Александр Быков

Крах дипломатического «Согласия»

Предисловие

В 2012 году небольшим тиражом вышел в свет документальный исторический роман «Дипломатический корпус», посвященный пребыванию в Вологде и Архангельске в 1918 года посольств и миссий стран Антанты. Тираж книги давно разошелся.

Среди читателей роман вызвал различные суждения. Одним понравилась его документальная основа, другие устали от большого числа героев, среди которых они так и не смогли вычленить, кто главный.

Некоторые читатели отметили фрагментарность изложения этой огромной темы. Им хотелось проникнуть глубже в события той эпохи, приглядеться к характерам героев не только в их служебных кабинетах, но и в быту.

Спустя пять лет автор снова вернулся к этой теме и создал совершенно новое произведение на основе некоторых глав того романа с большими дополнениями.

Теперь это не только рассказ о приключениях иностранных дипломатов в русской провинции, появился и сам русский герой, подпоручик Смыслов, в образе которого слились судьбы многих честных русских офицеров, которые не приняли кровавую поступь Октябрьской революции.

Повествование стало более литературным за счет некоторого ограничения исторической фактологии. В борьбе историка и писателя верх одержал писатель, и теперь новый роман читается не как учебное пособие, написанное с элементами художественного повествования, а как полноценное литературное произведение, имеющее свой замысел, кульминацию и открытый финал. Такой смысловой ход необходим автору, ведь история подпоручика Смыслова в романе «Крах дипломатического «Согласия» только начинается. Читателя ждет продолжение темы, где герои, которые еще не вышли из игры, продолжат свой путь на страницах другого литературного произведения.

Можно ли верить теперь автору? Безусловно! Все, что описано в романе, имело место быть в реальной истории. Одиссея иностранных дипломатов выписана документально до самых мелочей, и только события, связанные с вымышленными героями, частично додуманы автором, и то с великой оглядкой на историческую достоверность. Скажем так, все это было, но в разное время и с разными людьми. Автор всего лишь усугубил событиями биографию главного героя.

Кто он, подпоручик Смыслов, русский Рембо или Джеймс Бонд? Нет, конечно, никакого сходства быть не может. Автор ставил целью описать судьбу типичного русского офицера того периода, который в условиях революции хочет определиться, с кем он, и когда приходит к решению, следует этой дорогой до конца. Впрочем, в конце тоннеля бывают двери в другой мир, и у героя снова есть выбор, как жить дальше.

Роман «Крах дипломатического «Согласия» для героя Смыслова – только самое начало биографии. У автора на него большие творческие планы. И если читатели поддержат его, приобретая одну за другой книги о подпоручике Смыслове, то в итоге они будут иметь увлекательную сагу о жизни разных слоев вологодской части русского общества в годы революции и советской власти.

– Зачем? – спросит, скептик, – довольно и истории дипломатов в России в 1917–1919 гг. Не соглашусь. След, который оставил в Вологде и Архангельске дипломатический корпус, тянулся еще добрые полвека. Люди, которые так или иначе в годы революции касались иностранных представителей, всю жизнь несли на себе этот тяжкий крест. Многие оказались на эшафоте и в сталинских лагерях. Бывало, что и палачи становились жертвами. История того времени была лишена доброй улыбки.

Даже сейчас, спустя сто лет после начала событий, то и дело возникают сюжеты, связанные с дипломатами. Неприятности преследуют людей, которые взялись изучать историю дипломатического корпуса в Вологде. Закрыт музей Дипломатического корпуса. Уникальные материалы, труды нескольких поколений, преданы забвению, как будто кто-то властной рукой закрыл эту тему от народа. Но это не так. Можно закрыть музей, доступ в спецархивы, но нельзя запретить публиковать то, что уже найдено и изучено. Это, в первую очередь, относится к сведениям, вошедшим в роман «Крах дипломатического «Согласия». Правда о тех событиях, лишенная политической подоплеки, дойдет к читателю посредством исторического романа.

Ваш Автор, Александр Быков

Глава 1

«Сегодня 5 ноября 1917 года. Это если считать по русскому календарю. В Европе и Америке уже 18 ноября. Русские все время опаздывают. Какая огромная и ужасно неорганизованная страна! Только за последний год они свергли царя, умудрились, имея огромную армию, отдать немцам колоссальные территории, практически всю западную часть России!» – размышлял про себя слуга посла Северо-Американских Соединенных Штатов чернокожий малый по имени Филип Джордан. Он категорически отказывался понимать русскую действительность, да и не он один. В посольстве было немало людей, окончивших коммерческие колледжи, военные училища и даже университеты, кто, прослужив здесь на дипломатической службе не один год, так же не понимал жителей этой огромной страны. Да и как можно понять людей, которые в угоду революционной фразе разрушают изнутри собственное государство, причем во время войны с Германией, которая шаг за шагом продвигает линию фронта на восток и весьма возможно скоро захватит столицу, город Петроград.

Джордан достал чистый лист бумаги и, старательно выводя буквы, начал составлять письмо на родину.

«В прошлый вторник отряды каких-то большевиков захватили город. Это нечто ужасное. На улицах полным-полно головорезов и разбойников всех типов, какие только есть в России. День и ночь грохочут пулеметы и пушки. Людей уничтожают тысячами. В частные дома врываются, грабят, убивают. В доме неподалеку от нас нашли убитую маленькую девочку, на теле – двенадцать ударов от штыка винтовки. В Петрограде такие ужасные зрелища».

Джордан вздохнул, отложил чернильную ручку, промокнул лист бумаги пресс-папье[1], шевеля губами еще раз прочел письмо с описанием ужасов революции, заклеил конверт и старательно детским почерком вывел адрес: Миссис Френсис, в собственные руки, Сент-Луис, Миссури, Соединенные Штаты.

Ближайшей дипломатической почтой корреспонденция отправится через океан и месяца через два-три достигнет адресата. Сведения, изложенные в письме, к тому времени безнадежно устареют, но супруга посла все равно будет рада получить весточку от слуги своего вечно занятого мужа.

Она покинула Петроград еще в 1917 году, настоял посол. Он словно предчувствовал грядущие политические изменения и предпочел остаться в революционной России один, если конечно не считать штат посольства и верного слугу Филипа.

Каждый день Джордан вынужден покидать задание посольства на Фурштадской, 34 и ехать по делам в глубину мрачного, охваченного революцией города.

