революции казались им чем-то очень далеким.

Чтобы пробудить в войсках необходимую на поле боя злость, комиссары без устали рассказывали ужасы об угнетении крестьян и рабочих интервентами и белогвардейцами, призывая сбросить империалистическую сволочь в Ледовитый океан.

Пропаганда у красных была поставлена на высоком уровне. В деревнях на белой стороне появились листовки, призывающие переходить на сторону Советской власти с оружием или просто сдаваться, без жалости расстреливать офицеров и союзников. Красные обещали скорую победу и возврат к мирной жизни. Стоило союзникам арестовать какого-нибудь скрытого большевика, выявленного в ходе оперативной работы, он превращался противником в мученика за народное дело.

На своей территории красные, не задумываясь, арестовывали десятками сочувствующих белому движению крестьян, многих из которых ждал суровый большевистский суд. В городах по любому подозрению хватали представителей интеллигенции и направляли их на принудительные работы. На Железнодорожном фронте между станциями Плесецкой и Обозерской эта трудовая армия скрытых врагов социализма строила укрепления, рыла окопы, разумеется, только за кусок хлеба. Многие умирали от болезней и тяжелых условий труда. Диктатура пролетариата оправдывала любое насилие во имя победы социализма.

Ничего подобного на стороне белых не было. Любые работы, куда привлекалось местное население, оплачивались. Союзники закупали у крестьян то, что те могли предложить для нужд армии, в основном, продукцию лесного хозяйства. Продовольствие, с которым на Севере всегда было очень плохо, завозилось кораблями и перераспределялось на местах. Местные жители с удовольствием меняли у союзников муку, консервы и табак. Те, млея от счастья, получали за это меха, но чаще всего просто молоко, яйца и домашнюю птицу для повседневных нужд.

Белые тоже как могли агитировали мобилизованных в Красную армию солдат переходить на свою сторону. Народная масса колебалась, внимательно следя за успехами сторон на фронте.

В конце октября-начале ноября 1918 года больших результатов не было ни у той, ни у другой противоборствующих сторон. В ходе боев союзники оставили куст деревень в районе Сельца и укрепились ниже по Двине, в Тулгасе. Большевики имели задачу как минимум оттеснить белых до Березника, на пятьдесят верст ниже по течению Двины, и готовились к серьезным боям.

Эпопея с захватом Сельца началась еще в конце сентября силами двух американских рот и вспомогательных отрядов. Теперь, сидя в Тулгасе и ежедневно ожидая нападения боло, американцы вспоминали начало своей Двинской компании.

– Мы прибыли в Березник 12 сентября и через три дня уже готовили ужин под огнем большевиков. Это было мое первое боевое крещение, – рассказывал в кругу товарищей связист Мартелл. – За Тулгасом встретили армию боло, были обстреляны их артиллерией и речными мониторами. Ребята начали сооружать окопы и провели всю ночь под дождем. На следующий день, когда бой окончился, окопы пришлось покинуть, чтобы продолжить путь. Пустая работа. Боло отошли на 15 миль выше по реке. В итоге мы захватили Сельцо, много судов с оружием и припасами: одеждой, табаком, хлебом, потеряв в бою четырех человек.

– А мы шли весь день под проливным дождем, когда хотели атаковать вражеский форпост, попали под огонь артиллерии. Всю ночь пришлось провести под открытым небом на вершине занятой нами высоты, не имея ни крова, ни укрытия от бомб и снарядов. Позиция наша – дрянь. Нас прижали, как вошь ногтем. Представьте себе, сутки, не сходя с места, без жратвы и сна, – поёжился от воспоминаний рядовой Шой.

– Да уж, такого рода наступление может быстро завести в тупик, – вступил в беседу солдат из соседней роты Аркинс. – На подходе к Сельцу мы были остановлены огнем вражеского пулемета. Завязалась перестрелка, пришлось пробираться через болото в лес. Там было слышно, как разговаривали несколько большевиков. Один из наших парней по фамилии Комар выстрелил на звук, и разговор умолк. Наверное, он подстрелил одного. Я не знаю, правда ли это, но после выстрела наступила тишина. Так и пролежали в лесу всю ночь под проливным дождем.

– Комар? Кажется, это русская фамилия!

– Наверняка он хорошо говорит по-русски, у нас вообще нет проблем с переводчиками, каждый пятый в роте понимает русский язык, поскольку когда-то сам или его родители приехали в Штаты из России. Позвольте продолжить рассказ, это весьма любопытно!

Утром я проснулся из-за пулеметного огня. Пули летели прямо над головой. Мы окопались и ждали атаки, а когда наши пошли в разведку, враг снова открыл пулеметный огонь, убив пятерых или шестерых. Разведчики отступили обратно к окопам. Не знаю, что случилось бы дальше, но подошла русская белая артиллерия и открыла ответный огонь. После обстрела мы получили приказ наступать с примкнутыми штыками. В ходе атаки одного из наших убили, другого ранили. Вид этой первой на моих глазах смерти я не забуду никогда: нижняя часть лица убитого – сплошное кровавое месиво, веки синие. Мертвая голова болтается внутри железной каски. Я был простой рабочий парень до этой войны, но теперь во мне кажется что-то перевернулось.

– Ты сам убил хоть одного боло? – Спросил связист Мартелл.

– Не знаю, стрелял куда-то. Потом, после боя, мог одного убить, но не стал.

– Проявил слабость?

– Нет, просто он был и так тяжело ранен. Мы с сержантом увидели раненого большевика с раздробленной ногой, остановились рядом с ним, он посмотрел на нас очень жалобно и произнес на немецком единственное слово: kаmrad. Правду говорят, что боло союзники германцев. Сержант предложил проткнуть его штыком, боясь того, что он вскочит и пристрелит нас. Но я просто взял его винтовку, без оружия он был не опасен и, если дожил до операционного стола в госпитале, то, вероятно, остался жив. Мы пошли в деревню, а там обнаружили, что враг отступил. Пароход большевиков, не зная, что позиции ими оставлены, подошел сверху, и наша русская артиллерия точным выстрелом накрыла его. Мы захватили кучу пленных.

– Да ты герой, Аркинс, – хлопнул рядового по плечу связист Мартелл.

– Думаю, все, кто там был – герои, – ответил солдат, – вы знаете, в Сельце я впервые побывал в русских домах и, честно говоря, был удивлен. Быт этих людей здорово отличается от быта нашей провинции. Практически у всех есть святой образ в углу комнаты, который они называют икона. Они благословляют себя около нее, кланяются ей, когда входят в дом. Спят люди на кирпичных печах вместо кроватей, иногда на досках под потолком. Никакой мебели в избе нет, только скамьи у стен по всей комнате. Они разжигают огонь в печи и, когда дрова прогорают и угли становятся красными, ставят туда глиняную посуду с едой для ее приготовления. Я не видел у них металлических кастрюль и ложек, вся посуда в домах деревянная. Самая главная металлическая вещь в доме – самовар. Горячий чай спасает от холода, не удивительно, что местные выпивают по несколько кружек сразу.

– А мне аборигены кажутся враждебными, – заметил рядовой Шой. – Это не имеет открытого проявления. Они, скорее всего, воспринимают нас как неизбежное зло, с которым лучше мириться, чем бороться. Но большевиков эти люди боятся еще больше.

– Конечно, они подозрительны, ведь здешние крестьяне никогда раньше не видели столько иностранцев, особенно, парней из Мичигана, – захохотал связист Мартелл.

– Лучше всего отношение проявляется при отступлении, сразу видно, кто что думает, но мы уходим, а они остаются в своих разрушенных войной избах. Никто не заплатит им за утраченное имущество, – заметил Аркинс.

– Так и есть, мы находились в этой деревне меньше недели и вскоре были вынуждены покинув Сельцо. Как вспомню, что шли по колено в болотной жиже, берет дрожь. Большевики взорвали мост и заминировали подходы. Мы долго ждали саперов, преодолели мост только в сумерках, промокшие и усталые, сразу, без ужина, завалились спать. – Сказал Мартелл, – считаю, что легко отделались.

– У меня после отступления ощущения больной собаки. Плыли по реке на барже. Сварить себе еду на борту этой шаланды нет никакой возможности. Поэтому, давясь, жевали холодные мясные консервы, галеты, запивая сырой водой из реки. Это наше убогое меню каждый день с момента высадки в Архангельске. Оно не меняется ни на букву! Курить было нечего, и парни перешли на подножное курево, используя сухие листья, чай и мох. Просим производителей сигарет «Camel» обратить внимание на этот опыт солдат нашей роты, – усмехнулся Шой.

– Все в прошлом, – затянувшись сигаретой, сказал Аркинс, – теперь у нас есть и курево, и теплый ночлег. Жизнь налаживается, парни!

– Тебе хорошо говорить, ты же не штурмовал Сельцо второй раз, а мне пришлось, – недовольно заметил Шой, – 12 октября мы снова заняли это гиблое место, но уже 13 отступили.

– Что-то не срослось?

– Сначала на большевистских позициях было замечено активное перемещение войск вдоль боевых линий. Чтоб они сдохли, проклятые боло! Они не скупились стрелять осветительными снарядами ночью, чтобы контролировать местность, как днем, видимо, получили серьезное подкрепление и фактически окружили нас. Когда рядом со мной разорвался снаряд, я был оглушен, хотя и не ранен. В горячке боя боль от контузии не так ощутима. Я еще умудрился сходить в разведку и, только вернувшись с задания, четко осознал, в какой бездонной заднице мы находимся, зацепившись за это погорелое Сельцо…

Шой отхлебнул из кружки и вдруг философски заметил:

– Я совершенно некстати задумываюсь: почему в этой экспедиции силы столь неравны, одному нашему солдату приходится противостоять десяти врагам? И нам совершенно некем заменить убитых, раненых и выбывших из строя, мы воюем, словно на выбывание! У нас нет резервов, нет пополнения людьми, ведь никто не придет нам на помощь из Америки. Мы без конца мусолим один и тот же человеческий ресурс, надеясь накостылять сильному, опасному и способному противнику, который изобретает свои методы войны и охотно перенимает все лучшее у нас…

– Мы выполняем приказ, – ответил Аркинс, – за нас пусть думает командующий.

– Если ты имеешь в виду новоиспеченного полковника Стюарта, командира американских сводных подразделений, так он еще ни разу не был здесь на позициях и судит обо всем из своего штаба в Архангельске. Английские офицеры в этом отношении гораздо проворнее наших. Не зря они осуществляют общее командование войсками.

– Это озарение добавляет немного злой силы, когда налегаешь на лопату, углубляя траншею, – грустно пошутил Шой.

Парни, убив время, уже собрались расходится, как вдруг увидели, что по дороге в направлении Березника скачут увешанные оружием казаки в папахах и коротких овечьих полушубках.

Лава пронеслась мимо американцев и исчезла с глаз.

– Говорят, что казаки – это отдельная от русских нация, – заметил Аркинс.

– Разумеется, у них и язык другой, и по внешнему виду больше похожи на турок, – ответил Шой.

– Наверное, это лучшие силы наших русских союзников, – заметил связист Мартелл, – с обычными солдатами ни в какое сравнение не идут. Недаром казаков так боялись немцы. Да их и с большевиками не спутаешь.

– Еще как спутаешь, – ответил Аркинс, – под Сельцом видел точно таких же, но с красной стороны. Казаки тоже по разные стороны: одни воюют за нас, другие – за них.

– Думаете, куда поскакали? Не отступать ли?

– Вряд ли, у них ежедневные рейды в сторону противника, разведка, бывает, и с боем. Наверное, скачут к командованию, может что-то важное узнали?

– Эх, парни, когда закончится война в Европе, мы сразу же уедем отсюда. Надеюсь, это случится не позднее весны, – задумчиво сказал связист Мартелл.

– Бог с тобой, я слышал, что перемирие будет подписано буквально на днях.

– Что, есть надежда встретить Рождество дома?

– Ну это вряд ли, а вот на Пасху надо быть дома обязательно.

Парни разошлись по квартирам в полной уверенности, что очень скоро они поедут назад в Америку. Германия побеждена, большевики как ее союзники без немцев войны вести не смогут, а значит победа тоже близка.

2 ноября в деревню Усть-Вага въехала необычная процессия. В санях сидела женщина в полковничьем мундире и фуражке, вокруг нее гарцевали казаки, те самые, которых видели в Тулгасе американские солдаты. Навстречу им со стороны Шенкурска показался еще один казачий отряд. Во главе его в бурке и папахе скакал ротмистр Берс. Несмотря на запрещение, он по-прежнему носил полковничьи погоны. Берс с напором доказывал, что это совершенно законно. Звание присвоено ему было якобы Главнокомандующим союзными войсками генералом Пулем, однако приказа об этом никто не видел. С некоторых пор командир кавалерийского отряда велел именовать себя Берсом-Эристовым, с княжеским титулом, на основании того, что его мать была грузинской княгиней Эристовой. После того, как Берса с подчиненными в принудительном порядке отправили на фронт, казаки успели повоевать и на Двине, и под Емецком. Но основные силы отряда отправились к Шенкурску и заняли оборону на передних рубежах в районе деревни Усть-Паденьга.

Берс, как и положено командиру, обосновался в городе. Там было гораздо веселее, чем на передовой. Время от времени он вместе с отрядом горцев, именно их иностранцы постоянно путали с казаками, совершал рейды вдоль фронта. От схваток с противником отряд Берса уклонялся, но вид имел боевой. Этим и наводил страх на мирное население в приграничной зоне.

Казаков крестьяне на Севере не любили с начала XVII века, когда вольница с Волги и Дона пришла сюда грабить православный народ, заключив союз с поляками, первыми врагами Московского государства.

Служилые казаки из царского войска, изредка попадавшие на Север, были иного, чем эти, обличия: никаких черкесок с газырями, обычный солдатский мундир, только штаны с лампасами и фуражка с торчащим чубом. Поэтому к отряду Берса местные относились настороженно.

Приблизившись саням, ротмистр соскочил на землю, строевым шагом подошел к женщине в мундире, отдал честь, а потом, протянув руки, сжал ее в объятиях.

– Ну здравствуй, мать родная! Рады приветствовать тебя на земле Российской, свободной от царства антихриста.

– Здравствуйте, Андрей Александрович, поздравляю Вас с полковником, – зычно ответила женщина в мундире.

Она была некрасива собой: крупная фигура, широкое крестьянское лицо, на котором остались следы то ли от оспы, то ли от боевых ранений. Звали женщину Мария Бочкарева. Основанный ею женский батальон смерти одно время был желанной темой для военной хроники в прессе.

Бочкарева прибыла в Архангельск из Соединенных Штатов и Англии, где удостоилась аудиенции у президента Вильсона и короля Георга Пятого. С такой известностью она рассчитывала в Архангельске на самый тёплый прием. Мария Леонтьевна желала сражаться против большевиков и надеялась, что ей найдут подходящую должность.

С Берсом они познакомились еще на немецком фронте. Андрей Александрович представился ей тогда как племянник графа Льва Толстого, что было сущей правдой. Для крестьянки родом из вожегодских лесов на границе двух губерний, Новгородской и Вологодской, пусть и в чинах с наградами, подобное знакомство было лестным.

Узнав, что Бочкарева, прибывшая из заграницы на судне в Архангельск, мечтает о возрождении женских батальонов, Берс отправил ей телеграмму и пригласил побывать в Шенкурске: на передовой и в городе, освобожденном от большевиков.

Он стоял перед ней на морозе во всей красе: высокий мужчина с черными усами, землисто-желтоватым болезненного вида лицом, какое бывает у настоящих аристократов. В своем восточном наряде он выглядел очень живописно, черная каракулевая шапка, бурка, за ремень заткнуты пистолеты и кинжалы. Ноги, несмотря на зимнюю погоду, в высоких сапогах с отворотами и огромными S-образными шпорами.

Бочкарева залюбовалась на командира казачьего отряда.

Что сближало этих людей – простую крестьянку и утонченного аристократа, многим было не понятно. Но они прекрасно знали причину. Оба были, выражаясь карточным языком, фартовыми людьми, не признающими жизни без риска и внимания со стороны окружающих.

– Следуйте за мной, – крикнул Берс Бочкаревой, – сегодня в Вашу честь в лучшем ресторане Шенкурска заказан банкет.

Он опять блефовал. Ресторанов в Шенкурске отродясь не бывало, но банкет можно было заказать в зале организации YMCA, где обслуживали молодые английские девушки, что было гораздо приятнее служивому сословию, чем половые и даже лакеи в ливреях.

Сани и кавалькада всадников устремились в сторону уездного города и быстро скрылись из виду.

Подпоручик Смыслов, в числе жителей Усть-Ваги наблюдавший эту картину, хмыкнул и отправился домой. Завтра с одним из местных охотников Павлом Денисовым они выдвигались на лыжах в обход Тулгаса с целью разведки позиций красных.

Глава 16

3 ноября Смыслов вместе с охотником Денисовым, переправившись на другой берег Ваги, направились в сторону Тулгаса.

– Жаль, зима опаздывает, – ворчал Павел Васильевич, сноровистый, уважаемый в деревне хозяин, – а то бы встали на лыжи, раз-два и в Тулгасе.

– Наоборот, хорошо, что нет снега, проще укрыться в лесу, – ответил Смыслов, – нам следы ни к чему.

– Много ты понимаешь в следах, Ваше благородие, – мне лично все равно, какое время года, что надо я всегда в лесу увижу. Смотри, запоминай, впереди перед нами деревня Чамово, там пристань, важное место. Там стоят ваши и англичане, далее пойдут Тулгасские деревни, там американцы держат оборону. Мы по лесной тропе уходим вправо, будем обходить оборону, чтобы не дай бог, кто-нибудь не пальнул по нам сдуру.

– А почему сдуру?

– Так мы же свои, – Денисов хитро улыбнулся.

Короткий осенний день быстро закончился, и они оказались в лесу в кромешной тьме.

– Не попадем красным в лапы? – Осторожно спросил Смыслов. Его предупредили, что местным полностью доверять не надо.

– Да нет, – отозвался темноты Денисов, – сейчас будет тропа по правую руку, она приведет на заимку. Если там нет красных, выспимся в свое удовольствие.

Впереди где-то неподалеку послышались голоса.

– Это солдаты, новобранцы, пороху не нюхали.

– Откуда знаешь?

– Шумят много. В лесу шуметь нельзя, тем более сейчас, если бы я был на охоте, то сел бы в укрытие и всех их расстрелял. Стой, Ваше благородие! Тропа, уходим вправо.

Они свернули в сторону и звуки, которые издавали в темноте красные, вскоре затихли.

– Нам важно знать, куда идет этот отряд? – Спросил Смыслов.

– Завтра поутру и узнаем, куда спешить? Тем более, что они никуда не идут, а встали лагерем и до утра будут на месте. Стой, вот здесь! – Денисов снова свернул в сторону.

Буквально в нескольких саженях от тропы за кустом спряталась охотничья заимка.

– Никого, это славно, – Денисов открыл двери избушки и вошел внутрь. – Не царские хоромы, но лучше, чем под дождем. Располагайся, Ваше благородие.

Смыслов так устал, что уснул, не поужинав, только привалился к бревенчатой стене, закрыл глаза, и всё.

Денисов, наоборот, деловито зажег лучину, оставленную в светце кем-то из предыдущих ночёвщиков, открыл котомку, развернул тряпицу со съестным, выложил на стол флягу.

– Ваше благородие!

Смыслов не ответил.

– Вот как умаялся, сердешный, – с теплотой в голосе сказал Денисов, – ну ладно, с утра побольше поешь.

Утром, еще до свету, охотник разбудил подпоручика.

– Если думно за красными наблюдать, так ешь скорее и пошли.

Смыслову было неудобно за свой преждевременный вчерашний сон. Он быстро позавтракал, глотнул из фляги воды с кислым клюквенным сиропом. Сразу взбодрило.

Они вышли на тропу и скоро снова услышали голоса. Красные расположились на поляне и готовились завтракать. Они вели себя по меньшей мере беспечно, даже не выставив боевое охранение. Благодаря этому разведчики подошли к поляне совсем близко.

Это был отряд моряков в черных бушлатах и бескозырках, разбавленный взводом солдат в обычных шинелях. Главным, судя по всему, являлся огромного роста детина в солдатской шинели. Моряки обращались к нему товарищ Малаховский.

Командир говорил с характерным акцентом, выдававшим в нем человека нерусских кровей.

– Казимеж, – вдруг фамильярно обратился к нему один из молодых солдат, – скажи, далеко ли нам до места? Я натерла ногу и мечтаю о бане.

– Захотела чего, – гыкнул Малаховский, – все бани заняты интервентами, наверняка моются там с деревенскими шлюхами. Выгоним контру оттуда, прикажу тебе натопить и лично попарю веником.

Он снова весело громыхнул басом.

– Что творится, на войну с бабами ходят, как на прогулку, – прошептал себе под нос Смыслов.

– Смекаешь, Ваше благородие, – спросил Денисов, – готовятся штурмовать Тулгас в самое ближайшее время.

– С чего ты решил?

– Давно идут, баба ногу натерла и мыться хочет.

– Ну это не факт, женщинам баню хоть каждый день подавай, и ногу они натрут на пустом месте.

– Эти выходят на позиции, будут атаковать Тулгас, обходят деревни с тыла.

Между тем красные, словно услышав слова Денисова, построились в колонну по двое.

– Вестовой! – Крикнул Малаховский.

Подбежал молодой боец.

– Пулей летишь в Яковлевское, находишь командира товарища Фукса и говоришь ему, что мы вышли на позиции.

– Так точно, товарищ командир, – звонко прокричал вестовой и поспешил куда-то назад, выполнять поручение.

– Яковлевское, это где? – Спросил Смыслов.

– Неподалеку, между Сельцом и Тулгасом.

– Значит, планируют наступать как минимум двумя колоннами, – заметил подпоручик, – с фронта и с фланга.

– Не пора ли назад? – Спросил Денисов. – Все ясно, думаю, что задание выполнено.

– Нет еще, мы не знаем общей численности противника, это еще предстоит выяснить.

– Мое дело маленькое, только смотри, Ваше благородие, как бы не опоздать нам. До Березника сорок верст, по такой погоде это два дня, да оттуда день до Тулгаса по воде с подкреплением, самое время вертаться назад.

– Хорошо, уговорил, – сказал Смыслов. Они повернули к дому и к вечеру следующего дня подпоручик был в Березнике.

Дилакторского на месте не оказалось, он срочно отбыл в Архангельск на совещание по вопросу зимнего обмундирования войск. Смыслов отправился для доклада об активности противника в штаб британского генерала Финлейсона. Его не сразу хотели впускать, но, назвав фамилию Дилакторского, Смыслов устранил все сомнения, и тотчас был принят офицерами штаба. Генерала не месте тоже не было, он инспектировал войска в Шенкурске.

– В ближайшее время Тулгас будет атакован, – сообщил подпоручик англичанам, – в лесах по правому берегу Двины замечены на подходе маршевые роты, которые заходят с фланга. Стали известны фамилии командиров подразделений Фукс и Малаховский. Последний, по-видимому, поляк, поскольку имеет польское имя Казимир. Они рассчитывают на легкую победу, и даже взяли с собой в отряд женщину. Вероятно, это любовница Малаховского.

Англичане переглянулись.

– Отличная работа, господин разведчик, мы незамедлительно примем меры.

8 ноября на лесной вырубке перед позициями американцев появился патруль большевиков. Боло сразу же стали стрелять, намереваясь вызвать ответный огонь и обнаружить огневые точки противника. Американцы ответили из всех стволов. Большевики, выполнив задачу, отошли.

– Что это было? – Спросил сержанта рядовой Шой.

– Пока не знаю, надо отправить дозор и выяснить обстановку. Пойдешь? – Спросил Шоя сержант.

– Когда это я отказывался от пинты хороших приключений? – Ответил солдат.

Дозор американцев под покровом темноты проник в лес и вскоре обнаружил большое скопление противника. Шой прикинул, боло было никак не меньше роты против взвода, держащего оборону.

Когда дозор благополучно вернулся под защиту блокгауза, Шой немедленно поделился своими наблюдениями.

– Мне показалось, что эта озорная выходка боло с обстрелом наших позиций имела одну цель – прощупать нашу огневую систему и почувствовать наше настроение в обороне. Противник уверен в себе, чего не замечалось за ним ранее. Чем дальше мы тесним большевиков внутрь края, тем сильнее они становятся. Сейчас они собрались в лесу и демонстрируют свою готовность к открытому бою. Какие молодцы! Лично я начинаю понимать цель их пропагандистского лозунга, требующего столкнуть нас в Белое море. Недурная затея, красные ребята, но толкать вам придется долго…

– Это все, что вам удалось выяснить? – Спросил сержант.

– Хотел бы больше, но тьма – глаз выколи, как стакан чернил, – ответил Шой.

11 ноября с рассветом большевики несколькими колоннами начали наступление на Тулгас. Первыми под огонь попали американская рота и канадская артиллерийская батарея. Большевики сумели подтянуть к линии фронта значительные силы полевой артиллерии. Пользуясь теплой погодой, с верховьев Двины пришли канонерские лодки и тоже ударили по укреплениям в Тулгасе.

Одна из канонерок носила имя погибшего в начале сентября Павлина Виноградова.

– Смотрите, товарищи, – увидев надпись на борту, крикнул красный командир Фукс, – Павлин Виноградов снова с нами и ведет нас к победе над интервентами и белогвардейской сволочью! Не посрамим памяти товарища Виноградова! Ура!

Колонны красных рассредоточились в цепи и пошли в наступление. Верхний Тулгас был захвачен большевиками в первые часы боя. Красные блокировали Стрелковый мост, заняли казармы артиллеристов и госпиталь. Командир отряда Малаховский в черной папахе одним из первых ворвался в палаты и, увидев раненых, приказал:

– Коли их штыком, ребята! Их сюда никто не звал.

– Казимеж, что ты делаешь? – Вдруг закричала его любовница. – Это же раненые, они не могут сопротивляться.

– Это интервенты, враги Советской власти, и я буду уничтожать их до последнего солдата.

– Но не больных и раненых! – Женщина вдруг наставила на Малаховского винтовку. – Не смей, госпиталь будет под моей охраной.

На удивление, великан послушался женщину и нехотя сказал:

– За мной, с больничкой разберемся после победы. Ольга остается охранять пленных.

Красноармейцы покинули помещение. Раненые американские и британские солдаты, уже попрощавшиеся с жизнью, с восхищением смотрели на русскую женщину, отважно защитившую их от этого Голиафа.

Бой между тем только начался. Канадские артиллеристы оказались отрезаны от основных сил.

«Наши пушки окружены. Связи нет. Сложилась недопустимая, критическая ситуация,» – посылал тревожные сигналы световым сообщением канадский полковник Шарман.

На блокгауз № 6, где служил рядовой Шой, атаки следовали одна за другой. Солдаты видели, как противник обходит укрепление с фланга, и в какую-то минуту оказались подвержены панике.

– Не дрейфь! – Заорал на них сержант. Там должен кто-нибудь стоять, они дадут прикурить этим боло!

Солдаты поверили командиру и, оказалось, не зря. Подоспевший из резерва отряд ликвидировал прорыв. Большевики вынужденно отступили, обозначив полосу наступления телами убитых и раненых.

В час пополудни атака на блокпост стихла. Рядовой Шой с напарником принялись менять пулеметную ленту, на какое-то мгновение они появились в зоне видимости, и снайпер тотчас выстрелил. Пулеметчик упал на землю, убит наповал. Снайпер выбрал отличную позицию и следующей пулей тяжело ранил еще одного американского солдата.

– Он стреляет через пулеметную амбразуру, – крикнул рядовой Шой.

В ту же минуту очередной меткий выстрел снайпера вывел из строя пулемет рядового, сделав его бесполезной железякой.

– Черт возьми, с нами воюют не новобранцы. Клянусь честью, этот боло – опытный солдат и один стоит целого взвода, – прокричал сержант.

Около 4 часов пополудни в сумерках большевики попытались овладеть Стрелковым мостом. Блокгауз № 6 открыл кинжальный огонь по наступавшим. Потери красных были велики, но они упорно продолжали идти в атаку. Сквозь грохот и треск боя рядовой Шой слышал крики командиров боло, требовавших перебраться через мост во что бы то ни стало, не взирая на самоубийственность поступка. Атака закончилась только с наступлением темноты.

Рядовой Шой выглянул из амбразуры. На всем пространстве у моста лежали тела нападавших.

– Наверное, среди них были и хорошие, и плохие люди, но смерть – такая штука, она делает все, что было до ее прихода неважным для тех, за кем явилась эта старуха. Но все равно, я почтительно обнажаю голову перед героизмом большевистских солдат, пытавшихся совершить невозможное.

– Хватит болтать, Шой, – прервал его сержант, – сражение еще не закончено, и, если завтра нам суждено будет умереть, я не дам и цента за то, что с твоим трупом боло поступят по-человечески.

С вражеских позиций изредка через ручей до блокгауза доносился глухой ропот русских голосов. Большевики, пользуясь темнотой, собирали своих убитых и разыскивали раненых.

К вечеру канадские артиллеристы полковника Шармана бодро рапортовали об итогах боя:

«Мы сумели продвинуться от Стрелкового моста к нашей второй батарее. Вокруг много мертвых тел, но, в основном, это большевики. Мы выдержали тяжелейший бой, когда с тыла напали около пятисот большевиков. При этом батарея сражалась, удерживая еще и фронтальную атаку. От заката до рассвета ребята дрались винтовками и пулеметами в течение девяти часов на расстоянии шестидесяти пяти ярдов[14] от передовых рядов противника. Часть пушек била шрапнелью на удар, затем немедленно заряжалась фугасными снарядами и стреляла назад на расстояние сто ярдов, после чего орудия немедленно перетаскивались лошадьми на новую позицию».

Впоследствии канадцы хвастались, что одним только залпом прямой наводкой они уничтожили около трехсот противников.

В отчете были указаны другие, более скромные цифры:

«Такие действия заставили врага отступить в лес, оставляя раненых и пленных. Я насчитал тридцать убитых большевиков, видел тринадцать пленных. Был захвачен госпиталь, где размещались сто пятьдесят раненых большевиков. Командир большевиков был смертельно ранен и скончался сегодня в госпитале. В числе пленных была жена одного из большевистских командиров…»

Канадцы сообщали горькую для большевиков правду. Отряд Казимира Малаховского был почти полностью уничтожен в бою за Стрелковый мост. Тяжело раненного командира красноармейцы доставили в госпиталь, который захватили еще утром. Женщина в военной форме, которую видел в лесу Смыслов, оказалась женой Малаховского. Она молча сидела около умирающего мужа. Первый же бой оказался для него роковым.

Когда в госпиталь вошли солдаты союзников, она посмотрела на них отсутствующим взглядом и тихо сказала по-французски: «кажется, он умер!»

Канадцев настолько поразила эта удручающая картина, что они, не сговариваясь, отдали честь командиру противника.

– Она спасла нам жизни, – крикнул своим кто-то из раненых канадцев, – не делайте ей плохо!

– Как вас зовут? – Спросил французский капрал женщину в шинели.

– Ольга.

– Как вы здесь оказались?

– Я сопровождала мужа, но теперь он мертв.

– Как вы вообще оказались на войне?

– Я доброволец, служила в батальоне Смерти под командованием госпожи Бочкаревой. Летом этого года встретила Казимира Малаховского и стала его женой.

Женщина вдруг горько заплакала:

– Он умер, понимаете, погиб в бою, и теперь у меня больше никого нет!

– Примите наши сочувствия, – сказал ей капрал, – но это война, здесь правит смерть.

– Ненавижу смерть, – Ольга вытерла слезы рукавом шинели, – надо быть сильнее ее. Меня расстреляют?

– Разумеется, нет, – ответил капрал.

– Но я же солдат Красной армии.

– Вы дама, а с женщинами мы не воюем. Пойдемте к командиру, он обязан вас допросить.

Тем же вечером полковнику Шарману сообщили, что Великая война закончилась победой стран Антанты.

– Жаль, что об этом не узнают мои ребята, которые много месяцев приближали эту победу в окопах Франции. Четверо из них сегодня погибли в Тулгасе, сражаясь за свободу России, – посетовал офицер.

12 ноября с самого утра большевики продолжили наступление. Канонерская лодка «Павлин Виноградов» поддерживала огнем с Двины наступающие силы красных. На помощь обороняющимся союзники выслали из Березника аэропланы. Экипаж русских летчиков капитана Николая Коссовского попал под огонь канонерки и получил прямое попадание.

Один из красных командиров, наблюдавший за боем, красочно описал трагедию самолета.

«Разорвавшийся снаряд окутал весь аппарат, который, вздрогнув, зашатался, как раненая птица. На мгновение наступила жуткая тишина. Стих беспрерывный рокот мотора. Точно по команде смолкла артиллерия. С затаенным дыханием все смотрели, как подбитый самолет накренился и перешел в штопор. У него вывалилась одна стойка, потом другая, начало отламываться левое крыло…

Самолет падал прямо в Двину. Летчикам предстояло если не разбиться, то утонуть. Благодаря сравнительно небольшой высоте и удачному амортизирующему удару правым крылом о воду, пилот отделался легким потрясением и ледяной ванной. Ударом его выкинуло из кабины в воду. Через секунду он всплыл и был захвачен в плен. Наблюдателю[15] не повезло, осколком ему разбило череп.

Красные обрадовались пленению военлета, тщательно допросили его, обещав за правдивые показания сохранить жизнь. После того, как нужные сведения были получены, Коссовского отправили в тыл в Вологду, где его судили и приговорили к расстрелу.

Вскоре об этом стало известно в белогвардейском летном отряде. Русские и британские летчики отслужили панихиду по погибшим боевым товарищам. Командир русского летного отряда капитан Казаков мрачно заметил на поминках.

– Даже немцы на той войне никогда не расстреливали пленных летчиков, но чувство благородства красным неведомо.

Молодой английский летчик-наблюдатель Френк Шрайв, только недавно прибывший в Березник и тоже потерявший самолет в бою, восхищенно глядя на знаменитого русского авиатора, сказал соседу:

– Как бы я хотел однажды слетать с этим легендарным пилотом!

– Ты-наблюдатель, прикажут – полетишь, – ответил сосед. Шрайв еще не знал, что судьба в январе 1919 года подарит ему эту возможность: выполнить боевое задание с Казаковым.

Бой за Тулгас продолжался. Фугасно-осколочный снаряд попал в стог сена рядом с Шестым блокгаузом, где уже вторые сутки отчаянно оборонялись американцы той роты, где служил рядовой Шой.

От взрыва стог сена загорелся, испуская ядовито-густой сизый дым, который плыл по ветру и закрывал панораму перед амбразурами.

Сержант под шквальным огнем выскочил из укрытия, чтобы разбросать горящее сено. В первый раз ему удалось сделать это вполне успешно, но когда стог запылал снова, сержант, попытавшийся во второй раз ликвидировать опасную дымовую завесу, был тяжело ранен.

В 11 утра блокгауз получил прямое попадание в крышу. Силой взрыва всех, кто был внутри, мгновенно бросило на пол. Три человека были убиты на месте, пятеро из девяти ранено, и все сильно контужены. Осколки пробили рядовому Шою руку и плечо.

Американцы выбрались наружу, ошеломленные, потрясенные, в крови и почти ничего не соображающие. Большевики, видя, что блокгауз уничтожен, к большой удаче оставшихся в живых перенесли огонь артиллерии на другую цель.

Вокруг блокгауза густо свистели пули, щелкая в дымящиеся бревна. В десяти футах от строения Шой увидел здоровенный неразорвавшийся снаряд, уткнувшийся носом в землю.

«Если бы этот чемодан сработал, блокгауз похоронил бы всех под своей тяжестью», – подумал американец.

Остатки его взвода стали отходить к дому священника, стоявшему недалеко от пострадавшего блокгауза. Увы, там тоже побывала смерть.

Обезглавленный крупным осколком снаряда священник лежал в окружении своей многочисленной семьи. Все они были мертвы. Выжила только маленькая девочка. Она, не понимая, что произошло, ползала рядом с трупом отца и все время повторяла: «тятя, тятя».

Второй день сражения за Тулгас подошел к концу. Большевики, не сумев взять позиции союзников, стали понемногу отходить.

Ночью тыловой блокгауз, где не ожидали нападения, был неожиданно атакован конным отрядом красных. Во главе его наступал высокий кавалерист, который время от времени без акцента по-английски выкрикивал грязные американские ругательства.

– Какой-то предатель! Дай-ка я всажу ему как следует, – сказал один из солдат и выпустил из «Льюиса» очередь в сторону, откуда слышались ругательства.

Кавалерист был ранен в ногу, и атака сразу закончилась.

– Товарищ командир, – отступив на безопасное расстояние, спросил один из красноармейцев, – откуда вы знаете язык интервентов?

– Я много лет жил в Америке и гнул спину на американских капиталистов, – морщась от боли, ответил тот, – и не хочу, чтобы капиталисты хозяйничали здесь.

– Хаджи-Мурат, тебе бы в госпиталь, – сказал кто-то из бойцов отряда.

– Ерунда, отсижусь в обозе, заживало и не такое. Пуля только задела ногу, не страшно. Помогите мне сесть на коня. Приказываю отходить!

13 ноября, убедившись, что большевики отступили, солдаты союзных отрядов устремились на поле боя «за сувенирами».

Понять этот военный обычай может только тот, кто сам побывал в боях. Еще недавно враг наступал и грозился уничтожить тебя и твоих товарищей, а теперь лежит на земле мертвый. Кто он, любопытно взглянуть? Смотрите, так это же красный командир Фукс, вот его документы. Тоже нашел свою смерть под Тулгасом.

Моралисты считали шмон трупов на поле боя мародерством, другие – законной добычей, и таких в любой армии было гораздо больше, чем моралистов.

Лес вокруг Тулгаса был полон мертвых большевиков. В карманах убитых было найдено много денег в рублях, перед боем солдаты получили зарплату и еще не успели ее истратить.

Для белых и союзников в Северной области царские деньги имели силу и обращались по хорошему курсу. Карманы большевиков тоже были набиты деньгами с царскими орлами. Это было не понятно белым и союзникам. Откуда же им было знать, что правительство Ленина цинично продолжало печатать царские кредитные билеты, месяц за месяцем обесценивая русскую валюту?

Если бы большевики раскидали с аэропланов над деревнями и позициями белых мешки с деньгами, это был бы удар посерьезнее боевого налета. Задумка поверенного в делах Линдлея обеспечить территории, где действуют союзники, полноценной конвертируемой валютой с разменом на ходячие деньги, с ходу была бы обречена на провал. Северные «английские рубли» вот-вот должны были появиться в обращении в Архангельске и решить финансовые проблемы Северной области.

Собранные на поле боя суммы победители быстро пустили в оборот. Солдатское счастье скоротечно, и поэтому истратить дармовые деньги надо было как можно быстрее. Приближались праздники: американский День Благодарения, Рождество и Новый год. Вопрос, на что потрать военный приз, не стоял.

Несмотря на поражение у Тулгаса, большевистское руководство высоко оценило неудачное наступление. Большая группа участников событий впоследствии была награждена недавно учрежденным высшим военным знаком отличия Советской республики – Орденом «Красное знамя». Его получили и павшие на поле боя красные командиры Малаховский и Фукс.

Жена Малаховского Ольга, узнав, что ее командир Мария Бочкарева здесь, осталась на стороне белых и по собственному желанию написала письмо, обращенное к красноармейцам:

«Вы не должны верить комиссарам, которые заставляют вас убивать союзников. Они пришли сюда, чтобы спасти Россию».

Это письмо попало в руки пропагандистов, было отпечатано и летчик-наблюдатель Френк Шрайв раскидал листовки с текстом над позициями красных.

Канадские артиллеристы, принявшие на себя основной удар наступающих, также не остались без наград. Командир батареи получил военный крест, солдаты – военные медали и награды за безупречную службу. Рядовой Шой не получил ничего, хорошо, что остался жив и без серьезных ранений.

15 ноября резко похолодало, река Двина встала, и боевые действия на Двинском фронте перешли в позиционное противостояние на линии Тулгас-Сельцо. На первый план вышли другие участки фронта.

Глава 17

Весь ноябрь в Архангельске ожидали появления «твердых денег». Торговля, измученная нехваткой наличности, особенно мелких номиналов, с нетерпением ждала возвращения к копейкам. Ведь среди новых банкнот весомое место занимали так необходимые в обороте разменные номиналы. Между тем, по ряду очень важных причин выпуск в обращение твердой валюты задерживался. «Английские рубли» были в работе. Педантичный министр финансов правительства князь Куракин обнаружил, что банкноты не имеют подписи.

– Это невозможно! Русские кредитные билеты всегда подписывались ответственными лицами, чтобы было, с кого спросить!

– Так с Вас же и спросят! – Возражал британский билль-брокер Эрнест Харви.

– Именно поэтому я должен удостовериться, что на банкнотах за моей подписью ничего предосудительного нет.

– Конечно, за исключением красочных пятен на месте орлов и корон, которые совершенно не портят внешний вид денег.

Харви нервничал и пытался возражать Куракину. Он говорил, что возможен выпуск банкнот и без подписей, но министр финансов Северной области был непреклонен. Пришлось заказывать штамп и вручную наносить им на банкноты должности подписавших.

Когда всё было почти готово, Куракин принес Линдлею новое известие.

– Вы знаете, господин поверенный в делах, что за дамочки изображены на деньгах?

– Говорят, это аллегорические портреты!

– Ошибаетесь, одна мадам – это супруга господина Харви, другие, извиняюсь, дамы полусвета, работают в офицерском клубе и на Троицком проспекте, их признали!

– Помилуйте, князь, Вы смущаете своей эрудицией!

Линдлей бросил все дела и поспешил к Чайковскому.

– Господин председатель правительства! Я решительно протестую против высказываний Вашего подчиненного господина Куракина. Во-первых, Харви еще молод, и он не женат! Во-вторых, банкноты печатались в Лондоне, где никаких архангельских проституток никто в глаза не видел, и сама постановка вопроса выглядит абсурдной!

Тем не менее, я запросил казначейство по поводу портретов. Это действительно аллегории. Один из портретов аналогичен тому, что помещен на нашей южноафриканской банкноте, другие взяты из запасных клише казначейства. Я думаю, вопрос закрыт. Прикажете князю Куракину воздержаться впредь от комментариев по поводу английских рублей.

– Спасибо за исчерпывающий ответ, господин поведенный в делах. Увы, мы докатились до того, что используем почти одинаковые с неграми деньги, – с грустью в голосе произнес Чайковский.

Линлей понял, что продолжать далее бесполезно, и раскланялся.

В конце ноября 1918 года северные «английские рубли» оказались наконец-то выпущены в оборот. По этому поводу был напечатан документ «О реформе денежного обращения». Он вышел за подписями Чайковского, Куракина и секретаря правительства Зубова.

Жители города читали листовку и не верили своим глазам. Теперь у них были настоящие деньги, подлежащие обязательному обмену на валюту по утвержденному курсу – сорок рублей прежними выпусками за один «северный». Заштемпелеванные короны и орлы на банкнотах никого не смущали, в обращение проникли даже номиналы без надпечаток с императорской символикой. Никто возражений не предъявил. Да и зачем: новые деньги стилистически напоминали императорские выпуски, имели гарантии Британского банка и были такой же твердой валютой, как фунты, доллары и франки.

«Северные рубли» очень быстро потеснили «чайковки» с рынка обмена старых банкнот на новые обязательства. Население с гораздо большей охотой несло свои кровные в обмен на «английские рубли», чем на «куракинские портянки». Говорили, что это неприглядное прозвище для билетов краткосрочных займов придумал князю кто-то из союзников.

После отъезда американского посла Френсиса пост дуайена дипломатического корпуса перешел к французу Нулансу как наиболее старшему по времени нахождения в России главе дипломатии одной великих стран Европы.

Год назад французский посол принял бы это назначение с восторгом и большим желанием работать. В середине ноября 1918 года он был уже далек от иллюзий по поводу своей миссии.

Нуланс посчитал ее выполненной сразу же после заключения перемирия. Он не собирался далее оставаться в Архангельске и исподволь начал готовить правительство Третьей Республики к своему отъезду. Формально он не был в отпуске полтора года и по закону должен был немедленно реализовать свое право на отдых. До перемирия этому мешала война, теперь препятствий для поездки во Францию не было.

В Париже не все выразили восторг по поводу идеи возвращения Нуланса. Он был крупной политической фигурой и после войны, имея за плечами успешный опыт службы в России, мог претендовать на высокие государственные посты. Впрочем, отказать Нулансу в отпуске в правительстве также не могли.

Между тем, руководство дипломатическим корпусом заставляло французского посла принимать участие и в решении разнообразных внутренних дел.

Получив в оборот обеспеченные фунтами стерлингов рубли, купечество активизировало торговлю с Европой. Нулансу, наблюдавшему за успехом финансовой кампании англичан, оставалось только негодовать в кругу соратников и писать в Париж раздраженные письма о провале идеи союзного банка. Американцы тоже отметились каким-то невнятным проектом, где новый рубль мог быть равен 50 центам, в то время как текущий курс доходил уже до 15 рублей за доллар. Все это были разговоры, англичане ни с кем не советуясь, в конце концов успешно внедрили свой финансовый проект.

Потерпев фиаско с идеей межсоюзнического банка, французский посол принялся с упорством отстаивать в Архангельске интересы французской коммерции. Главными конкурентами на этом рынке были, конечно, англичане, и новый дуайен Дипкорпуса частенько выговаривал поверенному в делах Великобритании по поводу коммерческих дел.

– Господин Линдлей, не кажется ли Вам, что британская сторона, пользуясь своим превосходством на море, узурпировала вопросы экспорта русских товаров?

– О чем Вы, я не понимаю!?

– Почему англичане претендуют на большую квоту в распределении партий русского льна? Я считаю, что распределение продукции между странами-участницами должно происходить на паритетных началах.

– Это коммерческие вопросы. Я не вмешиваюсь в бизнес, – отмахнулся Линдлей.

– Вы знаете, когда коммерческие рейсы, зафрахтованные французскими компаниями, задерживают в Англии и принудительно разгружают там, это перестает быть только вопросами торговли.

– Британской промышленности необходимо сырье.

– Французской, знаете ли, тоже! Сейчас, когда тысячи рабочих из окопов вернутся к станкам, очень важно, чтобы у них было сырье для работы!

– Так в чем проблема?

– Проблема в том, что морское ведомство Великобритании присвоило пять тысяч тонн русского льна, принадлежащего Франции по договору.

– Видимо, русские компании желали получить за него уплату в английской валюте по нашему очень выгодному для русских переводному курсу.

– Знаю я эти ваши курсы, – недовольно поморщился Нуланс, – за товары будет уплачено франками, что нисколько не хуже для продавцов.

– Подождите, давайте разберемся, мы что, получили товара свыше установленной между союзниками квоты?

– Именно так, – язвительно произнес Нуланс, – наконец-то Вы поняли суть вопроса.

– Это меняет дело, – сказал Линдлей, – я немедленно телеграфирую в Лондон.

Через несколько дней груз льна был возвращен Франции и поступил на ткацкие фабрики Бретани.

После этого события Нуланс стал относиться к Линдлею с неподдельным уважением.

«С момента заключения перемирия, – писал он в одном из писем, – я не мог не отметить постоянной враждебности некоторых английских агентов к нашей стране, и это несмотря на братские узы, связывавшие нас на войне. Господин Линдлей, напротив, всегда старался принять взвешенное решение, бывало, одергивая своих не в меру ретивых соотечественников».

Однако противодействовать английскому влиянию в Архангельске французский посол не мог. Предприимчивые британцы всегда хотели быть первыми, получить лучшие квартиры в городе для своих офицеров, лучшую цену на партии русского товара. Даже суда бывшего императорского флота, интернированного союзниками, перераспределены были явно в пользу Великобритании.

Нуланс и Линдлей часто рассуждали о будущем русского Севера.

– Я полагаю, что мы должны остаться здесь настолько долго, насколько это будет возможно, – говорил англичанину Нуланс.

– Вы что, хотите колонизировать это территорию?

– Во всяком случае было бы правильно управлять ею до полного решения вопроса о власти в России.

– А еще обвиняют нас, англичан, в захвате половины территории земного шара, – усмехнулся Линдлей, – Вы что, не понимаете: это Вам не Африка и не Индокитай, здесь никто не потерпит Вашего диктата, и в один прекрасный день русские просто вышвырнут иностранцев со своей земли.

– Что же Вы предлагаете, господин демократ?

– Только помощь на паритетных началах. Ллойд Джордж высказал интересную идею, как в свое время версальцы сплотились вокруг Пруссии и уничтожили Парижскую коммуну, так и русские должны сплотиться вокруг Антанты и, собрав силы, покончить с большевиками.

– Вы сами-то верите в это, господин поверенный в делах?

– Я продолжаю надеяться. Чайковский, между нами говоря, никудышный правитель, но другого здесь нет. Мы с вами оба прекрасно понимаем, что его место в любой момент может быть занято Чаплиным или ему подобными. Нашему северному бонапарту, который сейчас томится в ссылке на станции Обозерской, мешают только отряды союзников. Не будь их, он с триумфом бы вернулся в Архангельск, окруженный толпой сподвижников.

– Хуже вряд ли что-то можно придумать, – заметил Нуланс.

– Чтобы этого не случилось, надо подыскивать кандидатуру не посто генерал-губернатора обрасти. Это должен быть человек, которому Чаплин должен беспрекословно подчиниться.

– В Мурманске находится генерал Гурко.

– Эта кандидатура для нас неприемлема, он слишком правый, – заметил Линдлей.

– А генерал Марушевский, который только что прибыл в Архангельск и рассчитывает занять здесь высокий пост?

– У него нет необходимой известности, он до революции командовал во Франции русским корпусом и плохо знает современную обстановку в России. В русской армии много генералов и среди их нужно выбрать того, за которым пошли бы и военные, и гражданские лица. Такая кандидатура есть, Это генерал Миллер.

– Немец?

– Русский немец, более русский, чем большинство чистокровных славян. Его кандидатура уже согласована.

– И я опять узнаю об этом в последнюю очередь?

– Не обижайтесь, господин Нуланс, генерал Миллер еще не приехал, он только дал согласие, о чем мы разумеется уже известили наших коллег на Кэ д’Орсе.[16]

Нуланс понял, что решение очередного важного вопроса снова прошло мимо него. С этой минуты он более не колебался, надо уезжать.

Френсис Линдлей за месяцы пребывания а Архангельске коренным образом изменил к себе отношение со стороны членов дипкорпуса, изрядно подпорченное весной финляндским эпизодом, когда он был вынужден оставить дипломатический корпус на стороне красных в охваченной гражданской войной Финляндии. Война в стране Суоми давно закончилась безоговорочной победой белых сил генерала Маннергейма. На карте Европы появилось новое независимое государство.

Страны Антанты считались с реальностью: возвращение Финляндии под управление России уже невозможно, хотя здесь многие офицеры воюют против красных под лозунгом за «единую и неделимую». Дипломатам Антанты пока приходится лавировать в этом вопросе. А ведь есть еще страны Прибалтики, Украина и Закавказье, которые уже не видят себя ни частью Российской империи, ни тем более республики.

К мнению Линдлея прислушивались. После отзыва генерала Пуля, в котором Линдлей сыграл главную роль, он стал одним из идеологов белой власти в Северной области. Во многом благодаря ему здесь сохранялись демократические завоевания, и социалисты худо ли хорошо ли уживались с правыми и монархистами. Капитан Чаплин вынужден был отступить из Архангельска, отправившись в ссылку на линию фронта. Его бонапартизм был побежден.

Но в политический расклад в области снова вмешались обстоятельства – закончилась Первая мировая война. Страны Антанты победили. Это сразу же создало на фронте в войсках союзников нервозную обстановку.

– Зачем мы здесь? – Спрашивали офицеров французские пуалю[17]. – Мы требуем возвращения домой в милую Францию. Страну нужно поднимать из руин.

Американцы, эти вчерашние рабочие, тоже надеялись на скорое возвращение домой. Командиры им объяснили, что надо держаться до весны. Как только Архангельский порт будет свободен ото льда, придут суда из Америки и заберут своих героев назад. Для поднятия боевого духа американцы придумали себе эмблему «полярный медведь». Хотя какие там полярные медведи в архангельской тайге!

Только дисциплинированные солдаты армий британской короны: англичане, шотландцы, канадцы, австралийцы продолжали выполнять приказ и сдерживать большевиков. По количеству войск Британия превосходила все контингенты вместе взятые, несла наибольшие потери и финансовые расходы. В этих условиях появление «северных рублей» существенно снижало нагрузку на бюджет Казначейства.

Линдлей, заслуги которого в этом вопросе были неоспоримы, не надеялся на награду. Он слишком хорошо знал, что представляет собой правительство Его Величества, когда дело касается поощрения сотрудников министерства иностранных дел. За годы службы в России он получил всего две незначительные медали и ни одной от британского правительства, которое почему-то предпочитало не замечать заслуги дипломата. Впрочем, поверенный в делах служил не за награды, в семье барона Линдлея служили все. Благодаря его предкам империя расширяла свои границы. И он тоже, по мере сил служит величию своей страны.

Войсковой старшина Петр Дилакторский, прибывший в Архангельск на совещание по зимней форме одежды войск, был немало удивлен, когда союзники отдали предпочтение так называемому шеклтоновскому арктическому обмундированию. Оно, вероятно, было удобно для передвижения во время полярных экспедиций, но совершенно не годилось для боевых условий.

Дилакторский решительно высказался против новой формы и настоял, чтобы русские отряды комплектовались традиционным обмундированием. Шинель для солдата, как мать: в холод согреет, во сне укроет, а придет тепло, в скатку ее и через плечо. Ни одна пуля до сердца не достанет.

Союзники, никогда не воевавшие в условиях Севера, закупили шеклтоновские комплекты. Не прошло и двух месяцев, как они показали свою полную никчемность, особенно на марше.

Петр Александрович не был в городе с августа, когда в числе первых добровольцев отправился на Двину сражаться с красными. Труды этих месяцев пагубно сказались на его здоровье, Дилакторский стал раздражителен и вспыльчив.

– Вам надо бы отдохнуть в тылу, – посоветовал ему полковник Дуров, командовавший в тот момент русскими подразделениями, – мне как раз нужен толковый офицер для контроля за формированием новых подразделений. Вы с Вашим опытом будете на этом посту очень полезны.

Дилакторский подумал и согласился. От фронта тоже надо отдыхать. О подпоручике Смыслове, которого он планировал предложить в командиры разведывательного отряда, Петр Александрович поначалу забыл, а когда вспомнил, послал письмо с приказанием отбыть в Архангельск в распоряжение командования.

Смыслов приказа не получил. После доклада о продвижении войск противника к Тулгасу, позволившего своевременно организовать оборону участка, он был оставлен при штабе британского генерала Финлейсона. Судьба снова свела Ивана Петровича с англичанами.

В Архангельске Дилакторский с головой погрузился в формирование частей новой русской армии. Проблем в этой работе было великое множество. Прежде всего, острая нехватка младших командиров. Армия остро нуждалась в поручиках и капитанах. В городе проживало немало офицерских чинов императорской армии, но подписывать контракт на службу желали далеко не все. Монархистов не устраивала перспектива сражаться во славу левого правительства социалиста Чайковского, эсеры не желали, чтобы ими командовали люди консервативных монархических взглядов. Некоторые не желали идти в подчинение к англичанам, ведь верховным главнокомандующим всех союзных сил был британский генерал Айронсайд, и все операции разрабатывались в британском штабе.

По большому счету, все это были отговорки. Новая русская армия формировалась для защиты Севера России от большевиков, и любой желающий воевать с красными был для нее желанным пополнением.

Катастрофически не хватало рядового состава, и чтобы даром не кормить пленных красноармейцев, командование предложило им вступать в белую армию.

Выбирать между тюрьмой и военной службой было несложно, и многие военнопленные соглашались влиться в ряды белоармейцев.

Формировать из пленных красноармейцев новые соединения, первым предложил канадский офицер по фамилии Дайер. Опыт показался командованию удачным. Но бедняга канадец вскоре скончался: уснул в санях во время длительной поездки, простудился и умер. Дело его решено было продолжить.

– Не доверяю я бывшим красным, – морщил в презрительной улыбке губы Дилакторский, – зараза большевизма искореняется только пулей.

– Это крестьяне, они мобилизованы насильно и раскаиваются в том, что вынуждены были служить красным, – уговаривал его полковник Дуров, – мы даем им возможность исправиться.

– Не верю я этим людям: ни единому слову, взгляду, движению. Придет время, и они с огромным удовольствием уничтожат всех нас. Излишний либерализм считаю пагубным.

– Полно вам, Петр Александрович, это такие же русские люди, просто обманутые большевиками.

– Остаюсь при своем мнении. – Ответил Дилакторский.

– Сходите-ка, голубчик, на представление. Наши друзья из молодежной организации сделали спектакль в честь окончания Великой войны. Между прочим, в числе победителей там присутствует и Россия. Ее изображает очаровательная девушка, родственница почетного гражданина города господина Шольца.

– Она что, немка? – Изумился войсковой старшина.

– Отчасти, и я даже не уверен, какую она носит фамилию. Ее мать Евгения Шольц замужем вторым браком. Шольцы давно обрусели, у них прекрасные, патриотически настроенные дети. Остальное не имеет значения. Я вам доложу, что ходят слухи о приглашении сюда в качестве генерал-губернатора Людвига Карловича Миллера, тоже, кстати, большого патриота России. А мы наконец-то сможем сложить с себя груз ответственности, который тянет наши усталые плечи.

Дилакторский задумался: он много слышал о генерале Миллере еще во время Великой войны и понимал, именно такой человек и должен стоять во главе Северной области, а совсем не Чайковский.

На другой день он вместе с полковником Дуровым присутствовал на представлении, посвященном победе над Германией.

Юные жительницы Архангельска изображали страны победительницы. Россию представляла Маргарита Попова, девушка из большого семейства архангельских предпринимателей Шольцев: высокая, красивая, с округлым лицом русского типа который любят изображать на открытках, огромными светлыми глазами и удивленно-приподнятыми дугами бровей. Они придавали ее лицу гордое и слегка надменное выражение. Но это было обманчивое впечатление. Маргарита была девушкой открытой и общительной.

Когда занавес подняли, публика увидела группу юных дев в центре которой стояла Маргарита, изображавшая Россию, в старинном костюме русской княжны – платье из тяжелой золотой парчи. Его подол был украшен разноцветными камнями и сверкал всеми цветами радуги. Высокий кокошник с жемчужной отделкой красиво обрамлял юное личико Маргариты, тонкая, как паутина вуаль ниспадала мягкими складками до самого пола. Рядом с ней, справа и слева стояли девочки в национальных костюмах стран Антанты.

Маргарита держала в руках русское трехцветное знамя, время от времени размахивая им, чем приводила в восторг патриотическую публику. Оркестр поочередно играл гимны стран участниц коалиции. Архангельское общество чувствовало себя победителем немцев вместе со странами Антанты и Соединенными Штатами Америки.

Потом младшие дети показывали забавные сценки на злободневные темы. Одна девочка, одетая в лохмотья, с длинным приклеенным носом, похожая на бабу Ягу, изображала старую матушку-Русь. В полу был сделан люк, и по сценарию уходящая натура медленно опускалась под землю. Навстречу ей с другой стороны поднималась юная красавица Женя Шольц, племянница Маргариты, в красном сарафане с копной кудрявых волос, украшенных шелковой лентой. Она изображала молодую Российскую республику, идущую на смену дряхлой императорской России. Как только она появилась на сцене, оркестр грянул «Марсельезу».

– Нечто подобное я видел и раньше, – сказал полковник Дуров, – только без этих глупых аллегорий про старую и новую Россию. В 1914 году вместо «Марсельезы» играли «Боже царя храни».

– О времена, о нравы! – Процитировал Цицерона Дилакторский. – Но все равно, очень приятно, что хотя бы здесь в Архангельске Россию чествуют как страну победительницу Германии.

– Знаете, почему я до сих пор не женат? – Вдруг спросил он Дурова. – У нас слишком много красивых женщин, не могу выбрать.

– Шутник. – Ответил полковник.

– Хотя я бы женился на такой «России». – Продолжил Дилакторский, показав взглядом полковнику Дурову на барышню в жемчужном кокошнике.

– Я могу представить Вас. – Любезно отозвался тот.

Через день офицеры были в гостях в доме Шольцев-Поповых на берегу Двины. Дилакторский не сводил глаз с Маргариты. Ее племянница тринадцатилетняя Женя, видя, что Марго нравится офицеру, корчила своей молодой тете смешные рожицы.

– Позвольте мне иногда бывать в вашем доме. – Спросил хозяина Петр Александрович.

– Милости просим. – Слегка наклонил голову отец Маргариты Александр Попов. Блестящий боевой офицер ему понравился.

19 ноября 1918 года совершенно неожиданно для многих военных в Архангельск прибыл генерал-майор Владимир Владимирович Марушевский, приглашенный представителями дипкорпуса и главой правительства для занятия должности командующего русскими войсками.

В тот же день генералом Айронсайдом была получена телеграмма, что убывший в отпуск генерал Пуль назад в Архангельск не вернется. Айронсайд назначался главнокомандующим силами коалиции.

С приглашением на Север генерала Миллера в конце ноября еще не было ясности, и Марушевский по согласованию с представителями Антанты и британского военного командования принял на себя руководство русскими войсками. Полковник Дуров с явным облегчением сложил с себя эти нелегкие полномочия.

Петр Дилакторский остался в Архангельске офицером для особых поручений при новом командующем. Его казацкое звание войсковой старшина изменили на общевойсковой манер – подполковник.

Глава 18

Генерал Финлейсон, командующий войсками Речного фронта не доверял большинству русских военнослужащих. Ему казалось, что многие, даже офицеры, ненавидят союзников, и особенно англичан, считая интервенцию на Севере не помощью России, а каким-то колониальным захватом территории. Отсюда проистекали все проблемы.

Английские офицеры, зачастую не самого лучшего качества, ставились во главе русских подразделений, что еще больше подогревало недовольство. Даже американцы и французы, которые тоже подчинялись английскому командованию, испытывали к британцам стойкую неприязнь.

«Не понятно, как мы смогли вместе с ними сокрушить бошей[18] во Франции, – недоумевали американцы, – с лайми[19] совершенно невозможно договориться, они не хотят слушать другое мнение».

Англичане со своей стороны считали, что не нюхавший пороха 339-й полк армии США, ничего существенного на фронте не делает и требует слишком большого внимания. Это при том, что американцы все время были на передовой и несли потери в живой силе.

К французам, потерявшим после заключения мира с Германией всякое желание воевать, лайми относились с тихим презрением.

Финлейсон, которому доложили о толковом русском офицере-разведчике, действовавшем по заданию Дилакторского, которого генерал уважал и лично представил к награждению военным Орденом Британской империи, заинтересовался подпоручиком и вызвал для личного представления.

Смыслов, все так же проживавший на квартире в Усть-Ваге, прибыл в Березник и направился в штаб объединенных сил.

– У Вас хорошие рекомендации, – приветствовал его генерал, – мнение подполковника Дилакторского для нас важно.

– Я был знаком с ним всего несколько дней, – начал было Смыслов.

– Это неважно, мы в штабе довольны Вашей работой, она позволила подготовиться и успешно отразить нападение большевиков на Тулгас. В связи с этим, поскольку подполковник Дилакторский отозван на новое место службы в Архангельск, вы поступаете в распоряжение штаба. Вы приписаны к какому подразделению?

– Ни к какому, господин подполковник говорил о создании разведотряда.

– Правильная мысль, но по части полевой разведки нам достаточно мобильных патрулей, которые выходят на нейтральную территорию с целью обнаружения передвижений противника. Я вам хочу предложить несколько другую работу.

– Готов служить в любом подразделении русской армии, – ответил Смыслов.

– Да, но это будет необычное подразделение. Вы направляетесь в город Шенкурск, там большевики начали проявлять активность, и хотя город хорошо укреплен, и мы не ожидаем нападения, предотвращать все возможные эксцессы необходимо. Вы должны будете в самые короткие сроки создать подразделение в помощь британской службе военного контроля, которое будет выявлять большевистских агентов, в том числе среди местного населения.

– Вы предлагаете мне, строевому офицеру, заняться контрразведкой?

– Именно так.

– Я должен буду отдавать русских людей на расправу?

– Отнюдь, вы будете спасать русских людей, которые доверили сохранность своих жизней и имущества союзным силам от деструктивных влияний большевизма. А те, что служат большевикам, уже все решили для себя. Это враги, в случае поимки их ждет суд и справедливый приговор.

Поверьте мне, старому штабному волку, без организации службы контрразведки невозможно никакое успешное военное предприятие. И без русских кадров нам никак не обойтись.

Мы должны точно знать, в каких деревнях население лояльно союзникам, а где ждет возможности поддержать большевиков. Мы имеем дело с перебежчиками, они могут оказаться лазутчиками, и с ними нужна определенная работа. Вы должны будете сформировать агентурную сеть, которая будет работать с населением по обе стороны фронта. Ваша задача – анализировать информацию и делать выводы.

– Если у меня не получится?

– Значит Вам зря преподавали в военном училище, – строго сказал Финлейсон.

– Я не заканчивал училища, только краткосрочные курсы прапорщиков, – ответил Смыслов, – я не уверен, что справлюсь с таким ответственным делом.

– Вы где-то учились до курсов?

– Да, в университете, окончил 4 курса историко-филологического факультета.

– Прекрасно, это, конечно, не академия Генерального штаба, но тоже хорошее образование. Сейчас война, и часто строевые должности занимают люди, не имеющие необходимой теоретической подготовки. Как правило, это не кадровые военные, а зачастую вчерашние разночинцы и даже крестьяне, которые получили офицерское звание за храбрость. На поле боя у нас нет выбора. Но работа контрразведки – совсем другое дело. Там нужна храбрость иного рода.

За последний месяц в рядах противника мы видим серьезные перемены. На смену шарлатанам типа Виноградова, который командовал Речным фронтом в начале кампании и был убит, поскольку лез на передовую, как сопливый юнец, пришли другие люди. Перебежчики и пленные показывают, что против нас руководят операциями бывшие офицеры императорской армии, перешедшие на сторону большевиков. Среди них есть полковники, в том числе Генерального штаба, и даже генерал. Это серьезный противник, и вам, подпоручик, надлежит в меру сил ему противостоять.

Там, где утвердились большевики, население подвергается грабежу и унижениям, идут массовые расстрелы всех, кто не подчиняется этой власти. Если мы в ходе работы активно начнем разоблачать агентов красных, мы просто спасем людей по нашу сторону от власти Ленина.

– Я Вас понял, господин генерал, – ответил Смыслов, – у меня есть время подумать?

– Я полагаю, времени было достаточно, мы беседуем уже минут сорок, завтра с утра отправляйтесь в Шенкурск в распоряжение Британского военного контроля, необходимые документы получите в канцелярии. В курс дела войдете на месте.

На следующий день подпоручик Смыслов отбыл в уездный центр, второй по величине в губернии город Шенкурск. Он весьма смутно представлял, как будет организовывать новую службу. Впрочем, кое-какой опыт работы с агентурой у него был еще с прошлой зимы в Питере и с лета в Вологде.

Шенкурск встретил Смыслова полупустыми улицами. Гражданское население с наступлением темного времени, то есть сразу после обеда, предпочитало сидеть по домам, что было в общем-то удивительно для мирного, хоть и прифронтового города. Тревоги добавляла и эпидемия гриппа – «испанки», против которой не было эффективного лечения.

Хорошим профилактическим средством считались крепкие алкогольные напитки. Потребление их могло бы вырасти в разы, взять водки, виски и особенно рома можно было на союзных складах, но торговля спиртным официально находилась под запретом.

Иностранцы в Шенкурске почти не болели инфлюэнцой. Может быть, помогала алкогольная профилактика, но, вероятно, те, кто должен был умереть от болезни, умерли еще в море и в первый месяц пребывания союзников в Архангельске. Остальных болезнь пощадила, найдя себе новых беспомощных жертв среди местного населения.

По этой причине у сотрудников госпиталя союзников в Шенкурске было очень много работы. Госпиталь размещался в центре города в двухэтажном здании школы. Классы медики приспособили под больничные палаты. Здесь же квартировал и персонал.

Недалеко от медицинского учреждения пролегала главная улица города Троицкая. Там была сосредоточена вся деловая жизнь Шенкурска: магазины, конторы, учреждения.

Смыслов довольно быстро пересек центр города и оказался у женского монастыря, монументального комплекса зданий, окруженного высокой белой стеной. Он была оштукатурена и покрыта свежими пятнами разных оттенков, как будто кто-то налепил на стенах заплаты. Видимо, средств на покраску всего массива не хватило.

Монастырь показался подпоручику Смыслову мрачным местом, напоминающим тюремный замок. Зато за таким стенами было удобно хранить военное имущество.

Красоту городу придавали церкви, особенно та огромная, что стояла в юго-восточном конце Шенкурска, около речного яра. Общий вид храма был внушителен, строг и классически прост – обычный четверик. Возвышенный облик сооружению придавали пять луковичных куполов, центральный из которых был больше остальных и поднимался над ними. Купола были зеленоватого цвета, и, когда солнечный луч освещал это великолепие, все вокруг сияло удивительным светом.

Смыслов, обходя город, любовался его красотой, вспоминая студенческие годы и лекции по истории русской архитектуры. Его студенчество закончилось чуть больше двух лет назад, а кажется, что прошла вечность.

Каменных строений в городе было не так много, гораздо больше попадалось домов из бревенчатых срубов, напоминающих деревенские избы. Дома зажиточных горожан отличались тем, что были обшиты тесом.

Теперь каждое строение в городе, даже бараки на окраине, оказалось приспособлено под военные нужды. Лучшие дома занимали англичане со своими штабами и складами. Во многих квартировали офицеры. Рядовой состав проживал в казармах.

Местное население в городе было настроено против большевиков. Советская власть еще летом во время восстания призывников вызвала у горожан и жителей уезда стойкую неприязнь. Помнили в Шенкурске и недолгое пребывание карательного отряда Павлина Виноградова, который, уходя на Двину, увез с собой заложников из числа уважаемых горожан и позже расстрелял их без суда и следствия на одном из двинских островов.

Но больше всего запомнилась шенкурятам неистовая большевичка Ревекка Пластинина. В честь ее шутники назвали Ревеккой самую захудалую клячу сформированного в городе кавалерийского эскадрона.

Еще в Березнике в штабе Финлейсона Смыслова предупредили: Спокойная обстановка не значит, что в городе нет сочувствующих красным. Просто они затаилась и выжидают.

– Тех, кто никак себя не проявляет, трогать не надо, может быть, люди просто запуганы. Агитаторов и шпионов надлежит выявлять с особым усердием для предания суду, – инструктировали его британские штабисты.

Прибыв в город, подпоручик поспешил к русскому коменданту. Прапорщик Максим Ракитин занял эту должность сразу же по приходу в город союзников, поскольку имел среди местных авторитет и хорошо показал себя во время летнего восстания призывников.

Ракитин был ровесник Смыслову и тоже учитель, только после Архангельской семинарии. Он также окончил краткосрочные курсы прапорщиков, воевал на фронте в Первую мировую. Летом 1918 года Максим Ракитин поддержал недовольных, сорвав призыв в Красную армию. Это определило его политическую позицию. Смерть друзей и знакомых от рук красных сделала из Ракитина идейного противника Советской власти.

Смыслов внимательно посмотрел на коменданта: простое русское лицо, темные брови, глубоко посаженные глаза, широкие скулы, светлые волосы с челкой направо, нос картошкой. Наверное, из крестьян, решил Смыслов и не ошибся. Братья Ракитины были родом из Верхопаденьги – куста деревень к югу от Шенкурска. Их родные места оказались на переднем крае фронта. Дальше к Вельску располагались уже позиции красных.

Еще в августе Павлин Виноградов объявил Максима Ракитина с братьями в розыск, как зачинщиков восстания против мобилизации, но арестовать не сумел. Теперь Ракитин представлял собой в городе русскую власть.

Максим Николаевич радушно поздоровался с прибывшим офицером, прочитал бумаги.

– Я за наших шенкурят уверен, они ненавидят Советы и будут сражаться за белое дело до конца.

– Вы недооцениваете большевизм с его агитацией, – ответил ему Смыслов, – идеи, которые они несут в массы, близки многим, особенно по части перераспределения благ. Кроме того, они взяли на вооружение лозунги против интервенции и активно убеждают народ в том, что бывшие союзники пришли сюда, чтобы расчленить Россию и сделать ее колонией Великих стран Европы.

– Шенкурск видел уже, что такое большевизм, хватило всем за глаза, – ответил Ракитин, – но допускаю, что кое-где по деревням еще поддерживают большевиков, особенно там, откуда служат по призыву в Красной армии и где есть влияние с той стороны. Агитация идет непрерывно, но я полагаю, что большевиков сюда больше не допустим.

– Тем не менее я ставлю Вас в известность о своей задаче, – ответил Смыслов. – По сведениям британской стороны в городе действуют большевистские шпионы. На ту сторону поступают сведения о дислокации частей союзников и вооружении. Участились случаи нападения на патрули и отдельных лиц в зоне соприкосновения войск. На ничейных территориях активно ведется разведка. С этим нельзя не считаться.

Ракитин вдруг о чем-то задумался, взял папироску, закурил и, повернувшись к Смыслову, сказал:

– Мне бы не хотелось верить в это, но, кажется, Ваша миссия действительно необходима. Противник в последнее время серьезно беспокоит нас на фронте. Уже несколько групп попало в засады, есть жертвы, в том числе среди союзников. Три недели назад погибли два канадца и американец. Красные, переодевшись в крестьянские тулупы, устроили засаду на маршруте группы, в упор обстреляли конный патруль, добили раненых топорами и лопатами. Один из союзников, несмотря на ранение, смог уйти и вызвал подмогу. Красные с потерями отошли. Союзники устроили пышные похороны павшим, больше напоминающие парад. От нас участвовали казаки, они любят покрасоваться.

– Я видел каких-то казаков в Усть-Ваге, – вспомнил Смыслов, – колоритное зрелище, встречали знаменитую Бочкареву.

– Знаю, – Ракитин кивнул, – она и сейчас в Шенкурске, собирает очередной женский батальон смерти. Можно подумать, что это будет иметь хоть какой-то смысл.

– Только как политическая демонстрация. Боеспособность таких частей оставляет желать лучшего. Мне говорили, что если бы в октябре семнадцатого Зимний дворец охраняли не юнкера и бабы в гимнастерках, а лояльная правительству строевая часть, переворота могло бы не случиться.

– Я где-то читал, что весь женский батальон был той ночью изнасилован большевиками.

– Кто знает, когда заговорщики брали Зимний, одни арестовывали правительство, другие громили произведения искусства, третьи грабили, а четвертые вполне могли похозяйничать и по бабской части. Бочкарева, наверное, об этом больше знает.

– Откуда? Она же тогда была заграницей, представляла Россию в странах Антанты, беседовала с королями и президентами.

– И то правда.

Офицеры как-то неловко замолчали.

– Я сам недавно едва не погиб, – вдруг сказал Ракитин, – выехал на пару дней в родные места, тут недалеко, верст двадцать от города. Ночью выстрелы около дома, потом двери начали ломать. Я через окно на кухне, оно в огород выходит, выскочил, притаился. Слышу, стоят около дома. Переодеты в обычных крестьян. Знали, что я тут и ночую, в доме свет зажгли, ищут. Я не будь дурак – огородами к нашим добровольцам. Поднял по тревоге. Выскочили, кто в чем, но все при оружии, зашли краснокожим в тыл и дали залп. Те не ожидали, сразу драпать, даже винтовки побросали. Победа!

– Думаете, это не случайность? – Спросил Смыслов.

– Скорее всего, я никому не говорил, что уеду домой, знали только свои и англичане в штабе. Кто-то передал красным. Там у них за меня награда объявлена, вот и стараются.

– Значит шпион сидит где-то рядом?

– Кто знает? Я повторяю, не хочу плохо думать о шенкурских, но факты… Куда подеваться?

– Я Вас понял, – прощаясь, ответил Смыслов, – с этого и начнем, будем заниматься шпионом, который где-то неподалеку.

Позже подпоручику рассказывали еще историю о везучести Ракитина. В начале августа 1918 года в составе небольшой группы он выдвинулся навстречу Виноградову для переговоров о том, чтобы карательный отряд не входил в город, но был задержан разведкой красных. Улучив момент, Максим сбежал и с помощью местных крестьян смог вернуться в Шенкурск. Правда, время на организацию обороны города было упущено, крестьяне стали расходиться по домам. Виноградов без единого выстрела занял город, а Ракитину пришлось скрываться в лесу.

«Отчаянный какой, – с уважением подумал подпоручик, – и везунчик».

Выйдя от коменданта, Смыслов увидел в городе афишу, сообщавшую об окончании войны с Германией. Афиша гласила: «Сегодня, 11 ноября, заключено перемирие. Великая война окончена победой союзных сил». Афишу за истекшие недели заметно потрепали ветер и снег, но она продолжала висеть, как свидетельство важнейшего события.

«Такая даль, а как быстро сюда пришли известия об окончании войны, в тот же день. Даже успели выпустить афишу. Наверняка сообщение было получено прямо из Англии. Вот что значит союзники! – Рассуждал Смыслов. – По существу, это и победа России тоже. Но от той России, которая три с лишним года держала многие тысячи солдат стран Оси[20] на Восточном фронте, мешая им покончить с Францией, мало что оставалось: белые правительства на окраинах государства и Колчак в Сибири. Сердце России, ее центральные губернии и обе столицы в руках Советской власти. Это исторический центр государства и пока он остается под властью большевиков, центральная власть будет именно там. Верховный правитель Колчак является всего лишь сибирским ханом».