«Удивляюсь, – беседовал сам с собой Филип, – почему мы еще живы? Все вокруг разрушено. Сегодня утром в посольстве получили сообщение, что убитых в городе более двадцати тысяч. День и ночь нас охраняют восемь солдат. Конечно, все, что они могут – это защитить от обычных уличных грабителей. А если нападут красногвардейцы или черносотенцы, тогда, – думал Джордан, – они уничтожат всех американцев в Петрограде, но по правде говоря, – удовлетворенно рассуждал слуга, – в нашем посольстве не найдется и двух человек, которые потеряли выдержку и самообладание».

Филип приехал в Россию весной 1916 года вместе со своим хозяином, бизнесменом из Сент-Луиса Дэвидом Френсисом, назначенным президентом Вильсоном на пост посла Соединенных Штатов в России. За полтора года пребывания они видели блеск императорского двора, крушение империи, торжество демократии и её пламенного оратора Керенского и вот теперь наблюдают социалистическую революцию.

События последних месяцев менялись с такой головокружительной быстротой, что любознательный Джордан стал их записывать. В своё время хозяйка, миссис Джейн Френсис, научила его азам грамоты, и вот теперь он с благодарностью составляет для неё письма о событиях в России.

По городу слуга американского посла путешествовал на автомобиле «Форд». Мальчишки, увидев черного «шоффера», почти всегда бежали следом, дразнили. Но Филип не обижался, что поделать, если на весь огромный город он чуть не единственный негр, а эти бедные голодные дети, ничего кроме войны и революции не видевшие, просто не понимают, что показывать пальцем на человека неприлично.

Другое дело граждане на рынках и в торговых рядах, где он покупает продукты и вещи. Там к Филипу относятся со всем уважением: он платит не какими-нибудь «керенками», а всегда «царскими» рублями. Эти деньги по-прежнему в ходу, и торговцы говорят, когда большевиков не будет, все прочие денежные знаки отменят. Тем, кто платит «царскими», оказывают большее уважение.

При одной мысли о русских деньгах у Джордана всегда портилось настроение. Цены росли ежедневно, и никакой экономии, к которой он привык в Америке, не получалось.

Пару дней назад Филип повстречал на рынке знакомую женщину, полгода проработавшую прачкой в посольстве. Она сообщила ему, что служит теперь посыльной на телеграфе и получает в десять раз больше, чем у посла, но все равно жизнь дорожает, и она недовольна.

Джордан завел «Форд», с трудом вырулил на дорогу. «Дворники не работают, бастуют. А кто будет чистить улицы? Если так пойдет, скоро машину придется ставить на прикол и пересаживаться в сани», – ворчал он себе под нос. Американец и не предполагал тогда в ноябре, что его пессимистический прогноз спустя всего два месяца, зимой 1918 года, станет суровой действительностью.

Вот и рынок. Здесь свобода торговли, без карточек и длинных очередей – «хвостов», как в булочных и других местах, где продают продукты первой необходимости. Зато на рынке цены на товары «по запросу».

Филип сначала не понимал эту русскую коммерческую традицию и очень сердился. Подходит, бывало, к продавцу, который только что отпускал свой товар по рублю, а с него спрашивают три! Так «запрос» же!

Человек за прилавком видит, что перед ним иностранный господин в хорошем пальто и котелке, почему бы ему не предложить дороже?

Если иностранец начинал возмущаться, продавец медленно, как бы испытывая терпение покупателя, сбавлял цену. В конце концов они ударяли друг другу по рукам, что в России означает согласие, и вместе грузили купленное в машину.

На другой раз русский продавец, увидев знакомого покупателя, обязательно помашет ему руками и прокричит во всю мочь, что отдаст товар дешевле.

У Филипа на рынке много знакомых торговцев, и он старается купить необходимое как можно дешевле.

Сегодня у слуги посла особая закупка товара. В посольстве будет прием.

Есть такая традиция в Соединенных Штатах, пришедшая из Англии – «Five-o’clock tea», пятичасовое чаепитие. Если на французский манер, то разновидность фуршета. Приглашенные гости собираются в зале, разговаривают с хозяином дома и другими дипломатами. Иногда посол делает какое-нибудь важное сообщение. Слуги разносят напитки и закуски в виде маленьких бутербродов – «канапе».

«На такие встречи, – думал Джордан, – расходуется слишком много продуктов, никакой экономии, но иначе нельзя. В посольстве принято встречать гостей богатым столом и обильной выпивкой, и если еда не будет на должном уровне, посол непременно рассердится и даст ему, Филипу, взбучку.

Слуга деловито расхаживал по рядам, торговался с продавцами, требуя скидки. Тем занятно послушать чернокожего покупателя, будет что вечером рассказать знакомым. Часто под это дело Филип получал хороший дисконт, поэтому, не стесняясь, балагурил со всеми окружающими торговцами, стараясь ради коммерческой выгоды. В рядах он научился не только понимать по-русски, но вполне связно выражать на этом языке свои мысли.

Сегодня для гостей господина посла он закупил телятины, половину туши барана, дюжину цыплят и мешок картошки.

– Сейчас подгоню машину и будем грузить, – сказал торговцу.

– Very good! – подыгрывая американцу, отвечал тот и добавил по-русски – давай!

Филип отправился за машиной, но в тот момент, когда «форд» заезжал на рынок под погрузку, раздались выстрелы в воздух.

Отряд красногвардейцев-матросов в черных бушлатах занял все входы и выходы.

– Ничего не продавать, ничего не покупать! Все продукты конфискуются на дело революции!

Поднялся страшный гвалт. Торговцы кричали, что это беззаконье, бабы в рядах надрывно голосили, как будто у них отнимают последнее.

Красногвардейцы начали стрелять в воздух и только этим навели порядок. Отряд стал загружать реквизированное продовольствие в грузовик.

– Это для трудового народа, – совершая экспроприацию, говорили красногвардейцы.

Дошла очередь и до Филипа.

– Вы не имеете права, – возмутился он, – я уже купил эти продукты!

– Проваливай отсюда, – огрызнулся матрос, – убирайся, да поскорее. Он кивнул товарищам на покупки, только что уложенные в «форд»:

– Это тоже забирайте!

– Постойте, верните тогда деньги, – возмутился Филип.

– У нас твоих денег нет, – ухмыльнулся матрос, – вот у этого кровопийцы твои деньги, – показал наганом на торговца.

– Батюшка, не погуби, – завопил тот, – у меня дома детки малые, я им гостинца хотел купить, не отбирайте ради Христа!

– Мы ничего не отбираем, реквизируем излишки продуктов согласно постановлению Петроградского совета в пользу голодающего трудового народа. Это надо понимать и проявлять революционную сознательность, товарищ, – разъяснил ситуацию матрос.

Филипу показалось, что говорил он с какой-то издевательской наглостью. Глаза у него блестели недобро, как у гангстера, грабящего поезд с деньгами и при этом убеждающего несчастных пассажиров, что это во имя справедливости. Джордан несколько лет проработал проводником вагона и был наслышан о таких случаях.

– Я не уйду, пока мне не возвратят деньги, я гражданин Северо-Американских Соединенных штатов, и Вы должны это уважать, – продолжал неседать он. – Я буду жаловаться на ваши действия в народный комиссариат.

– Верни ему деньги, – приказал торговцу матрос!

– Соколики, губите, – умоляюще запричитал тот, – как же я домой без денег и без товару, как же так можно?

– Не видишь, – матрос нахмурился, – кому деньги возвращаешь – это негр, угнетенная раса, американский пролетариат. Надо проявлять классовую сознательность, товарищ, ну, – махнул в сторону торговца наганом, – пошевеливайся.

Продавец достал из-за пазухи пачку денег, отсчитал Филипу сколько нужно, подал.

– Вот видишь, – хохотнул матрос, – и на гостинцы деткам осталось!

Он повернулся к Филипу и строго сказал:

– Предай своему хозяину, что революционный пролетариат – самый сознательный класс трудящихся, он разрушает мир насилия и капитала. Придет час, поднимутся угнетенные классы в Америке, тогда мы придем им на помощь и установим на всей земле царство свободы без императоров и королей, без вельмож и капиталистов, царство трудового народа. Понял? Так и передай!

Джордан, чтобы от него побыстрее отвязались, кивнул. Матросы покинули рынок, и Филипп на «форде» смог задом выехать из рядов. Хорошо что в Петрограде не один рынок, он еще успеет купить продовольствие для фуршета.

Джордан надавил на газ. Машина медленно поползла по нечищенной мостовой в сторону Литейного проспекта, Там были места, где торговали продуктами и можно было приобрести все, что вздумается.

Под вечер на фуршете в посольстве собрались гости: бизнесмены-купцы и промышленники, сотрудники дипломатических служб стран Антанты, деятели искусства, как же без них, и кое-кто из русских, тех, о ком нынешняя власть говорила «бывшие».

На вечер пригласили и политиков. Обращал на себя внимание окладистой бородой член центрального комитета партии социалистов-революционеров Николай Васильевич Чайковский.

Он громко рассуждал об узурпации власти большевиками, осуждал мирные инициативы советской власти, расценивая их как предательство интересов Антанты, и говорил о необходимости немедленного свержения большевистской власти. Упоминались фамилии главнокомандующего генерала Духонина, генералов Корнилова и Алексеева.

Посол Френсис благосклонно выслушивал уважаемого социалиста, такое решение политического вопроса было ему по душе.

От американского Красного Креста на вечере присутствовал полковник Раймонд Робинс. Он только недавно возглавил эту важную международную организацию и надеялся свернуть горы.

Полковник был подтянут, энергичен в речах и уверен в своей идейной позиции. Он, американский богач, сколотивший состояние на золотых приисках Аляски, как ни странно, сочувствовал русским большевикам и считал их единственной силой, с которой Западу надлежит общаться самым серьезным образом.

Орлиный нос и черные волосы делали Робинса похожим на американского индейца с новой пятицентовой монеты, не хватало только украшения из орлиных перьев.

Пламенные речи полковника о политическом моменте завораживали одних собеседников и вводили в ступор других. Казалось, что он осведомлен о событиях лучше самого посла.

Рядом с ним находился еще один гость из-за океана, сопредседатель комитета по общественной информации Соединенных Штатов Эдгар Сиссон. Он совсем недавно прибыл в Россию в качестве специального уполномоченного представителя президента Вильсона и пока только присматривался к окружающим.

Сиссону было немного за сорок, он известный в Америке журналист, в недавнем прошлом издатель и редактор журнала «Космополитен».

В 1917 году Сиссон неожиданно сменил журналистское амплуа и увлекся политикой. Впрочем, кто теперь политикой не увлекается? В России работало немало представителей американской прессы, каждый из них видел русскую революцию по-своему и корреспондировал об этом в газеты, которые печатали самую разнообразную, порой фантастическую информацию о событиях в России.

У Эдгара Сиссона тоже была на уме одна версия на тему источников финансирования русской революции, и он находился в Петрограде, чтобы её проверить и, если получится, приобрести обличительные документы для публикации в Штатах.

Гостей на вечере развлекал смешными рассказами поверенный в делах Бразилии Вианна Кельш. У него была свежая история на злободневную тему.

Кельш с упоением рассказывал собеседникам о том, как посол Френсис недавно упрекнул его в недостаточном информировании своего правительства о русских делах.

– Позвольте, – делал паузу эксцентричный бразилец, – мой телеграфный счет за этот год больше вашего американского!

Видя недоумение собеседников, он добавлял, что еще весной отправил телеграфом в Рио-де-Жанейро перевод речи Керенского о русской революции, истратив на это весь годовой почтовый лимит, в пересчете около тысячи американских долларов.

– Когда я служил на Балканах и проявлял рвение к службе, всегда получал взыскания. И тогда я понял, не делайте ничего лишнего, – довольно завершал он рассказ, обведя глазами публику, – тогда почет и продвижение по службе вам будут гарантированы. Вы знаете, это действительно так, ведь Петербург – не какая-то там болгарская София!

Все смеялись над забавным бразильцем. Подобных историй в его багаже было немало.

Прием проходил в двух залах посольства. Слуга Филип украсил их цветами и листьями папоротника. Купил он все это богатство также на толкучке. Видимо, растения поступили из ботанического сада, где же еще взять такую экзотику в ноябре в промозглом и открытом ветрам Петрограде?

В качестве угощений были поданы бутерброды с запеченой ветчиной и пирожные. Из напитков пунш и персиковый чай со льдом.

Гости увлекались пуншем, вели светские беседы. Почти все присутствующие предрекали скорую кончину большевизма. Открыто сомневался лишь полковник Роббинс. Он был знаком с большевстскими лидерами, вхож в кабинеты и знал ситуацию лучше других.