В городе Смыслов опять увидел конников, которые встречали в Усть-Ваге женщину-героя мадам Бочкареву. Ватага лихо пронеслась по улице, оставляя за собой снежные клубы.

«Казаки – это гордость российской армии, – вспомнил Смыслов слова командира полка, в котором он служил на германской войне. – Есть только одно обстоятельство. Если казак переходит в оборону, он теряет весь свой воинский пыл и начинает разлагать дисциплину разного рода выходками. Задача командира – создать им обстановку, исключающую пассивную окопную жизнь».

– Любуетесь на кавалерию князя Эристова? – Вдруг услышал он за спиной приятный молодой голос.

Смыслов обернулся, увидел мужчину интеллигентного вида.

– Позвольте представиться. Петр Сергеевич Коковин, учитель. А Вы, как я вижу, не местный? Прибыли из Архангельска.

– Да, я по интендантской части, – ответил Смыслов, – только что прибыл, вот знакомлюсь с городом.

– Шенкурск – прекрасное место, настоящая русская провинция со всеми прелестями этой жизни. Я мог бы служить в большом городе, в Вологде, например, но предпочел тишину и благолепие этих мест.

– Вы местный?

– Нет, из Вельска, преподаю русский язык, литературу, чистописание.

– Завидую, я тоже мог бы стать учителем, но вынужден служить по другому ведомству.

– Я слышал, союзники стягивают сюда большие запасы амуниции и продовольствия. Это будет плацдарм для освобождения моего родного Вельска?

– Ничего Вам не могу сказать, я в планы военной кампании не посвящен.

– Разумеется, – улыбнулся учитель. – Вы, если что, заходите ко мне на чашку чая. – Он назвал адрес. – У нас бывает много народу, я даю частные уроки, в том числе и представителям союзников. Они планируют здесь задержаться и знание языка не повредит. Кроме того, они интересуются по части женского пола. С этим у нас полный порядок, шенкуряночки одна краше другой.

– Извините, я спешу, – вежливо прервал беседу Смыслов, – буду иметь в виду Ваш гостеприимный дом.

Он действительно спешил, в британском штабе по телеграмме Финлейсона ждали будущего начальника русской контрразведки в Шенкурске.

Глава 19

– Николай Васильевич! Срочные новости из Сибири, – секретарь Временного правительства Северной области Петр Юльевич Зубов, вошедший в кабинет Чайковского, не скрывал волнения, – Директории больше не существует. В Омске переворот. Во главе его адмирал Александр Васильевич Колчак!

– Этого следовало ожидать, – грустно сказал глава правительства. – Мне стыдно осознавать, что теперь, когда пробил час победы правых, в России торжествует сила, а не мудрость.

– События в Омске напоминают мне сентябрьский переворот в Архангельске с той лишь разницей, что в Сибири не оказалось дипломатического корпуса, который смог бы повлиять на ситуацию, – посетовал Зубов.

– Там же наши товарищи Дедусенко, Маслов, Лихач! Наверняка они не смирятся с узурпацией власти военными и свержением законного правительства. Мы все избраны народом, и каждый из членов Учредительного собрания – представитель законной власти, в то время как разного рода выскочки в погонах никого не представляют и никем не уполномочены.

– Кстати, – сказал Зубов, – в городе снова видели капитана Чаплина. Он, видимо, самовольно оставил позиции и опять занимается политическими интригами. Он наверняка уже приветствовал колчаковский переворот и с новыми силами готовит какую-нибудь провокацию против законной власти.

– Френсиса теперь нет, – мрачно заметил Чайковский, – Нуланс нам вряд ли поможет. Остаётся только британский поверенный Линдлей. Я разговаривал с ним, он убежденный сторонник демократии, и думаю, мы можем на него положиться.

– У меня некоторое время назад возникла превосходная идея, – сказал Чайковский, – мы пригласим в Северную область русского генерал-губернатора. Тогда все эти союзные войска вынуждены будут согласовывать с ним свои действия. Это придаст управлению больший порядок и обуздает Чаплина, который подчиняется только военной силе. Генерал Марушевский уже прибыл в Архангельск, ждем генерала Миллера. Мы будем выбирать из них двоих?

– Я в курсе этой идеи, но Линдлей с французами уже обсуждали кандидатуру генерала Миллера.

– Как же Марушевский?

– Что такое? В любом случае найдется и ему дело по силам. Главное, чтобы военный администратор навел в рамках своих полномочий порядок.

Чайковский почему-то скрыл от Зубова, что кандидатура Миллера не только обсуждалась союзниками, но была согласована и с председателем Временного правительства. Оставалось ждать приезда генерала.

Если бы он отказался, то Марушевский в качестве запасного кандидата оставался приемлемой, хотя и несколько своеобразной, фигурой. В этом была стратегия выбора.

В итоге неожиданно для правительства и дипломатических кругов согласились приехать оба генерала, и теперь, чтобы не обидеть Владимира Марушевского, для него возродили упраздненную после мятежа Чаплина должность главнокомандующего русскими войсками.

– Мы будем признавать верховенство власти адмирала Колчака? – Спросил Чайковского Зубов.

– Временное правительство Северной области обсудит этот вопрос на своем ближайшем заседании. Лично мое мнение – не спешить, – ответил Чайковский.

Очередной серый ноябрьский день в Архангельске закончился, и граф де Робиен, завершив служебные дела, вышел на улицу. Он снова в который раз шел в госпиталь для выздоравливающих на встречу с русской медсестрой. Но сегодня в его планы не входили только разговоры тет-а-тет, он решил показать себя Августе с другой стороны.

– Хотите я почитаю Вам о России из своего дневника? Может быть, когда нибудь, этот дневник найдут на пыльной архивной полке, откроют и прочтут, возможно, что это будет любопытно.

– Почитайте что-нибудь, только не о политике. Я уже устала слушать все эти разговоры.

– Хорошо, – граф достал тетрадь в дерматиновой обложке, перелистал страницы, – вот слушайте, мадемуазель, так я вижу русскую осень, и это созвучно моему настроению:

Невероятное очарование осени в России длится совсем недолго. Золото и багрянец приобретают необыкновенные оттенки и яркость, которую больше нигде не встретишь. Желтизна листьев, стволы берез, зелень травы: все цвета как будто взяты из детской коробочки с красками. Такой же контраст найдешь и в русской душе.

– Очень мило, граф, Вы определенно имеете талант писателя.

– Вы так полагаете? – Смутился де Робиен.

– Я уверена в этом, – ответила Августа и почему то закрыла глаза.

Граф воспользовался этим и поцеловал ее в губы. Густя приняла поцелуй, посмотрела на француза и вдруг сказала.

– Это очень серьезный шаг с Вашей стороны, у нас после такого принято делать серьезные предложения.

– Я и делаю, – ответил де Робиен.

– Вы проказничаете, господин третий секретарь посольства, – сказала Густя, – но я Вас прощаю. Вы, французы, легко относитесь к серьезным отношениям.

– Отнюдь, Вы меня совсем не знаете, – пробормотал граф, как мальчишка, – для меня все очень серьёзно, более, чем Вы думаете. Ты могла бы уехать со мной во Францию? – Вдруг попросту спросил он.

– Вы делаете мне предложение?

– Еще нет, но я спрашиваю о возможности такого шага.

– Я не готова Вам ответить. Мне всего 17 лет, я еще ничего не могу в этой жизни. Идет война. Мои родные на той стороне, у меня нет с ними связи, я даже не могу сообщить им о Вас.

– А если сделать безрассудный поступок?

– Я не могу, я… При всех чувствах… Я должна соблюдать приличия. Вы граф, если хотите сделать официальное предложение, должны сообщить об этом папеньке. Мы не какие-нибудь голодранцы, не подумайте, папенька часть капиталов перевел в Архангельск, чтобы я ни в чем не нуждалась, и он может дать приданое, не беспокойтесь!

– О чем Вы, – прошептал граф, – какое приданое? У меня в Эрменвилле замок, принадлежавший ещё моим предкам, вокруг плодородные земли, виноградники. Мне не нужно ваше приданое.

– Вы католик? – Спросила де Робиена Густя.

– Формально да, но в современном мире это не имеет никакого значения.

– Для нас имеет. Вы должны обдумать всё и прийти к православию, только после этого батюшка даст благословение. Иначе он никогда не разрешит такой брак. Всё должно быть по закону.

– Вы меня можете полюбить такого, какой есть?

– Я да, но еще я люблю бога и своих родителей и как хорошая дочь должна прислушиваться к их мнению.

Граф де Робиен был озадачен. Немного помедлив, он решил сменить тему.

– Вы давно не были в театре?

– В Архангельске еще ни разу не была.

– Так я Вас приглашаю. Мне приятно будет провести этот вечер с такой очаровательной барышней.

– Вы не шутите?

– Слово дворянина!

В субботу они ходили в театр-кабаре. Шла какая-то постановка с куплетами и канканом. Они сидели друг напротив друга за столиком и молчали. Зачем говорить, когда им всё было понятно без слов.

– Господа, – провозгласил конферансье, – предлагаю тост за победу над немцами!

– Ура, – подхватило пьяное собрание.

– За победу над большевиками! – Крикнул кто-то из зала.

– Ура, ура!!!

– Отчего вы молчите, граф? – Спросила девушка.

– Хорошо орать, сидя за столиком в кабаре! – Вдруг с гневом ответил ей де Робиен. Ему в который раз пришли на ум мысли о фронте, где гибнут французские солдаты, гибнут в то время, как эти русские пьют и гуляют в тыловом городе.

– Придет время, и эти люди тоже пойдут на фронт защищать нас от большевиков, я так думаю? – Полувопросительно сказала Густя.

– А я нет, – вдруг раздраженно ответил граф, совсем забыв, что находится на свидании, где ни о чем другом, кроме любви, говорить не полагалось. – Так больше не должно продолжаться.

Завтра же я доложу свое видение ситуации послу и буду настаивать на выводе французского контингента из этих лесов и болот.

– Вы опять о политике, граф, – обиделась Густя, – отведите меня домой скорее, я устала и хочу отдохнуть.

– Извольте, – буркнул третий секретарь посольства, – как Вам будет угодно.

Свидание закончилось серьезной размолвкой. Он понимал, что виноват. Не надо было давать волю чувствам и говорить о своем отношении к русским, ведь Густя тоже русская, и она всю себя отдала делу борьбы. Но что сделано, то сделано.

На следующий день он пришел в канцелярию с самым решительным видом, намереваясь убедить Нуланса в необходимости отправки домой французских солдат в связи с окончанием войны и выполнением задачи по охране Севера России от немецких войск.

Нуланс встретил третьего секретаря холодно. Он выслушал его доклад и заявил, что аргументы графа неубедительны. Рядом стоял советник посольства Жан Дульсе и также неодобрительно качал головой.

– Вы, граф, еще слишком неопытны, чтобы давать такого рода рекомендации. Довольно с меня и того, что я постоянно слышу рассказы, как Вы называете правительство Чайковского бандой и фактически одобряете переворот Чаплина.

– Я могу иметь своё мнение?

– Только частное и в то время, когда Вы находитесь не на дипломатической службе. Франция – демократическая страна, и ваши монархистские взгляды противоречат государственной политике. Я отношу всё это только на счет вашей молодости и не делаю никаких выводов.

– Господин граф, официальная точка зрения посольства в том, что французские войска останутся в Северной области и вообще где-либо в России столько, сколько будет нужно для интересов Франции. Эти интересы связаны с борьбой против большевиков, поэтому мы будем поддерживать те силы, которые ведут эту борьбу, даже если кто-то из лидеров в чем-то нам лично не совсем симпатичен, – сухо сказал советник Дульсе.

– Я все понял, разрешите идти выполнять работу? – Спросил де Робиен.

– Пожалуйста.

Граф вышел из кабинета посла и нос к носу столкнулся с мадемуазелью Фессой. Девушка была в сильнейшем возбуждении, такой её де Робиен не видел с момента своего ареста на вологодском вокзале.

– Ответьте, граф, Вы вчера были в кабаре с какой-то девушкой, кажется, она работает санитаркой в госпитале?

«Ах вот оно что! – Подумал де Робиен, – ясно, почему посол был так холоден сегодня».

– Я пригласил свою знакомую еще с времен вологодского пребывания немного поразвлечься, она действительно сутками находится в госпитале, помогает французским солдатам, между прочим.

– Вы были знакомы с ней еще в Вологде? И Вы молчали об этом! Когда мне рассказали, что Вы зачастили в госпиталь, я подумала прежде всего о долге к нашим больным и раненым, а, оказывается, Вам, граф, вскружила голову эта санитарка!

– Потрудитесь выбирать выражения, мадемуазель Фесса, – сухо сказал де Робиен.

– Потрудитесь больше никогда со мной ни о чём не говорить, – запальчиво ответила девушка, – Вы повели себя неприлично, я и мой дядя оскорблены Вашим поступком!

– Я Вам что-то то обещал? – Недоуменно спросил граф. – Так скажите об этом немедленно!

– Вы, Вы просто… – Мадемуазель Фесса закрыла лицо руками и бросилась прочь по коридору.

Граф де Робиен понял, что произошло непоправимое.

Нет, ему не жаль было племянницу посла, в конце концов, он женатый человек, а эта девочка неизвестно, что себе возомнила. Но конфликт с ней серьезно осложнял его будущую карьеру. Зная, какое влияние имел Нуланс в правительстве, он мог предполагать, сколько неприятностей мог бы сделать тот молодому дипломату. Впрочем, он себя ни в чем не винил, сделал так, как подсказывал ему разум.

Закончилась война с немцами и миссия французов в этой стране подходила к концу. Воевать с большевиками за русских, пусть и противников большевиков, французы не хотели. Он точно знал это по разговорам в госпитале для выздоравливающих. Они мечтали вернуться на родину, чтобы поскорее начать восстанавливать из руин города и села Франции.

Север России, куда французы были направлены для охраны союзного имущества от возможной атаки немцев, оказался территорией новой войны, теперь между русскими.

На позициях галлы открыто требовали отвода с фронта. Французского военного командования, которому подчинялись бы все воинские подразделения Третьей Республики, не было. Во главе повсеместно стояли англичане. Штаб объединенных сил союзников был представлен в основном британцами, Во главе его тоже стоял британский генерал. Французам вместе с американцами было доверено оборонять станцию Обозерскую, где масштабных боевых действий осенью 1918 года не велось.

Англичане с презрением смотрели на «лягушатников», требующих убрать их с линии фронта, и считали слабаками. Французы в ответ тихо ненавидели английское командование и ждали приказа возвращаться на Родину. Приказа не было. До весны несчастным французским парням в беретах никто возвращения не обещал.

Это понимал и Жозеф Нуланс. Его план ворваться на штыках передовых отрядов в Вологду и оттуда победным маршем, наращивая силы, с фанфарами продвигаться к Москве потерпел неудачу. Дипломаты, которые были локомотивом этой идеи, убедились в ее провале. Войск недостаточно, говорили им еще летом генералы, для войны на таких расстояниях нужна армия по меньшей мере в пятьдесят тысяч штыков. В наличии было не многим более двадцати, и половина – слабо обученные и уставшие от войны солдаты.

Их отправляли охранять имущество от немцев, а заставили воевать с большевиками. Войска второй категории не могли успешно наступать. Именно это еще в начале сентября доказывал дипломатам капитан Чаплин, говоря американскому послу Френсису, что эти войска никуда не годятся. Получается, Чаплин был прав.

А если он прав и по отношению к правительству Чайковского, арест которого он произвел с легкостью дворцового переворота?

Где сейчас Френсис, который еще в Вологде затеял всю эту кампанию и вовлек в нее французов? Наверняка уже дома. А он, Нуланс, в должности дуайена дипкорпуса обязан теперь отдуваться за дела предшественников. Приятного мало.

Через несколько дней после неприятного разговора де Робиена с послом и его племянницей из Парижа в адрес французского посольства в Архангельске пришла телеграмма:

«Позвольте выразить нашу заинтересованность в том, чтобы господин де Робиен был переведен в Прагу с временными полномочиями».

Нуланс не возражал. В начале декабря 1918 года на ледоколе де Робиен отбыл из Архангельска. Его миссия в России закончилась.

Августа Степанова узнала об отъезде графа только накануне и, отпросившись, прибежала на пристань. Граф поцеловал её в щеку, потом в другую, потом долго и нежно в губы.

– Прощай, любовь моя, – прошептал он. – Я буду всегда тебя помнить.

Девушка осталась одна. Сначала она не поняла, что произошло, но потом, основательно поразмыслив, решила, что де Робиен обязательно за ней вернется, посватает, как положено, и увезет к себе в замок в Эрменвилле.

В госпиталь для выздоравливающих, где она трудилась в последние месяцы, прибыл с фронта военный медик. Там была большая нужда в медицинском персонале среднего звена. Медик просил командировать для работы в полевых госпиталях медицинских сестер. На весь госпиталь было всего две медсестры-англичанки, и основную работу выполняли русские сестры милосердия, служившие на добровольческих условиях.

В Архангельске Густю Степанову ничего не удерживало, и она тут же согласилась ехать туда, где нужнее. Подобралась целая группа добровольцев.

На поезде они добрались до станции Обозерская, где пролегали укрепления Железнодорожного фронта. Там ей показали на молодого круглолицего офицера и шепнули, что это тот самый капитан второго ранга Чаплин, который в начале сентября свергнул правительство Чайковского. Чаплин только что вернулся с охоты на рябчиков и принес на ужин трофеи. Он был мрачен. Разве об этом мечтал Георгий Ермолаевич, когда в начале июня пробирался из Вологды в Архангельск?

Группу медиков на станции посадили в сани и отправили в город Емецк. Оттуда по замерзшему льду Двины на оленях под управлением ненцев они прибыли в Березник. Часть персонала осталась там работать в госпитале, а Густя Степанова и еще одна девушка санным путем через леса отправились в город Шенкурск, откуда тоже прислали заявку на медсестер.

Первый, кого увидела Августа в госпитале, был санитар Гоша Андерсон. Они обнялись, как близкие друзья.

– Я знал, что встречу тебя, – возбужденно произнес американец, – я очень рад. Здесь отличное место, тебе понравится. Правда, много работы, но мы к этому привыкли. Скоро Рождество, потом Новый год. В этом году мы будем праздновать все это дважды: сначала по нашему календарю, потом по русскому.

В Архангельске весь декабрь 1918 года граждане едва успевали следить за переменами. Генерал Марушевский, только что прибывший в город, был назначен Главнокомандующим русскими войсками Северной области. «Английские рубли» прочно вошли в торговый обиход, и жители теперь с гордостью говорили, что имеют на руках твердые деньги.

15 декабря неожиданно для всех старшина Дипломатического корпуса посол Франции с семьей и штатом служащих на корабле отбыл из Архангельска. Отношения с Северной областью были доверены одному из новых секретарей посольства, появившемуся в городе в сентябре 1918 года.

– Уровень дипломатических отношений между нашими странами понижен до самой низкой ступени, – усмехнулся, узнав об отъезде французского посольства, Чайковский.

– Ну что Вы, Николай Васильевич, здесь остается Поверенный в делах Великобритании в России Линдлей, демократия в Северной области в полной безопасности, – постарался успокоить его секретарь правительства Петр Зубов.

– Когда-нибудь я тоже уеду и ты, Петя, останешься за главного, – уныло пошутил старый социалист.

– Надеюсь, это будет не скоро, – улыбнулся Зубов.

Меньше чем за полгода он прошел путь от присяжного поверенного в Вологде до секретаря правительства Северной области, пережил переворот Чаплина и ссылку на Соловки, вошел в новый состав Временного правительства.

«Почему бы не попробовать себя в самой высокой должности? – Подумал Петр Юльевич. – Чем черт не шутит!»

К новому 1919 году из старой гвардии дипломатов в Архангельске остались немногие. Главную роль теперь выполнял Линдлей. Были, конечно, еще итальянец маркиз де ла Торрета, серб Мирослав Сполайкович, но они в создавшихся условиях никакой инициативы не проявляли и также ждали разрешения на отъезд на родину. Дипломаты, за исключением Линдлея, больше ни на что не влияли. Война на Севере приняла затяжной характер, где главными были, конечно, военные.

Глава 20

Подпоручик Смыслов быстро вошел в курс нового дела. Как оказалось, угрожают безопасности Шенкурска не только большевистские шпионы. Еще большую опасность представляло разгильдяйство и отсутствие дисциплины в отдельных подразделениях.

Пальму первенства здесь держал Конно-горский отряд Славяно-Британского легиона. Собранное из остатков «Дикой дивизии», отлично сражавшейся на полях Мировой войны, воинство под командованием ротмистра Берса, как губка, впитало в себя все пороки революционного времени.

Некрасивая история с захватом во время переворота в Архангельске крупной суммы денег и разного рода ситуации с дисциплинарными наказаниями военнослужащих отряда привели к тому, что от кавалеристов в Архангельске поспешили избавиться, отправив их на самые дальние позиции.

Они успели повоевать и на Двинском фронте, где показали себя перед союзниками с самой плохой стороны. При малейшей опасности казаки снимались с места и отходили в тыл. Они прекрасно справлялись с поджогами деревень при отступлении, всегда были первыми в походах за «сувенирами» на поле боя и украшали своим присутствием траурные процессии, но когда дело касалось боя с применением артиллерии и стрелкового оружия, вспоминали, что своя голова дороже славы и всегда предпочитали отступление упорству защиты.

Первым, кто подавал пример в отсутствии дисциплины, был сам командир, племянник знаменитого писателя Льва Толстого по линии жены Андрей Александрович Берс.

Позаглаза сослуживцы в шутку называли его за родство «графом», хотя никакого титула, кроме дворянства Кутаисской губернии Берс не имел.

В Архангельске, не зная, что к чему, поначалу спорили о национальности ротмистра Берса. Сообразив, что это может пойти ему на пользу, он поковырялся в своей родословной и нашел там бабушку, урожденную княгиню Эристову. Не долго думая, Андрей Александрович объявил себя князем Эристовым и в приказах стал именоваться Наказным атаманом Северной области.

Полковник Дуров, возглавлявший русские части после того, как с поста командующего в результате вмешательства послов Антанты в начале сентября был снят капитан второго ранга Чаплин, поделать с командиром горцев ничего не мог. Георгий Ермолаевич, если бы захотел, обуздал бы ретивого ротмистра с помощью гауптвахты, но его сменщик полковник Дуров откровенно побаивался горячего кавказского «князя».

Союзники, не разбираясь в тонкостях русских дворянских родословных, в быту закрепили за ним несуществующий княжеский титул.

Подчиненные во всем брали пример с командира, в итоге отряд Берса стал практически неуправляемым.

После очередного неповиновения группы лиц Берс, желая изменить ситуацию, явился в штаб Союзных сил в отсутствии Главнокомандующего, попросил аудиенции у одного высокопоставленного британского офицера.

Позже англичанин вспоминал об этом случае в своих мемуарах:

«Он поздоровался, поклонился и через переводчика объявил, что командует казаками в северном регионе и у него появилась небольшая проблема с личным составом. Эристову требовалось разрешение британского командования на то, чтобы самому разобраться с подчиненными, избежав проволочек с русским военным трибуналом.

Вопросы организации военной дисциплины находились в компетенцию главнокомандующего генерала Айронсайда. Я знал, что русский трибунал – дело долгое и нудное, поэтому лишь поинтересовался количеством провинившихся и тяжестью проступков. Эристов ответил, что шестнадцать его подчиненных допустили мелкие правонарушения. Я ответил: «Разберитесь с этим сами, как вам будет угодно».

Через неделю этот человек пришел снова, чтобы встретиться с моим начальником по другому поводу. Я спросил: «Удалось ли решить «небольшую проблему» с личным составом?» Эристов ответил, что дело давно улажено. Меня заинтересовала система наказаний в казачьем войске, и я спросил, какие меры приняты к тем шестнадцати военнослужащим. Ответ был прост, как и решение: «Я расстрелял их».

Разумеется, это была ложь, но впечатление, которое хотел произвести Берс на британского штабиста, оказалось достигнуто в полной мере.

В ноябре 1918 года отряд Берса, разросшийся до трехсот сабель, оказался в Шенкурске. Союзное командование, которому надоело смотреть на пьянство казаков, решило доверить им серьезное дело. Планировалось наступление на деревню Кодима, расположенную на левом фланге Важского фронта. Через нее в зимних условиях большевики могли наступать на Шенкурск не только в пешем и конном строю, но и с артиллерией.

5 декабря сводный американо-русский отряд, включавший и подразделение казаков Берса, выдвинулся в сторону Кодимы, небольшого куста деревень к юго-востоку от города. Стояли тридцатиградусные морозы. Несмотря на арктическую шеклтоновскую экипировку, солдаты мерзли. Помогал только ром, который в медицинских целях командование отпустило для участников похода.

Когда наконец-то отряд пришел на позиции, выяснилось, что наступление невозможно. Пулеметы системы «Максим» и «Виккерс», имевшие водяное охлаждение при стрельбе, попросту замерзли, лишив наступающих огневой поддержки. Отряд спешно ретировался обратно в Шенкурск.

Британское командование было очень недовольно, теперь на внезапность удара рассчитывать не приходилось.

Большевики между тем начали строительство зимней дороги в сторону Шенкурска, создав угрозу городу с левого фланга. Потребовалась еще одна экспедиция, на сей раз в сопровождении канадской артиллерии. Кодима была взята.

Английский командир десанта, посчитав задачу выполненной, оставил там небольшой гарнизон из русских белогвардейцев. Наполовину он состоял из бывших красных, взятых осенью в плен на Двинском фронте и выразивших желание сражаться со своими бывшими товарищами.

Стоило отряду Красной армии подойти к Кодиме, как половина гарнизона белых перешла на сторону противника. Оставшиеся солдаты, в основном добровольцы, вынуждены были отступить. Кодима снова оказалась в руках красных.

– Ваше благородие, у меня есть сведения, которые могут вас заинтересовать.

Смыслов, обедавший днем в столовой благотворительной организации, обернулся. За соседним столом сидел человек самой обычной наружности.

– Моя фамилия Сизов, в прошлом сотрудник сыскного отдела полиции.

– И что с того? – Иван Петрович вытер губы салфеткой, он опасался провокаций и старался не показать заинтересованности.

– Напрасно Вы так, – обиженно сказал Сизов, – старые кадры на дороге не валяются.

– Допустим, – уже мягче ответил подпоручик.

– Имею интерес насчет работы по специальности, надоело, знаете ли, не своим делом заниматься.

– Поясните?

– Я в сыске с молодых лет, филером служил, потом повысили до старшего, уважали, часто в командировках бывал и в столицах, и в Крыму, и даже в Риге.

– Я интендант, Вы ошиблись, – решил до конца играть свою роль Смыслов.

– Интендантов не интересуют длинные языки, которые могут разболтать лишнее. Они интересуют либо контрразведку, либо шпионов.

– Не понимаю, – пожал плечами подпоручик.

– Все просто, Вы ходите по городу, и как фраер, пытаетесь навести справки о том, кто торгует виски и ромом со складов в нарушение приказа.

– Почему как фраер? – Смыслову было неприятно это еврейское словечко, обозначающее простофилю.

– Да потому что никто Вам ничего не скажет, более того, кому надо, Вы уже хорошо известны и, следовательно, не опасны.

– Не понимаю, – попробовал затянуть паузу Смыслов.

– Что тут не понятно? Вы берете меня на службу, я делаю за Вас все дела, за скромное, замечу, жалованье в размере каких-нибудь трехсот рублей.

– У вас аппетиты, – усмехнулся Смыслов, – по штатному расписанию филер – это унтер-офицерская должность, и оклад вполовину меньше.

– Так я буду работать за двоих!

– Ну хорошо, почему я Вам должен верить?

– Потому что я знаю, кто Вы на самом деле, а Вы не знаете, откуда у меня эти сведения.

– Мне это не интересно, в любой момент я могу Вас арестовать и узнать все, что мне требуется.

– Хорошо, Вы мне не доверяете, я понимаю. Завтра в это же время я побеспокою Вас здесь же и принесу сведения на одного торговца спиртным. Вы легко сможете арестовать его и перекрыть канал поставки алкоголя.

– Ловлю Вас на слове, – согласился Смыслов.

– Не смею более задерживать, суп у Вас и так остыл, – и через секунду Сизов исчез так же быстро, как и появился.

На следующий день бывший филер принес накладную на отпуск со склада жидкости для смазки.

– По этой накладной под видом смазки люди получают отличный ямайский ром, который реализуют дальше с большой для себя выгодой. При той неразберихе, которая сейчас царит на складах, не зная что к чему, найти концы в этой истории невозможно. Но накладная с печатью и подписями должностных лиц ставит ситуацию на место.

– Если все не так, и эта бумажка всего лишь пустышка, я арестую Вас, – стараясь быть безразличным, сказал Смыслов.

– Как Вам будет угодно.

На следующий день британский военный контроль обнаружил злоупотребления на складах командования. Из хранилищ исчезло около сотни галонов[21] превосходного рома. Не досчитались и пятидесяти галонов шотландского виски, отпускавшегося только командному составу по утвержденным спискам. Виновных сразу же нашли и арестовали.

Смыслов получил благодарность командования и теперь думал, как найти для Сизова должность с нужным окладом жалования. Неожиданно помог британский майор, который служил в Военном контроле. Он достал из сейфа пачку новеньких английских рублей, отсчитал пять сторублевых бумажек и протянул их подпоручику.

– Это Вам на расходы по работе с агентурой. Вперед денег не давайте, но по итогу, если работа сделана как надо, не скупитесь. Обиженный агент потерян для дела.

– Я понимаю, – наклонил голову Смыслов.

На следующий день за обедом он передал новенькую сторублевку Сизову. Старый филер был счастлив.

– Вот они какие, английские рубли, а правда, что их можно разменивать на фунты стерлингов?

– Не знаю, пока не менял, говорят, что так. Вы для начала разменяйте это богатство на царские, керенки или моржовки, получите 400 рублей, даже больше, чем вы просили. Командование высоко ценит ваши услуги.

– Рад стараться! – Шепотом прокричал довольный Сизов. – Как только узнаю что-то стоящее, я вас найду.

Целую неделю Смыслов обедал в полном одиночестве. Он уже сто раз пожалел, что дал филеру столько денег.

«Наверное, пьет, и пока деньги не кончатся, не остановится», – думал офицер.

Сизов появился, как всегда, тихо и неожиданно.

– С возвращением, – пошутил подпоручик.

– Не извольте беспокоиться, я никуда не пропал, не отвлекал по причине необходимости проверки. В нашем деле бывает велик соблазн зацепить невиновного человека на одном подозрении, поэтому надо проверять, да не по одному разу. На кону судьба чья-то, ошибиться никак невозможно.

– Ну, говорите уже, что там?

– Есть серьезное подозрение, что один учитель связан с товарищами и делится с ними информацией.

– Каким образом?

– Через связных. Раз в неделю к нему приезжает человек с поклажей, ну там дровишки, продукты какие-никакие, все попросту. Учитель дает ему с собой книгу читать, а в этой книге шифрованное донесение.

– Откуда знаете?

– Сам видел, не просто так в лес ходил. После этого связной едет в деревню к себе, а книгу отдает некому охотнику, тот каждый день в лесу, а на заимке его ждет человек с той стороны. Потом удивляетесь, Ваше благородие, откуда большевики в курсе всех дел.

– Хорошо, но учитель откуда сведения получает?

– От длинных языков, сами говорили! Источников немного, разнообразия в получении информации никакого нет.

– Подождите, надо узнать, кто может болтать что не надо этому учителю.

– Узнал уже. Солдатики, янки. Им, видишь ли, надо кое-что уметь говорить для общения с барышнями. Он их и учит, а между делом, когда спросит, когда просто послушает, как они сами рассказывают. Про Кодиму, это его рук дело. Откуда бы красным знать, что за гарнизон оставлен на позиции, насколько надежен, а солдатики ему сами рассказали, как торопились назад в город, а там, в снегах оставили русских, бывших большевиков. А далее, Ваше благородие, вы знаете.

– Молодец Сизов, – завтра мы проверим твое сообщение, и, если все подтвердится, можешь рассчитывать еще на одну новенькую английскую сторублевку.

– Премного благодарен, рад стараться, Ваше благородие!

– Обожди благодарить, дело пока не сделано. Как фамилия учителя?

– Петр Коковин.

– Где-то я уже слышал это имя, – подумал подпоручик. – Ах да, это тот самый веселый учитель, который приглашал в гости. Ну что же, время сходить к нему на квартиру пришло.

На следующий день учитель гимназии Петр Коковин был арестован по подозрению в связях с большевиками. В ходе следствия все данные Сизова подтвердились. Американские солдаты сами рассказывали улыбчивому репетитору военные секреты. Парни из Мичигана и подумать не могли, что Питер, как они называли Коковина, окажется большевистским шпионом.

«Русский школьный учитель, у которого мы брали уроки, арестован как шпион большевиков», – заметил у себя в дневнике рядовой Аркинс. Он был потрясен коварством педагога.

– Меня расстреляют? – Спросил на допросе Коковин.

– Решение выносит военно полевой суд, но я не сомневаюсь, что прокурор будет просить для Вас высшую меру наказания.

– А если я буду полезен следствию? – Снова спросил арестованный учитель. – Я могу дать интересные сведения. Красные планируют операцию по захвату Шенкурска и полной ликвидации Важского фронта.

– Удар в со стороны Кодимы?

– Сначала я бы хотел получить гарантии сохранения жизни, и не надо мне говорить о суде. Пока я числюсь за контрразведкой и нахожусь здесь, никакой суд надо мной не властен.

– Мы подумаем, – ответил Смыслов.

В итоге учителю были даны гарантии сохранения жизни, и он сообщил, что получил задание собирать сведения о численности войск союзников и местах обороны. Особенно красных интересовало направление на Усть-Паденьгу.

В британском военконтроле Смыслова поблагодарили за ценную информацию и заверили, что атака в этом направлении будет провалена, поскольку там развернут серьезный укрепрайон, взять который с наскока невозможно.

В середине декабря Сизов принес подпоручику еще одно важное известие.

– Назревает мужицкий бунт, Ваше благородие, если не вмешаться, то ситуация может развернуться против нас. По деревням уезда ездит одна женщина в военной форме, назвать ее дамой я бы не решился, у нас про таких говорят полумужичье.

– Вы, конечно, говорите о госпоже Бочкаревой?

– Совершенно верно. Она агитирует местных баб вступать в формируемый батальон смерти. Крестьяне, понятное дело, возмущены, слыхано ли такое, бабе воевать. Кое-где Бочкареву грозились поднять на вилы, если еще раз появится со своей агитацией. Ее деятельность толкает крестьян симпатизировать красным. В уезде немало деревень, где придерживаются нейтралитета. Подобного рода агитация будет работать против белого дела.

– Где сейчас Бочкарева?

– В расположении казаков Берса, ходит в казачьем мундире, обзавелась молоденьким адъютантом, который везде сопровождает ее. Некоторые барышни, глядя на такой эскорт, уже имеют намерение вступить в батальон смерти. О фронте они ничего не знают и даже не думают. Вокруг Бочкаревой столько всего романтичного.

– Напишите мне рапорт и подробно все изложите, а я пока встречусь с госпожой Бочкаревой.

Смыслов отправился в подразделение казаков и без труда отыскал знаменитую личность. Мария Леонтьевна представляла из себя необычное зрелище. Это была толстая мужеподобная женщина, весившая не меньше 300 фунтов[22] Она носила широченные штаны военного покроя, много курила, жевала английский табак и любила выпить, не уступая в этом даже казакам Берса.

Бочкарева взглянула на Смыслова с любопытством.

– Чем обязана?

Иван Петрович представился, как сотрудник военного контроля союзных сил.

– Я бы хотел увидеть документы, на основании которых Вы ведете мобилизационную работу в уезде.

– Еще чего!

Бочкарева даже подпрыгнула на месте, так велико было ее возмущение.

– Вы хоть знаете, кто я?

– Разумеется, осведомлен, выражаю полное почтение к Вашим боевым подвигам, но все таки я бы хотел увидеть распоряжение вышестоящего начальства о формировании женских батальонов смерти, как Вы их называете.

– Мы добровольцы, нам не нужно никаких распоряжений, это подразделение русской народной армии.

– И тем не менее, распоряжение необходимо, таков порядок. Я полагаю, что Вы его непременно получите, как только обратитесь лично к генералу Марушевскому, главнокомандующему русскими силами в Северной области.

– Вот именно, я поеду к нему в Архангельск, после президента Соединенных Штатов для генерала будет большой честью принять меня и оказать содействие в формировании женских батальонов.

– Прекрасно, регулярная армия, которую мы создаем в Северной области, должна формироваться только на основании приказов командования, в противном случае, это будет не армия, а партизанский отряд.

Через два дня Бочкарева в сопровождении адъютанта покинула Шенкурск и направилась в Архангельск на аудиенцию, но не к Марушевскому, а к главнокомандующему союзными войсками генералу Айронсайду. Казаки устроили ей шикарные проводы, с песнями сопроводив до окраины города.

Айронсайд выслушал Бочкареву, ухмыльнулся, направил ее для решения вопроса все к тому же командующему русскими вооруженными силами генералу Владимиру Марушевскому. Обратно в Шенкурск Мария Леонтьевна уже не вернулась.

Глава 21

Утром 11 декабря 1918 года к генералу Марушевскому прибыл с докладом офицер для особых поручений подполковник Дилакторский. Петр Александрович уже месяц служил при штабе командующего и считал свою новую должность «временным отпуском» после трех месяцев боевой работы на Двине и Ваге.

Штабная работа быстро наскучила боевому офицеру, и он мечтал о возвращении на фронт. Единственно, что его удерживало в Архангельске – это знакомство с Маргаритой Поповой, к которой офицер испытывал самые теплые чувства. Марге, работавшей в то время сестрой милосердия в госпитале и постоянно чувствовавшей на себе взгляды мужского пола, льстило внимание легендарного подполковника. Некоторые раненые еще до того, как Дилакторский вошел в их дом, рассказывали о храбром офицере-добровольце, одном из первых командиров новой русской армии.

Петр Александрович начал регулярно бывать в доме Поповых-Шольцев и ухаживать за Маргаритой. Втайне Дилакторский даже стал задумываться о создании семьи. Партия казалась ему весьма достойной. Впрочем, в своем стремлении завоевать сердце России, как про себя подполковник именовал девушку, Петр Александрович был не одинок. В доме Шольцев постоянно находились воинские чины разных армий: британцы, австралийцы, канадцы и, конечно же, янки.

Американских военнослужащих Дилакторский недолюбливал, считал их посредственными солдатами, мало чего добившимися на полях сражений. Это была не только его позиция. Точно так же рассуждали в штабе британского генерала Финлейсона в Березнике, скорее всего, что-то подобное думал и сам главнокомандующий, генерал Айронсайд.