– Господа, – привлекая внимание, говорил он гостям, – один высокопоставленный большевик как-то сказал мне: «Даже если мы и есть политический труп, зловонный и смрадный, то, замечу Вам, покажите, кто же осмелиться его похоронить?»

«Наверное, это сказал Троцкий, – решило высокое общество, – он мастер подобных метафор, – и если сами лидеры большевиков так о себе думают, то конец их, скорее всего, близок».

Никто из присутствовавших тогда не догадывался, что большевизм в России в ноябре 1917 года еще только расправлял плечи, готовясь приступить к строительству нового общества. В этом обществе не было места буржуазии и прочим «эксплуататорам». Они должны исчезнуть как чуждые новой жизни элементы старого режима. Об этом Роббинсу тоже говорили товарищи в Смольном. Но в подобную перспективу развития событий пока мало кто верил.

Как всегда, после таких встреч гости расходились в приподнятом настроении. Им думалось, что со дня на день кошмар большевизма исчезнет с улиц Петрограда и всей России и к власти придут ответственные люди. Пусть это будет кто угодно, не так важно, монархисты или сторонники республики. Главное, чтобы они смогли покончить с этой вакханалией распоясавшейся черни и вернуть хоть какое-то подобие порядка. И еще важно, на этом настаивали коллеги по Антанте, чтобы продолжалась война до полной победы и Россия оставалась верной союзническому долгу.

Иностранцы сочувствовали лояльным Антанте русским, говорили, что Россию они в беде не оставят. Гостям американского посла очень хотелось этому верить.

Глава 2

В Петрограде на Французской набережной в доме № 10 располагалось посольство республики Франция. Когда-то набережная называлась по-другому, но в 1902 году, после визита в Петербург президента Третьей Республики Эмиля Лубэ, было решено переименовать её в честь союзной державы. Определенную роль сыграло и местоположение посольства.

Название быстро прижилось. Франция была главным союзником России в Европе с 1891 года и всегда претендовала на особое к себе отношение.

Французское посольство возглавлял опытный политик, бывший министр финансов республики Жозеф Нуланс. Он прибыл в Россию в июне 1917 года, заменив на высоком дипломатическом посту предыдущего посла Мориса Палеолога.

После русской революции в Министерстве иностранных дел Франции было решено поменять главу дипломатического представительства. Палеолог имел репутацию монархиста, и на должность посла назначили нового человека, не связанного со старым режимом.

Свою главную задачу вновь прибывший посол видел в том, чтобы убедить русских продолжить воевать на фронтах Первой мировой. Поражение России на Восточном фронте, как считал Нуланс, грозило катастрофой на западном направлении. Он не исключал и возможность взятия немцами Парижа.

Поражение могло обернуться окончательной утратой бывших французских территорий вдоль Рейна, потерянных после позорного мира 1871 года, грозило потерей политической инициативы стран Антанты и превращению Германии в главное государство Западной Европы. Допустить подобное было невозможно.

Послу Нулансу шел пятьдесят четвертый год. Это был грузный мужчина с широким лицом и светлыми водянистыми глазами. Он носил огромные свисающие усы, брил бороду и коротко стриг остатки волос, уцелевших где-то в районе ушей и затылка. По праву старого союзника, французский посол считал себя главным советчиком российского правительства и требовал, чтобы с его мнением считались на самом верху.

Октябрьский переворот оказался для посла Франции полной неожиданностью. Рушилось всё, ради чего он покинул Париж и возглавил дипломатическую миссию в России.

Новые властители России не хотели соблюдать союзнических договоренностей и сразу же после захвата власти в ноябре 1917 года заговорили о мирных переговорах с немцами.

Чего только стоят высказывания нового комиссара по иностранным делам Льва Троцкого!

Нуланс просил навести справки, откуда взялся этот человек. Ему доложили, что Троцкий, он же Бронштейн, жуиф[2] из зажиточной семьи, идейный революционер, социал-демократ. За антиправительственную деятельность был арестован и сослан. Бежал из Сибири, где отбывал наказание, много лет провел в эмиграции в разных странах, неоднократно бывал и жил два года во Франции, где издавал социал-демократическую газету. Затем был выслан полицией в Испанию, откуда перебрался в Америку. Вероятно, знаком с еврейскими финансистами из Нью-Йорка, которые имеют в России свои интересы и теперь будут стараться упрочить влияние на огромных просторах бывшей великой империи.

Последнее обстоятельство обнадеживало Нуланса. Не может такой человек сознательно разрушить ранее принятые международные договоренности. Америка – союзник Франции по Антанте, а финансисты с Уолл-Стрит имеют весомое лобби в правительстве Северо-Американских Соединенных Штатов.

Однако первые же поступки Троцкого на посту комиссара по иностранным делам заговорили о другом. Неслыханно, этот наглец уведомил посольства о своем назначении на высокий пост не официальным письмом, а нотой о начале мирных переговоров с предложением немедленного перемирия с Центральными державами.

Нуланс телеграфировал об этих инициативах в Париж и получил ответ, рекомендующий не реагировать на провокационное заявление как нарушающее союзное соглашение от 5 сентября 1914 года и запрещающее сепаратные мирные переговоры.

Дипломаты других стран Антанты также не ответили на письмо Троцкого, полагая, что новая власть продержится недолго и всерьез принимать демарши большевиков не следует.

Троцкий, судя по всему, затаил недовольство и в отместку поставил союзников в известность, что будет публиковать секретные договоры царского правительства и выведет весь мировой империализм «на чистую воду».

Между новым правительством России и дипломатическим корпусом, аккредитованным в столице, возникла первая напряженность.

– Господин посол, свежая пресса, – в кабинете появился личный секретарь, небольшого роста молодой человек в пенсне, которого также звали Жозеф Нуланс. Послу нравилась эта милая путаница в именах, но сотрудники, чтобы различать Нулансов в быту, звали секретаря между собой ласково «Пети» (что по-русски означает «малыш»), разумеется, с ударением на последнем слоге.

– Секретариат подготовил для Вас обзор, – произнес «малыш».

– Слушаю, – посол слегка наклонил голову, – можете прочитать.

– Во-первых, Советы издали декрет о реквизиции теплых вещей у буржуазии.

– И что, теперь пролетарии будут ходить по городу в дорогих шубах? – язвительно заметил Нуланс.