В тот день повод для доклада генералу Марушевскому у подполковника был самый тревожный. Солдаты недавно отмобилизованного Первого Северного стрелкового полка, расквартированного в центре Архангельска в Александро-Невских казармах, отказались выполнять приказ следовать на позиции. Они забаррикадировались в казармах, выставили из окон красные флаги и ощетинились винтовками. Командование, заслуженные боевые офицеры с опытом войны на Германском фронте, оказались бессильны перед вражеской пропагандой. Напрасно они уговаривали стрелков одуматься и прекратить бузу. В ответ слышались сначала грязные ругательства и оскорбления, потом пошли угрозы офицерам. Когда солдаты самовольно разобрали оружие, стало ясно, надо принимать меры.

Дилакторскому полк никогда не нравился. Еще в ноябре на параде, прошедшем по случаю праздника георгиевских кавалеров, он обратил внимание на озлобленные лица солдат, неряшливый внешний вид и отсутствие дисциплины. Слыханное ли дело, полк приветствует командующий русскими войсками, а в ответ слышит лишь нестройные крики, отдаленно напоминающие русское военное приветствие.

– Кто зачинщики? – Встревоженно спросил генерал Марушевский, выслушав доклад.

– Старослужащие солдаты и кое-кто из перевоспитанных.

– Что еще за категория?

– Бывшие большевики, которые осознали и поступили добровольцами на службу в полк.

– Откуда поступили?

– Из тюрьмы. Казематы переполнены, приказано разгружать и согласных вступить в армию направлять в роты для прохождения службы.

– Куда смотрит контрразведка?

– Так нет такой!

– Безобразие! Где командир полка?

– Я здесь, Ваше… Простите, господин генерал.

– Доложите обстановку!

– Личные чины полка отказываются выполнить приказ и следовать на фронт.

– Как допустили?

– Демократия, черт её дери!

Марушевский, не стесняясь подчиненных, выругался.

– Распропагандированы они, – виновато ответил командир полка, – в предыдущем правительстве военным министром был господин социалист Лихач Михайло Александрович. Он солдатам дал указание, что приказы командира должны предварительно обсуждаться на совете полка и выполняться только после утверждения открытым голосованием. Совет полка против отправки на фронт. Отсюда и буза.

– Канальи, птенцы Керенского! – Марушевский был в ярости. – Это, господа, последствия приказа номер Раз. Одной бумажкой развалили русскую армию! Писарь, немедленно напечатать: «Приказываю, на территории Северной области действие приказа Петроградского Совета от 2 марта 1917 года отменить. Считать основой армии единоначалие и старшинство по званию.»

– Что прикажете делать с бунтовщиками?

– Я доложу председателю правительства!

– Может быть, лучше сразу генералу Айронсайду?

– И ему тоже!

Николай Васильевич Чайковский принял генерала Марушеского, сидя в кресле. Он выглядел совершенно спокойным:

– Вы знаете, генерал, я полностью доверяю Вашему опыту в подобных делах и, как говориться, умываю руки. Моя компетенция – гражданские дела.

– Разрешите приступить к ликвидации мятежа?

– Если дальнейшие переговоры с солдатами невозможны, то поступайте на свое усмотрение.

К казармам были стянуты войска. Кроме русских артиллеристов на помощь против восставших были направлены американские и австралийские солдаты. Пулеметы Льюиса установили на позиции, через дорогу от казарм расположилась гаубица и минометы, которые русские называли еще бомбометами.

Два часа, данные мятежникам на обдумывание, прошли в митинговом угаре, но так и не принесли результата. С верхних этажей казарм раздались винтовочные выстрелы, сначала просто брали на испуг, но вскоре начался прицельный огонь.

Генерал Марушевский в ярости бегал взад-вперед, и кричал, что сожжет казармы дотла. Главнокомандующий Айронсайд взирал на русского генерала, едва достающего ему до плеча, с легким пренебрежением и предлагал ему немедленно успокоиться.

Последовал приказ «К бою!»

Русская команда бомбометчиков заволновалась.

– Братцы, по своим стреляем!

– Отставить разговоры, выполнять приказ! – Скомандовал артиллерийский офицер.

Американцы ударили из пулеметов. Результат оказался удручающим: пулеметный огонь по стенам здания был подобен стрельбе из дробовика по бетонным укреплениям. Пули просто отскакивали от стен, не причиняя никакого вреда.

Из казарм ответили сильной винтовочной пальбой. Обстановка ухудшалась с каждой минутой.

Тогда Айронсайд по праву старшего приказал пустить в ход тяжелое вооружение.

– Пли, – скомандовал командир батареи.

Прозвучал выстрел.

– Мимо! Куда целишь?! Под трибунал отдам!

Офицер оттолкнул солдата, сам произвел наводку и снова отдал команду «Пли!»

На сей раз выстрел попал в цель. Снаряд влетел прямо в окно второго этажа, уничтожив всех, кто собрался в комнате и махал оттуда красным флагом.

В своих мемуарах генерал Марушевский вспоминал:

«В два часа ровно ударил первый бомбомет, за ним второй и третий…И только!.. Я даже точно не помню, был ли третий выстрел.

Из окон дождем посыпались стекла, и почти в то же мгновенье люди, побросав ружья, побежали, как муравьи на казарменный плац».

Британский капитан из свиты Айронсайда в своих воспоминаниях уточнил этот момент:

«Командующий приказал пулеметному расчету взять в прицел по одному из окон казарм и дать по нему убедительную очередь. Стрельба не возымела никакого эффекта. Тогда Айронсайд приказал расчету траншейного миномета из состава учебных классов бросить две мины на крышу здания, что и было сделано. Раздался грохот взрывов, и перед тем как в цель была брошена третья мина, двери мятежных казарм распахнулись – солдаты поспешили сдаться.»

Выстрелы со стороны казармы мгновенно утихли. На штыке в одном из окон показалось белая тряпка.

– Не стреляйте. Мы сдаёмся!

Солдаты махали белыми платками, а один, чтобы лучше было видно, привязал кусок простыни к метле.

Австралийский сержант Перри, который в тот день также принимал участие в подавлении мятежа, последствии вспоминал:

«Двое британских офицеров построили мятежников, и то ли американские пулеметчики не поняли, что к чему, то ли еще что-то, никто не знает. Во всяком случае, они открыли по ним огонь, и русские немедленно улеглись на снег. Британские унтер-офицеры кричали, что они англичане, но без толку – еще одна очередь тяжело ранила троих русских… Ходят слухи, что каждый десятый из бунтовщиков будет расстрелян.»

Американский сержант Раннер, стрелявший из пулемета, в своих воспоминаниях об этом факте умолчал, однако другой австралийский сержант Келли подтвердил впоследствии, что очередь по выбегающим с белыми тряпками все же была.

Через четверть часа разоруженный полк уже стоял на площади. Сбежалась масса народу. Прибыл главнокомандующий союзными войсками генерал Айронсайд. Из окон госпиталя, стоявшего рядом с казармой, выглядывали любопытствующие физиономии раненых. В дверях госпиталя белыми пятнами светились формы сестер милосердия.

– Зачинщики! Два шага вперед! – Приказал Марушевский.

Тишина.

– Даю на размышление минуту, поле чего каждый десятый будет расстрелян.

В рядах послышался шорох, пересуды, подталкивания:

– Давай выходи, чего там!

Вышло чуть более десятка солдат.

– Все зачинщики тут?

– Так точно, все!

– Зачинщики напра-во! Остальные нале-во! На позиции шагом марш!

К удивлению генерала Марушевского солдаты не только выполнили приказ, но на марше выглядели вполне довольными и даже пели строевые песни. Казалось, что развязка бунта сняла с них груз нигилизма.

Военно – полевой суд состоялся на следующий день. Приговор был суров. Расстрел. Марушевский честно признался в воспоминаниях, что высшую меру привели в исполнение в отношении 13 зачинщиков.

Генерал Айронсайд в мемуарах, чтобы показать собственный гуманизм, исказил реальную ситуацию:

«Зачинщики мятежа предстали перед военным судом и были приговорены к смертной казни. Поскольку все они побывали в германском плену, мне удалось добиться смягчения приговора и замены казни на тюремное заключение. Позднее, по договоренности с большевиками, им было позволено перейти фронт, и, я надеюсь, они были определены по домам».

В этом отрывке не было ни слова правды, но мемуары, написанные для британского читателя, должны были представить Айронсайда, как просвещенного европейца, милостивого к поверженному противнику. Ложь во благо не удалась, остальные участники событий подтвердили, что приговор был приведен в исполнение.

Австралиец Перри сообщил о двенадцати расстрелянных, а пулеметчик американец Раннер даже о тридцати.

В любом случае, обошлось малой кровью.

Вспоминая этот день, генерал Марушевский писал:

«Я испытал чувство глубокой тоски по утраченной прекрасной родине, за народ, который людским легкомыслием был вовлечен в ужасную борьбу и в течение нескольких месяцев утратил свое политическое могущество и результаты уже близкой победы в самой Великой войне в истории Европы.»

На другой день в увольнении австралийские сержанты обсуждали инцидент с восстанием в русском полку.

– Господи, не повезло нам, мы делали свое дело на протяжении четырех лет не для того, чтобы оказаться в этой гнилой катавасии, – посетовал сержант Перри, – я представил себя идущим на фронт с группой вот таких парней, которые были внутри этого здания с оружием в руках и побежали при первом же выстреле.

– Легко представить, насколько эффективной боевой частью будет этот полк, когда доберется до фронта. Поставь себя на место британских офицеров, которым придется вести этих людей в бой, льстить им и заискивать, чтобы не получить пулю в спину. Не позавидуешь. В итоге они все равно перейдут на сторону красных, – невесело размышляя, ответил ему сержант Келли.

– Зачем мы здесь? Могут ли русские сделать что-нибудь для спасения своей свободы? Если их дело правое, то почему они не могут воевать сами? – Снова спросил Перри.

– Ты прав, но мы здесь не ради них, а ради спасения от большевиков мирного населения, которому грозит серьезная опасность. Я бываю в одном доме русского лесопромышленника. У него очаровательные дочь и внучка: Марго и Юджиния. Представь себе, что будет с ними, когда придут большевики? Ради таких, как они, мы здесь, и это благородная миссия.

Перри был одним из тех иностранцев, кто пользовался гостеприимством дома Попова-Шольцев. Многие иностранцы, оказавшиеся на Севере с оружием в руках, думали примерно так же. Они испытывали искреннюю симпатию к мирному населению края, которому угрожали ужасы большевизма.

Союзники не могли понять только одного. Почему, когда идет война, столько здоровых и сильных русских мужчин отлынивает от исполнения своего долга перед страной, а на передовой вместо них гибнут парни с разных концов света?

Бунт в Первом Северном стрелковом полку, вызванный нежеланием идти на фронт, посеял недоверие к русским частям в среде союзников и осложнил взаимодействие в многонациональной армии генерала Айронсайда. Напрасно главнокомандующий в мемуарах пытался представить это событие, как случайность. Дезертирство было бичем русской армии на протяжении всего периода Гражданской войны на Севере.

Генерал Марушевский регулярно докладывал Чайковскому о настроениях в частях. Он ратовал за дисциплину, отрицал революционные завоевания в армии и мечтал о нравах царских времен.

– Я как командующий русскими военными силами, настаиваю, чтобы лица, имеющие воинское звание, соблюдали форму одежды! Офицеры все без исключения должны носить погоны.

– Погоны отменены еще при Керенском!

– Это не имеет значения, я приказом обязываю всех надеть знаки воинского отличия, принятые в русской армии.

– Золотопогонников хотите вернуть!

– Мечтаю вернуть былую славу русской армии.

– Как хотите.

Секретарь Чайковского Петр Зубов, присутствовавший при этих встречах заметил, что председатель правительства сильно устал. Он все чаще отмахивался от решения проблем, за которые раньше бы взялся с огромным удовольствием.

Новый командующий русскими частями, наоборот, поставил наведение порядка за основу своей работы. О генерале Марушевском заговорили в городе, как о возможном преемнике Чайковского.

В один из дней декабря 1918 года Марушевский издал приказ, вошедший в анналы военной истории. Впоследствии его цитировали в мемуарах участники событий, некоторые ехидно подсмеивались.

Однажды вечером в компании офицеров Марушевский объяснил причины появления этого документа, чем вызвал у присутствующих неподдельное веселье.

– Вчера в 10 часов вечера я прогуливался неподалеку от гимназии и услышал громкую брань. Подойдя ближе, я увидел двух матросов и, догнав, обратил внимание на совершенно недопустимое сквернословие на улице.

– Вы приказали дать негодяям линьков? – Предположил присутствующий на ужине морской офицер.

– Увы нет, не те времена, – ответил Марушевский, – я подошел к одному и сразу понял, что матрос сильно пьян. Он начал мне дерзить, рыгал, высморкался на мостовую. Я дернул его за бушлат, пуговицы отлетели, а под ним, господа, более ничего.

– Тельняшечку небось пропил моряк, – снова предположил морской офицер, в его голосе слышались нотки горького раздражения.

– Сказал, что подарил братушкам в Кронштадте. Врет, собака, это судно с 14 года на Балтику не заходило. Я приказал ему следовать на гауптвахту под арест на 10 суток за нарушение формы одежды, а он от меня сбежал.

– Надо было свистеть, патрулей полно, нашли бы.

– Нашли и так обоих!

– На втором тоже тельника не было?

– Был, но ворот разорван и пришпилен женской брошкой!

– Отлично! Господа, и с этими чудо-богатырями мы намерены освобождать Россию!

– На следующий раз губой они не отделаются, – скрипнул зубами Марушевский, – пойдут под трибунал!

– Так-то оно так, господин генерал, но с кем тогда воевать будем? Остальные не лучше нисколько и готовы поднять бунт при первой возможности. В городе порядка 40 тысяч рабочих. Все они поголовно распропагандированы красными и только ждут момента, чтобы начать бузу.

– Революция погубила русскую армию, господа. Весь этот сброд, называемый, к сожалению, нашими вооруженными силами, боевыми единицами может считаться весьма условно. Я готовлю серьезные изменения, верю в новую русскую армию, и уже готовы приказы о формировании новых полков.

Кстати, несмотря на мнение некоторых штатских в правительстве и в среде союзников, я решительно настроен вернуть в строй капитана второго ранга Чаплина.

– Вы хотите очередной переворот? Это бунтовщик, похуже большевистских агитаторов. Чаплин в Архангельске для власти – персона нон грата. Пока он сидит на Обозерской и несет службу среди союзников, влияние его ограничено. Но Чаплин регулярно появляется в Архангельске, и вокруг него сразу же возникает брожение: какие-то люди монархических взглядов, идеи самого контрреволюционного свойства. Его поддерживает Семенов из газеты «Отечество», издание с отвратительным черносотенным душком, знаете ли.

– Я был на позициях, беседовал с офицерами, кавторанг Чаплин имеет авторитет как среди командного состава, так и у стрелков. Он человек с твердой позицией и достоин всяческого уважения.

– Вас обвинят в подготовке к свержению демократической власти и переходу к диктатуре!

– Вне зависимости от того, где находится капитан Чаплин, в обществе крепнет убеждение, что демократия на Севере не оправдала надежд, – ответил Марушевский, – сейчас она целиком держится на авторитете Николая Васильевича Чайковского и союзных войсках, но что будет дальше, не знает никто. Не забывайте, область теперь подчиняется приказам адмирала Колчака как Верховного Правителя России. У него с демократией свои счеты.

– Господин генерал, где же воюет герой августовского переворота ротмистр Берс? Кажется, теперь он сменил фамилию и стал в чине полковника князем Эристовым? Вот человек, взявший от революции всё, включая наличные.

– Я, к сожалению, только слышал о его роли в августовских событиях, – сказал Марушевский, – и ничего по этому поводу толком не знаю, но по донесениям его конный отряд – худшее подразделение в войсках, полный упадок дисциплины и боевого духа. Эту шайку разбойников было бы лучше расформировывать! Но, увы, он служит в славяно-британском легионе и подчиняется англичанам. На мой бы характер, так Берс давно был бы отдан под суд.

Офицеры говорили о войне весь вечер, не отвлекались даже на обсуждения дамских причуд. Слишком остро стоял вопрос об удержании фронта. Отдельной темой стали отношения с союзниками.

– Англичане не доверяют нам, – решительно заявили присутствующие в компании, – любое, самое пустячное дело, они берут под контроль. А каково офицеру русской армии быть под отчетом у британского капрала?

– Французы, те открыто заявляют, что делать им здесь нечего, война в Европе закончена, и надо возвращаться домой. Американцы пока молчат, но эти могут убраться отсюда первыми. У них самые большие потери в составе контингента, хотя в основном от гриппа.

– Без союзников сопротивляться большевикам мы не сможем. Фронт развалится сразу же после их ухода с позиций. Следовательно, они нужды Северной области, как кислород для дыхания.

– Пока союзниками командует генерал Айронсайд, ситуация останется стабильной, но если он будет отозван, последствия могут быть самыми печальными.

– Вот и поговорили, господа, выходит, что мы без них никуда, хотя и не любим английского капрала. И если так, то надо во всём подчиниться и прекратить любые недовольства. Но подчиняться мы не хотим, потому что гонору много! Где был этот гонор офицерский, когда Советы своими приказами разлагали армию? Почему офицеры не поддержали Корнилова в августе 1917 года? Вопросов, господа, больше, чем ответов.

– Я выскажу свое мнение, – Марушевский встал из-за стола, – Россию спасет только сильная власть. Я верю в предназначение адмирала Колчака и считаю, что Северная область будет надежным флангом нашего общего фронта против большевиков.

– А как же Чайковский с его социалистическими идеями?

– Думаю, он всё понимает, это уже не тот человек, что был раньше. Нахождение во власти и ответственность за свои поступки изменили Николая Васильевича, и даже если он формально ещё социалист, то как администратор давно уже сочувствует правым взглядам.

Перед самым Новым годом Марушевский еще раз отметился историческим приказом. В конце декабря в Архангельск из Шенкурска прибыла Мария Бочкарева и попросила у командующего русскими войсками аудиенцию с целью добиться разрешения на формирование женских батальонов смерти по образцу тех, что были созданы при ее участии ранее и показали свою храбрость на Великой войне. С той же целью она уже была на приеме у генерала Айронсайда, которого увидела по дороге из Шенкурска где-то на Двинском фронте. Тот никакого решения принимать не стал, заявив, что это компетенция командующего русской армией.

В своих мемуарах Айронсайд уделил Бочкаревой целую страницу текста. Есть там и довольно подробное описание самой Марии Леонтьевны:

«Бочкарева представляла собой жалкое зрелище, с седеющими неопрятными волосами она казалась старше своих лет. Ее широкое некрасивое лицо, рябая кожа и приземистая фигура выдавали восточное происхождение. Длинный, защитного цвета китель украшали ряды ружейных патронов, вставленных по кавказской моде в петли. На ногах у Бочкаревой были огромные ботинки, вероятно, американского образца.

Слезы выступили у нее на глазах, когда она рассказывала мне, что верно служила своей стране, а Временное правительство[23] не желает ее знать.

Бочкарева горела желанием сражаться с большевиками, разрушавшими ее страну. Я отослал ее в Архангельск в сопровождении молодого русского офицера, которого она называла своим адъютантом.»

Генерал Марушевский в своих воспоминаниях также не обошел вниманием патриотку:

«Укажу на госпожу Бочкареву, которая явилась ко мне в офицерских погонах и в форме кавказского образца. Ее сопровождал рослый бравый офицер, которого она представила мне как своего адъютанта.»

После аудиенции появился приказ за подписью генерала Марушевского. Главнокомандующий Айронсайд назвал его в последствии «смешным и бесполезным». Приказ имел символический сотый номер.

«Мадам Бочкарева предложила мне свои услуги для организации русской армии.

Считаю своим долгом заявить, что в пределах Северной области привлечение женщин к выполнению воинских обязанностей, не свойственных их полу, ляжет тяжким упреком и позорным пятном на все население. Приказываю мадам Бочкаревой снять форму.»

Это решение нанесло сильный удар по самой сути добровольческого движения. Порвалась тонкая нить, соединяющая патриотизм гражданского общества и регулярной армии. Было бы гораздо вернее направить энергию Марии Бочкаревой на пропаганду белой идеи и создание духовного единства молодой народной армии и гражданского ополчения. Но Марушевский поступил на свое усмотрение.

Был скандал. Бочкарева обиделась и уехала в Сибирь к Колчаку, где в мае 1920 года нашла свою смерть про приговору большевистского трибунала.

Посмертной эпитафией Марии Леонтьевне послужат слова из того же сотого приказа генерала Марушевского:

«Считаю, что кровь, которую она пролила, служа Отечеству, в конце концов будет высоко оценена центральным правительством и русской историей».

Глава 22

Санитар американского госпиталя в Шенкурске Гоша Андерсон с нетерпением ждал Рождества. В Америке и Европе это был главный праздник года, имевший не только религиозную окраску. Дух Рождества – это появление надежды на перемены к лучшему. На Севере России это ощущалось как нельзя остро.

В войсках ходили слухи, что как только придет весна и откроется порт, за парнями-дафбоями из Штатов придут корабли и вернут солдат на родину. Требовалось продержаться до этого времени.

Обстановка на фронте вокруг города была относительно спокойной. Шенкурск усиленно укрепляли, и британское командование было уверено в том, что город представляет собой неприступную для большевиков крепость. Без взятия Шенкурска они были лишены возможности наступать по рекам Ваге и Двине.

Во второй половине декабря эпидемия «испанки» в уезде пошла на убыль. Больные гриппом по-прежнему были основными пациентами госпиталя, но количество смертей стало меньше.

Сестра милосердия Августа Степанова благодаря санитару Андерсону быстро стала своей на новом месте работы. Теперь она ухаживала в основном за русским добровольцами, которые тоже лечились в госпитале.

Среди американского персонала были разные люди, в санитары часто попадали те, кому доверить оружие на фронте командование опасалось. Как-то раз, задев случайно койку одного из работников похоронной команды, Андерсон услышал глухой стук. Он заглянул под кровать и увидел там пистолет, выпавший из-под матраса. Койка принадлежала парню из Чикаго, которого в госпитале старались обходить стороной, считая опасным и сомнительным человеком.

Гоша сразу понял, пистолет тот самый, что две недели назад пропал у офицера и, несмотря на активные поиски, так и не был обнаружен. Парень из Чикаго украл его для каких-то своих дел.

«Наверняка до службы он был членом мафии», – подумал Андерсон.

Санитар аккуратно поднял пистолет и положил на место. Связываться с мафиози не входило в его планы.

Однажды под вечер, уже после ужина, в палату к тяжелобольным, где дежурила Густя Степанова, зашел санитар похоронной команды Нордман по прозвищу Свинина в изрядном подпитии и на ломанном русском языке обратился к присутствующим:

– Гашпада, софетую торопиться, я должен иметь отдых вечером, просьба умирать пораньше, нам еще надо успеть вас упаковать.

Из-за уха у него торчал главный рабочий инструмент, заостренная тросточка, с помощью которой санитары трамбовали марлей покойников, делая своеобразный саван.

– Как вам не стыдно, – возмутилась Густя, – эти люди хотят жить и должны иметь надежду.

– Фсе мы умрем, кто раньше, кто потом, – мрачно ответил Свинина, вынул из-за уха тросточку и, как ни в чем не бывало, почесал ей себе спину. – До скорой фстречи, гашпада!

– Не обращайте внимания, – сказала медсестра больным, когда Свинина покинул помещение палаты, – среди янки тоже встречаются грубые и невоспитанные люди.

В это время в палату зашел Гоша.

– Что случилось?

– Свинина испортил вечер больным, приглашая к себе на последние процедуры. Нельзя быть таким циничным.

– Для него смерть – это работа, обычное дело, – ответил Андерсон, – поражаюсь его здоровью. Каждый день он может заразиться и умереть. Его напарник по забывчивости не обработал спиртом нож, которым строгал свою тросточку. Потом этим же ножом порезал лук для своего бутерброда. В результате умер от заражения трупным ядом.

– Какой ужас!

– Августа, я зашел к Вам с предложением. Нам принесли кое-что вкусное, яблочный джем, шоколад, я приглашаю Вас в гости, как говорят у вас: на чашку чая.

– Вы очень любезны, Гоша, – ответила Августа, – конечно же, я буду.

Вечером группа молодежи, не только сотрудники госпиталя, но и приглашенные подруги медсестер, в основном местные девушки, собрались в одном из помещений, чтобы устроить чаепитие. Откуда-то взялись мандолина и балалайка, кто-то достал невиданное: бутылки портера. Гоша принес керамическую бутыль с ромом, не столько алкоголь, сколько лекарство, необходимое в суровом климате Севера.

Завязалась беседа: говорили о том о сем, смеялись, играли в фанты на поцелуи, но война, даже в во время веселья, постоянно давала о себе знать.

– Мы слышали, что большевики не берут в плен солдат союзников, зверски расправляются с ними на месте, неужели это правда? – Спросила одна из девушек-гостей.

– К сожалению, – ответил ей Гоша, – эти нелюди пару недель назад взяли в плен несколько раненых солдат и, прежде чем убить их, кастрировали еще живых. Лейтенант, оказавшийся в плену, видя свою участь, выхватил у большевика из-за пояса пистолет и застрелился. Конечно, над ним тоже надругались, но уже над мертвым.

– Я был в команде, которая вывозила трупы солдат, – мрачно заметил канадский артиллерист, – и могу сказать, ничего более жуткого я в жизни не видел.

Мы добрались до поста и там узнали, что впереди у дороги лежат пятеро убитых. На санях мы быстро двинулись вперед и недалеко от леса подобрали в канаве тела пятерых американцев. Жуткий вид несчастных наводил на мысль о том, что большевики использовали для расправы топоры. Каждому из мертвецов боло выстрелили в лоб с близкого расстояния – в упор, пороховая копоть осела на лицах. Черепа были расколоты пулями по касательной так, что мозги вытекли наружу. Один из парней был изуродован более всех. Его одежда была распорота, а яички отрезаны. От этой картины тошнота подступила у меня к самому горлу. Мне стало ужасно не по себе. А тело лейтенанта было исполосовано вдоль и поперек, руки, ноги, грудь – все было сплошь изрезано.

Когда мы вернулись в расположение, янки сообщили, что у них пропало шестнадцать человек. Это означало, что еще одиннадцать солдат находятся где-то в лесу, либо убиты, либо взяты в плен. Помоги им Боже!

На обратном пути я обратил внимание, что к дереву прикреплена табличка со словами: «Убирайтесь из России, а не то…»

Изуродованные тела в наших санях говорили о том, что угрозы уже начали приводить в исполнение.

– Боже мой, хуже, чем звери, я иногда со страхом думаю, что было бы, если бы большевики заняли Шенкурск?

– Я очень боюсь за всех нас, – всплеснула руками одна из девушек.

– Нечего боятся, сказал кто-то из военных, – Шенкурск надежно укреплен и большевикам его никогда не взять.

– Я слышал, что у красных служит немало китайцев, – произнес молодой парень их городских, – именно они творят эти зверства. Мой отец много лет назад жил в Маньчжурии, видел и не такое. Китайцы – загадочный народ. У нас, к примеру, если человек – разбойник с большой дороги, то это видно у него по всему, не ошибешься. Там совсем другое. Днем китайцы мирные ходи[24], а, как стемнеет, достают оружие, и вот вместо работящего кули[25] перед тобой грозный, не знающий пощады хунхуз[26].

Китайские рабочие на Севере строили железную дорогу на Мурман, после революции остались без подрядов. Мало кто из них захотел вернуться на родину, вот и примкнули кто куда: некоторые в Архангельске работают, как и прежде, на строительстве или в порту грузчиками, другие пошли в Красную армию. Но когда китаец берет в руки оружие, в нем просыпается кровожадный разбойник. Я думаю, что издевательства над пленными – это их рук дело. Русский человек на такое не способен.

– Как знать, – грустно ответил кто-то из американцев.

Парень взял в руки мандолину и наиграл мелодию знаменитого вальса.

– Тихо вокруг, это герои спят, – пропела одна из медсестер.

– Как думаете, о защитниках Шенкурска когда-нибудь сложат песню?

– Все зависит от того, чем закончится эта кампания.

– Нет сомнений, Шенкурск красные взять никогда не смогут, – громко сказал американский капрал.

Гоша перевел его слова для русских. Те одобрительно стали кивать и что-то говорить в ответ. Красных население города ненавидело еще со времен летнего восстания и очень боялось их возвращения.

Постепенно алкоголь взял вверх, и беседа из напряженной перешла в разгульную. Раздвинули стулья, музыканты кто во что горазд начали играть вперемешку русские танцы, цыганские мелодии и популярные сочинения современных композиторов. Остальные вышли в круг и ударили плясовую. Было очень весело, и если бы некоторые военнослужащие соблюдали меру в выпивке, все прошло бы без последствий.

Американский санитар Фредди вернулся после вечеринки настолько пьяным, что свалился на свою койку прямо в одежде, как тюфяк, перед этим обрыгав ее остатками пищи и выпивки.

Сосед, спавший рядом с этим дураком, утверждал, что тот осчастливил еще и свое нижнее белье. Утром в комнату санитаров пришел сержант и объявил подъем, приказав Фредди восстать из грязи. Но тот лишь огорченно скулил: «Сержант, оставь меня в покое. Я замерз и страшно болен! Уыыы…»

Гоша Андерсон, будучи человеком воспитанным, предпочитавшим книгу стакану пойла, крайне презрительно отзывался о таких, как Фредди и Свинина. Но, к сожалению, среди солдат второй категории, служивших на охране объектов, в госпиталях и других частях обслуживания, подобных им было немало.

Перед самым Рождеством в морг привезли с фронта новое тело. Гоша тотчас узнал своего приятеля из Канады, недавно лечившегося в госпитале. Во время патрулирования тот попал в засаду большевиков и был убит. Не удовлетворившись смертью противника, боло разбили ему голову прикладами ружей и отрубили руку.

«Мне кажется, что это очень в духе красных – вести себя подобно индейцам, снимавшим скальпы со своих врагов. Похоже, что большевики таскают с собой маленькие топоры наподобие индейских томагавков, пуская их в ход при виде убитых противников…» – думал санитар Андерсон и ёжился от неприятного озноба.

Раненые с пулевыми, колотыми и резаными ранами стали поступать в госпиталь регулярно. Обстановка на передовой становилась все более тревожной. Пока потери несли в основном патрули, выходившие в разведку и попадавшие в засады боло. Ответные действия не заставили себя ждать. Союзники сами организовывали засады, и теперь уже жертвами становились разведчики большевиков.

Крепкие морозы сковали поверхность рек и болот толстой коркой льда, и там, где еще месяц назад пройти было совершенно невозможно, теперь повсюду виднелись тропы. Деревенское население, словно бы не замечая войны, с наступлением холодов занялось заготовкой древесины и охотой. Это создавало военным дополнительные трудности. Никогда не знаешь, кто впереди, друг или враг.

– Густя, послезавтра у нас Рождество, – сказал медсестре Андерсон. – Я приглашаю Вас отметить его за веселым столом.

– Что ты, Гоша. Наше Рождество будет только через две недели, а пока у нас строгий пост.

– Как это так, Рождество не может быть дважды!

– Может. Вы живете по европейском календарю, а русские в Северной области – по старому, как до революции, между нами разница в две недели, и если у вас уже Рождество, то у нас еще Филиппово заговенье, то есть пост.

– И что праздновать нельзя?

– Это большой грех.

– Почему же вы не перейдете на европейский календарь?

– Большевики перешли, – ответила Густя, – но они безбожники. Православная церковь никогда не согласится с новым стилем. Это обрушит основу веры.

– Не понимаю, – пожал плечами Андерсон, – в любом случае, если Вы, Августа, захотите принять участие в нашем празднике, милости просим.

Несмотря на пост, многие русские захотели принять участие в праздновании Рождества по европейскому календарю.

Накануне Андерсон попросил одну медсестру из местных пригласить на праздник дюжину или больше русских девушек. Та, не задумываясь, согласилась. Барышни пришли, приведя с собой всю городскую малышню. Вместе с ними прибыл и эскадрон казаков. Это придало вечеру особый колорит. Казаки вносили разнообразие не только своим внешним видом. Они красиво танцевали с оружием, пели свои песни, то очень грустные и протяжные, то озорные и веселые, сопровождавшиеся гортанными криками «Хэй, хэй, хэй!»

«Казалось, что в эти дни население России свободно от всяких дел. Ничто не могло омрачить наш общий праздник, на котором мы старательно избегали нежелательных эксцессов и скверного сортирного юмора», – записал в своем дневнике санитар Андерсон.

Празднованию Рождества в России он посвятил целую страницу в своих воспоминаниях, написанных уже в Америке. В них Андерсон постарался передать неповторимую обстановку праздника в учреждении, где смерть бывает гораздо чаще, чем где-либо еще.

«Мы установили роскошную елку в большом танцзале на втором этаже. В Сочельник устроили для пациентов праздничный концерт по полной программе в комнате с роялем, искусственной пальмой и разукрашенной елкой: хор, монологи, декламация – всего помаленьку да впересыпку.

Один рядовой сыграл популярный танец, сержант спел собственную песню на известный мотив: «Клопы-клопы, повсюду клопы, тысячу раз одни клопы ползут везде и всюду!»

Трио из скрипки, гитары и банджо исполнило несколько пьес, после чего мы вручили всем традиционные чулки с рождественскими подарками от Красного Креста: блок сигарет, пакет сигар и банки трубочного табака, хоть обкурись на здоровье до дыма из ушей.

Местный учитель со своими воспитанниками исполнили для нас несколько песен. Чуть позже грянул оркестр балалаек, постаравшийся создать отличный фон для всеобщих танцев.

Повар в честь праздника превзошел самого себя, приготовив специальный праздничный обед: фрикасе из кролика, бифштекс с луковым соусом, пюре, горчица, клюквенный соус, хлеб, масло, чай, молоко и сахар, леденцы».

На десерт был подан пудинг с рисом и мятным соусом, шоколад и слоеный пирог. На столах на тарелках красиво расположили консервированные персики и абрикосы.

Появление девушек, приглашенных медсестрой, было для американцев хоть и ожидаемым, но большим и приятным сюрпризом. Барышни держались по отношению к военным загадочно.

«Шенкурские девушки обладали яркой внешностью, в их выразительных глазах светился интеллект. Эти создания были поэтичны и привлекательны, даже утонченно красивы! Они были одеты в очаровательные вечерние или бальные платья, сшитые по здешней последней моде. На ногах у них были туфельки с каблуками, и некоторым пончикам из нашей сермяжной пехтуры посчастливилось-таки узнать, что Россия действительно родина балета!» – Вспоминал впоследствии Гоша Андерсон.

«Единственной трудностью в общении с damosel был языковой барьер, но обворожительные улыбки до ушей и галантные знаки внимания в какой-то мере сглаживали наше отчаянное и бесполезное бормотанье», – записал в дневнике американский санитар.

Янки оказались не готовы к обществу городских образованных девушек.

«Мы слишком привыкли к сельским простушкам с их валенками и бдящими бабушками, чтобы быть готовыми к встрече с удивительными шенкурянками. Опыт общения с крестьянскими барышнями выбил из наших рук здоровую солдатскую инициативу. Черт возьми, мы робели, как дети!» – Посетовал в дневнике Андерсон.

Совсем по-другому встретил Рождество связист Мартелл. На позициях под Шенкурском не было праздника с размахом, но повод для хорошего настроения нашелся и тут.

В Сочельник он получил от одной русской девушки кисет с ручной вышивкой и надписью: на память. Рядовой обещал сохранит подарок, чтобы помнить её, когда вернется домой.

На следующий день после праздника он написал в своем дневнике:

«Одинокий солдат, я никогда так не проводил Рождество: спал в белом, ходил в церковь на английскую церемонию, мне испекли маленькие булочки с изюмом. А вечером был пирог в русском стиле».

Иначе провел Рождество и рядовой Аркинсон, служивший в самом городе:

«В 11:00 пошел в церковь в русском монастыре, где проходили английские службы. В полдень в столовой был рождественский обед, состоявший из жареной говядины с пюре и подливкой, консервированных персиков и пирога. После окончания еды все пели «Америка». Получил рождественский чулок с сигаретами, конфетами и прочим в подарок от Красного Креста».

Записи солдат союзников о праздновании Рождества полны обычными деталями прифронтовой жизни. Никакой агрессии к русским, наоборот, отношение весьма уважительное. Те и другие делали общее дело, обороняя город от боло, которые, затаившись где-то в снегах к югу от Шенкурска, накапливали силы для удара.

Через пять дней после Рождества союзники салютом встретили новый 1919 год, а еще через несколько дней между русскими праздниками произошло событие, ничтожное по своему значению, но ставшее на добрую сотню лет козырной картой в руках людей, утверждающих миф об американской агрессии на Русском Севере.

8 января 1919 года в три часа ночи на заставу американцев в деревне Нижняя Гора было совершено нападение. Диверсионная группа красных в составе семи человек в маскировочных халатах вплотную подошла к блокпосту и неожиданно, восстав из снегов в своих белых одеждах, бросилась в атаку. Часовые открыли огонь, выстрел осветительной ракетой позволил увидеть цели, и рядовой Мозес произвел меткий выстрел. Один из нападавших упал, остальные, укрывшись за сугробами, отошли на свои позиции.

Утром, по традиции отправившись за «сувенирами» после ночного боя, американцы обнаружили тело красного стрелка в белом маскировочном халате.

Новшество так изумило их, что парни поспешили запечатлеть это на фотопленку. Мозес как герой боя встал рядом и, придерживая край маскировочного халата боло, продемонстрировал фотографу снаряжение убитого большевика. Фотография стала знаменитой и уже много лет служит делу пропаганды как «издевательство американского солдата над трупом красного комиссара».

Историки, покопавшись в архивах, в конце концов нашли правду. Убитым большевиком оказался Николай Дьячков, житель близлежащей деревни Ровдино, названный в отчетах командиров Красной армии разведчиком.

Вспоминая события начала года на подступах к Шенкурску в районе Низкой Горы и Усть-Паденьги, американский офицер писал:

«Мы продолжали вести партизанскую войну, представлявшую собой опасный флирт с мобильными подразделениями врага, которые курсировали вокруг контролируемых нами селений, нападая, обстреливая и активно патрулируя леса без четкого плана и комплексной задачи с обеих сторон».

Глава 23

В начале января 1919 года ротмистр Берс убедил британское руководство в необходимости реванша под Кодимой и установления контроля над этим важным стратегическим местом. Колонна казаков, усиленная батареей легкой артиллерии, выступила в поход, предварительно совершив по Шенкурску круг почета.

– К чему этот маскарад? – Спросил Берса британский офицер связи, прикомандированный к отряду. – В городе наверняка есть шпионы, и они немедленно передадут информацию о нашем выступлении красным.

– Нечего волноваться, капитан, – весело ответил Берс, – красные не успеют оглянуться, как мои ребята отбросят их от Кодимы, мы вернем наши позиции и даже расширим занятую территорию. Посмотрите на этих молодцов! Когда на германском фронте мы с пиками наперевес скакали в атаку, немец бросал все и бежал прочь.

– Да, но там не немцы, а такие же русские, как и ваши казаки.

– Ерунда, там в большинстве своем подневольные мобилизованные крестьяне, которых силой заставили идти воевать со своими. Ими командует кучка фанатиков.

– Не будем забывать, что армией большевиков руководит бывший царский генерал Самойло, а начальником штаба у него Петин, в прошлом полковник Генерального штаба императорской армии.

– Не стоит преувеличивать значение этих изменников. Мои ребята сильны духом и готовы к выполнению любой задачи. Надеюсь, завтра к ночи мы будем уже в Кодиме.

От Шенкурска на Кодиму вела лесная дорога. Летом на ней местами были такие глубокие колеи, что протащить вооружение не представлялось возможным. Зимой ситуация менялась. Скованная морозом и покрытая снегом земля превращалась в отличный зимник – санный путь от и до места. Кавалерия по такой дороге, несмотря на снежные сугробы, могла двигаться также легко и беспрепятственно.

Колонна белых быстро преодолела большую часть из пятидесяти верст до Кодимы, как вдруг из леса, предварительно пропустив казаков вперед на открытое место, ударил пулемет. Строй рассыпался. Всадники, спасая лошадей, поспешили укрыться за деревьями.

– Приготовиться к атаке! – Заорал Берс. – Первое отделение обходить пулемет справа, остальные в атаку цепью.

В это время со стороны Кодимы раздались пушечные выстрелы и на поляну, видимо заранее пристрелянную артиллеристами противника, один за другим стали падать снаряды.

Атака захлебнулась. Повсюду бегали испуганные канонадой кони. От разрывов поднялось облако снежной пыли. Разобрать что-либо в этом хаосе не представлялось возможным.

Те из счастливчиков, кто сумел вскочить на коней, бросились прочь, но попали прямо под огонь пулемета. Уйти шансов было немного. Неожиданно большевистский «Максим» замолчал. Поломка, на морозе заклинило механизм.

Воспользовавшись моментом, казаки бросились назад. Они гнали коней так быстро, как только могли. Батарея легких орудий, забытая на поляне, стала добычей красных.

В начале пятого часа дня наступила темнота. Те, кому удалось выбраться из боя, собрались недалеко от города и, разведя костры, решили ждать остальных.

За ночь к ним подошло еще несколько казаков, кто на коне при полной амуниции, кто пешком, чуть живой от усталости и с отмороженными конечностями. Командира, полковника Берса, среди них не было.

Подсчитали потери, выходило, что треть отряда назад не вернулась. Пропал и британский капитан, офицер связи. Разгром был сокрушительный. В Шенкурск остатки отряда Берса вернулись понурыми и сильно помятыми. Они ловили на себе презрительные взгляды британских офицеров и американских пехотинцев. Так воевать нельзя.

Чтобы как-то сгладить удручающее впечатление, казаки наперебой стали рассказывать о том, что сражались с численно превосходящим противником. Сначала говорили о шестистах большевиках, потом о тысяче, а в конце о двух и даже трех тысячах штыков, половина из которых были кадровые военные старой армии, другая половина – латышские стрелки, китайцы, эстонцы и прочий интернационал.

Но самое большое впечатление на слушателей произвел рассказ о гибели командира, полковника Берса-Эристова. Кто-то божился, что лично видел, как Берс, окруженный большевиками, подорвал себя и врагов гранатой. По другой версии, которую слышали американские солдаты, будучи не в силах сопротивляться, окруженный Берс застрелился из пистолета.

Через пару дней весь Шенкурск только и говорил о гибели героического казачьего полковника.

Ротмистр Берс после первых же пушечных выстрелов по поляне ретировался под защиту деревьев и залег в снег. Он видел разгром своего отряда и прекрасно понимал, это конец его военной карьере. Так бездарно провалить дело мог только полный идиот. Берс не выслал конную разведку, шел напролом, уверенный в своей победе. Теперь он вынужден лежать в снегу и ждать темноты, которая даст надежду на спасение.

– Господин полковник!

Прямо перед ним из куста вылез британский офицер связи.

– Вы живы, прекрасно, это сейчас главное.

– Мы разгромлены, посмотрите, потери ужасающие. Красных кто-то предупредил.

– Наверняка, но сейчас это уже не важно. Нам нужно выбираться, до Шенкурска около сорока верст, на улице мороз, а у нас даже нет коней. Пешком мы явно до города не дойдем, остается одно: искать где-то поблизости жилье. В лесу могут быть охотничьи заимки, там всегда есть возможность обогреться и что-нибудь съесть.

– У меня есть карта местности, – сказал британский капитан, – можно попробовать найти ориентиры.

– Нечего искать, мы в десяти верстах от Кодимы рядом с дорогой на Шенкурск. Большевики, я уверен, уже выслали патрули и контролируют дорогу, значит, надо идти в обход.

– Справа или слева?

– Справа, слева мы будем только удаляться от города и в лучшем случае выйдем в районе Усть-Паденьги. Но там у красных много войск, наверняка нас заметят.

– И все-таки я предлагаю обходить слева, – сказал британский капитан, справа по карте сплошные топи.

– Хорошо, – неожиданно согласился Берс, – вы представитель командования, и я вам подчиняюсь.

Они обошли поляну и осторожно двинулись вдоль дороги в сторону Шенкурска. Впереди в темноте послышались голоса.

– Уходим влево, – шепнул англичанину Берс, – это большевики.

Плутать ночью по лесу занятие не для кавалеристов. Очень скоро они заблудились. Как назло, на небе не было звезд, и Берс с англичанином потеряли всякие ориентиры.

– Смотрите, кажется, лыжня?

– Да, только куда она ведет?

– А у нас есть выбор?

– Конечно, вперед или назад.

– Только вперед, – сказал британский капитан.

Через час ходьбы по лыжне они увидели заимку: небольшую деревянную избушку с пологой крышей. Таких временных пристанищ для смолокуров и охотников в лесах было немало. Они открыли дверь. Так и есть, еще вчера здесь кто-то ночевал, скорее всего, охотник. Офицеры так устали, что уснули, даже не подкрепившись оставленными сухарями. Сон был недолгий. Рано утром к заимке подошел патруль красных.

– Смотрите, товарищи, следы, там гости, уж не из тех ли, кого побили под Кодимой, сейчас их много по лесам шастает.

Большевики открыли двери, скомандовали:

– Выходи по одному, руки вверх!

Делать нечего, Берс и британский капитан вышли на улицу.

– Ах, господа офицеры, белая кость, – нагловато приветствовал их один из патрульных. – У, падло!

Он замахнулся на англичанина.

– Не сметь! – Заорал на большевика Берс. – Стоять по стойке смирно, слушать меня.

Патрульные даже растерялись.

– Передать главному, что я Берс и должен срочно поговорить с начальником Особого отдела армии.

– Какой еще Берс, это что, собачья кличка? – Поинтересовался наглый патрульный.

Берс в ту же минуту ударил его в лицо кулаком.

– Вот тебе, кличка, сам ты дерьмо собачье!

– Я сын трудового народа, – обескураженно заявил патрульный, – и сейчас тебя расстреляю, белая гадина.

– Только попробуй, – не моргнув глазом, ответил Берс, – твои же товарищи повесят тебя на осине, будешь болтаться, пока вороны не склюют. Ведите нас в штаб, и побыстрее!

– You are so brave![27] – В шоке от происходящего произнес британский капитан.

– Not at all[28], – ответил Берс.

У патруля были сани и пленных вскоре доставили в Кодиму.

Берс потребовал еды и время на отдых, пока придет ответ.

Командир кодимского отряда по телефону связался с Солодухиным, командиром полка, отвечавшего за кодимское направление. Тот телеграфировал в Вологду в штаб Шестой армии. Оттуда немедленно пришел ответ: пленных не трогать, ждать представителя Особого отдела из Вельска.

– Ну что, разобрались? – Спросил Берс командира отряда, который пришел в избу, где содержались пленные.

– Я не знаю, кто Вы, но пришел приказ, и теперь я за Вас отвечаю головой. Мы ждем кого-то из Вельска, он будет говорить с Вами.

– Поторопитесь, пошли уже вторые сутки, как мой батальон остался без командира, ребята могут в конец распоясаться, – ответил Берс.

– Кто Вы? – Удивился красный командир.

– Не задавайте лишний вопросов, – ответил Берс.

Когда командир красных ушел, британский капитан спросил Берса:

– Я ничего не понимаю, Вы говорите с ними, как будто не мы, а они у нас в плену.

– Вам ничего не нужно понимать, господин капитан, Ваша задача выбраться отсюда живым и вернуться в свою Англию. Остальное я беру на себя. Потом, если все мною задуманное удастся, я вас посвящу в некоторые детали дела.

Уполномоченный Особого отдела прибыл в Кодиму ночью. Пленные уже спали. Командир отряда разбудил Берса и вежливо проводил его в избу, где ротмистра уже ждали.

– Вы свободны, – сказал командиру отряда Уполномоченный, – и потрудитесь, чтобы нас никто не слышал, это дело большой государственной важности.

Командир снял караул и оставил ротмистра наедине с Уполномоченным.

– Так вот Вы какой, ротмистр Берс, – приветствовал его контрразведчик, – много наслышан, но встретить никак не ожидал.

– Я тоже, – ответил Берс, – но так сложились обстоятельства.

– Расскажите, как Вам удалось достигнуть таких успехов, мне поручено узнать все с самого начала, то есть с июля прошлого года.

– Хорошо, если Вы настаиваете, я кратко расскажу, подробно не буду, для этого потребуется по меньшей мере неделя.

Уполномоченный всем видом изобразил готовность выслушать ротмистра.

– Я с отрядом горцев прибыл в Архангельск за четыре дня до переворота. Сразу же стало ясно, город не удержать. И тогда я познакомился с господином Томсоном, оказавшимся капитаном второго ранга Чаплиным, и вступил в ряды заговорщиков.

Переворот прошел легко и даже весело. Ребята вдоволь постреляли, и в качестве военного приза я разделил между ними четыре миллиона наличными, которые мы сами и охраняли. Когда новое правительство спохватилось, случился страшный скандал. Я даже немного посидел в тюрьме, но благодаря новым друзьям – кавторангу Чаплину и британскому генералу Пулю, вернув незначительную сумму, вышел на свободу.

Потом я всецело поддержал Чаплина с его сентябрьским переворотом. Благодаря этому мероприятия по формированию добровольческих отрядов были сорваны. Это позволило вам выиграть время. Если бы все шло по плану, октябрь союзники встречали бы уже в Котласе, а ноябрь – в Вятке. Я настроил генерала Пуля на поддержку Чаплина, и это стоило ему должности. Британский дипломат Линдлей добился его отставки. На смену людям дела, таким как Чаплин и Пуль, пришли представители знаменитого русского «ничего» генерал Самарин, полковник Дуров. Вы должны сказать этим господам большое спасибо. Не будь их, русская белая армия на Севере была бы уже сформирована.

Потом мы так куролесили в Архангельске, что нас в конце концов отправили на фронт, и там, где появлялись мои парни, белые и союзники всегда терпели неудачу. Большинство из тех, кто служит под моим началом, считают себя лучшей частью белой армии, я тоже так считаю, но воевать, а тем более умирать за белое дело они не готовы. Поэтому при первой возможности бегут с поля боя.

Я присвоил себе звание полковника, сославшись на устный приказ генерала Пуля. Вместо Берса я велел именовать себя князем Эристовым, моя бабка была из этого рода. И хотя никаких прав на титул у меня нет, все иностранцы называют меня именно так. Одного английского штабного офицера я напугал, рассказав ему, что за пустяковую провинность расстрелял шестнадцать своих подчиненных. Он оказался болтлив, и теперь в штабе союзников ко мне относятся с большим уважением.

Может быть, Вам будет интересно, но я пресек патриотический порыв в обществе, когда госпожа Бочкарева стала агитировать вступать в женские батальоны смерти. Мы с ней так много пили, что ее миссия оказалась скомпрометированной, и генерал Марушевский с легким сердцем выгнал ее со службы.

– Солидный список дел, – заметил уполномоченный – А Кодима? Это тоже специально?

– Конечно, я подарил вам целую батарею легких пушек, а в декабре, когда вы не были готовы к обороне Кодимы, сорвал попытку ее захвата, заморозив пулеметы.

– Я поражен, – покачал головой представитель красного командования – У меня задание помочь Вам как-то выбраться из этой ситуации и вернуться в Шенкурск. Кстати, как по-Вашему, союзники будет защищать город?

– Они считают, что Шенкурск хорошо укреплен и неприступен. В городе склады ломятся от провизии и амуниции. Все это под контролем англичан, и они за свое будут сражаться. Часть моих казаков стоит на переднем крае в Усть-Паденьге. Можно не сомневаться, при первом же серьезном натиске они пустятся наутек. Ваша задача справиться с ротой американской пехоты, и путь на Шенкурск открыт. Сейчас мне необходимо как можно скорее вернуться в город.

– С вами английский капитан, предлагаю его расстрелять, свидетель будет лишним.

– Ни в коем случае. Он – моя гарантия. Без него я не смогу объяснить, где был столько времени, а с ним мне поверят.

– Но он может сдать вас в Военный контроль.

– Не думаю, он же не знает о нашем разговоре и пока находится в полном недоумении, как и ваш красный командир. По пути назад я постараюсь, чтобы он не сболтнул лишнего.

– Кстати, Андрей Александрович, – собеседник стукнул себя по лбу, как будто забыл что-то важное, – просили передать, что с Вашей семьей все в порядке. Сын Саша учится, хочет стать историком.

– Может быть, когда-нибудь ему расскажут правду об отце, – заметил Берс.

Той же ночью пленных на санях вывезли назад к Шенкурску и отпустили в лесу недалеко от города.

– Объясните мне, что происходит? – Спросил Берса британский офицер связи.

– Ничего особенного, просто Вы в России.

– Почему нас отпустили, меня даже не допрашивали?

– Потому, что у меня на той стороне есть человек, который мне обязан жизнью. Он всего лишь вернул долг.

– Я не могу поверить, – покачал головой капитан, – у нас в военном контроле решат, что вы шпион.

– А вы не рассказывайте им о нашей прогулке к красным. Скажите, что два дня просидели на заимке, а потом охотник вывел нас к городу. Вам поверят.

– Но ведь это ложь, я не могу.

– Значит, Вас расстреляют и меня вместе с Вами. Терпеть не могу чистюль, не может он лгать, подумаешь!

Берс выглядел обиженным.

– Ну хорошо, я не хочу Вас подводить, я Вам тоже обязан жизнью и поэтому скажу про заимку.

– Вот и славно, кстати, перед нами Шенкурск, мы дома, господин капитан, с чем Вас и поздравляю.

Возвращение геройски погибшего Берса, да еще вместе с британским офицером, наделало много шума. Оказалось, что хлопцы, оплакав командира, уже растащили его имущество. Берс схватив нагайку, бегал по расположению батальона, направо и налево хлестал ей всех подвернувшихся под руку.

– На кого руку подняли? Как посмели! Да я еще всех вас переживу, сборище трусов и негодяев!

После всего происшедшего казачий батальон в глазах союзников потерял остатки уважения. Британское командование планировало в ближайшее время распустить его. Военный контроль проверял обстоятельства чудесного спасения офицеров, но ничего не нашел.

– Как Вы считаете, провал под Кодимой – это случайность или чей-то хитрый план? – Спросил Смыслова британский контрразведчик.

– Мне кажется, дело нечисто, – ответил подпоручик, – я слежу за ротмистром Берсом около двух месяцев и ни разу не видел, чтобы он где-то отличился с хорошей стороны. За это время минимум три провала, а эти трехдневные скитания выглядят просто очень подозрительно.

– Мы не можем не верить капитану британской армии, – ответил ему англичанин, – он говорит, что все это время они скрывались в маленькой избушке в лесу, пока охотник не вывел их назад в город.

– Если это легенда прикрытия, то я уважаю того, кто ее придумал, – сказал Смыслов, – но я пришел к Вам по другому вопросу. Мне поступают тревожные сведения: большевики стягивают к Шенкурску отряды и, вероятно, готовятся к штурму.

– Мы в курсе этих передвижений, – ответил ему англичанин, – командование считает, что повода для паники нет.

Историки не понимают, почему, имея данные разведки о скоплении сил противника, британское командование так беспечно отнеслось к обороне города. Главное направление обеспечивалось только силами полуроты американцев и ненадежным подразделением казаков. Фланги на дальних подступах к городу укреплены не были. Это создавало возможность охвата Шенкурска с трех сторон и даже полного окружения. Тем не менее, население города убеждали, что повода для тревоги нет.

Главнокомандующий генерал Айронсайд, побывавший незадолго до последующих событий в Шенкурске, никаких дополнительных мер по защите не принял, хотя имел возможность перебросить американские отряды с Двинского направления, где боевые действия вошли в пассивную стадию.

Потом, уже после трагедии, появились суждения о ненужности для фронта Шенкурского выступа, об ошибочном занятии города по просьбе русских союзников. Но главная причина была, видимо, в другом. Британцы просто недооценили большевиков.

Глава 24

Председатель правительства Северной области Николай Васильевич Чайковский встретил новый 1919 год с тревожным настроением. После отъезда из Архангельска послов Соединенных штатов Америки и Франции в его жизни как будто что-то оборвалось. Он перестал чувствовать их дружескую поддержку и без неё ощущал себя в совершенно одиноким.

Он подолгу не появлялся на публике, что-то писал в кабинете. «Не иначе, придумывает новую религию», – язвили недоброжелатели, вспоминая богоискательские идеи Николая Васильевича во времена молодости.

В какой-то мере они были правы. Чайковский напряженно думал над идеями социализма и демократии в России и приходил к неутешительному выводу: страна к социализму не готова. Этот многоликий мелкособственнический крестьянско-мещанский легион вытаптывал все ростки социализма, в том числе и те озимые, которые были посеяны социалистами в правительстве Северной области в августе-сентябре 1918 года. Они, социалисты, думали, что выражают интересы многомиллионной крестьянской массы, но столкнувшись с необходимостью решать в правительстве вопросы, поняли, что интересы государственности и партийные лозунги идут разными дорогами. Это надо было осознать, обдумать и обсудить с опытными товарищами.

В Архангельске у Чайковского собеседников не было. Секретарь правительства Петр Юльевич Зубов, хоть и кадет по партийной принадлежности, но, пожалуй, самый близкий по духу человек. Остальные члены второго правительства – скорее попутчики. Чайковскому очень не хватало единомышленников: Дедусенко, Лихача, Маслова. Но они затерялись где-то в Сибири, и ему было неизвестно, как с ними обошлась колчаковская власть.

В конце декабря прошлого года из Парижа пришли обнадеживающие известия. Начинает работу Русское политическое совещание. Чайковского делегируют для участия в совещании как члена русской политической делегации. Верховный правитель Колчак уже согласовал его кандидатуру.

Николай Васильевич не сомневался ни минуты. Конечно же, он поедет в Париж и примет участие в работе форума! Это будет многообещающее мероприятие, и, возможно, члены его войдут в будущий состав всероссийского правительства.

Он показал бумаги о совещании Зубову.

– Надо ехать, Николай Васильевич, – сказал секретарь, – такая возможность поделиться нашим уникальным опытом управления огромной территорией.

– Да разве это главное? Главное понять, что делать дальше, нужна ли наша власть рабочим и крестьянам, обществу под названием русский народ, сотканному из противоречий и мечтаний. Большевики дали им иллюзию, и народ пошел за ними, а что дали мы?

– Мы опираемся на государственное право и политическую целесообразность момента, – ответил Зубов.

– Большевики думают по-другому, для них государство ничто, если это не их государство, люди – просто лишние рты, которые надо кормить, и чем меньше таковых, тем более стройными будут ряды борцов за светлое будущее.

– Страшные вещи говорите, Николай Васильевич!

– Сам знаю, но итогом работы нашего правительства на Севере является одно малоприятное обстоятельство. Население, даже в городах, совершенно аполитично относится к власти. Вот в чем катастрофа! Они не понимают, что власть выражает их интересы. На занятых большевиками территориях население уже прозрело, да поздно. Таков уж он есть, русский народ! Всё ему надо делать через муки и терпение.

– Полагаю, что наше дело ещё не пропало. – Возразил Зубов.

– Пока союзники здесь, волноваться не о чем. Я еду в Париж именно для того, чтобы решить вопрос о союзной помощи Северу. Нет ничего хуже полумер. Я буду убеждать в этом Антанту.

– Кстати, а Линдлей в курсе Ваших планов?

– Пока нет, зачем ему волноваться раньше времени? Мы ждем приезда генерал-губернатора, которому я передам полномочия по управлению областью. Вас, Петр Юльевич, я назначаю своим заместителем, полагаю, что Вы справитесь с этой задачей.

13 января 1919 года в Архангельск прибыл долгожданный кандидат на должность генерал-губернатора Евгений Карлович Миллер.

«Он появился на архангельских улицах в генеральском пальто старого образца, в погонах – привычном всем облике генерала и начальника», – вспоминал об этом моменте впоследствии генерал Марушевский.

Приезд Миллера ставил крест на его амбициях возглавить Северную область, но понимая, что генерал имеет больший авторитет и известность, Марушевский смирился с этим назначением, полностью погрузившись в работу по созданию русской армии.

В январе 1919 года скромный присяжный поверенный из Вологды Петр Юльевич Зубов сделал головокружительную политическую карьеру. С должности секретаря он переместился в кресло заместителя председателя правительства. Грядущий отъезд Чайковского делал его фактически главой гражданской власти в Северной области.

Спустя две недели Чайковский отбыл в Париж для участия в Русском политическом совещании. В Архангельск он больше не вернулся. Короткий период существования северной демократической республики завершился. Власть окончательно перешла в руки военных.

Отъезд Чайковского и нескольких ключевых фигур из состава дипломатического корпуса имел важные последствия. У демократического крыла не осталось заступников. Теперь стало возможным приводить в жизнь те решения, которые еще в декабре прошлого года были невозможны.

Генералу Марушевскому требовались командиры для вновь формирующихся полков. Но среди подходящих по формальным признакам старших офицеров найти подходящую кандидатуру было нелегко.

Владимир Владимирович в который раз перебирал в голове фамилии претендентов. Одного звания здесь было маловато. Для успешного командования новыми полками требовалось нечто большее. Люди должны были видеть в командире не только войсковой чин, а прежде всего лидера, которому они верят, за которым, не задумываясь, пойдут в бой. Таких людей в запасе было немного.

Ближайшим подходящим для нового дела человеком в окружении генерала был подполковник Петр Александрович Дилакторский. Два месяца отпуска в должности офицера для особых поручений позволили ему отдохнуть от фронта, теперь он снова рвался в бой и просил как можно скорее отправить его в Шенкурск. Там проводилась мобилизация, под ружье было поставлено четыре тысячи призывников. Их надо было обучать строю и боевому взаимодействию. Подполковник хорошо знал обстановку в уезде и полагал, что успешно справится с порученным делом. Но Марушевский с назначением Дилакторского почему-то медлил. Видимо, не хотел отпускать от себя толкового боевого офицера.

Как-то раз, разговорившись с генералом о формировании полков новой русской армии, Дилакторский назвал фамилию Чаплина.

– Это был бы прекрасный командир, я помню его по совместной работе в августе прошлого года. За кратчайшие сроки были сформированы команды добровольцев, которые смогли отогнать красных за Вагу и дойти до Шенкурска. Шенкурск был освобожден от большевиков силами русских добровольцев. Союзники появились в городе несколько позднее.

Если бы не этот нелепый переворот, остановивший формирование добровольческих отрядов больше чем на месяц, – говорил Дилакторский генералу, – линия фронта пролегла бы гораздо дальше. Возможно, мы смогли бы даже захватить Котлас. Но я не виню Чаплина. По существу, он сам жертва обстоятельств. Представьте себе, вы совершаете переворот, изгоняете большевиков с огромной территории, и тут появляются какие-то проходимцы и обманом берут власть в свои руки.

– Вы говорите о Чайковском?

– И да и нет. Кандидатура Николая Васильевича была согласована с самого начала, как некий символ победы демократических сил. Но вместе с ним в правительство пришли социалисты, и началось то, что было при Керенском. Революция продолжается. Снова митинги, солдатские комитеты, всеобщее голосование, красные флаги. У Чаплина просто не выдержали нервы. Если бы на его месте был авторитетный генерал, все бы закончилось еще в начале сентября. Но Чаплину всего тридцать два года, у него незначительный военный чин и отсутствие поддержки у послов союзных держав. Его просто затоптали, и я считаю, что сейчас в связи с тем, что в области появились новые высокие чины, вы в праве снова призвать капитана Чаплина к делу.

– Я подумаю над этим предложением, – ответил Марушевский.

В мемуарах он расскажет потомкам о своих отношениях с опальным офицером:

«Капитан второго ранга Чаплин явился ко мне и с полной откровенностью рассказал все то, что произошло в сентябре, не скрывая ни своих политических верований, ни тех затруднений, с которыми ему пришлось встретиться. В искренней сердечной беседе мне, кажется, удалось убедить его в несвоевременности переворотов в совершенно неустроенной области.

Молодой, крепкий Чаплин был отличным работником, и жалко было бы обрекать эту неизбывную силу на ссылку на станции Обозерской, где он убивал свою энергию охотой.

Я полагал, что имея дело с прямым, храбрым, честным человеком, я всегда в состоянии буду привлечь его к созидательно работе в области. Но надо было выжидать».

Какое-либо назначение Чаплина на должность в декабре 1918 года было совершенно невозможно, но в январе ситуация изменилась, и Марушевский снова вспомнил о кавторанге.

Генерал из штаба британских войск как-то в разговоре спросил Владимира Владимировича:

– Господин генерал, в Архангельске на русское Рождество снова видели капитана Чаплина. Я прошу принять Вас самые строгие меры, любое появление в городе этого человека чревато возникновением напряженности.

– Я не вижу особой проблемы в том, что кавторанг иногда бывает в городе. Это молодой неженатый человек. В конце концов, ему тоже требуется отдых. В Обозерской, как известно, ресторанов и других увеселительных заведений нет.

– Скажите лучше, что Вы не в состоянии обуздать этого капитана, – раздраженно бросил англичанин.

– Отнюдь, и чтобы доказать Вам, что принципы единоначалия в русской армии по прежнему работают, завтра же он будет снова на Обозерской. Но имейте в виду, вы сами создаете Чаплину ореол мученика и повышаете его авторитет в офицерских кругах и среди городской общественности правых взглядов. Возьмите в руки газету «Отечество», пролистайте несколько номеров подряд и вы увидите, что идеи, с которыми Чаплин пошел на переворот, по-прежнему живы. Кроме того, число сторонников этих идей возрастает.

Лично я категорически против, чтобы военнослужащие были членами какой-либо политической группировки или партии и участвовали в обсуждении политических вопросов. Дело армии вместе с союзниками защищать область от большевиков.

Британский генерал молча удалился.

Марушевский был убежденным сторонником монархической идеи, но считал глупым и несвоевременным форсирование событий. Слишком много в Архангельске было людей, которые понимали монархическую идею, как разговоры самого правого толка, кутежи, непременным атрибутом которых был заказ музыкантам гимна «Боже, царя храни». При всем этом идти на фронт эти люди под разными предлогами не желали. Это прекрасно видели с левого фланга и подвергали таких монархистов частой и ожесточенной критике. Общество было разделено, и это крайне негативно сказывалось на общей политической обстановке.

17 января подпоручик Смыслов получил приказ прибыть в Архангельск для доклада. Марушевский желал лично разобраться с тем, что происходит вокруг подразделения казаков. Казачество было гордостью русской армии, а тут сборище трусов, которые за последнее время умудрились растерять весь авторитет и внутри русских вооруженных сил, и перед союзниками.

Смыслов подозревал Берса в измене. Но никаких прямых улик не было. Арестованный по делу о шпионаже учитель не знал ротмистра лично и никогда с ним не встречался. Единственно возможным выходом из положения подпоручик считал расформирование подразделения казаков и вывод Берса из числа командиров.

Именно это он и планировал доложить Марушевскому.

Прибыв в Архангельск, Смыслов узнал, что под Шенкурском уже несколько дней идут ожесточенные бои, и Главнокомандующий союзными силами генерал Айронсайд выехал на позиции.

«Неужели опоздал?» – Подумал подпоручик.

Марушевский его не принял по причине отъезда из город, и Смыслов снова оказался в компании подполковника Дилакторского, все еще пребывавшего в должности офицера для особых поручений при командующем русскими силами.

– Наслышаны о Ваших делах, подпоручик, весьма Вами довольны, – шутливо приветствовал Смыслова Дилакторский.

Его длинные казачьи усы прятали улыбку, но по всему было видно, что говорит он искренне.

– Слышал, что под Шенкурском бои? – Спросил он подполковника.

– Сведения разведки оказались верными, враг попер в наступление. Надеюсь, у союзного командования хватит сил, чтобы отразить атаки красных. Нам буквально не хватило пары месяцев для создания своего шенкурского полка. Мобилизовано четыре тысячи крепких молодых парней. Но кидать их в бой сейчас нельзя, разбегутся от страха. Необходима боевая учеба, я как раз подал рапорт, чтобы возглавить этот полк. Пойдете ко мне начальником разведки?

– Если прикажут, пойду, но я бы хотел вернуться назад в Шенкурск и продолжить работу в военном контроле.

– Так это будет почти то же самое, только начальник буду я, а не британский офицер. Здесь у нас в штабе понимают, что без создания русской народной армии только на штыках союзников власть в области не удержать. Генерал Марушевский деятельно взялся за создание русских полков. Беда только в том, что англичане не желают видеть крепнущую силу русского воинства.

– Почему Вы так говорите, Вы же всегда были у них на высоте положения и даже имеете британский орден.

– Это разные вещи, – нахмурился Дилакторский, – работая в штабе, я пришел к выводу, что командовать русскими солдатами англичане не могут, те не желают выполнять приказы британцев, отсюда и неповиновение, и случаи перехода к противнику.

Командование на уровне рот и полков должно состоять исключительно из русских офицеров. Я мечтаю о тех взаимоотношениях, которые были в войсках до весны 1917 года.

– К сожалению, я не застал старой армии, – ответил Смыслов, – прибыл на фронт уже после приснопамятного Первого приказа.

– То-то и оно, старослужащие солдаты, хлебнувшие вольницы революции, не хотят дисциплины. Вся надежда на призывников, которые не знают, что такое неподчинение старшему по званию.

– Точно так же думают и большевики, которые фактически заново создали свою армию, – заметил Смыслов.

– Они активно используют старые офицерские кадры и, к моему глубокому сожалению, на фронте мы противостоим частям под командованием кадровых офицеров бывшей императорской армии. Впрочем, и этих предателей мы били и будем бить. Когда еще я был на Двинском фронте, против нас воевал полк под командованием Афонского, бывшего капитана Туркестанского пехотного полка. У большевиков за полгода он сделал головокружительную карьеру от командира роты до комполка, однако в боевом деле ни разу не имел успеха.

У красных был командиром Виноградов, из рабочих, штатский, но чрезвычайной настырности большевик. Мы его били в августе у Березника, а в сентябре накрыли из пушек у деревни Шидрово вместе с Афонским. Так вот, Афонский бежал и оставил раненого Виноградова под завалом бревен на поле боя. Наш десант в темноте не увидел его, был бы отличный трофей. На утро, когда мы ушли из деревни, вернулся Афонский и повел себя как победитель. Пленные потом показывали, что ему вышел приказ с благодарностью за стойкость и мужество. Скоро, того гляди, орден получит.

Такие командиры нам не страшны. Но там есть и другие. Вместо Виноградова Двинским направлением у красных теперь командует бывший поручик Уборевич-Губаревич. Этот сделан из другого теста, упорный и весьма деятельный командир. И он такой не один. Благодаря этому мы так и не смогли взять осенью Котлас, да и то, что было, я имею в виду район Сельца, потеряли. Если взять выше, то из Вологды Шестой красной армией командует генерал Самойло. У него в подчинении много кадровых офицеров, включая бывших полковников Генерального штаба. Получается, что одна русская армия воюет против другой.

– Противник всячески настраивает население и наших стрелков против союзников, оседлав старую идею борьбы с иноземным нашествием, как это было в борьбе в поляками триста лет назад и с Наполеоном в 1812 году. Пропаганда красных уже достигла результата. Пленных союзников зверски убивают прямо на месте, оставляя на изувеченных трупах записки, что это грозит всем интервентам. Подобные акции озлобляют союзников не только по отношению к красным, но и к белоармейцам, которым британские командиры откровенно не доверяют, – посетовал Смыслов.

– Мда, – задумчиво сказал Дилакторский, – бунт в Первом полку в декабре случился весьма некстати, причина та же. Старослужащие, уставшие от войны солдаты, хлебнувшие революционной анархии, не хотят на фронт. Даже те, кто сдался и был направлен на позиции, по сути своей – балласт. С такими не то что в наступление идти, в глухой зимней обороне сидеть страшно.

Но других солдат пока нет, добровольцев категорически недостаточно, и все они находятся под командованием англичан в славяно-британском легионе. Пока мы не создадим новую белую армию, о победе можно только мечтать. Слава Богу, что теперь в области есть Миллер и Марушевский и нет Чайковского с Масловым. Если противник даст передышку, то через год у нас будет сформирована боеспособная армия.

Впрочем, – вдруг широко улыбнулся Дилакторский, – что мы все о делах? Давайте я Вас, подпоручик, познакомлю с представителями Архангельского общества. Я сегодня приглашен на вечер к семейству Поповых-Шольцев. Пойдете со мной?

– Охотно, – ответил Смыслов, – я уже давно не бывал в атмосфере теплого семейного ужина.

В доме над Двиной, принадлежавшем семье Шольцев, как всегда по вечерам, было полно гостей. Иностранные военнослужащие держались особняком, предпочитая мужское общество компании девушек. Душой этого кружка была Маргарита Попова, дочь хозяйки дома от второго брака с известным архангельским доктором.

В истории этой семьи смешались несколько европейских родов. Далекие голландские и немецкие предки, русская крепостная, выкупленная из неволи влюбленным юношей, рачительные коммерсанты с немецкой фамилией Шольц, шотландская невестка и, конечно, русский муж хозяйки дома. Все это большое семейство называли в Архангельске домом Шольцев. Здесь свободно говорили на английском, немецком, русском языках и понимали по-французски.

Вкупе с радушием хозяев это обеспечило дому широкую популярность среди союзников.

Между взрослыми туда-сюда бегала кудрявая девочка-подросток Женя Шольц, приходившаяся Маргарите Поповой племянницей.

«Через пару-тройку лет этот бутон распустится в нежнейший цветок, – сказал, глядя на Женю, один из иностранных гостей, – кому-то очень повезет взять её замуж.»

Женя, выслушав комплимент, убежала. Все внимание гостей вернулось к ее тете Маргарите, по-семейному – Марге.

Около русской красавицы все время находился молодой офицер из американского штаба по имени Фрэнк. Еще осенью они познакомились с Маргой на одном из вечеров, устроенном представителями благотворительной организации YMCA[29].

С тех пор Фрэнк стал частым гостем в доме Шольцев. Он хорошо танцевал, был щегольски одет, быстро выучил несколько расхожих выражений по-русски и вскоре обаял Маргариту.

Когда к девушке стал проявлять интерес русский офицер Дилакторский, Марга сначала с удовольствием принимала ухаживания обоих кавалеров, но вскоре молодость и обаяние Фрэнка взяли вверх, и она стала отдавать предпочтение американцу. Это взбесило Дилакторского, он не знал, что делать. Как можно предпочесть его, боевого подполковника, героя с орденами и медалями, какому-то юнцу лейтенантику?

В тот вечер, когда он пригласил Смыслова в дом Шольцев, Дилакторский решился на признание Маргарите. Он подошел к девушке и при всех сказал, что имеет к ней серьезный разговор.

– Ну что же, – улыбнулась Марга, – пойдемте, господин подполковник, в оранжерею, поговорим.

Через четверть часа Петр Александрович вернулся один в явном раздражении. На лице его читалась досада.

– В чем дело? – Спросил Смыслов.

– Она сказала, что любит этого янки, и они собираются обручиться.

– Сердцу не прикажешь, – попробовал успокоить Дилакторского Смыслов.

После гибели от рук палача Кедрова своей невесты, дочери генерала Мизенера, он не мог смотреть в сторону какой-либо девушки. Подпоручику казалось, что это знакомство ничего не принесет обоим, кроме несчастья. Кроме того, война, и его могут убить. Холостую жизнь иногда разбавляли случайные встречи из тех, о которых принято говорить «на часок».

Дилакторский до поры до времени тоже вел подобную жизнь, но после того, как познакомился с Маргаритой, баловство прекратил. Теперь он получил отказ. Россия выбрала Америку.

Едва сдерживая себя от ярости Дилакторский покинул дом Шольцев. Смыслов поспешил следом.

– Проклятый янки, чем он ее прельстил? – Бубнил сквозь зубы Петр Александрович.

– Перестаньте, подполковник, – успокаивал его Смыслов, – мало ли на свете красивых девушек, найдете себе другую хоть здесь, хоть в Шенкурске, потом, после нашей победы. На войне не время для серьезных отношений.

– Много Вы понимаете в любви, подпоручик, – махнул рукой Дилакторский и пошел прочь.

– Где уж нам! – Бросил ему в след Смыслов.

Он чувствовал, как тяжело было в этот момент боевому офицеру.

На другой день в публичном доме, знаменитом на весь Архангельск своей зеленой крышей, Дилакторский устроил скандал и чуть не застрелил американского офицера.

На стол Марушевскому легла жалоба и, пытаясь замять дело, он срочно подписал приказ о назначение подполковника Дилакторского командиром нового полка.

В это же время Смыслов был представлен к званию поручика и оставлен в Архангельске в для подготовки к должности командира разведки полка.

Документы на ротмистра Берса, которого он подозревал в измене, были переданы штаб Марушевского. Но принятию срочных мер помешали события на фронте.

Глава 25

Бывший генерал императорской армии Александр Александрович Самойло не мыслил себя без военной службы. Революция застала его в должности начальника штаба одной из армий на западном фронте. Не задумываясь, он присягнул Временному правительству и вскоре получил следующий чин, генерал-квартирмейстера штаба армий Западного фронта. Несмотря на миролюбивое именование, квартирмейстеры занимались вопросами оперативного управления, организовывали работу тыла действующей армии. Когда произошел Октябрьский переворот, Самойло не ушел в отставку, как многие его сослуживцы. Он предложил свои услуги новой власти.