Личный секретарь вежливо улыбнулся:

– Они борются с саботажем служащих и увольняют без права на пенсию тех, кто не является в присутствие. Некоторых арестовали. Это имеет эффект. Многие учреждения уже работают, а чиновники, под впечатлением арестов коллег, безропотно выполняют свои обязанности и выражают лояльность к новой власти.

– Что еще?

– Совет народных комиссаров поручил Главнокомандующему действующей армией генералу Духонину заявить властям всех воюющих держав о прекращении военных действий и начале переговоров о мире.

– Это похоже на измену союзным соглашениям, – как бы рассуждая, заметил посол.

– Я тоже так считаю, – поддакнул секретарь.

– И что главнокомандующий, генерал Духонин?

– Он отказался выполнить приказ Совнаркома, заявил, что мирные переговоры следовало бы вести только законно избранному и признанному всем народом правительству. После чего генерала отстранили от командования армией.

– Кто же теперь будет воевать с немцами?

– Газеты пишут, что главнокомандующим будет назначен Крыленко, бывший прапорщик.

– Прапорщик во главе армии? Брависсимо, – спокойствие моментально слетело с лица Нуланса, – что этот прапорщик будет делать, сдаваться в плен?

– А что они еще могут, – согласился «малыш», – армия без офицеров не может воевать, военная мощь России рухнула. Великой армии больше нет, как не будет, судя по всему, вскоре и Восточного фронта. Говорят, солдаты расстреливают офицеров и покидают позиции.

– Вы хоть понимаете, что это значит? – Нуланс впился взглядом в секретаря.

– Да, месье.

– Ничего Вы не понимаете! – сорвался посол. – Это означает усиление бошей на Западном фронте и многие, многие тысячи новых жертв в нашей милой Франции. Страна и так истекает кровью, а эти русские, которые должны сдерживать немецкую машину на востоке, бросают фронт. Это будет катастрофа!

Немедленно позовите сюда атташе посольства графа де Робиена, мы будем жестко реагировать на действия большевиков всеми доступными нам способами.

– Господин граф уже ждет, – отрапортовал личный секретарь, – он в приемной.

В тот же день в стенах Французского посольства в Петрограде родился политический демарш, подписанный военными атташе союзных держав. Французское правительство одобрило его на самом высоком уровне:

«Франция не признает власть народных комиссаров, верит в патриотизм высшего русского военного командования, полагается на их твердые гарантии в продолжение войны, отклоняет переговоры как преступные и всецело поддерживает армию в борьбе с общим врагом».

В посольстве полагали, что этот демарш вселит новые силы в ряды русского офицерства и поможет им навести порядок в войсках.

Спустя несколько дней Нуланс узнал, что генерал Духонин поплатился жизнью за верность присяге и союзному делу. Толпа разгромила штабной вагон, подняла его на штыки…

– Господин посол, срочно и очень важно. Кажется, не всё еще потеряно на фронте, – граф де Робиен вошел в кабинет Нуланса с докладом. – Стали известны подробности поездки на фронт офицера нашей военной миссии. Он инспектировал части и нашел, что боевой дух в войсках сохраняется и они способны противостоять врагу. Его встречали криками «Ура». Правда, – де Робиен сделал паузу, – весьма вероятно, что ему показали далеко не все. Он мог быть просто введен в заблуждение, если не сказать более.

– Поясните, – Нуланс поморщился.

– Я имею в виду, что он вполне мог сознательно сообщить недостоверные сведения, чтобы выглядеть лучше в ваших в глазах. Почему я так считаю? – не дожидаясь вопроса посла, продолжил атташе, – потому что есть другие, не менее значимые новости с фронта. Они говорят прямо, что линии обороны по фронту практически нет, солдаты обеих сторон ходят друг к другу в гости. Немцы прогуливаются с оркестром по русским позициям, за ними следуют «товарищи» и с удовольствием маршируют под немецкие марши.

– Какой ужас, – возмутился Нуланс. Он хорошо знал мелодии некоторых солдатских маршей Германии, их простые, совсем не военные тексты, жизнерадостные припевы. Но когда под дробь барабанов эти мелодии были слышны во время атаки, противникам казалось, что мощь Германии несокрушима.

– Вражеские солдаты, не смущаясь, пересекают линию фронта, чтобы купить табак, – продолжал де Робиен, – по-русски это называется «братание». Они едят из одного котелка, пьют водку и шнапс, а офицеры из тех, что еще верны присяге, не могут поставить эту чернь на место. Всем верховодят Советы солдатских депутатов и комиссары.

Нашего представителя сделали членом какого-то комитета, перед ним устроили марш частей, но он заметил, что русские обманывают союзников. Одни и те же лица представлялись ему утром от имени артиллерийских полков, после обеда от имени кавалерийских. Русские любят подобного рода спектакли и мастера по части мистификации.

На фронте плохо с продовольствием, и в некоторых частях вынуждены отправлять провиантские команды в дальние губернии за хлебом и фуражом. Разумеется, все это сопровождается реквизициями и грабежом.

– Но мы все-таки будем верить, что фронт существует, – прервал де Робиена посол, – мы расцениваем последние сообщения большевиков о начале переговоров в немцами как провокацию и никоим образом не будем на неё реагировать.

– Большевики отказываются платить по старым царским долгам, об этом есть официальные сообщения в большевистских газетах, – продолжил атташе, – они называют это аннулированием всех долгов и считают одним из непременных условий выхода России из войны и подписания мирного договора.

– По-моему, это называется просто ограбление, – заметил Нуланс.

– Газеты пишут, что отказ платить по долгам должен стать наказанием для французского империализма.

– Да, но пострадает не только Франция, англичане, голландцы также потеряют свои деньги.

– Почти все страны Европы оказались заложниками решения большевиков: Швеция, Норвегия, Дания, Бельгия и даже Швейцария.

– Возмутительно, – Нуланс с силой загнал карандаш в серебряный футляр и бросил его на письменный стол. – Мы должны на это реагировать. Мы и так слишком долго терпели, но на наше молчание большевики отвечают всё новыми провокациями.

Русский народ, – Нуланс заложил руки за голову, – я пытаюсь понять его, но не могу. Русские сами себя губят. Политические группировки съедают друг друга, в то время как необходим союз демократических сил. Бороться нужно совместно и вместе создавать мир, где политики будут уважать права людей и служить интересам народа. Франция надеется, что Россия поймет эти непреложные истины, и только тогда будет возможно противостоять большевизму. Но, – посол сделал паузу, – мы не хотим вмешиваться во внутренние дела России, – Нуланс смерил взглядом де Робиена, – и не подумайте, граф.