Впоследствии генерал хвастался, что непрерывно прослужил более пятидесяти лет, под руководством всех Главнокомандующих армией, от Великого князя Николая Николаевича и императора Николая Второго, до товарища Сталина. Всех, кто был между ними, генерал старался не вспоминать, слишком опасно было напоминать усатому генералиссимусу, у кого Самойло ходил в любимчиках.

Первое же поручение от Советского правительства намертво пригвоздило к нему со стороны многих бывших сослуживцев клеймо предателя. Самойло участвовал в сепаратных переговорах с немцами в Брест-Литовске в качестве военного эксперта. Именно тогда он сошелся с Троцким, быстро оценившим служебное рвение военного специалиста.

Весной 1918 года Самойло отправили на Север начальником штаба Беломорского военного округа. Потом была недолгая служба в Архангельске командующим военно-морскими силами округа, закончившаяся провалом и поспешно эвакуацией в Вологду в конце июля 1918 года.

Части, формально подконтрольные большевикам, на самом деле не желали никому подчиняться. Когда случился переворот 2 августа, выяснилось, что значительная часть бывших офицеров из окружения Самойло перешла на сторону белых и активно участвовала в перевороте.

Политическая близорукость могла дорого стоить бывшему генералу, но выручил старый друг – Троцкий. С его подачи Самойло сохранил командную должность сначала в «Завесе», потом в Шестой армии, где осенью 1918 года служил в должности начальника штаба армии.

В конце ноября Правительство большевиков доверило ему командование Шестой армией. На должность начальника штаба Самойло привлек своего знакомого, бывшего полковника Генерального штаба императорской армии Николая Николаевича Петина.

С именем этих двух кадровых военных и связана вся дальнейшая история побед Красной армии на Северном фронте.

Штаб Шестой армии располагался в Вологде, операции разрабатывались по картам и осуществлялись на местности силами командиров полкового уровня.

Еще но нового года Самойло поручил Петину, пользуясь зимним временем, разработать операцию по разгрому войск «белогвардейцев и интервентов», как называли в Рабоче-крестьянской Красной армии бывших союзников и всех тех, кто не принял Советскую власть и политику диктатуры пролетариата.

Вскоре в штабе армии возник план наступления на Шенкурск. Город предполагалось охватить кольцом с трех сторон. Колонна под командованием кадрового боевого офицера Михаила Филипповского наступает в лоб на укрепления Усть-Паденьги, другая колонна под командованием Петра Солодухина параллельно наносит фланговый удар и в районе деревни Шеговары при помощи местных красных партизан отрезает белым путь к отступлению в район Двины.

Была еще третья колонна, которая движением со стороны станции Коноша должна была блокировать отступление с левого флага.

Группировка под Шенкурском попадала в клещи и неминуемо должна быть уничтожена превосходящими силами красных.

Далее на волнах успеха красные командиры планировали занять важские деревни, ликвидировав Важский фронт как таковой и отбить у белых Двинской Березник.

После чего по льду Двины открывалась прямая ничем не укрепленная дорога на Архангельск, который в штабе Шестой армии планировали взять уже ближайшей весной.

Живой силы и вооружений для наступления было достаточно. Петин предложил Самойло использовать маскировочные халаты, чтобы дезориентировать противника на местности и максимально близко незамеченными подойти к его укреплениям.

Однако, даже на бумаге план выглядел весьма сомнительным. Слишком велики были расстояния, которые требовалось преодолеть на подходе к Шенкурску. Позже в своих мемуарах Самойло с опаской откровенничал:

«Я ясно себе представлял, что если бы такую операцию я представил профессору генералу Орлову в Академии Генерального штаба, то мне не видать бы Генерального штаба, как своих ушей, так как мой план не только был труден и рискован, но вообще противоречил основному правилу военного искусства – не назначать соединения разрозненных частей, что называется, под носом у противника».

Несколько смущала разработчиков организация наступления на уровне среднего командного звена. Там были сильны принципы атаманщины, пышным цветом цветущие на южном фронте, когда вчерашний союзник вдруг становился заклятым врагом. Фамилии такого рода попутчиков Красной армии атаманов Григорьева и Махно были хорошо известны в Реввоенсовете Красной армии.

На севере не было размаха для такой вольницы. Кавалерийский отряд горца Хаджи-Мурата Дзарохохова не в счет. Там с дисциплиной не все в порядке, зато командир испытанный товарищ, такой не предаст. Но в остальном ситуация в войсках была достаточно тревожной.

На протяжении осени 1918 года красноармейцы по одиночке и целыми подразделениями сдавались врагу, более того, впоследствии воевали на его стороне.

В войсках был зачитан приказ о том, что семьи изменников и предателей будут подвергнуты самой суровой каре, включая конфискацию имущества и расстрел. Это имело результат, количество дезертиров сократилось. Но для поднятия боевого духа в войсках нужна была громкая победа. Это понимали в руководстве армией и сделали все, чтобы Шенкурская операция не провалилась.

18 января 1919 года в Усть-Паденьге на передовой побывал сам главнокомандующий, генерал Айронсайд. Его встретил командир американской роты капитан Одгард. Главнокомандующий проинспектировал позиции и ничего, кроме огромных белоснежных сугробов перед собой не увидел.

– Вы полагаете, большевики решаться наступать? – Спросил он капитана.

– Полагаю, что нет. Эти морозы не для атаки. У них будут большие трудности с пулеметами и артиллерией, а без огневой поддержки идти на блокгаузы в штыковую атаку – сплошное безумие.

– Как Вы считаете, капитан, у большевиков достаточно сил для того, чтобы обойти наши укрепления с флангов и окружить Шенкурск?

– Не думаю, что это возможно, – ответил Отгард, – передвижение по лесу осложняется большим количеством снега и отсутствием дорог для транспортировки артиллерии. У них нет другого выбора, кроме как атаковать в лоб, но тут мы хорошо укрепили позиции, и без тяжелой артиллерии им нас не одолеть.

– Если они это понимают, и артиллерия будет работать по блокгаузам?

– Канадская батарея даст им достойный ответ. В любом случае, пока пехота не займет позиции, говорить о какой-то победе бессмысленно. Идти на штурм при морозе в тридцать градусов – это верх безрассудства. До середины марта как минимум обстановка сохранится на прежнем уровне: беспокоящий огонь, диверсионные вылазки и так далее. Мы к этому привыкли и успешно отражаем попытки противника расшатать нашу оборону.

– Завидую Вашему оптимизму, – произнес Айронсайд.

По карте он внимательно изучил конфигурацию Шенкурского выступа и не был столь оптимистичен, как командир американской стрелковой роты. Но сомнения генерал оставил при себе.

Он осмотрел войска, пожал руку молодому командиру взвода лейтенанту Миду, похвалил американских солдат за расторопность.

– Ваши ребята намного бодрее и проворнее тех американцев, что я видел ближе к Архангельску, – сказал Айронсайд Одгарду.

– На передовой особые условия. Мы видим противника каждый день, он не дает там скучать. Мы все время помним о близости смерти.

– Ах да, конечно, memento mori[30], – произнес генерал.

Он еще раз пожал офицерам руки и, пожелав стойкости в бою, отбыл в Шенкурск.

Там его ждала инспекция только что сформированного батальона русских новобранцев.

Мобилизация молодежи, достигшей призывного возраста, была одной из важнейших задач командования войсками Северной области. Эти солдаты, не испорченные революционной пропагандой, должны были составить костяк русской армии Северной области и постепенно заменить на фронте уставшие части союзников, моральное состояние которых очень тревожило командование.

В штабе Айронсайда, где, разумеется, все командные должности занимали англичане, были очень невысокого мнения об американском контингенте, считая янки никудышными солдатами, которых испортила демократия Соединенных Штатов.

– Солдат должен беспрекословно выполнять приказы командования, думать не о целесообразности задачи, а способах ее решения, – говорил генерал на совещании в штабе. – Командование лучше знает, что и как надо делать, и требует от личного состава только одного: приказ должен быть выполнен любой ценой. Вам ясно, господа офицеры?

Англичанам была понятна речь генерала, а вот американцы относились к ней с большим подозрением.

«Худшее, что у нас есть здесь – это британское командование», – записал в дневнике один американский капрал.

«Самые скверные в боевом отношении – это американцы, – как бы в ответ заметил в своих воспоминаниях британский офицер из штаба Айронсайда, – за время нахождения на фронте эти нытики совершенно ничего не сделали полезного для общего дела».

В Шенкурске у генерала Айронсайда, кроме обычной для генеральской должности инспекции, были и приятные встречи.

Настоятельница женского монастыря игуменья Рафаила пригласила генерала на чай, и тот с удовольствием принял это приглашение.

В городе об этой женщине говорили с большим уважением. Большую часть своей жизни она отдала служению Богу и провела ее на Севере за стенами монастырей. Во время Великой войны организовала в стенах обители общину, которая занималась благотворительностью в пользу раненых и увечных солдат. Вдовы, потерявшие на войне кормильцев, принимались в монастырь в качестве трудниц[31] и послушниц. Слова утешения настоятельница находила для каждой из новых сестер, и те платили ей глубокой благодарностью.

По случаю приезда Главнокомандующего был приготовлен серебряный самовар, заварен вкуснейший китайский чай, привезенный еще до революции купцами из Кяхты. Послушницы напекли пирожков с красивым северным названием шаньги.

Генерал с удовольствием отведал угощения, и когда Айронсайд насытился, настоятельница осторожно задала ему вопрос.

– Господин генерал, смею ли я надеяться, что войска союзников будут оборонять Шенкурск от большевиков? У нас ходят слухи о том, что красные намерены захватить город.

– Нет повода волноваться, – ответил ей Айронсайд, – я только что с передовой, боевой дух наших войск превосходен, укрепления надежны. Как минимум до весны мы не ожидаем существенных изменений на фронте. А потом на помощь придут отмобилизованные части русской армии и погонят большевиков сначала до Вологды и Ярославля, а потом и до Москвы.

– Спаси, Господи! – Перекрестила генерала настоятельница. – Вся надежды на наше воинство.

– Мне бы хотелось спросить Вас, как человека хорошо знающего ситуацию в стране: революция, по Вашему мнению, была неизбежна?

– Скорее да, чем нет, – ответила настоятельница. – Покойный государь был мягкий и добрый человек, любивший свой народ и доверявший ему. Такой правитель хорош в мирные годы, но на войне, когда на поверхности оказывается не только героизм и добродетель, но и все без исключения пороки человека, очень трудно удержать ситуацию. Многие годы против государя определенные люди настраивали общество, и, когда случилась война и начались трудности, поднялась стихия русского бунта и смела империю.

– Но почему же тогда Временное правительство не смогло удержать власть? – Спросил Айронсайд, – ведь в его состав вошли лучшие представители общества.

– Увы и ах! – Всплеснула руками настоятельница. – О ком вы говорите, о Керенском? Этот человек самый первый вверг Россию в хаос. Где это видано, чтобы правитель во время войны во имя какой-то идеи разваливал свою армию, отдавая на растерзание врагу родную землю?

– Я с вами полностью согласен, – ответил Айронсайд, – в Британии в первые же дни войны была ограничена свобода слова, введена военная цензура. Кроме того, армия всегда вне политики, она гарант стабильности в государстве.

– Вот видите. Вы все сами знаете про наши российские беды, – настоятельница вздохнула. – Народ наш забыл господа Бога, и Господь отвернулся от него.

В Москве есть слепая провидица Матрёна Никонова, это ее слова, не мои. Матрёнушка говорит, что в конце концов все беды минуются, но коль скоро, зависит о людей, их стремления вернуться к прежней боголюбивой жизни.

– Я заметил, – сказал Айронсайд, – что русские люди здесь на Севере очень религиозны, пожалуй, даже более, чем крестьяне у меня на родине в Шотландии.

– Это и так, и не так, – ответила настоятельница, – наш мужик имеет свои понятия насчет Господа, и молитвы у него свои. Знаете, как он молится?

– Интересно? – Проявил любопытство британский генерал.

– В каждом деле он говорит: помоги, Господи, и вразуми, если что-то не получается. Это благая молитва, но не главная.

– Что же главнее помощи Божией?

– Покаяние в грехах, исповедь. Главная молитва это «Прости, Господи», но мужик наш ее не знает или не хочет знать. Отсюда все прегрешения, отсюда и революция. Без Божией помощи никуда, Господь отвернулся от своих непутевых сынов, а Нечистый тут как тут, с большевиками, и теперь у нас в России сатанинская власть.

– Не везде, – ответил генерал.

– На то и рассчитываем, о том и молимся, – перекрестилась настоятельница. Вы, наши союзники, посланы в Россию Господом помочь заплутавшему народу, это ваш крест. Поэтому, прошу от всего сердца, несите его с честью, не бросайте Шенкурск, если придут сюда красные варвары, нам несдобровать. Они никого не пощадят.

На глазах у женщины выступили слезы.

– Будем держать оборону, – растроганно сказал Айронсайд.

Он покинул гостеприимную хозяйку и направился в штаб союзных войск.

В своих мемуарах он подробно опишет эту встречу и будет убеждать британских читателей, что его собеседница принадлежала к аристократическим кругам. На самом деле игуменья Рафаила, в миру была крестьянкой Холмогорского уезда по имени Александра, университетов не кончала и мудрость имела от корня своего, от земли. Удивившись суждениям игуменьи, британский генерал был уверен, что говорить так может лишь дама из образованного сословия.

– Я не могу дольше оставаться здесь, – сказал Айронсайд британскому полковнику, – неотложные дела требуют моего присутствия в Архангельске, поэтому вручаю в Ваши руки решение об обороне города в случае наступления большевиков. Мы будем оказывать вам помощь всеми силами Двинской колонны. Но если город окажется в окружении, я не думаю, что следует терять армию ради его удержания. Стратегически это нам ничего не дает. Поэтому действуйте на свое усмотрение.

Вечером того же дня в селе Шеговары на полпути к Двинскому Березнику генерал услышал со стороны Шенкурска раскаты артиллерийских залпов. На темном небе то и дело были видны яркие всполохи.

«Неужели началось?» – Подумал Айронсайд.

– Стоит ли мне вернуться и возглавить оборону города? – Спросил он на другой день канадского полковника Шармана, командовавшего после отъезда генерала Финлейсона войсками на Двине.

– Не вижу смысла, – хладнокровно ответил канадец, – не дело командующего рисковать на второстепенном участке фронта, даже если обстановка там критическая. Шенкурск это всего лишь эпизод на общей картине боевых действий. Пусть британский полковник проявит себя и решит поставленную задачу.

– Будь по-вашему, – облегченно вздохнул Айронсайд и отбыл в Архангельск.

– Я оставляю здесь свою походную кровать, – сказал он Шарману, – в знак скорого возвращения. Пусть она будет для вас счастливым талисманом.

Заржавевший металлический остов кровати британского генерала, сделанной по спецзаказу для высоченного Айронсайда, спустя годы обнаружат на чердаке в одном из домов в Двинском Березнике. Кровать главнокомандующего союзными войсками навечно осталась здесь после ухода англичан. Когда-нибудь она наверняка войдет в экспозицию музея Гражданской войны на Севере.

Глава 26

Рано утром 19 января американский лейтенант Мид, чье подразделение занимало позиции на передовой линии фронта по дороге на Вельск, передал по связи, что против него идет атака превосходящих сил противника. Положение было серьезным. Атаке предшествовала массивная артиллерийская подготовка. Снаряды большевиков ложились точно в расположение американцев. Все позиции янки были хорошо известны боло, и, как оказалось, пристреляны.

Позже один из американских участников тех событий вспоминал:

«Мы удерживали полоску земли, которая вдавалась во вражеские владения, опираясь на гарнизоны трех деревень: Низкая Гора располагалась на правом фланге и была самой дальней в этом раскладе, Усть-Паденьга находилась на левом фланге, а Высокая Гора – немного в тылу. Здесь группировались наши основные силы».

Укрепления союзников состояли из проволочных заграждений, блокгаузов, блиндажей и бомбоубежищ. Военные инженеры, предполагая лобовую атаку противника, расчистили от леса пространство перед позициями. Это позволяло контролировать окружающую местность, издали замечать приближение врага.

Позиции союзников были усилены мощью канадской полевой артиллерии и несколькими небольшими полевыми пушками. Оборону занимала рота 339-го полка армии США, несколько канадских пушкарей и все те же казаки из отряда Берса, которые выбрали для своих позиций самое удобное в случае возможной ретирады место, категорически отказавшись находиться на первой линии. Лейтенант Мид был вынужден занять ее силами американской пехоты.

Сколько было атакующих, союзники не знали. Большевики, одетые в маскировочные халаты, совершенно незаметные на белом поле на расстоянии, появлялись в зоне видимости в самый последний момент, и янки казалось, что из снегов встает неисчислимая рать противника. Потом, подсчитывая потери, союзники говорили о трех и даже пяти тысячах солдат боло, против которых оборонялось всего триста человек, причем на первой линии менее пятидесяти.

Когда спустя время в штабе союзников прочитали отчет лейтенанта Мида, стало понятно, разведка полностью провалила задачу, позволив противнику незаметно для оборонявшихся выйти на позиции превосходящими силами и ударить.

«Я проснулся от разрыва вражеского снаряда над крышей моей штаб-квартиры и немедленно бросился на нашу передовую позицию, которую занимали двадцать моих солдат, – докладывал лейтенант Мид. – Мы лежали в передовой линии и видели перед собой длинную пехотную цепь солдат в восьмистах ярдах[32]. Они находились слишком далеко, чтобы быть опасными для нас, так что из желания навредить, мы просто дали по врагу несколько прерывистых пулеметных очередей».

Еще не осознавая всей опасности положения, Мид приказал солдатам быть в готовности к отражению атаки.

Неожиданно с левого фланга прибежал часовой и с круглыми от страха глазами доложил, что в овраге он заметил много большевиков, которые скоро начнут нападение.

«И в этот момент я увидел, – докладывал далее американский лейтенант, – что прямо перед нами с трех сторон из снега дружно, враз и совсем близко встало несметное число боло, полностью одетых в белое. Я сразу понял, что наша позиция безнадежна».

К счастью, после артподготовки большевиков, которую американцы пережидали в укрытиях, связь не была повреждена, и звонок по телефону в Усть-Паденьгу командиру роты капитану Одгарду решил исход противостояния.

«Вопросом минуты было сняться с места и начать отход под прикрытием огня нашей полевой артиллерии», – писал в отчете лейтенант Мид.

Но отход под огнем противника, многократно превосходившего по численности американский взвод защитников Низкой Горы был смертельно опасен для отступающих.

На помощь американской пехоте капитан отправил казаков. Только они на своих конях могли быстро оказаться на месте и усилить оборону, чтобы затем спокойно отойти на позиции к Усть-Паденьге. Необходимо было продержаться хотя бы до темноты.

Надежда на помощь казаков оказалась тщетной. Взвод кавалеристов по прибытии на позиции тот час попал под обстрел. Командир белогвардейцев был сразу же ранен. Необходимо было продолжать держать оборону. Но где там! Почувствовав, что большевики атакуют с фланга и могут перерезать единственный путь к отступлению, кавалеристы в мохнатых шапках, опередив противника, отступили назад в Усть-Паденьгу первыми, бросив американский взвод на верную гибель.

Цепи большевиков, атакующие деревню, казались янки неисчислимыми. Они редели под огнем пулеметов и винтовочными залпами, но на смену им появлялись новые бойцы. Американцы смены не имели и каждую минуты боя теряли кого-то из своих ранеными или убитыми.

– Лейтенант, что мне делать? – Услышал Мид где-то рядом. Он обернулся и увидел раненого капрала. Пуля ранила ему челюсть, он истекал кровью, но с позиций не уходил.

– Снимай пулемет и, если возможно, отойди в наш тыл, – крикнул ему Мид, – мы нагоним тебя.

Лейтенант собрал уцелевших солдат и приказал отходить. Но время было потеряно. Большевики заняли окраину деревни и тут же развернули пулеметы. Местность вдоль улицы прекрасно простреливалась. Оборона рухнула окончательно.

– Уходим через огороды, – скомандовал Мид, – цепляйтесь за каждый выступ, вы должны выжить, парни!

Оказавшись на задворках домов, американцы, отчаянно сопротивляясь, отступали назад. Мид видел, как с каждым шагом редеют ряды его роты. Один из солдат, будучи тяжело раненым, отмечал свой путь кровавым следом, который был отлично заметен на белом снегу. След закончился за углом чьей-то бани. Там лейтенант увидел уже мертвое тело. Другой рядовой, бодро перебегая от строения к строению, вдруг выпрямился и навзничь рухнул в глубокий снег, скрывший его полностью, словно могила.

Вот и последние избы, дальше только дорога и поле, которое следует пересечь по глубокому снегу, и укрепления Усть-Паденьги – долгожданное спасение.

Лейтенант Мид прикинул расстояние, какие-то несчастные четверть мили[33]. Но преодолеть их надо было под шквальным перекрестным огнем.

Можно было, конечно, поднять руки и попытаться сохранить себе жизнь, но помня судьбу товарищей, чьи изувеченные тела они находили на месте декабрьских стычек, американцы решили не сдаваться.

Лейтенант Мид, вспоминая эти минуты, с дрожью в голосе рассказывал о первом дне сражения за Шенкурск.

«Я никогда не забуду этот ужасный марш смерти. Мы сошли в снега речной долины, сразу же погрузившись в них по самую талию. Пришлось буквально плыть, задыхаясь, обливаясь потом, внутренне стекленея от ужаса, когда пули ворошили сугробы вокруг и густо свистели в морозном воздухе.

Казалось, мы вязли в этих снегах, как мухи в сметане, как изюм в манной каше. Белая топь, снежное болото…

Если человек падал в этот толстый саван русского поля, то он уже не подымался из него. Остановившийся передохнуть наверняка становился отличной мишенью для боло, которые яростно стремились пересчитать нас выстрелами своих винтовок и пулеметов.

Многие из дафбоев канули в снег навсегда – больше мы никогда не видели тех парней из нашей роты. Что с ними стало? Если русские и похоронили их, без вести павших, то, видимо, не в промерзшей на полтора метра земле, а попросту спустили под лед реки: гуд бай, янки, – вода все спишет…

Нам потребовалось двадцать минут, чтобы пересечь эту жуткую долину смерти, где пули били нам в спины, наповал опрокидывая в снег. Но эти двадцать минут на самом деле были вечностью…»

Из сорока пяти американцев, принявших бой на первых рубежах обороны, в строю к вечеру осталось только семь человек. Они, полумертвые от усталости, преодолели наконец-то последние смертельно опасные футы[34] и упали в объятия защитников Усть-Паденьги.

Лейтенант Янушкевич, командующий казачьим отрядом, в отличие от некоторых своих сослуживцев, был настоящим русским офицером. Увидев, что посланный им на подмогу янки взвод отступил, он заставил солдат вернуться на позиции и прикрывать отход американцев. Видя самоотверженность офицера, по возрасту почти мальчишки, видавшие виды бородачи-казаки, подчиняясь его приказу, встали в оборону, да так, что все дальнейшие атаки боло на этом участке результатов не принесли. В тот момент союзники снова увидели великую русскую армию, по стойкости не имеющую равных.

– Господин капитан, – обратился к командиру роты Одгарду один из американских лейтенантов, – огонь перестал быть уничтожающим, считаю необходимым вернуться на санях назад и попробовать забрать раненых и тела, хотя бы те, что лежат в поле между деревнями.

– Не возражаю, – ответил капитан Одгард, – возьмите в помощь пару человек, езжайте, и да хранит вас Господь!

Около часу дня, пользуясь передышкой, двое саней с экипажами отважных добровольцев, среди которых были и русские, и американцы, выдвинулись на нейтральную полосу перед Низкой Горой, чтобы забрать убитых и раненых.

– Смотри, Василий, – толкнул одного из красных стрелков сосед по караулу, – кажется, буржуи возвращаются за своими, вон их сколько лежит на поле. Давай-ка жахнем по ним из пулемета? Пущай только подойдут поближе.

– Грех это, парень, по санитарам стрелять.

– Так какие же это санитары?! Интервенты проклятые! Сейчас я в них пальну.

– Ну-ка, бросай эти штучки! В германскую был закон неписанный: санитаров не трогать! Они должны делать свое дело, мы свое. Тех, что померли, пусть увозят, не жалко, а кто жив, все одно калеки, нельзя увечным отказать в помощи, не по-божески это.

– Так большевики же против Бога?

– Нет, не так говоришь, не против! Христос был за бедных, и большевики тоже за бедных. Как же можно быть против? Они против попов толстопузых, согласен, но против Бога – нет, это ты не дело говоришь, не по совести.

Завтра, не дай Бог, убьют тебя, на небе пред вратами архангелы всем допрос учиняют, спросят: зачем, мил человек, по санитарам стрелял, а тебе и сказать-то нечего. Тогда, разумею, отправят тебе прямиком в ад к чертям.

– Говоришь тоже, сплюнь.

– Вот то-то и оно.

– Мне санитары без надобности, – нехотя ответил собеседник Василия, а вот если бы санитарочка какая белоармейская попалась, тут уж я бы не оплошал, дюже мне у них санитарки нравятся: беленькие, чистюли как на подбор. Подол бы ей на голову закинул, и твори бог волю.

– Тьфу на тебя, дурак, – ответил Василий.

В это время белые и союзники силами двух экипажей спешно подбирали тела убитых и раненых. Не все погибли от пуль, кое-кто умер от ран и обморожения. Холод в тот день стоял такой, что печные дымы в избах упирались столбами прямо в небо. Янки молили Бога, чтобы красные не начали стрелять, совсем не подозревая, что благодарить им нужно не только Всевышнего, но и простого русского солдата Василия, не потерявшего на войне совесть и благородство.

Позднее, один из участников тех событий вспоминал:

«Люди вновь пошли назад, почти в самые руки врага, в ту проклятую низину, где раненые и убитые лежали в ожидании исхода. Пошли, не зная, придется ли им вернуться или так же упасть в роковой снег января и остаться в Северной России навсегда. Чудо, что пятерке отважных удалось по максимуму обшарить долину, собрав найденные трупы и погрузив раненых, невредимыми вернуться к основным силам роты».

С наступлением темноты сражение прекратилось. Потери американцев были катастрофическими. Взвод лейтенанта Мида перестал существовать. Семнадцать дафбоев пропали без вести, многие были тяжело ранены.

Госпиталь, в котором служили Гоша Андерсон и Августа Степанова подняли по тревоге вместе с первыми выстрелами в Усть-Паденьге.

Ночной дежурный, прогромыхав тяжелыми шагами на лестнице, ворвался спальню и с порога бухнул:

– В Усть-Паденьге – ад!

В ту же минуту заскрипели койки. Солдаты, слышавшие канонаду, уже давно не спали, но команды «подъем» не было. В нижнем шерстяном белье и носках они выбрались из-под теплых одеял. Ребята на верхних койках поспешно хватали одежду, висящую по стенам на гвоздях, прыгали на пол. Солдаты одевались в полной тишине, начисто забыв о привычном армейском сквернословии.

«Некоторые неуклюже натягивали гетры, затягивая шнурки, заправляли рубашки в брюки и далеко не сразу попадали руками в кожаные безрукавки… Все это было следствием того, что мы привыкли к спокойной жизни, которой в тот день пришел явный конец, – вспоминал потом Гоша Андерсон. – На дворе стояла предрассветная тьма, хотя на часах уже давно было утро. Снег толстым слоем покрывал все вокруг, под его тяжестью провисали ветки елей и, казалось, проседали скаты крыш. Воздух горчил и обжигал дыхание морозом, от которого снег под ботинками солдат, бегущих по дорожке к столовой, визжал и скрипел».

К концу дня в госпиталь с фронта прибыли несколько саней с первыми группами раненых. Они лежали в спальных мешках на соломе. На лицах солдат страдание и глубокая печаль. По отдельным репликам раненых стало понятно: наступление противника началось, и войска союзников несут серьезные потери.

В операционной не гасили свет, врачи, сменяя друг друга для непродолжительного отдыха, делали одну за другой спасительные операции. Августа Степанова ассистировала одному из докторов, делала обезбаливающие уколы морфия, бинтовала раны.

В тот же день доставили и первого раненого из числа русских рекрутов. У него спереди на животе при осмотре нашли маленькое, но глубокое проникающее отверстие. С кровати, на которую уложили солдата, слышалось непрерывное глухое всхлипывание, переходящее в свист. Этот жуткий звук не давал покоя окружающим.

– Плохо, – осмотрев раненого, сказал доктор, – возможно, ранение смертельно.

– Я умру? – Просвистел солдатик, обращаясь к сестре милосердия.

– Что ты, нет, сейчас зашьем тебя, и будешь, как новенький.

– Это мой первый бой, – через силу прохрипел парень, – я даже не успел испугаться.

– Тише, тише, – ответила ему Августа, – надо беречь силы.

Через час на операционном столе солдат умер. Густя провела рукой по лицу парня, поднесла зеркальце к губам, проверяя, есть ли дыхание. Убедившись в том, что глаза усопшего навеки закрыты, позвала санитаров. Ими оказались всем известные Фредди и Свинина. Они грубо вытолкали каталку из операционной, подняли парня на простынях и понесли в морг. Фредди что-то мурлыкал себе под нос, Свинина интересовался, будут ли на ужин овощи, или опять только галеты и бычачьи консервы.

– Могли бы и покормить как следует, может, в последний раз, – недовольно ворчал Свинина, – неизвестно, что будет завтра, может, придется бросать припасы большевикам, так уж лучше самим напоследок обожраться.

Последующие события показали, что в словах этого ограниченного типа, позора американского госпиталя, была своя правда.

Молодой возчик скорой помощи привез в Шенкурск из Усть-Паденьги группу раненых. Ехать назад он категорически отказался, утверждая, что приказа возвращаться на фронт не было. Парень просто струсил. Другие возчики полевого госпиталя встретили этот поступок презрительным молчанием. Они знали свою работу, ежедневно под огнем противника безо всяких приказов доставляя в госпиталь раненых и убитых. Свои страхи они оставили в обозе до лучших времен.

Чтобы как-то ускорить дело, из госпиталя на передовую отправили летучую бригаду медиков. Они должны были оказывать помощь раненым прямо на месте.

– Вы составите нам компанию в этом непростом деле? – Спросил Августу Степанову лейтенант американской медицинской службы, которому она ассистировала на операциях.

– Это мой долг, – ответила девушка, – я знаю, как не хватает сейчас операционных сестер.

– Спасибо, – ответил лейтенант, – по правде говоря, мне спокойнее, когда рядом женские руки, наши парни-санитары, хоть и храбры, но, когда дело касается операции, толку от них немного.

В Верхней Горе, последней из трех точек сопротивления в Усть-Паденьге, под операционную и перевязочную отвели помещения в самой безопасной части деревни. Это была обычная крестьянская изба с печкой и маленькими окошками по фасаду. От разрывов снарядов они дрожали и жалобно позвякивали.

Лейтенант оперировал при свете тусклой керосиновой лампы. Самоотверженности этого человека можно было только позавидовать. Ему были не важны близкие разрывы снарядов, долг медика заставлял его трудиться не покладая рук.

– Густя, пойдите, прикажите этим бездельникам нагреть воды, – кричал он медсестре. Она передавала приказ санитарам, те сразу же его выполняли. Оказывается, вода уже была нагрета в ближайшей бане, и ее требовалось только доставить в операционную.

Противник подходил к Высокой горе все ближе. Его артиллеристы не жалели снарядов. На каждого из защитников их было выпущено по несколько десятков. Но люди продолжали держаться.

21 января случилось несчастье. Снаряд угодил прямо в операционную, убив храброго лейтенанта, двух санитаров и солдата, которого спасали медики. Ему оторвало ногу, и он истек кровью.

Густю Степанову спасла печка. На какую-то минуту она зашла за нее, чтобы взять бинты, и в это время упал снаряд. Девушку контузило. Она беспомощно болтала головой и не понимала, что случилось.

– Несите ее в избу к раненым, – крикнул оставшийся в живых капрал.

Августу занесли в помещение, положили на лавку.

– Ох, беда какая, пропадет девка с вами, – хозяйка дома неодобрительно посмотрела на спартанскую обстановку комнаты, где лежали раненые, – давайте-ка я ее отдельно положу, а как полегчает, поедет в город. Смотрите, худо ей, бледная вся, и тошнит.

Санитары перенесли медсестру в соседнюю избу. Хозяйка сняла с девушки медицинскую форму, укрыла одеялом и, приказав выпить какой-то взвар, посоветовала уснуть.

Августа не помнила, сколько она спала, сутки или двое, но когда пришла в себя, поняла, что в деревне не стреляют. Не зная, что делать, она затаилась в ожидании кого-нибудь живого.

«Наверное, наши отбили атаку и теперь гонят большевиков прочь», – подумала девушка. Ей очень хотелось в это верить.

Вошла хозяйка.

– Ну что, оклемалась? Добро, взвар свое дело знает, голова-то не болит?

– Болит и немного кружит, – честно сказала Густя.

– Это ничево, пройдет.

– Почему не стреляют? – Спросила медсестра. – Где наши: лейтенант, санитары?

– Лейтенанта твоего убило снарядом, сразу четверых накрыло, тебе повезло, жива осталась, хоть и оглушенная. А ваши ушли еще вчера, тебя хотели забрать, но я не дала. Какой у них там уход? А здесь тебе поваднее будет.

– Как же так? Меня ждут в госпитале!

– Подождут, хворая ты еще, лежи, пей взвар, поправляйся.

– Большевики в деревне?

– Да нет, вчера заходили, ночевали, а сегодня к Шенкурску подались.

– Значит все очень плохо?

– Ну это кому как. Американцам вашим, конечно, плохо, а красным хорошо, они победили. Кстати, спрошали, кто ты такая. Я ответила, что племянница из-под Коноши гостит, да приболела малость. Поверили.

– Значит, я теперь на стороне красных? – Спросила Густя.

– Выходит, что так. Я твое платье на всякий случай распорола и хвартух тоже, подол-от оставила, пригодится, а нагрудник с крестом, ты уж не серчай, в печке сожгла. Не дай бог нашел бы кто, сразу бы тебе конец. И так бегал тут один по деревне, спрашивал, не ховает ли кто раненых, обещал за каждого по сту рублев, денжищи большие. Но я про тебя не сказала, иначе бы амба тебе, девка.

– Спасибо большое, – с чувством произнесла Густя.

– У нас и так в деревне троих большевики расстреляли, самых справных мужиков, за поддержку интервентов, сказали. Свои же и донесли. Нет в людях совести нынче, нисколечко не осталось.

– Что же мне делать? – Спросила Степанова.

– Родители-то у тебя живы?

– Живы, в Вологде они.

– Вот и добро, пока у меня побудешь, а как успокоится, я попрошу отвезти тебя на станцию Коноша к поезду. Оттуда до Вологды дорога прямая, доберешься.

– Спасибо Вам, не знаю как зовут, – благодарно сказала Густя.

– Не знаешь, так и не мудрено, откудова тебе знать? А кличут меня Прокопьевной. Если вдруг кто спросит, говори, тетка я тебе, поняла?

– Поняла, – вздохнула Августа.

– А теперь надобно тебя переодеть, скидывай свою городскую исподку, у нас тут таких не носят.

Августа сняла батистовое белье, Прокопьевна открыла сундук, достала оттуда домотканую рубаху, подала девушке.

– На вот, на свадьбу себе вышивала, тридцать лет исподке, ни разу не надёвана.

Девушка надела крестьянскую рубашку.

– Куда с добром, – похвалила обновку хозяйка дома. – Сейчас достанем тебе сарафан с напередником, и будешь, как все у нас.

Она открыла другой сундук, взяла оттуда домотканый сарафан на лифе с тяжелой становиной из крашеной овечьей шерсти, встряхнула его.

– Надевай, поди, в пору будет.

Августа надела сарафан поверх рубахи.

– Перепоясайся, – она протянула девушке кусок материи в клеточку, оказавшийся фартуком.

– Раньше-то поверх ещщо пояса носили, но тепереча новая мода пошла, без них ходят. Вот возьми-ка платок, и все, пожалуй.

Густя послушно надела на себя крестьянский наряд.

– Волосы прибери в косу, незамужняя, чай?

– Да.

– Вот и заплети, как надо.

Все последующие дни Августа Степанова в окно наблюдала, как через деревню в направлении Шенкурска шли отряды красных. Иногда красноармейцы заглядывали в избу, просили испить молока или водицы. Ничего страшного в этих людях Степанова не заметила, обычные крестьянские парни в тулупах, только с оружием в руках.

«Почему же их так ненавидят по ту сторону?» – Подумала она. Ответа на собственный вопрос у дочери почетного гражданина города Вологды не нашлось.

Глава 27

Высокая Гора сопротивлялась до 22 января. Янки не жалели патронов, канадцы – пушечных снарядов. Все понимали, то и другое будет бесполезно в случае отступления, но, как минимум, сможет задержать боло на часы или даже сутки.

Среди мрачных новостей этих дней в роте американцев была и одна радостная. Вернулись двое дафбоев, считавшихся пропавшими без вести. Они рассказали удивительную историю своего спасения.

Когда оставшаяся часть взвода покидала Низкую Гору, двое, капрал и рядовой, по какой-то причине не узнали о приказе отходить и остались в деревне одни. Когда красные вошли в селение, парни оказались в ловушке, одни среди боло.

В эту критическую для них минуту американцев увидела одна из местных жительниц, которая вернулась из леса, чтобы проверить свой дом. Она пожалела солдатиков, прекрасно понимая, что их ждет, если большевики обнаружат янки. Не теряя времени, крестьянка затолкала обоих в кладовку своего дома, где было отхожее место: обычное круглое отверстие на приступочке, куда отправлялись все естественные нужды. Укрытие не было надежным, чтобы в течение долгого времени скрывать двух военных, в любой момент уборная могла потребоваться, но ничего лучшего в ту минуту хозяйка дома не придумала.

Большевики вошли в деревню и заняли на постой все избы. Один из красноармейцев, собравшись по нужде нашел уборную. Держа в руке винтовку со штыком, дернул дверь, за которой прятались американцы. Поскольку дверь не открылась, боло решил подождать.

Понимая, что сейчас они будут схвачены, капрал с ноги выбил хлипкую дверь и сбил с ног не ожидавшего нападения солдата. Красноармеец на мгновенье опешил. Винтовка выстрелила куда-то вверх. Не дожидаясь, пока их поднимут на штык, американцы опрокинули фонарь и в кромешной темноте прыгнули в окно, выбив переплет рамы. Поднялась страшная кутерьма. Воспользовавшись суматохой, дафбои бросились прочь по направлению к лесу и болоту. Их легко можно было бы найти по следу, но красные не захотели покидать теплый дом и тем самым спасли жизнь двум солдатам армии США.

Всю ночь и весь следующий день капрал и рядовой бродили в зарослях, согреваясь только движением. Наконец, солдаты нашли знакомый им ручей, который протекал между форпостом и базой, и в итоге пришли в Высокую Гору на позиции своей роты. Руки и ноги обоих были обморожены, парни нуждались в срочной медицинской помощи, но, главное, они были живы.

Участник событий с американской стороны потом с горечью напишет в мемуарах: «Мы напрасно ждали еще семнадцать человек, считавшихся пропавшими без вести в тот день. Надежда увидеть их живыми постепенно таяла, как снег на полу крестьянской избы. Ожидание было напрасным. Эти семнадцать парней умерли, и с тех пор ни одного известия об их судьбе не пришло из Северной России. То, что они погибли – вне сомнения, но это все, что мы знаем об этих людях».

Литературный талант одного из американцев впоследствии позволил ему поэтично описать даже скорбную процессию убитых и раненых в Усть-Паденьге янки:

«Колонна саней, груженных урожаем войны, отправилась вдаль, оставляя после себя резаный, как рана, след полозьев, и вскоре скрылась из виду – с глаз долой. Это случилось незадолго до того, как мы точно также должны были пройти этим же белым путем – тихо, безмолвно, со страданиями и с жатвой смерти на руках».

После прямого попадания в полевой госпиталь, гибели военного врача, санитаров и пациента от британского командования пришел приказ отступать. Позиции в Усть-Паденьге были оставлены американской пехотой и русскими казаками.

Поражение на этом участке фронта имело серьезные последствия. Дорога на Шенкурск оказалась открыта. Колонна большевистских войск под командованием Филипповского задачу командования выполнила.

В штаб полковника Шармана в Березнике пришли и другие тревожные сведения. Большая группа солдат противника появилась в районе деревни Сергиевской и угрожала перерезать дорогу из Шенкурска на Двину. Британское командование в городе не знало, что где-то в лесах между Шенкурском и Коношей затерялась еще одна большевистская колонна под командованием Гайлита. Она должна была ударить с другого фланга и замкнуть окружение города.

Командующий Двинской колонной канадский полковник Шарман вызвал командира летного отряда и приказал произвести воздушную разведку в районе Шенкурска, чтобы окончательно прояснить ситуацию. Британские наблюдатели в то время летали с русскими пилотами. Один из таких экипажей, состоящий из легендарного русского летчика капитана Александра Казакова и молодого наблюдателя англичанина Фрэнка Шрайва, того самого, что оставил потомкам свои воспоминания о службе на Севере России, должен был выполнить задачу.

В мемуарах британца подробно описан этот полет.

«23 января 1919 года. Четверг. Сегодня вечером я прибыл к полковнику Шарману, который является старшим офицером союзных сил на Двинском фронте. Командир авиаотряда капитан Казаков тоже был там.

Полковник обрисовал нам ситуацию на фронте под Шенкурском, дело там обстояло весьма серьезно. Боло собрали значительные силы, бросив их на штурм города, который они уже почти целиком окружили. Наши силы были слишком малы, чтобы оборонять Шенкурск в течение длительного времени. Нас попросили проверить все дороги, ведущие в город, чтобы определить наиболее безопасные маршруты для эвакуации наших войск в Березник. Казаков по своему опыту полетов хорошо изучил и знал эту территорию».

Летчики – народ веселый, и своим машинам они часто дают смешные имена. Аппарат «Сопвич», на котором предстояло совершить полет они в шутку называли «Сопа, полторы забияки».

– Загрузите полный комплект бомб и побольше дисков к пулемету Льюиса, – скомандовал механикам Казаков.

– Разве у нас не разведывательный полет? – Спросил его наблюдатель Шрайв. – Зачем столько лишнего веса?

– При возможности сбросим все это большевичкам, – Казаков поправил аккуратные вощеные усики, – это эффективней, чем разбрасываться никчемной макулатурой.

Капитан имел в виду агитационные листовки, которые пилотов заставляли сбрасывать над территорией противника. Летчики слабо верили, что листовки способны распропагандировать солдат противника. Они вообще недооценивали фактор убеждения, ведь перебежчиков среди пилотов были единицы.

– Нам предстоят посадка на льду Ваги у Шенкурска и доклад о положении дел, садиться лучше без боекомплекта, – осторожно сказал ему Шрайв.

– Так и будет, лейтенант, – улыбнулся Казаков.

– Погода ясная и холодная, температура воздуха около тридцати градусов ниже нуля. Надеюсь, что нас ждет удачный старт, – рапортовал Шрайв.

– От винта! – Скомандовал командир экипажа.

Дальнейшая история этого легендарного вылета известна со слов британского пилота-наблюдателя.

«Возможно, Казаков ошибся в тот момент, когда, установив безопасный маршрут эвакуации шенкурского гарнизона, решил, что заодно можно бомбардировать пушки большевиков, которые вели огонь. Он приказал мне проверить бомбы, которые не были закреплены в секциях, а покоились у меня под ногами. Я вытащил пару из них и положил к себе на колени в ожидании, когда Казаков даст команду на сброс. Через версту я увидел поляну в лесу, приблизившись к которой, мы разглядели на ней пушку и два домика. Мы летели на высоте шестидесяти метров, поэтому первую бомбу я прицельно бросил через борт самолета над ближним краем поляны, а вторую – немедленно, вслед за первой. Черт побери, одна бомба взорвалась с недолетом, а следующая – с перелетом.

Капитан Казаков пошел на второй круг. У меня в запасе были еще две бомбы, и, когда самолет развернулся носом на цель, я был наготове. Бросив первую, я вдруг увидел двух солдат перед домиком. Один из них уже взвалил на плечи пулемет, а второй открыл огонь. И в тот же миг я ощутил дробный стук пуль по нашей машине. Я поспешно бросил за борт четвертую бомбу и схватился за свой пулемет, целясь в людей на земле.

«Льюис» сделал всего лишь один выстрел и замолчал, словно замороженный. Пулемет заклинило. Я повернулся к Казакову, он жестом показал мне опуститься на место, что я и сделал. Невдалеке нам был виден Шенкурск, через минуту мы сели на лед Ваги, скользя по замерзшей реке. Перед этим Казаков выключил зажигание, и самолет с молчащим мотором коснулся льда.

Я обернулся назад, чтобы что-то сказать летчику, но тут у меня все мысли разом вылетели из башки – с Казаковым стряслась беда. Его голова упала на грудь и беспомощно моталась из стороны в сторону. Он мучительно стонал. Я тут же вскочил на крыло и увидел, что кровь залила весь летный костюм Казакова. Капитан был тяжело ранен».

При спуске на лед Шрайв неподалеку видел на наблюдательной вышке канадских артиллеристов, он забрался как можно выше на самолет и просемафорил им призыв: «Помогите!»

Канаки поняли сигналы и выслали к самолету сани с ездовым и двумя пулеметчиками. Все вместе солдаты бережно достали капитана Казакова из кабины, погрузили в сани и отправили в госпиталь.

Беглый осмотр самолета показал, что пулей был перебит маслопровод, из которого лилось масло.

Шрайв беспомощно взмахнул рукой.

– Мы потеряли самолет! Времени на починку нет, я должен идти с докладом в штаб. На кого-то надо оставить машину.

– Я попробую вам помочь, – вдруг отозвался на призыв канадский капрал из тех, кто прибыл вызволять Казакова из машины, – я немного понимаю в механике, к тому же у нас есть и русский механик. Вдвоем мы наверняка исправим поломку.

– Я очень на вас надеюсь, – благодарно сказал Фрэнки Шрайв.

Его сопроводили к командованию, которому наблюдатель передал пакет от полковника Шармана. В пакете были инструкции по возможной эвакуации города.

– Какова обстановка на подступах? – Спросил Шрайва британский майор.

– Зимник на реке перерезан большевиками, туда дороги нет, – ответил Шрайв, – капитан Казаков наверняка еще что-то знает о способах эвакуации. Если это возможно, переговорите с ним, он сейчас в госпитале.

Фрэнки с радостью поехал проведать своего пилота.

– Я нашел его в палате, – позже рассказывал Шрайв русским летчикам, переживавшим за судьбу своего командира, – к моему удивлению, он сидел на кровати и был в полном сознании. Пуля попала капитану в грудь, пробила легкое и вышла через плечо. Он был очень рад видеть меня и через переводчика попросил рассказать о подробностях полета в Березнике. Он передает вам, что у нас в целом все хорошо, и он прибудет лично через несколько дней. Выполняя приказ британского майора, пилоты обсудили ситуацию.

– Мы пришли к выводу, что путь эвакуации гарнизона города остался всего один, – доложил позже британскому майору наблюдатель.

– Вы можете вернуться к самолету, вот срочные пакеты, надо как можно скорее доставить их в Березник в штаб полковника Шармана, – сурово процедил майор.

«Легко сказать, вернуться, – подумал Шрайв, – я не пилот, всего лишь наблюдатель. Конечно, теоретически я могу управлять самолетом, но на практике все может закончиться катастрофой».

С тяжелыми мыслями Фрэнки вернулся к самолету. Русский сержант приветствовал его и сказал, что маслотрубка, из-за которой случилась поломка, исправлена и закреплена. За пять минут он заменил масло, подтвердив, что с самолетом все в порядке. Лететь можно прямо «si chasse»[35].

Шрайв не был уверен, сможет ли самостоятельно перегнать «Сопвич» обратно в Березник.

– Я не имею полноценной подготовки, но вполне усвоил навыки управления аэропланом, перенятые у летчика посредством двойного управления, – говорил он канадскому офицеру, старшему по званию.

– Что же Вас смущает?

– Самостоятельный полет без нормального обучения – это сомнительное мероприятие с неизвестным финалом.

– Хорошо, я понял, – сказал канадец, – как старший по званию я запрещаю Вам вылет.

Фрэнки облегченно вздохнул.

Между тем большевики засекли место посадки самолета, передали его координаты своим артиллеристам, которые немедленно начали обстрел. Удачный выстрел даже рядом с аэропланом привел бы к образованию полыньи и почти наверняка бы утопил самолет.

Шрайв снова заволновался.

– Do you want to go back to Bereznic? – Сказано это было на отвратительном английском, но разве в такую минуту до тонкостей языка.

– Of course, – быстро ответил Шрайв, – Are you a pilot?

– Yes, I ам.

– Can you help me with aeroplan?

– I will try to do[36]

После недолгого совещания было принято решение: пусть русский пилот покажет свои навыки в управлении аппаратом.

На заднее сиденье «Сопвича» были погружены два мешка с песком для правильной центровки. Русский летчик поднялся в воздух, сделал один круг и совершил идеальную посадку.

Шрайв ни минуты не сомневаясь, поспешил в британский штаб, получил там срочные депеши для полковника Шармана.

– In an hour of fight we have to arrive to Bereznik.

– We have bombs on board, they should be put into action, I know a good place where you can properly get rid of combat cargo.

– OK, – Frankie waved.[37]

Самолет вышел на то же место, что и утром с Казаковым, пилоты сделали проход над лагерем большевиков, сбросив все четыре бомбы.

Временный пилот был счастлив. Он показал Шрайву кисть с отогнутым вверх большой пальцем. Фрэнки в ответ растопырил, насколько это можно в перчатках, ладонь и соединил большой палец с указательным, знак «ок».

Время подходило к трем часам дня, сгущались ранние сумерки. Шрайв указал временному пилоту направление на Березник, выразительно показав на скорый закат солнца. Летчик кивнул. Через час самолет сделал безукоризненно четкую посадку в Двинском Березнике.

Аэродромная команда была крайне изумлена, узнав, что на казаковском самолете прибыл совершенно незнакомый летчик. С аэродрома Шрайв сразу же отправился в штаб к полковнику Шарману с докладом, там среди бумаг было и решение британского командования об эвакуации шенкурского гарнизона ближайшей ночью.

Русские военлеты не отпускали Френки без рассказа о ранении капитана Казакова.

Когда британский лейтенант добрался до казармы, сил ему хватило только на двойную порцию скотч-виски и быстрый сон.

Имя своего временного пилота англичанин так никогда и не узнал.

23 января к русскому коменданту Шенкурска Максиму Ракитину пришла целая делегация.

– Мы можем надеяться, что союзники не оставят город?

– Разумеется, Шенкурск хорошо укреплен, войск достаточно, и повода для паники нет.

– Но ходят слухи об окружении города.

– Не каждому слуху верьте, – сказал Ракитин, – у меня нет сведений о том, что положение критическое.

– Вы обещаете, что город будут защищать?

– Со своей стороны я обещаю, что будет сделано все возможное.

Жители города ушли.

Несмотря на заверения коменданта, настроение у них было очень тревожное. Самые дальновидные кинулись собирать вещи.

Днем 24 января последние американские солдаты, покинув укрепления по дороге на юг, отошли в город. Потери янки были велики, командир роты капитан Одгард получил тяжелое ранение, и командование перешло к лейтенанту Миду. Находясь в самой гуще боя, этот счастливчик остался невредим и взял на себя командование остатками американской роты.

Солдаты, увидев городские церкви, облегченно загудели. Теперь они в безопасности, город хорошо укреплен, на складах много продовольствия и боеприпасов. Можно подумать о фляге рома и русской бане. Это была общераспространенная вера рядового состава в благополучный исход, но вера, увы, беспочвенная.

В ту ночь офицеры не спали. Столкнувшись с отчаянным положением, в которое попала рота, они разрабатывали план отступления. Ситуация складывалась очень скверно, артиллерия боло обстреливала Шенкурск с трех сторон, и это говорило только об одном: город был фактически окружен.

Американская пехота перед угрозой вражеских лобовых атак чувствовала себя уверенно. Опыт противостояния в Усть-Паденьге и других местах, где были оборудованы блокгаузы, показал эффективность обороны.

Но было одно существенное обстоятельство. У союзников отсутствовала артиллерия дальнего действия. Орудия боло длинными руками дальнобойных пушек могли легко превратить окруженный Шенкурск в руины, сделав их настоящей ловушкой для тех, кто оказался внутри.

Удерживать силы в этом пекле, теряя ежедневно людей без всякой надежды на победу, офицеры считали большой ошибкой. Выходом было отступление. Но как, если город находится в окружении!?

– Единственным способом унести отсюда целыми ноги и головы был бы полет по небу, – заметил кто-то из командиров.

– Шутки тут не уместны, – заметил лейтенант Мид.

За неделю боев он превратился из молодого, в чем-то наивного выпускника военного училища в умудренного фронтовика, на плечах которого лежала забота о жизни личного состава и вверенного имущества.

– Надо отступать, иного выхода нет, – выразил общую позицию штаба британский майор. – Все приказы по этой части уже получены и согласованы с командующим. Нами отправлена разведка в поисках свободного выхода из города. Казаки обещали сделать все возможное для поиска дороги. Скорее всего, придется уходить по целине, поэтому брать с собой только самое необходимое.

Шенкурская эпопея подходила к концу, о русском населении, доверившем союзникам свою безопасность, никто не думал.

Глава 28

Приказ об эвакуации Шенкурска был получен в частях 24 января в 22.30, и через полчаса спящие после отбоя солдаты были безжалостно разбужены капралами. Приказано срочно эвакуироваться.

«О, shit!» – Санитар Фредди грязно выругался и поспешил собирать пожитки. В госпитале творилось что-то невообразимое. Люди носились по коридорам и гремели каблуками по большой центральной лестнице. Каждый был чем-то озабочен, занят и торопился, как на пожар.

Гоша Андерсон заглянул в приемный покой на задах западного крыла. Там было много раненых на носилках, все еще ожидающих внимания персонала. Кто-то сидел на полу, пытаясь сменить бинты, которыми их перевязали санитары на передовой линии фронта. Иные беспомощно подпирали стены и курили сигареты из колониального табака. Весь пол был забросан одеждой и кровавыми тряпками.

Впрочем, всеобщий хаос не коснулся некоторых из санитаров и российских медсестер. Они оставались на своих местах, делая для пациентов всё возможное. В операционной продолжали работать хирурги, казалось, эвакуация их совсем не касается.

Гоша зашел на второй этаж, здесь скопилось больше всего народу. Все чего-то ждали. Всего четыре недели назад здесь был ярко освещенный танцзал с рождественской елкой, где симпатичые «barishnas» вальсировали с союзными солдатами под аккомпанимент балалаек.

Сейчас в зале было тихо: никаких звуков, кроме тяжелого дыхания и негромких предсмертных стонов. Некоторые из обреченных понимали, что их час близок. Персонал, выполняя свой долг, ухаживал за ними до последнего. Среди мертвых Гоша увидел храброго лейтенанта медицинской службы, убитого снарядом в Усть-Паденьге, прямо во время хирургической операции. Рядом с ним лежал канадский капитан, в недавнем прошлом галантный кавалер, любимец шенкурских дам. Его тяжело ранило осколком снаряда в деревне Спасское совсем недалеко от города. Капитан корректировал огонь с церковной колокольни. Снаряд шрапнели угодил в колокол, рассыпавшись на тысячи смертоносных осколков, покрыл ими территорию вокруг церкви. Один из осколков тяжело ранил канадского капитана. Его успели довести до госпиталя, и он умер в ожидании операции.

«Где эти бездельники, Фредди и Свинина? Почему до сих пор не упаковали тела офицеров в бинты и не подготовили саван?» – Подумал Андерсон. Но парням-санитарам из госпиталя было уже не до мертвых, они спасали тех, кто остался в живых.

Британское командование отдало приказ оставить раненых на месте, надеясь на то, что большевики проявят к ним снисходительность. Не тут-то было, американские офицеры категорически отказались бросить своих. Последовал приказ по госпиталю: всех больных и раненых упаковать в спальные мешки, уложить в сани для перевозки в главный госпиталь Двинского Березника за сто с лишним миль от Шенкурска.

Андерсон в последствии вспоминал:

«Упаковка раненых в спальные мешки была нелегкой задачей. Некоторым малейшее прикосновение приносило тяжкие страдания и адскую муку. Но крайняя поспешность эвакуации не оставляла нам иного выбора: мы запаковывали раненых в теплые спальники, несмотря на их отчаянные крики. Случалось, что пациент в бреду или от боли начинал свирепо сопротивляться! Но эти попытки были сломлены грубой силой санитаров.

Пациентов уложили попарно в сани на соломенную подстилку, укрыли одеялами. Каждый получил на всякий случай или лекарство, или порцию рома для укрепления духа. Мертвые должны были остаться, живые – двигаться вперед. Мы передвигались с места на место, останавливаясь на этом долгом пути отступления лишь для того, чтобы получить новый приказ».

Андерсон вышел на улицу. Он вдруг почему-то вспомнил, что не знает, где находится мисс Степанова. Рота, куда она была направлена вместе с лейтенантом в качестве операционной сестры, вернулась в Шенкурск, но русской сестры милосердия среди тех, кто прибыл в город, не было.

– Патрик, где русская санитарка, которая помогала в Усть-Паденьге на операциях? – Спросил он проходящего солдата.

Тот пожал плечами.

– Ты не видел русскую медсестру? – Крикнул Андерсон другому служивому.

– Понятия не имею, – отозвался тот.

Оба солдата только вернулись в Шенкурск из района Усть-Паденьги. Странно, что они не в курсе, где Августа.

– Кого ищешь? – Спросил его третий солдат из той же роты.

– Русскую медсестру, – ответил ему Гоша, – она была в одной команде с убитым лейтенантом, но тела я не видел. Надеюсь, она жива?

– Знаю, о ком ты, круглолицая такая, симпатяшка.

– Да, да, – обрадовался Андерсон.

– Мужайся, парень, – нахмурил брови солдат, – ее больше нет.

– Как нет, а тело? – не поверил Андерсон.

– Нет и тела, прямое попадание, в мясо. Пятерых одним снарядом: кому голову оторвало, кому ноги, а от нее – ничего, просто кусок мяса.

– Не может быть, – пробормотал Гоша, – какой ужас!

– Русские обещали похоронить то немногое, что от нее осталось. Мы согласились. Мне очень жаль, Андерсон, красивая была девушка, но сам понимаешь, это война.

Гоша, опустив голову, вышел за ворота госпиталя. Ночь, обычно тихая в Шенкурске, была наполнена целой симфонией звуков. Где-то в отдалении грохотали орудия большевиков, расчищая войскам плацдарм для утренней атаки.

На плохо освещенных улицах города было полно народа. Испуганные люди передвигались во всех направлениях без видимой цели и смысла. Лошади, какие были в наличии, стояли запряженные в сани, доверху груженые добром. Рядом сидели растерянные представители лучших семей города. Еще вчера им говорили, что город надежно укреплен, и волноваться причины нет. Сам комендант Шенкурска Максим Ракитин уверял, что город будут оборонять от силы два-три дня, пока с Двины не придет подкрепление, и большевикам его не взять. И тут такое! Хаос, бардак, суматоха: все компоненты беспорядочного отступления.

Люди в спешке грузили в сани самое дорогое, наваливая на него горы повседневных вещей, поверх которых усаживали тепло одетых в дорогу детей. Спасаясь от большевиков, они оставляли здесь все: и дома, и большую часть имущества. Главным было одно: спасти жизнь, свою и членов семьи.

Среди этих людей санитар Андерсон заметил и миловидных «barishnas» с которыми служащие госпиталя так весело проводили Рождество и встречали Новый год.

Шенкурский казначей Антон Андреевич Козьмин был чиновником щепетильным. Еще 23 января он почуял неладное и, опасаясь за вверенные ему деньги, стал узнавать, будет ли оборона города или надо готовиться уезжать. Его успокаивали и комендант Шенкурска прапорщик Максим Ракитин, и британские офицеры, служившие по финансовой части. Козьмин искренне хотел бы им верить.

Казначейство охраняло несколько солдат-пулеметчиков под командованием офицера. Ночью офицер приказал снять пост.

– Что вы делаете? Это же казначейство! Здесь деньги и ценные бумаги правительства и союзников.

– Прекратить панику, – рявкнул офицер, – всем оставаться на местах, пораженческие разговоры отставить!

Чиновники попятились. Солдаты, подхватив пулеметы, исчезли на улице.

– Всего хорошего, – козырнул офицер.

– Не нравится мне все это, – сказал казначей кассиру. Будьте так любезны, сходите на площадь, узнайте в чем дело, а я буду охранять наличные.

Через четверть часа кассир, бледный от страха, вернулся в контору и заявил, что на площади собрались войска и многие жители города. Готовятся к эвакуации.

– Как к эвакуации? – Закричал Козьмин. – А деньги?

– Не могу знать, – растерянно ответил кассир.

– Это же просто возмутительно! – Выдохнул Антон Андреевич. – Сейчас я найду Ракитина, и пусть он хотя бы даст подводу.

Он надел шубу, выскочил на улицу, побежал на квартиру к коменданту Ракитину. Никого нет, дом пустой!

– Господи, что же делать?

Ага, вот навстречу идет британский офицер, он поможет.

– Господин капитан, – я возглавляю казначейство, распорядитесь срочно предоставить мне подводу для транспортировки денежных знаков.

– Какая сумма? – Поинтересовался англичанин.

– Два миллиона рублей, – ответил Козьмин.

– Прекратите, – вдруг нервно засмеялся английский офицер, – мы бросаем здесь имущества более чем на десять миллионов, ваши два ничего не решают.

– И все таки, дайте распоряжение.

– У меня нет полномочий, всего доброго! – Офицер поспешил на площадь.

– Что же делать? – Козьмин был в страшном смятении, он шарил глазами по полутемным улицам, как вдруг увидел крестьянина с подводой.

– Стой! Я казначей города Шенкурска. Дело государственной важности. Приказываю следовать на подводе за мной!

Крестьянин к его удивлению повиновался.

– Гони к казначейству!

Сани не спеша тронулись с места.

– Да скорее же, можем не успеть.

– Интересуюсь, сколько положите за поездку? – Спросил крестьянин.

– Сто рублей.

– Помилуй бог, не поеду.

– Сколько хотите?

– Триста!

Сумма для спасения двух миллионов была незначительной, и Козьмин сразу согласился.

– Только до Шеговаров, – уточнил мужик.

– Хорошо, нет времени.

Сундук с деньгами погрузили на подводу, Козьмин обнял его, любовно прикрыл рогожей.

– Ну, трогай!

Наступила полночь, но команды начать движение все еще не было. Раздраженные бардаком офицеры пробовали установить хоть какой-то порядок. Бесполезно. Все это называется одним словом – паника.

После часа ночи колонна получила сигнал начать отступление. Не успели передние сани преодолеть половину первой версты этой дальней и опасной дороги, как появились казаки и, отчаянно замахав руками, потребовали прекратить движение.

– В чем дело?

– Дорога на север перерезана большевиками, силами до двух рот, они строят укрепления. У них пулеметы, пушки. Колонна будет просто уничтожена.

– Есть карта? – Растерянно спросил британский офицер.

– Карта есть, но там не обозначено другой дороги.

– Мы в ловушке. Проклятье!

Разговор на переднем фланге не был услышан в глубине колонны, иначе бы началось нечто невообразимое.

– Господин майор, – к англичанину подъехал всадник в папахе, – мне говорили, что тут неподалеку есть лесной объезд, верст двенадцать, после он выходит на главную дорогу, если мы будем двигаться осторожно, то большевики, возможно, нас не заметят.

– Можете найти эту дорогу?

– Надо послать разведку.

Англичанин махнул рукой.

Казак стегнул коня нагайкой и в сопровождении других всадников ускакал в темноту.

Удача! Дорога свободна, хотя и полностью покрыта глубоким снегом. Но что такое снежные завалы, когда на кону стоит жизнь!

«Задворками, почти огородами мы оставили стратегическую точку обороны союзных сил на Севере России. Мы двинулись по вяжущим ноги сугробам», – вспоминал об этой минуте санитар Андерсон.

Впереди колонны находились казаки в сопровождении артиллерии. За ними следовало более полусотни саней и дровней с ранеными и больными. Когда последние сани миновали монастырскую стену на окраине города, британские, американские и русские стрелки прошли по Вологодской улице, оставив после себя лабиринты колючей проволоки. Она должна была как минимум на пару часов задержать конницу противника.

Последние из блокгаузов на краю города прикрывали отход. К счастью, большевики не узнали, что город решено оставить, иначе бы ворвались в Шенкурск на плечах отступающих, уничтожив большую часть войск и обоза.

Отступление сильно замедлял обоз гражданских беженцев. Их было около пяти тысяч, в два с лишним раза больше, чем войск союзников.

«Нервные и испуганные, они изо всех сил погоняли свои перегруженные сани, стараясь сохранить скорость и строй в быстро идущей колонне. Люди тащились около этого жалкого и скорбного обоза, толкаемого вперед страхом, нуждой и отчаянием. Мужчины и женщины шли пешком, а малыши сидели наверху поклаж, привязанные к ним. Иногда сани с имуществом беженцев застревали в сугробе, и целая семья толкалась вокруг них в попытке спасти свое домашнее имущество. Порой сани опрокидывались, и вся поклажа рассыпалась по глубокому снегу, тогда женщины с криком воздевали руки к небу, прося помочь в их беде одного или всех византийских святых сразу.

«Тяжелое положение этих хороших людей не могло не вызвать наше сочувствие, несмотря на беспокойство, связанное с собственными неприятностями. Эти люди бежали от непримиримого и мстительного противника, оставляя свои дома и нажитое добро, чтобы найти прибежище где-то далеко на севере», – написал потом санитар Андерсон.

Дорога, по которой передвигались отступавшие, пряталась под лапами огромных елей, полностью скрывающих ее сверху. Видимо, поэтому летчики Казаков и Шрайв, производившие 24 января воздушную разведку, ее не заметили и не нанесли на карту.

По сторонам лесной дороги возвышались огромные, по горло, сугробы, узкие полозья саней быстро накатывали в снегу глубокие колеи, конские копыта набивали ухабы, о которые спотыкались идущие сзади. Неизвестно, что было лучше: следовать по снежной целине или толочь разбитую дорогу в середине и конце колонны.

Вскоре в снег полетело военное имущество, с которым солдатам пришлось расстаться. Сначала на обочине оказалось арктическое шеклтоновское снаряжение, которое в условиях отступления было совершенно бесполезным. Потом солдаты без сожаления оставили тяжелые каски и штыки, дольше всего продержались ранцы с дорогими сердцу сувенирами, кое-кто оставил их еще в городе, но большинство, будучи не в силах нести тяжесть, бросило сувениры в сугроб. Кое-где в ранцах были тяжелые серебряные приборы, но когда речь идет о спасении жизни, к черту и серебро и золото!

Если человек падал и не мог подняться, его шансы выжить стремились к нулевой отметке, надо было сразу же вскакивать и нагонять своих, иначе неминуемая гибель, ведь на улице свирепствовал мороз: ниже 35 градусов по Цельсию!

Назвать этот ночной переход маршем смерти было бы неверно, это был марш жизни, смерть оставалась позади. Отступающие слышали неумолкающий грохот орудий за спиной. Большевики обстреливали Шенкурск, не догадываясь, что союзники оставили город.

– Птичка вырвалась из клетки, – мрачно пошутил лейтенант Мид. Его взводу в этой битве досталось, пожалуй, больше всех.

Когда колонна наконец-то выбралась из лесной чащобы, солдаты увидели Северное сияние и сочли это добрым знаком.

Среди американцев было немало образованных людей. Спустя полгода один из них в теплом южном городишке Соединенных Штатов, где ничего, кроме торнадо, не случается, за пинтой эля вспоминал:

– Полярное сияние невозможно изобразить ни кистью, ни пером. Это невесомое действие космических масштабов. Оно имеет движение и цвет. Свет принимает формы шпилей, шахт, лучей и даже растопыренных пальцев. Они постоянно колеблются, никогда не повторяясь в причудливых формах, нарастают и затухают, колышутся, словно на ветру, светятся вуалями воздушных тканей, дрейфуют в никуда, переплетаясь и играя, чтобы истово разгореться в зените, а потом медленно сойти в темень горизонта, оставив в покое только что неистово пылавшее небо…

– У вас, безусловно, талант поэта, – льстили ему слушатели.

– В этом мире нет ничего безусловного, и «Аврора болеарис»[38] тому подтверждение, – отшутился ветеран Северной экспедиции. Он был счастлив, что побывав в суровом климате русского севера, остался жив.

Рассвет колонна беженцев встретила на берегу реки Ваги, а через час в одной из деревень беженцы получили коротких отдых.

Американцы даже спустя годы вспоминали об этом привале, как о чем-то очень важном.

«Колонна до отказа забила все селение. Свободных мест нет. Отдан приказ встать на месте и расположиться в ближайшем доме для обогрева и приготовления пищи. Но первым делом кормят голодных и терпеливых русских лошадок. Армейские пайки, замерзшие, словно кусок льда, солдаты отогревают в кирпичных пещерах жарких русских печей. Крестьяне гостеприимно выкладывают на стол хлеб, самую желанную замену надоевшим сухарям, и ко всеобщему счастью вздувают угли в большом самоваре, и скоро в нем уже шумит горячий чай. После быстрого обмена консервированного лосося, тушенки, баночных бобов и банок мяса с овощами мы счастливо насыщаемся отменной сельской едой из свежих, натуральных продуктов. Полтора часа тихого счастья на долгожданном отдыхе!»

Колонна союзников ушла на север. Гостеприимные крестьяне остались на месте. Через день другой сюда прибыли новые постояльцы, красные. Они ограбили крестьян: отобрали иностранные консервы, одежду и вещицы, на которые интервенты выменяли на хлеб и молоко, забрали излишки хлеба, лошадей, которые еще остались.

Их командир прочитал темным важским селянам лекцию о всеобщем равенстве, социализме, и красные ушли дальше.

Сменив двое саней, казначей Козьмин добрался до Березника и сдал наличность в отделение банка. Он был счастлив: никто не посмеет сказать, что Антон Андреевич – человек без чести. Налегке он выехал дальше в Архангельск. Надо было составить отчет о спасенных деньгах. Он же не какой-нибудь ротмистр Берс, у него ни одна казенная копейка не пропадет.

Рядовой армии США Аркинс, служивший в Шенкурске, отступал в арьергарде и в числе последних добрался до большого селения Шеговары, где союзники решили дать бой наступающим большевикам. Там он встретил старого приятеля Смита, с которым воевал осенью в Тулгасе. Тот в составе подразделения прибыл с Двины на помощь отступающим с целью прикрытия.

Там же в Шеговарах оказался еще один знакомый американец, капрал Дума. Парни обнялись.

– Ну что, снова вместе!

– Теперь мы покажем этим боло.

Но Шеговары сохранить не удалось, и американская пехота снова отступила до следующего куста деревень.

Вскоре линия фронта, лишившись Шенкурского выступа, стабилизировалась в низовьях реки Ваги.

Глава 29

Утром 25 января 1919 года на зимней дороге, ведущей от Шенкурска на Север, было оживленно. Крестьяне близлежащих деревень на дровнях выехали в поисках добычи: вещей, оставшихся после отступающей колонны союзников. Брать было что: зимнее шеклтоновское обмундирование, теплые ботинки, шинели, рукавицы. Все это в большом количестве оказалось брошено по пути следования колонны. Там же валялись ранцы с личными вещами отступавших, ящики с продовольствием, которые выпали из упавших на бок саней, оружие. Все, что союзники не смогли унести с собой, было брошено ими на дороге.

Воспользовавшись хаосом войны, местные крестьяне серьезно поправили свое благосостояние. Вещи были в основном английские, добротные и новые. Особенно радовались поселяне брошенному оружию: штыкам, пистолетам, патронам. Незаменимые вещи в хозяйстве. Вот хотя бы штык: и хряка заколоть можно, и в лес на охоту на медведя взять, не подведет. А при случае и для обороны сгодится.

Северное крестьянство, не знавшее войны со времен нашествия поляков и казаков в начале XVII века и недолгой войны во времена Петра Великого, было растеряно. Развернувшееся под Шенкурском сражение и ущерб, который наносили обе стороны хозяйству деревенских жителей, вызвали много недовольства и разговоров, особенно в среде колеблющихся. Зато, когда дело коснулось брошенного имущества, многие местные проявили большую смекалку:

– Скорее бы уж большаки приходили, тоже, чай, люди, понимают крестьянские нужды, и армия у них рабоче-крестьянская, без офицеров, и все друг другу товарищи.

– Скажешь тоже – товарищи! Вон у меня кум в Вельске, так у него товарищи все зерно забрали, коня и корову.

– Так белые и у меня коня забрали.

– Бесплатно?

– Нет, триста рублев отвалили, лошадка-то не молодая, но еще крепкая.

– Ну вот, а красные даром берут, а если кто недовольство выскажет, того под арест, а то и сразу в расход. У них разговор короткий: не согласен, значит, контра, а с такими не церемонятся.

– Да уж как-нибудь договоримся, с кадетами и эсерами договорились, и с этими сладим с божьей помощью.

– Вон, смотри-ка под елкой что-то чернеет? Ящик! Давай, подсобляй вытаскивать.

– Не по-нашему написано.

– Так разберем на вкус.

Напарники сбили топором крышку, обнаружив под ней консервы. Один из крестьян только что найденным штыком вскрыл банку, потекло что-то желтое и липкое. Он попробовал языком с лезвия.

– Вкусно, черт её дери, как сливки с сахаром, только гуще.

– Они и есть, сгущённое молоко называется, никогда не пробовал, но слышал не от одного, очень хвалили. Дай-ка сюда, я пригублю!

Напарник припал к банке и насладился невиданным в здешних местах вкусом.

– Без хлеба много этого не съешь. Давай, дели все пополам, да поедем дальше, не мы одни тут промышляем. Может, еще чего перепадет.

В тот же день передовые части РККА вошли в Шенкурск. В штаб армии к командующему Самойло была отправлена телеграмма о взятии города.

– Продолжайте наступление на Шеговары и далее, вплоть до Двины, согласно разработанному плану, – пришел быстрый ответ.

Куда там! Ворвавшись в опустевший город красные первым делом поспешили за трофеями и похлопотать насчет жилья. Каждый хотел устроиться поудобнее и получить как можно больше. Преследовать отступающих союзников никто не спешил. Это отчасти спасло ситуацию и позволило белым закрепиться на рубежах у деревни Выставка в низовьях Ваги.

Трофеев было настолько много, что командование красных опешило. Надо все описать, поставить под караул и сдать по описи в штаб армии. Однако, ребята красноармейцы искренне полагали, что сначала, по старой военной традиции, город должен быть отдан на милость победителю.

Часть домов, что побогаче, была брошена жителями, ушедшими в обозе с союзниками. Все, что осталось дома: мебель, обстановка, припасы достались победителям.

Пулеметная команда, заняв добротный мещанский дом, обнаружила в кладовых ящики с консервами, галетами, маслом, сгущенным молоком, шоколадом и финиками. Ничего подобного красноармейцы раньше не пробовали. Ели, кто сколько может.

К вечеру большая часть команды пулеметчиков потеряла боеготовность. Сначала бойцы ждали своей очереди в нужник, потом уходили оправляться прямо на снег во дворе. Желудки, не привыкшие к хорошей пище, оказались не в силах справиться с обильной едой. У кого-то началась рвота, кто-то побрел в санчасть. Страдающим давали древесный уголь и морили голодом.

– Откуда, молодцы? – Спросил военврач.

– Пулеметная команда, – выдавил из себя больной.

Договорить он не успел, острая боль согнула солдата пополам.

– Все ясно, – сказал военврач, – вам повезло, товарищи красноармейцы. Интервенты оставили нам прекрасно оборудованные госпиталя, целых два. Думаю, в течение пары дней недуги на почве обжорства мы вылечим. Исключительно голодом! Этих пулеметчиков поместить в отдельную палату, чтобы другим воздух не портили.

История получила огласку, и с тех пор в Шестой армии всех, кто страдал поносом стали называть «рота пулеметчиков».

Обжорство оказалось не единственным пороком, на время уничтожившим боеготовность красных отрядов. В одном из складов солдаты обнаружили глиняные кувшины. Сначала бойцы подумали, что там подсолнечное масло, но когда вскрыли крышку, помещение наполнил запах диковинного алкоголя.

– Эх, пропадай душа! Не поминайте лихом, если что! – Крикнул стрелок из Вологды и припал губами к кувшину.

– Дай сюда! – Вырвал у него сосуд бывший балтийский моряк, попробовал, крякнул. – Братцы, да это же чистейший ром! Когда мы при старой власти ходили в теплые моря, нас таким напитком регулярно потчевали.

– Беляки называли его жидкой храбростью, – сказал местный житель, сочувствовавший рабоче-крестьянской армии и выпущенный из тюрьмы по случаю смены власти, – но употребляли его и как лекарство против «испанки», особенно англичане, это их склады.

К вечеру 25 января на улицах города стало людно. Красные солдаты, приняв на грудь жидкой храбрости, искали приключений. Не обошлось и без грабежей. Правда, у новой власти это называлось реквизицией. Полиции не было, все чины ушли с белыми, следить за порядком оказалось некому.

– Бабу хочу, – кричал бывший балтийский матрос, – с сиськами, и чтобы задница побольше, я субтильных терпеть не могу!