Атташе, выслушав монолог начальника, переменил тему:

– Англичане, по своему обыкновению, решают вопросы самостоятельно, но это также имеет для них негативные последствия. Двое активных социал-демократов Чичерин и Петров задержаны в Лондоне за антивоенную пропаганду. Большевики в ответ отказались выдать разрешение на выезд из России ряду британских подданных. Посол Бьюкенен был взбешен, но что он может сделать? Так или иначе, англичане будут вынуждены пойти на уступки и выпустить этих двоих.

Нуланс не придал значения этому сообщению. Откуда ему было знать, что через каких то пару-тройку месяцев от решения этих людей будет зависеть судьба сотен иностранных граждан, которых революция застала в России, и отчасти его собственная судьба.

– Я полаю, что ситуацию изменят выборы в Учредительное собрание. Мы будем ждать начала работы законно избранной власти. Надеюсь, она сформирует правительство, имеющее народное доверие.

– Я согласен с Вами, господин посол, – наклонил голову граф де Робиен, – вот только как на это посмотрят большевики, ведь реальная власть в их руках. Не думаю, что они добровольно отдадут то, что взяли силой оружия.

– Мы не должны об этом думать, власть может быть только у законно избранного органа власти. Мы поддержим только его.

– Господин посол, – в кабинет заглянул встревоженный «Пети», – взгляните на набережную.

Посол и атташе де Робиен подошли к окну. Вдоль Невы мимо здания посольства группа матросов в черных шинелях тащила куда-то офицера. Он, вероятно, только что прибыл в столицу, не понимал особенности новых порядков и был при погонах. Это считалось нарушением завоеваний революции, великой дерзостью и было достаточным для всплеска революционного гнева.

С офицера содрали шинель, под ней оказался китель с наградами. Это еще больше разозлило матросов. Они стали срывать ордена, бросать их через парапет в Неву. Офицер отчаянно сопротивлялся. Кто-то крикнул: «Кончай контру»! Раздался выстрел, и тело в разодранном мундире сползло на мостовую. «За борт его, братва»!

Еще минута, и все было закончено. Труп перекинули через парапет и довольной ватагой двинулись дальше в направлении Дворцовой площади.

– Страшно, – сказал Нуланс де Робиену, отведя глаза.

– Я почему-то вспоминаю времена Великой французской революции, – не без иронии ответил граф, – тогда мои предки тоже пострадали из-за своего высокого происхождения.

– Когда это было, сто с лишним лет назад, – отозвался Нуланс, – а здесь варварство в просвещенном XX веке, в центре столицы европейской державы. И никто не осмелится встать на пути этого ужаса. «Horreur inexprimable»[3], по-французски это звучит особенно мрачно. Вот поэтому мы и должны сделать все, чтобы противостоять царству Хама, теперь я в этом еще более уверен.

– Да, господин посол, – согласился атташе, – сотрудники посольства солидарны с Вами, и Вы можете рассчитывать на нас в это трудное время.

– Дядя, говорят под окнами посольства только что убили человека? – в комнате появилась молодая дама весьма привлекательной наружности. Граф де Робиен учтиво поклонился и, казалось, был смущен появлением девушки.

– Что мы можем сделать, мадемуазель Фесса? – печально ответил Нуланс, – в этой ужасной стране в эти мрачные темные дни мы всего лишь сторонние наблюдатели.

– Позвонить в полицию?

– Милая девочка, здесь нет полиции. Порядки устанавливают такие же матросы, как и эти, или классово близкие им элементы.

– Пойдемте, мадемуазель, – галантно предложил граф де Робиен, – я провожу вас к мадам Нуланс.

– Да-да, пожалуйста, – согласился посол.

– Ко мне никого не пускать, – приказал он своему «пети», мне необходимо осмыслить все происходящее, чтобы изложить наше видение ситуации правительству. В Париже должны знать правду о том, что здесь происходит.

На следующий день в столицу Франции было отправлено объемное донесение о положение дел в России. Нуланс спрашивал совета, что предпринять в создавшейся ситуации.

Через некоторое время пришел ответ. В нем говорилось, что нужно ждать и всеми мерами пытаться сохранить Восточный фронт против немцев. Для посольства это было приоритетной задачей. На демарши Троцкого и лозунги большевистского правительства рекомендовалось не реагировать.

«Легко им советовать, – подумал Нуланс, – попробовали бы лучше договориться с большевиками и прекратить эти преступные разговоры о переговорах с врагом».

Глава 3

Подпоручик Иван Петрович Смыслов в начале декабря 1917 года выехал в столицу в командировку вместе со своим начальником, командиром роты. Необходимо было срочно прояснить ситуацию и намерения новых властей относительно действующей армии.

Их полк, входивший в состав Восьмой Армии, на фронте очень долго считался благополучным. Немалая заслуга в этом была командующего армией генерала Корнилова, известного поборника дисциплины и противника разного рода агитаторов. Еще в начале мая двоих пропагандистов, кричавших о том, что солдаты-германцы – это такие же рабочие и крестьяне, с которыми надлежит немедленно заключить перемирие, стрелки подняли на штык.

Армия стала готовиться к наступлению. Смыслов тогда еще был прапорщиком, недавно окончившим офицерские курсы, и желал послужить родине. Он записался в добровольческий ударный отряд и проявил себя в боях за город Калуш, за что был представлен к георгиевскому кресту четвертой степени. Наступление русской армии было бы успешным, если бы все полки воевали так же, как ударные части. Но большинство солдат упорно не желало больше громить немцев, и когда противник, собрав силы, нанес контрудар, фронт рухнул, и целые соединения побежали, оставляя вооружение и военное имущество. Началось вынужденное отступление и тех, кто мог и хотел защищать республику.

Вскоре генерал Корнилов получил новое назначение – главнокомандующий вооруженными силами. В короткий срок была восстановлена боеспособность армии, введена смертная казнь за дезертирство. Офицеры воспряли духом.

Смыслов получил звание подпоручика и, как и многие, надеялся, что генерал Корнилов наведет в войсках окончательный порядок и армия победоносно закончит войну. Но усиление Верховного не входило в планы Временного правительства. Корнилов и части, двигавшиеся к столице, были объявлены мятежниками, генерал был смещен с должности, арестован и заключен в тюрьму.