– Есть такие, – тут же заметил местный, – в женском монастыре немало подходящих баб, хватит им быть христовыми невестами, пора познакомиться с настоящими мужиками. Верно говорю, ребята!

– Веди в монастырь! – Загалдело пьяное воинство.

Далеко не все местные жители покинули город. Некоторые, втайне сочувствовавшие Советской власти, восприняли приход красных, как свою личную победу. Они вышли на улицы и присоединились празднику живота. Другие, наоборот, затаились в своих домах, ничего хорошего они не ждали. «Вслед за войсками в город обязательно придут чекисты из Вельска, – думали жители, – некоторые из них местные, сбежавшие еще в августе. Они хорошо знают город и всех его обитателей. Ждать пощады не стоит, но пусть грабят, лишь бы не арестовывали». Что получше было уже припрятано, увезено к родственникам в деревню или надежно укрыто в подполье. Сразу с налету не найдешь.

Две девушки из числа добровольцев, служивших в госпитале женского монастыря не смогли уйти вместе с белыми: у одной в городе оставалась больная мать, у другой братья и сестры, мал мала меньше. Настоятельница, неделю назад принимавшая генерала Айронсайда, предложила им укрыться на первое время в обители под видом послушниц. Девушки согласились и быстро сменили свою медицинскую форму на черное одеяние.

Ближе к ночи у ворот монастыря собралась толпа.

– Отворяй поживее!

– По какому делу?

– К вечерне спешим, – крикнул бывший матрос.

– Служба закончилась!

– Ну, значит, к заутренней.

– Утром и приходите, здесь пьяным нечего делать.

– А вот это ты зря, – крикнул кто-то из толпы, – мы знаем, что надо делать! – Открывай немедленно, иначе выломаем ворота и разнесем все к той матери.

Калитка отворилась, испуганная монахиня-стражница посмотрела на пьяную толпу.

– Побойтесь Бога!

– Так Бога ж нет, – крикнул бывший матрос, – налегай ребята!

Толпа ломанулась в калитку, оттолкнув привратницу. В ту же минуту монастырь ожил, оказалось, в кельях не спали. Инокини, кинулись бежать в нижние клети, надеясь отсидеться за массивными коваными засовами. Кто-то успел закрыть двери и затаиться, кого-то схватили на полпути.

– Бабы-то ядреные, чай, – кричал бывший матрос, – берегли себя для Христа, а достанутся нам.

Он схватил за подол пробегавшую мимо монахиню.

– Покажись, христова невеста.

Та с ненавистью глянула на матроса.

– Зенками-то не крути, не поможет, – крикнул он, – шагай за мной в келью, будешь ублажать представителя мирового пролетариата. Слышала, все бабы в Советской республике – народное достояние, кто захотел, тот и пользуйся.

Монахиня закрыла лицо руками, зарыдала.

– Поживей, мочи терпеть нет. Ребята, кто со мной, в очередь!

Нашлось еще двое. Несчастную инокиню потащили в келью и там, раздев донага, гуртом и надругались.

– Вот так-то оно будет лучше, – пьяный от вина и похоти кричал бывший матрос. – Советская власть для рабочих и крестьян! Бери, пользуйся, все твое!

Девушки-медсестры, услышав шум на улице, поспешили укрыться в госпитальных комнатах, они подумали, что туда пьяная братия не пойдет, довольствуется кельями, но ошиблись.

– Я просто так не сдамся, – заметила одна из бывших сестер. – У меня пистолет есть. Мне жених подарил и стрелять научил. Вот.

Она показала подруге небольшой браунинг.

– Смотри, на рукояти буквы вырезаны «В. Я.» Это инициалы его. Виктор Янушкевич.

– Неужто в людей стрелять сможешь?

– А это не люди. Мой Витюша неделю оборону от них держал в Усть-Паденьге, насмотрелся.

Подруги открыли двери в трапезную, служившую госпитальной палатой, нос к носу столкнулись в группой красноармейцев и местных любителей дармовщины.

– У тю-тю, какие кралечки, – присвистнул один солдат, – что это вы тут делаете?

– Мы послушницы, – ответили в один голос бывшие сестры милосердия.

– Врут, – вдруг донеслось из толпы, – я их знаю, обе наши шенкурские, у белых служили в госпитале, с офицериками их кареводились.

– Контра, – завизжал невысокого роста красноармеец, – в расход их.

– Обожди, не торопись, сначала, пущай, отработают свое.

Девушек окружили и подбадривая себя криками стали дергать за одежды.

– Разоблачайся, чего стоишь, не хочешь сама, разденем насильно.

Видя, что спасения нет, одна из медсестер вдруг расправила плечи и громко сказала:

– Хорошо, будь по-вашему, только не все сразу. Кто первый?

– Я! Я! – Заорали солдаты.

– Пусть будет он, – медсестра показала на шенкурского жителя, который узнал девушек.

– А-та-та-а-та-та, вышла кошка за кота, думала за барина, а вышло за татарина! – Дурачась пропел он, расталкивая остальных. – Ну где приляжем? Выбирай, коек много. Раздевайся.

– Сейчас, – спокойно сказала медсестра.

Она сунула руку куда-то в складки монашеского одеяния, достала оттуда подаренный женихом браунинг и выстрелила в лицо шенкурскому жителю.

Солдаты на мгновение опешили.

– Беги! – крикнула медсестра подруге.

Та, подобрав полы, из всех сил бросилась прочь из палаты. Девушка успела выстрелить еще два раза в невысокого красноармейца и долговязого штатского, пришедшего вместе с военными.

– Тварь, – опомнившись, закричали солдаты, и в тот же миг девушку подняли на штыки. Она умерла молча. Тело медсестры опустили на пол и с остервенением стали кромсать на части.

– На, получи, белогвардейская подстилка.

– Ребята, вторую поймали, – крикнули в толпе.

Действительно, подругу медсестры солдаты настигли в конце лестничного проема, сбили с ног, пинали сапогами и, насытившись, повели в зал на расправу.

– Убейте меня, – взмолилась девушка, – сделайте благое дело.

– Не теперь, – ответила озверелая толпа.

Ее насиловали все, кто мог и хотел, сменяя друг друга. Ребятам было весело, подумаешь, еще одна белогвардейская дрянь.

– Ребзя, да она, кажись, все, не дышит, – закончив дело, произнес один из солдат.

– Точно, помёрла! Ну, туда и дорога.

Бывший моряк подобрал пистолет, из которого медсестра убила троих.

– Хорошая вещица, пригодится. Буквы какие-то «В. Я.», ну прямо как у меня – Вася Яковлев. Знатная штучка!

Бывший моряк сунул браунинг в карман.

Бесчинства в монастыре продолжались всю ночь. На удивление, настоятельницу никто не тронул. Она стояла на коленях у себя в келье и молилась.

Услышал ли Всевышний ее молитвы – не известно.

На другой день в город подтянулись красноармейские части, которые по замыслу командования должны были атаковать город с левого фланга, но, вероятно, особенно не спешили. Вслед за ними подошел отряд Солодухина из Кодимы. Они были в окрестностях Шенкурска еще 23 января, вели огонь из дальнобойного орудия, но штурмовать город не торопились.

Пушечный расчет солодухинцев 24 января неудачно обстрелял знаменитый военлет Казаков. В числе раненых из американского госпиталя он благополучно преодолел ночной переход, вскоре присоединился к боевым друзьям на аэродроме Двинского Березника и продолжил сражаться с красными.

Последним в Шенкурск вошел небольшой конный отряд Хаджи-Мурата Дзарахохова. После ранения в битве при Тулгасе, красный горец стал осторожнее, предпочитая не рисковать. Хлопцы в его отряде были под стать командиру, бывшие чины «Дикой дивизии», однополчане ротмистра Берса.

Сам Эристов счастливо избежал участия в Шенкурской операции. После того, как стало известно, что его отряд будет расформирован, он, бросив все, ускакал в Архангельск требовать аудиенцию у Айронсайда. Главнокомандующий в это время находился на передовой, и они разминулись. Зато Берс попал в поле зрения генерал Марушевского, который, получив донесение Смыслова, решил проверить связи казачьего полковника с противником.

26 января Берс был арестован по приказу Марушевского и отдан под суд. Ему вменялись серьезные ошибки в командовании отрядом, трусость и оставление позиций, отсутствие дисциплины и мародерство. Вспомнили августовский эпизод с присвоением казенных денег.

Несмотря на усилия контрразведки, доказать какую-либо связь Берса с противником не удалось.

Его судили и приговором военного суда от 31 марта 1919 года ротмистр Берс был лишен орденов, чинов, званий, дворянского достоинства и приговорен к полутора годам ареста и исправительных работ, которые заменили шестью месяцами тюрьмы.

Отбыв наказание, Эристов снова появился в Архангельске, но приказом генерала Миллера был выслан из района боевых действий.

Тайна ротмистра Берса оказалась не по плечу контрразведке белых. Как ни в чем ни бывало бывший ротмистр через некоторое время возникнет в Париже, где будет вести светскую жизнь, явно будучи не ограничен в средствах. Он женится во второй раз, откроет ресторан под названием «Кунак», где полюбят бывать многие деятели эмиграции. Было ли это место одной из явок советской резидентуры, пока не известно.

Берс любил прогуляться по залу своего заведения в казачьем мундире: черкеске с газырями и папахе, разумеется, в погонах полковника и со всеми наградами. Решение суда Северной области его совершенно не беспокоило.

Умер Андрей Александрович в Париже в 1935 году в возрасте 58 лет. В Советском союзе у него остался сын от первого брака, ставший знаменитым на Урале ученым-археологом. Странная биография для белогвардейского офицера.

Шенкурская операция по-разному была оценена воюющими сторонами.

Генерал Айронсайд в кругу офицеров своего штаба откровенничал, намекая на своего предшественника генерала Пуля:

– Мы были слишком самоуверенны и совершили промах, включив Шенкурск в подвластную нам область. Наше отступление стало большой победой для большевиков.

– Мне кажется, что вы преувеличиваете последствия, – ответил ему один из старших офицеров. – Мы сохранили личный состав, выровняли линию фронта и, хотя понесли некоторые потери по части техники и имущества, но они незначительны на фоне общего театра военных действий.

– Потеря Шенкурска показала большевикам слабость наших сил. Но это еще не все. Крестьяне по всей Северной области убедились в силе большевиков, и это может сказаться для нас в самом ближайшем будущем.

– Я не разделяю вашего пессимизма, господин генерал, – решительно ответил офицер.

– И тем не менее, это так, – закончил тему Айронсайд.

В штабе русских формирований генерала Марушевского весть о потере Шенкурска была воспринята с неудовольствием:

– По данным, которые я имею, – сердился маленький командующий, – Шенкурск был брошен без особых к тому оснований. Падение города понизило настроение жителей области и пошатнуло веру в успех белого дела. И хотя положение линии обороны хуже не стало, но доверие к английским и американским войскам, увы, пропало. Союзники не имели желания драться и просто ушли из города, как только натиск большевиков усилился. Все сказанное подтверждает мою мысль: только создание русской народной армии, которая защитит население от большевиков, может переломить ситуацию.

На другом конце фронта в Вологде командование красных было так же недовольно результатами операции.

– Не было немедленного преследования уходивших на Север интервентов, несмотря на поставленную командармом цель считать концом операции овладением устьем Ваги, – шумел начальник штаба Шестой армии Петин. – Почему не был использован для преследования конный отряд Хаджи-Мурата? Сейчас интервенты окопались в районе деревни Выставка и успешно отражают наши атаки.

– Мне непонятно, – дополнил начальника штаба армии командующий Самойло, – почему Солодухин не смог перерезать дорогу на Шеговары и дал возможность уйти колонне белых и интервентов? Где оказался отряд, атакующий со стороны Верхопаденьги? По сути своей, и те, и другие выполняли роль загонщиков в облаве, создавали видимость обхода, но сам обход Шенкурска провалили.

Конечно, взятие города – это наша большая победа, но я как командующий недоволен, могли бы взять гораздо больше с самыми минимальными потерями. Теперь получили мощный укрепрайон в низовьях Ваги.

– Довожу до вашего сведения, – сказал Петин, – что дисциплина в войсках ниже всякой критики, поступают сведения о грабежах и насилии над местным населением, пьянстве и, как следствие, невыполнении приказов.

– Будем принимать меры, – отрезал Самойло. Он прекрасно знал ситуацию и понимал, что ничего радикального сделать не может. Армия, получившая город на блюдечке и опьяненная успехом, не готова к серьезному противостоянию с войсками интервентов. Надо накапливать силы и склонять население на сторону Красной армии. В это вопросе Шенкурская операция – самый лучший агитационный материал.

Глава 30

К началу марта 1919 года Августе Степановой стало лучше. Головные боли прекратились, и девушка стала собираться в Вологду к родителям. Думать о возвращении в Архангельск не приходилось. Фронт продвинулся вперед почти на сотню верст, и бои теперь шли в низовьях реки Ваги.

Где-то там, за линией фронта, остались все ее знакомые иностранцы. Как только растает снег, они вернутся к себе на родину. Об этом еще зимой часто говорили в госпитале. Русские белогвардейцы окажутся в одиночестве. Смогут ли они противостоять Красной армии? Неизвестно!

Густя, побывав на войне и получив контузию, категорически больше не хотела на фронт. Она молода, надо устраивать свою жизнь и при новой власти. В Вологде нет войны, и она сможет найти работу. О том, что могли остаться документы о ее службе в американском госпитале, она не переживала. Скорее всего, ее давно списали в потери, а это значит, что никаких сведений об этом нет и быть не может. Можно начинать жизнь с чистого листа.

Она вытребовала у Прокопьевны свое распоротое медицинское платье, сшила из него юбку. Подол белого фартука пустила в раскрой, и вышла блузка. Она снова стала похожа на городскую барышню.

– Ой, ладная ты какая, – умилялась Прокофьевна, – прямо, как учительница.

– Я учительница и есть, я гимназию окончила и хотела поступать в учительский институт, но тут война. Я и в госпиталь-то пошла потому, что здание отдали под санитарную часть, хотела быть полезной.

– Тебя же едва не укотошило на этой войне, – покачала головой Прокопьевна, – чудом спаслась, помоги Господи.

– Сколько до станции верст?

– Далече, почитай сто восемьдесят или около того. Я ведь в Няндоме никогда не бывала, не с руки как-то.

– Как же мне туда добраться, зима же?

– Вот и ладно, что зима, по зимнику мужики в санях довезут, не замерзнешь. А как только придет тепло, все, почитай, никак не проехать будет аж до самого лета. Ну коли ты все решила, то давай собираться.

Через неделю с мобилизованными возчиками Августа отправилась на станцию Няндома. Добирались почти неделю, но в дровнях, куда усадили Августу, девушке было тепло. Снизу сено, сверху тулуп от Прокопьевны. Так и доехала.

На станции сразу стало понятно, что тут Советская власть. Кругом люди с оружием и алыми лентами в папахах. Все говорят друг другу «товарищ». Прокопьевна предусмотрительно поменяла «северные рубли» Августы на «керенки». Получилась целая сумка наличности цветными квадратными бумажками по 20 и 40 рублей. Но цены были таковы, что денег едва хватило на самое необходимое – билет и пропитание. Подумать только: фунт топленого коровьего масла – 80 рублей, десяток яиц – 60, а за пуд картошки и вообще 700 рублей просят! В десять раз дороже, чем до революции!

Августа с трудом протиснулась в вагон, прислушалась, что говорят. Везде одно недовольство властью:

– У белогвардейцев едят белую муку, а у нас нет и черного хлеба, – сетовал крестьянин с мешком. В поклаже у него явно были продукты, которые он намеревался продать.

– Ваш билет, товарищ? – Появился контролер.

– Какой еще билет? – Возмутился крестьянин. – Революция все билеты отменила.

– А Советская власть снова ввела. Вам до Вологды?

– Да куда же еще.

– Одиннадцать рублей.

– Грабеж денной! – Крестьянин полез за пазуху и достал деньги. – На, получи, кровопиец.

Густя тоже ехала до Вологды и протянула двадцать рублей одной бумажкой.

– Сдачи нет, – ответил контролер, – могу предложить перейти в другой вагон. Там дороже, и места есть.

– Как знаете!

Степанова пошла за контролером в соседний вагон, где на удивление были свободные места. Там ехали военные и какие-то женщины, одетые по-городскому.

– Это все бронь, обычных мешочников сюда не пускают, – с достоинством сказал контролер.

– Вы учительница? – Спросила Августу одна из попутчиц.

– Да, – соврала та, не подумав о последствиях.

– Значит вы тоже в Вологду на слет учителей? Очень приятно. Делегатам положен отдельный вагон.

– Нет, я не на слет, – поспешила заметить Густя, – я тут случайно.

– Безобразие, – вдруг громко сказала учительница, – подсаживают черт знает кого, а потом вещи пропадают!

– Как вам не стыдно, – грустно сказала Густя, – где Вас учили манерам?

– Да уж не в гимназии. Я окончила краткосрочные учительские курсы.

– И что же Вы преподаете?

– Ничего, я помощник директора школы по воспитательной работе. Важное, знаете ли, дело. Среди учителей немало, кто белякам сочувствует и даже служил там у них.

Женщина кивнула куда-то на север в сторону Архангельска.

– Кстати, предъявите Ваши документы!

– У меня нет документов, – в ужасе произнесла Густя.

– Почему?

– Пропали на пожаре, – соврала девушка.

– Это другое дело, едете выправлять новые в Губотдел народного образования?

– Да.

– Ну ладно, я все понимаю, ты не сердись, – примирительно заметила помощник директора школы, – люди разные бывают, шпионов белогвардейских полно, провокаторов. Недовольны Советской властью. А что, я спрашиваю, что они для Советской власти сделали? Ничего, одни пустые разговоры.

– Я, кажется, видела одного провокатора в соседнем вагоне, – решила поддержать разговор Густя, – он говорил, что у белых хлеб едят, а здесь и черного нет.

– Кто таков?

– Мужчина средних лет с мешком.

– Там таких целый вагон, сможешь показать?

– Нет, – испугалась Августа, – я не запомнила, они все на одно лицо.

– Это чистой воды белогвардейщина, – заметила помощник директора. – Вы курите?

– Нет.

– Очень зря, успокаивает нервы, придает голосу командный тон.

– Мне некем командовать.

– А учениками?

– Они слушаются и так.

– Невероятно!

Поезд остановился на станции Вожега.

Мимо вагона двое красноармейцев протащили какого-то человека, тот исступлённо орал:

– Насадили везде евреев и обманывают крестьян!

– Контра, – заметила помощник директора, – евреи – угнетенный царизмом народ, только Советская власть дала им свободу, и они ей верно служат. Товарищ Троцкий, между прочим, еврей, и товарищи Каменев, Зиновьев, Дзержинский.

– Дзержинский – поляк, – заметила Густя.

– Да какая разница. Царская Россия – тюрьма народов, русские должны ответить за многовековой гнет.

– А Вы сами русская? – Спросила Августа.

– К сожалению, да, но я поклялась выйти замуж только за интернационалиста, тогда наши будущие дети уже не будут носить клеймо угнетателей народов.

– А мне кажется, дело не в национальности, а в человеке. И среди американцев есть хорошие люди, и среди французов.

– Откуда знаешь? – Насторожилась помощница.

– В Архангельске еще до революции видела моряков, – соврала Степанова.

– Ну да, простые матросы и докеры, конечно, а вот всякая буржуазия – категорически нет!

Густя решила, что искушать судьбу не стоит, и всю оставшуюся дорогу до Вологды молчала.

Вот и вологодский вокзал. Как же он изменился, вокруг только военные и мешочники, обычной публики нет. Подумать только, год назад здесь стояли дипломатические вагоны, и жил галантный французский граф де Робиен, который потом приглашал ее на танец. Где же он сейчас? Наверное, дома, в родовом поместье во Франции. Густя хотела вспомнить название замка де Робиенов, но не смогла.

Она вышла на площадь. Слава богу, «ваньки» на месте, сейчас ее подвезут к дому.

Августа назвала адрес.

– Двадцать рублей, – не моргнув глазом, сказал извозчик.

– Я от Няндомы за двадцать доехала, – изумилась девушка.

– Это госцена, а у нас цены коммерческие, не хотите, идите пешком.

– Ладно, поеду, – девушка достала последнюю денежную бумажку.

– Расступись, – гикнул извозчик, как в старые времена, и через пять минут подъехал к дому Степановых.

– Господи, Густя, а нам передали, что тебя убили на войне! – Бросилась на шею дочери мать.

– Тихо, мама, это неправда, я жива-здорова и ни на какой войне не была, это враки.

– Как же так? – Не поняла мать.

– А вот так, – дочь приложила к губам указательный палец.

На крыльцо вышел Дмитрий Степанов, обнял дочь.

– Ну хорошо, что все закончилось благополучно, – сказал он.

Тем же вечером Августа рассказала родителям историю своей службы в американском госпитале, ничего не утаила, даже про контузию под Шенкурском.

– Только это теперь тайна, – сказал она, глядя в глаза матери, – для всех я была в деревне у знакомых по эту сторону фронта, выехать не было возможности, сначала осенью пали дороги, не проехать, потом заболела «испанкой». Как только смогла, вернулась в Вологду.

– Говорят, от «испанки» многие помирают? – Спросила Густю мать.

– Разное говорят, я же выздоровела, – ответила дочь.

– Так ты действительно болела?

– Все, давайте спать, – ответила Густя.

Она подумала, что перевернула страницу своей архангельской жизни навсегда.

Смыслов в Архангельске времени зря не терял. Для подготовки к новой должности его отправили в союзную контрразведку, чтобы набраться опыта. Там новоиспеченный поручик столкнулся с тем, что называется саботаж. Архангельск буквально кишел недовольными белой властью. В Соломбале морячки открыто обсуждали, что будут делать, когда войска Красной армии подойдут к городу. Это были открытые враги, и когда удавалось доподлинно узнать виновников распространения слухов, их ловили и отправляли на остров Мудьюг в лагерь для политических преступников.

– Обязательно побывайте там, – посоветовал ему британский капитан, – очень впечатляющее место. Вам выпишут специальный пропуск. И смотрите: все, что там увидите, не для светских разговоров.

– Разумеется, – ответил Смыслов.

Заведовал лагерем французский офицер, всю жизнь служивший по тюремному ведомству в одной из колоний. Он постарался сделать так, чтобы пребывание на Мудьюге арестованных лиц было непродолжительным. Попросту говоря, заключенные умирали быстрее, чем решалось дело по их наказанию.

На окруженном колючей проволокой, насквозь продуваемом ветрами острове жилищем служили дощатые сараи. Свирепствовали цинга и тиф. Тут же расположилось и кладбище, где в мерзлую землю зарывали тех, кто не вынес условий жизни в лагере.

Смыслов прикинул: на построении примерно триста заключенных – немного для такой территории, как Северная область, еще около сотни лежат тут же в могилах.

– Есть ли выход отсюда? – Спросил он французского офицера.

– Разумеется, главный, конечно, ногами вперед, но бывает по-всякому. Кого-то переводят в губернскую тюрьму. Кто-то добровольно поступает на службу в войска. Слышали, наверно, о Дайеровском батальоне?

Смыслов, конечно, знал об этой затее союзников создать из пленных большевиков и преступного элемента, заявившего о своей лояльности, воинскую часть. Сам главнокомандующий Айронсайд любил отбирать для батальона лиц, «сознательно» перешедших на сторону белой власти. Это казалось ему важным идеологическим примером.

Британец не знал, как легко относятся к клятвам большевики и сочувствующие левой идее. Командование русскими войсками категорически возражало против комплектования политическими преступниками воинских частей, но их мнение во внимание не принималось.

– Кто самый известный узник Мудьюга? – Спросил подпоручик надзирателя.

– Лапин-Лапайне, только его тут больше нет, переведен в губернскую тюрьму.

– А чем он знаменит?

– Угнал из Кандалакши судно и обстрелял корабль с французским послом на борту.

– До сих пор не расстрелян?

– Невозможно-с, – ответил надзиратель, – у него охранная грамота за подписью американского посла.

– За какие заслуги?

– Я не знаю, это дело не наше. В грамоте ему гарантирована жизнь, он парень молодой, крепкий, может, и выкарабкается.

– Что вы имеете в виду?

– Ну как же, сегодня одна власть, завтра другая.

Смыслов от удивления выпучил глаза. Надзиратель в лагере смерти, так называли Мудьюг в городе, не верит в победу белого дела.

– Вы, Ваше благородие, не тушуйтесь, я тут давно служу по тюремной части, при императоре, Керенском и Кедрове служил, наша специальность любой власти потребна. Что будет, когда уйдет союзники, никто не знает.

– С чего ты решил, что они уйдут? – Спросил Смыслов.

– Французы сказали, как только море очистится, придут пароходы. И поминай, как звали союзников, а без них нам несдобровать, особливо, если на фронте будут бывшие большевики. Одного тут генерал недавно отобрал для службы: высоченный здоровяк, из матросов, агитатор, посидел на острове, озяб и вдруг заявляет, что осознал и готов служить новой власти. Верить ему нельзя, а генерал поверил. Знаете, сколько таких уже в казармах? Придет черед, и они себя покажут.

– Мда, – буркнул себе под нос Смыслов и поспешил покинуть остров.

– Ну что, произвел на Вас впечатление лагерь? – Спросил его британец.

– Более чем, – ответил поручик.

– Человек – живучая скотина, нет таких условий, к которым бы он не приспособился, – надменно произнес британец. – Моя бы воля, всех их вывез бы в море и за борт.

Смыслов не ответил.

Мудьюг был ужасным местом, но это лагерь, где находились арестованные преступники, они, как и положено, были изолированы. Гораздо опаснее представлялись поручику те, кто свободно ходил по городу, говорил речи социалистической направленности и ратовал за продолжение революции. Их было много в Архангельске, членов партии социалистов-революционеров. Кто-то служил в войсках, но большинство промышляло политической деятельностью. Открыто издавались социалистические газеты, была свобода митингов, и должностные лица демонстративно прикрывали поступки товарищей по партии.

Эсер Игнатьев, с которым Смыслов добирался в Архангельск в сентябре 1918 года, занимал какие-то важные посты и мог влиять на ситуацию. Он лично отозвал ордер на арест одного агитатора, заявив, что это ошибка, подозреваемый не большевик, а социалист-революционер, лоялен власти, и надобности в аресте его нет.

«Как же так? – Размышлял Смыслов. – У генерала Миллера есть структура для борьбы с инакомыслием – цензура, но она сквозь пальцы смотрит на деятельность левых».

По мнению поручика, любые партии в условиях войны должны быть запрещены. Газеты, критикующие правительство, надобно закрыть хотя бы временно, иначе в умах населения вместо идеи объединения на борьбу с большевиками будет полный хаос. Русскому человеку нельзя без идеи, он теряется и может выбрать неверный путь. Обе революции 1917 года показали это как нельзя лучше.

«Анархия – еще одна беда Архангельска, – думал поручик. – Матросы никого не желают слушать. Их не загонишь на фронт. Зачем? Митинговать в кубриках – это другое дело. В этом отношении большевики переиграли белых, у них самые отъявленные анархисты-балтийцы идут под пули во имя идей Советской власти. Здесь демократия, у каждого свое мнение. Наверное, это главная политическая ошибка Северной области.

Демократия не оправдала надежд. Более того, она мешает строительству новой армии и работе правительства, превращая в говорильню многие благие начинания.

У красных демократии нет, там диктатура пролетариата. Большевики успешно строят свою армию на принципах централизма. Да, там есть комиссары, эти надсмотрщики над командирами, бывшими офицерами, но там же и дисциплина. Новая армия, с которой сражаются белые силы, с каждым месяцем все сильнее.

Там тоже есть перебежчики, но не они определяют лицо армии. Красные оседлали идею национально-освободительной борьбы, и теперь все, кто имеет дело с союзниками, – пособники интервентов. К черту идею о великой и неделимой России, союзники никогда не согласятся на возврат Финляндии, Польши, Прибалтики. Большевики, жонглируя идеей о самоопределении наций, при случае подомнут по себя эти мелкие народы, если в этом будет необходимость.

Что же делать?

Год назад он вступил на борьбу с Советской властью, отдал ей все силы. Теперь, оказывается, демократическая Россия стоит на распутье.

«Белый диктатор Колчак – верховный правитель. Только он в состоянии справиться с большевиками. А союзники? Ну что же, пока они тут, мы примем их помощь, уйдут, будем опираться на свои силы. Так думают многие: и Миллер с Марушевским, и Дилакторский с Чаплиным. Все они достойные люди, и среди них нет ни одного демократа. Да, – еще раз повторил про себя Смыслов, – демократия не оправдала надежд русского общества и должна подать в отставку».

Он купил на улице газету. Зашел выпить чаю и узнать новости. Они были невеселыми. В конце января в Петрограде большевики расстреляли четырех бывших Великих князей Романовых. Одного, Георгия Михайловича, Смыслов знал лично, когда в мае месяце в Вологде, выполняя поручение кавторанга Чаплина, пытался уговорить их спасти свои жизни, бежав в Мурманск под защиту британского флота. Великие князья тогда отказались, опасаясь навредить императору и его семье. И что же?

Прошло каких-то восемь месяцев, и никого из тех, о ком думали высланные в Вологду Романовы, не осталось в живых, да и их самих тоже.

Он представил, как матросы-балтийцы ведут на расстрел Великих князей, как те гордо принимают вызов судьбы и, сделав прощальный вздох, падают, сраженные пулями.

Он подумал, как вечером в казарме участники расстрельной команды будут хвастаться, как убивали царева сына и его дядьев[39].

Боже мой, во что превратилась Россия!

Неожиданно поручик почувствовал какой-то прилив сил. Он здесь, в Архангельске, на военной службе и может еще быть полезен Отечеству. Он сражается за правое дело, против интернационального сброда. Белое дело поддерживают страны Антанты. Англичане, французы, американцы, сербы, канадцы, поляки и даже австралийцы умирают на севере в борьбе за Белое дело. Это ли не счастье – быть вместе с ними и сражаться против сил зла?

То, что руководство большевиков, а не мобилизованные ими русские мужики, вынужденные стрелять в своих недавних союзников, являются воплощением зла, Смыслов не сомневался.

В бытность свою в контрразведке на Двине и под Шенкурском он видел немало примеров злодеяний большевиков, направленных против русских людей самых разных сословий. Их вина состояла только в одном: они хотели жить по устоям своих предков, любить царя-батюшку, растить детей, делать свое дело. Большевики уничтожили не только царя, но и весь традиционный уклад жизни людей, уважение к труду и занятиям.

А что офицеры, кто сейчас на той стороне? Вынуждены служить хаму под страхом смерти или, забыв присягу, стали идейными большевиками? У каждого свой путь, но это путь предательства. Так считал Смыслов.

Военспецы из бывших офицеров, которые ковали победы красных на фронтах, в том числе и под Шенкурском, сейчас нужны большевикам, но пройдет время, и принадлежность к старому офицерству им еще припомнят. Если победа окажется на стороне белого движения, пощады предателям не будет. Если в итоге одолеют красные, то зачем им в руководстве армией армада бывших офицеров, к которым необходимо для контроля приставлять комиссаров? Правильнее создать новый, преданный идеям коммунизма корпус командиров а от этих постепенно избавиться.

Куда ни кинь, русскому офицеру выбора нет. Если он не поддерживает белое дело, он лишается возможности представлять военное сословие государства и так служить родине.

Смыслов вышел на улицу. В Архангельске было неуютно. Ветер со стороны моря, колючий февральский снежок. Мимо него пробежали две молоденькие девчушки. Одну он сразу узнал, это была безответная любовь подполковника Дилакторского, Маргарита. Вместе с ней спешила девочка-подросток, может быть, сестра или кузина.

– Женя, – поторопись, опаздываем на концерт, – отчитывала ее Маргарита.

– У меня не такие длинные ноги, я просто не успеваю, – отвечала та, – говорила же, поедем на трамвае!

– Там много народу, и я могу помять платье! Что тогда скажет Френк?

Смыслов подумал, что Френк наверняка и есть тот счастливый американец, которого предпочла девушка подполковнику Дилакторскому.

«Молодежь видит себя вместе с цивилизованным миром, – подумал он, – это будущее России, но только в том случае, если победит белое дело».

Вечером в ресторане в кругу офицеров он неожиданно вспомнил об этом и провозгласил тост: «За молодежь – будущее нашей страны!»

Господа офицеры подняли бокалы.

– Какой прекрасный тост! Унывать, несмотря на поражение под Шенкурском, рано, долой либеральную говорильню социалистов всех мастей! Да здравствует военная диктатура генерала Миллера!

– Ура, господа офицеры!

Послесловие

Поражение белых и союзников под Шенкурском стало серьезной победой красных, но до окончания войны было еще далеко. Наличие иностранного контингента на фронте дало возможность начать формирование Русской народной армии, полки которой стали играть все более значимую роль на линии соприкосновения враждующих сторон.

Основные сражения были еще впереди. Обе стороны ждали победы и отступления, экспедиции в отдаленные уголки области, такие как Пинега, где также развернулись боевые действия локального характера.

В следующей части исторической Саги речь пойдет как раз о таком сюжете.

В ходе работы над книгой автору очень помогли разные люди: архангельские краеведы Сергей Некрасов, Алексей Денисов, журналист, поисковик и неутомимый публикатор мемуаров интервентов Алексей Сухановский, историк Валерий Николаев, работники музеев и библиотек Архангельской области.

Автор искренне благодарит всех, кто так или иначе содействовал в работе над темой. Благодаря вашей помощи книга была дополнена многими фактами и событиями, произошедшими в Северной области в 1918-19 годах.

Архангельск, летний вид на город.

Женщины в Архангельске полощут белье. Август 1918 г.

Союзные суда под разгрузкой в порту Бакарица, сентябрь 1918 г.

Британские генералы Ф. Пуль и Р. Финлейсон в порту наблюдают за разгрузкой судов. 3 сентября 1918.

Прибытие американского стрелкового полка в Архангельск, на переднем плане полковник Стюарт, командующий американским воинским контингентом.

Служащие штаба американских экспедиционных сил. Архангельск, сентябрь 1918 г.

Парад по случаю прибытия американских сил 7 сентября 1918 г.

Знаменная группа подразделения ротмистра Берса и генерал Пуль.

Члены правительства Н. В. Чайковского

Лихач Михаил Александрович фото 1922 г.

Дедусенко Яков Тимофеевич, фото 1922 г.

Зубов Петр Юльевич, фото 1918 г.

Маслов Сергей Семенович фото 1940-х гг.

Американский посол Д. Френсис и Н. В. Чайковский, кадр кинохроники, сентябрь 1918 г.

Американские солдаты на отдыхе, зима 1918-19 гг.

Пушка-«макленка». Широко использовалась на Северном фронте обеими воюющими сторонами.

Павлин Виноградов, фото 1917 г.

Георгиевская церковь в д. Шидрово, около которой погиб П. Виноградов в сентябре 1918 г. Фото 1970-х гг. из архива С. Некрасова.

Строящиеся казармы для американской пехоты.

На войне всегда есть потери. Американские солдаты везут на дрезине тела убитых сослуживцев. Осень 1918 г.

Госпиталь для союзных военнослужащих. Архангельск. 1918 г.

Американские медики и русские сестры милосердия у входа в госпиталь.

Похороны американского лейтенанта, умершего от «испанки». Сентябрь 1918 г.

Могильные кресты на захоронениях американских солдат. 1918-19 гг.

Монитор М-25 на Двине в 1918 г.

Плавучий госпиталь союзников в Двинском Березнике 1918 г.

Легендарная Мария Бочкарева на Северной Двине в 1918 г. (стоит в дверях слева с сумочкой через плечо)

Русские казаки на Северном фронте 1918-19 гг.

Закладка окопов для круговой обороны американскими солдатами на севере России 1918 г.

Английские связисты на марше в Двинском Березнике, осень 1918 г.

Листовка с призывом поступать на службу в русскую (белую) армию. Архангельск, конец 1918 г.

Одно из подразделений Северного полка Русской народной армии. 1918-19 гг.

Патриотическая сценка, подготовленная силами учащихся школы. Архангельск 1918-19 гг.

Союзные офицеры в Архангельске. Второй слева, рядом с генералом Айронсайдом, полковник П. А. Дилакторский. 1919 г.

Знаменитое фото. Американский солдат показывает экипировку убитого им в ходе атаки большевика. Январь 1919 г.

Американские, канадские и русские офицеры в Усть-Паденьге. Эти люди приняли первый удар большевиков во время Шенкурской операции. Январь 1919 г.

Примечания

1

Комитет Учредительного собрания

2

Произношение – англ.

3

25 рублей

4

Чичерин Г. В., глава наркомата иностранных дел.

5

Извините. Не подскажете, где набрать воду для автомобиля – анг.

6

Меня зовут Смит, сержант Макс Смит.

7

Речное военное судно с низкими бортами.

8

Ружейный заряд, состоявший из отмеренного порохового заряда или бумажного патрона и пули. Газыри носились или в сумке-газырнице, или, чаще, крепились в один ряд в нагрудных кармашках.

9

Грязное еврейское ругательство

10

Обмен

11

Так называли в те времена добровольцев.

12

Чрезвычайная комиссия по разгрузке Архангельского порта (ЧКОРАП)

13

Один из низших офицерских орденов в Русской императорской армии.

14

Ярд— английская мера длинны, равна 91.44 см

15

Второй пилот отвечавший за бомбометание и штурманские обязанности

16

Министерство иностранных дел Франции

17

Прозвище солдата

18

Прозвище немцев.

19

Обиходное название английских военнослужащих.

20

Одно из названий государств германского блока

21

Мера жидкости в британской метрологии, около 2.5 литров.

22

Около 120 кг.

23

Имеется в виду Временное правительство Северной области

24

Название жителей Китая, дословно – люди.

25

Рабочий по-китайски.

26

Дословно – разбойник

27

Вы так храбры – анг.

28

Не стоит комплиментов— анг.

29

Организация христианской молодежи, добровольное американское благотворительное общество, обеспечивавшее в том числе войска на фронте предметами первой необходимости и организацией культурного досуга.

30

Помни о смерти-лат.

31

Наемных рабочих.

32

Ярд – мера длины примерно равна 91 см.

33

Около 400 метров

34

Фут – анг. Мера длины, равна 30 см.

35

Сейчас.

36

– Вы хотите вернуться в Березник?

– Конечно, а Вы пилот?

– Да.

– Вы можете помочь с управлением самолета?

– Я постараюсь – англ.

37

– Через час полета мы должны прибыть в Березник.

– У нас на борту бомбы, их надо пустить в дело, я знаю хорошее место, где можно правильно избавиться от боевого груза.

– Ок, – махнул рукой Френки. – англ.

38

«Aurora Borealis» – лат. северное сияние

39

В. К. Павел Александрович был сыном императора Александра II, остальные великие князья приходились дядями царю Николаю II

Content

Александр Быков
Демократия, не оправдавшая надежд

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Послесловие

Примечания