Войска, участвовавшие в июньском наступлении, понесли значительные потери и были пополнены новобранцами. Те прибывали уже распропагандированными и воевать категорически не желали.

После того, как в расположение полка пришли бумаги от новой большевистской власти, где говорилось о близком мире без аннексий и контрибуций, по шеренгам солдат прокатился шепот.

– Мир, скоро будет мир!

– За что воевали, за что кровь проливали? – возмутился было старослужащий, фельдфебель, дослужившийся до высокого солдатского чина из рядовых.

Ему быстро заткнули рот. Воевать дальше рядовые чины не хотели.

– Брататься надо, братцы, – закричал кто-то из толпы, немцы такие же как и мы крестьяне и заводские, что нам делить?

Но призыв остался без ответа. Служивые не могли себе представить, что при новой власти с немцем и австрияком, которых еще недавно в ходе летнего наступления били без всякой жалости, теперь надлежало мириться. Конечно, мира хотели все. За три с лишним года в окопах война не оставила камня на камне от былого патриотизма 1914 года. Большинство из первых военных призывов было убито или ранено. Пополнение, призванное по мобилизации 1917 года, значительно уступало старослужащим не только в умении вести бой, но и в желании погибать во имя победы. И таких в полку теперь большинство. Солдаты, которые хранили верность присяге и понимали необходимость сражаться до победы, молчали и поглядывали на офицеров.

А что те? Еще при Временном правительстве Керенского русский офицер был морально уничтожен. Принцип единоначалия, на котором основана любая боеспособная армия, оказался попран, установлено равенство и верховодство советов даже по военным вопросам. К чему это привело армию? Конечно к утрате боеспособности, череде поражений и угрозе развала. Устранение Корнилова довершило развал армии. Новый главнокомандующий генерал Духонин был не в состоянии обеспечить даже собственную безопасность и в конце ноября 1917 года был убит толпой.

Что ждать от новой большевистской власти в полках не знали. Надо ли стоять на позициях или можно собираться домой, было не понятно. Если же мир, так конечно, домой, но если вдруг немец попрет, тогда что?

Война сильно выкосила полковой младший офицерский состав. Взводные, ротные и даже командиры полков часто гибли на поле боя. На их место, в низовой офицерской иерархии приходили молодые, недостаточно обученные вчерашние юнкера. «Зеленые», как называли их старослужащие. Смыслов как выпускник ускоренных курсов военного училища 1916 года тоже недавно был «зеленым». Но участие в июньском наступлении в составе добровольческой ударной группы быстро сделало из него опытного командира.

Еще два года назад он учился на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета, мечтал о карьере ученого. Не закончив всего год полного курса, Иван был призван на службу и отправлен в военное училище для подготовки к офицерскому званию. Потом был фронт, наступление, и теперь подпоручик Смыслов даже представить не мог, что когда-то он был студентом, проводившим все дни в аудиториях и библиотеке.

В университет сына Ивана направил отец, зажиточный мужик-лесопромышленник из-под города Кадникова Вологодской губернии, желавший сделать из сына образованного человека, юриста. Но право было не интересно молодому Смыслову, он подал документы на историко-филологический, выдержал экзамен и поставил родителя перед фактом, что будет историком.

Отец вздохнул и согласился. Среди общественных деятелей России было немало историков. Втайне он думал, что сын когда-нибудь станет губернатором или даже министром. Летом 1917 года, когда Иван сражался на фронте, какой-то негодяй ночью подпалил дом Смысловых. Оба родителя и младшая сестра сгорели в пожаре. Сын узнал о несчастье только спустя два месяца. Поджигателя так и не нашли, хотя вся деревня косилась на дезертира, вернувшегося с фронта и грозившего всем богатеям расправой.

После Октябрьского переворота подпоручика как лицо социально близкого происхождения и геройского поведения выдвигали в новый орган власти – полковой совет, но Смыслов категорически отказался. Когда собрание офицеров приняло решение направить в Петроград делегацию, чтобы узнать о положении дел из первых рук, снова в число делегатов предложили Смыслова. Тот, подумав, согласился. Ему очень хотелось посмотреть на столицу, он не был в Петрограде более двух лет.

В некоторых полках действующие офицеры продолжали носить погоны. Они воспринимались, прежде всего, как символ офицерской чести, которая, как известно, всегда при своем хозяине. В части, где служил Смыслов, офицеры также сохранили право на погоны. Совет солдатских депутатов пошел на уступку, принимая во внимание военное время и авторитет многих офицерских чинов.

Прибыв в Петроград, делегация разделилась на несколько групп. Одни пошли в казармы полка, чтобы узнать, что говорят о мире с немцами, другие направились в Главное управление Генерального штаба. Смыслов оказался в первой группе.

В казармах в запасных ротах им сразу объяснили, что ношение погон в столице может грозить большими неприятностями, и настоятельно рекомендовали спороть их хотя бы с шинелей.

– Что за ерунда, – возмущался ротный Смыслова, – я офицер русской армии, давал присягу на верность отечеству, и оно вручило мне эти погоны как символ защитника родины.

– Вы не горячитесь, господин капитан, – отвечал ему дежурный офицер. Сам он был в одной шинели без погон и портупеи. – В эти смутные времена лучше снять погоны, чем дожидаться, когда с тебя снимут голову.

– Я не трус, – запальчиво отвечал ротный.

– Ну как знаете, – пожал плечами дежурный, – было бы предложено.

Разузнав все, что хотели, члены делегации отправились по своим делам. Смыслов поспешил в университет, где с удовольствием еще недавно постигал историческую науку и откуда был направлен в курсы по подготовке младшего командного состава. Таких как он обучали за восемь месяцев, присваивали по случаю военного времени младший офицерский чин прапорщика и отправляли в войска. Уже в полку после летней кампании 1917 года Смыслов получил и первое повышение, вторую звездочку на погон – звание подпоручика.

Он бродил по этажам, заходил в аудитории, встретил знакомого профессора. Тот, узнав в офицере бывшего студента, раскланялся, подал руку в знак уважения.

– После войны обратно к нам, – крикнул вдогонку Смыслову, – у вас большие возможности!

После университета подпоручик накинул на всякий случай на плечи башлык, чтобы не бросались в глаза погоны, поспешил на набережную, полюбовался видом на Адмиралтейство. Его путь лежал к Литейному мосту по Французской набережной. Там они договорились встретиться с ротным, чтобы провести вечер в дружеской офицерской компании.

Короткий зимний день уже закончился, стемнело, когда Смыслов увидел толпу горожан.

– Что случилось?

– Анархисты офицера убили.

– За что?

– Из-за погон.

Смыслов внутренне почувствовал что-то неладное. Он раздвинул локтями зевак. На брусчатке у парапета лежало тело его ротного. Капитан был изувечен до такой степени, что Смыслов сразу и не узнал его. Какие-то люди с винтовками подняли убитого на берег и, видимо, ждали транспорт, чтобы увезти капитана в морг.

– Фронтовик, – шептались в толпе, – защитник отечества. Разве так можно?

– Анархия – значит все можно, – отвечали им из толпы, – не угодил служивый морячкам.

Смыслов почувствовал прилив тихой ненависти.

«Кто они, эти люди, по какому праву убивают других? Что, революционный порядок это и есть право убивать без суда прямо на улице!»

– Вы бы, товарищ подпоручик, сняли погоны, не дай бог какое лихо, – услышал он где-то рядом.

– Я вам не товарищ! – огрызнулся он.

– Да вы не горячитесь, я вам добра желаю.

Смыслов обернулся. Перед ним стоял мужчина в хорошем пальто с меховым воротником, каракулевой шапке и с окладистой бородой.

– Позвольте представиться, Серебряков Василий Кириллович, домовладелец.

– Чем обязан? – Смыслов напрягся.

– Брат у меня вот такой же, воюет где-то, прапорщик. Даже лицом похож, думаю, я вам помогу, кто-то ему может быть подсобит, так вот оба и сдюжат.

Подпоручик улыбнулся, ему понравились рассуждения домовладельца.

– Ну если так, то помогайте. Погиб мой боевой товарищ, теперь надо его похоронить как положено герою, он ведь умер, не изменив присяге.

Появились дровни. Тело капитана погрузили на соломенную постилку. Смыслов подошел к людям с винтовками, видимо, патрульным, сказал, что знает покойного, и попросил разрешения его похоронить.

Патрульные покосились на торчащие из-под башлыка погоны, но ничего не сказали.

– Забирайте своего капитана, сначала за справкой на погребенье, потом куда хотите.

– Спасибо, служивые, – ответил Смыслов.

– Мы не служивые, а красная народная дружина.

– Все равно спасибо.

Смыслов побежал к саням с телом капитана.

– Приходите на Разъезжую, дом 29, в чайную, спросите хозяина, – на прощанье крикнул Ивану домовладелец, – Если что, за ночлег не беспокойтесь, дом большой. Всем места хватит.

Подпоручик отправился с телом ротного в казармы полка. Вечер и почти весь следующий день прошли в похоронных хлопотах. Отпевание и погребение назначили на третий день. Гроб с телом капитана находился в полковой церкви.

Оставаться еще на одну ночь в казармах Смыслов больше не хотел. Все до единого запасные чины больше всего боялись попасть на фронт и поэтому отчаянно поддерживали идею немедленного окончания войны. Ему показалось, что даже стены казармы пропитаны запахом трусости, и поэтому он принял решение отправиться в гости к новому знакомцу, домовладельцу Серебрякову.

Строение в три этажа за номером 29 на углу улиц Разъезжей и Николаевской до революции было завидным домовладением. На первом этаже располагалась чайная, на втором нумера для приезжих и парочек, на третьем апартаменты, где жила семья хозяина. После октябрьского переворота некоторые комнаты на втором этаже занял какой-то комитет. Там был телефон, по которому служащие организации постоянно принимали звонки.

Чайная еще работала. На кухне хлопотала жена хозяина, посетителей обслуживали две старшие дочери.

– Свободных мест нет, – огорошил Смыслова с порога инвалид-привратник.

– Я к Василию Кирилловичу.

– Это другое дело, он говорил, что ждет какого то офицера.

– Уже заждался, – вышел откуда-то из боковой комнаты хозяин дома. – Маня, – крикнул дочери, – накрой нам в кабинете.

Они зашли в небольшую комнатку без окон, рядом с вестибюлем, сели за стол.

Марья Васильевна принесла суп, котлеты и бутылку вина.

– Да тут у вас по-царски! – пошутил Смыслов.

– Старые запасы, уж лучше выпить с приличным человеком, чем отдать все это на растерзание орде негодяев.

– Как же вы о революционном народе, нехорошо! – покачал головой Смыслов.

– Скажите мне, а я что, не народ? – спросил Серебряков, – мой отец в этом доме начинал половым, проворный был, ярославцы все проворные. Потом купил чайную у прежнего хозяина, живота не щадя трудился. Я как подрос, тоже все тут, при деле. Этажи постепенно тоже выкупили, обустроились, детей нарожали, дочерей бог дал, четверых, и тут революция. Я теперь, получается, буржуазия и вредный для новой власти элемент, так?

– Наверное, – ответил Смыслов.

– Так я же крестьянин, у нас в деревне земля есть, все своим трудом нажили, спозаранку до темноты спину гнули, что теперь, дом того гляди советская власть отберет, придется ехать в деревню, сызнова землю пахать. Я уеду, мне что, только кто слово даст, что землю не отнимут?

– Большевики декрет о земле приняли, вся земля крестьянам, – ответил Смыслов.

– Что-то я в не верю в это. Земля у меня и так есть, и пашенная, и луговина, и лесу кусок. Так что? Найдется голытьба, скажут, делись.

– Социальная справедливость, – заметил Смыслов.

– Какая справедливость, одни на печи жопу греют, другие работают, а делить все поровну что ли?

– Справный мужик себя в обиду не даст, – сказал Смыслов, – у нас в полку таких и сейчас немало. Если войне конец, то вернутся они по домам и прижмут всех горлопанов и бездельников.

– Слова бы ваши богу в уши, – прослезился Серебряков, – я сразу понял, что ваше благородие человек разумный.

– Какое я теперь благородие, – хмыкнул Смыслов, – обычный гражданин, завтра сниму погоны, чтобы не дай бог чего не вышло, и все, никакой разницы с тыловыми.

– Вы скажите, как думаете, надолго ли все это? – осторожно спросил домовладелец.

– Не могу знать. Выборы в Учредительное собрание прошли, скоро будут известны результаты. Народ свою волю выразил, и власть должна оказаться в руках его представителей.

– Ой ли?

– Так по закону.

– А война?

– Что война? Война проиграна, земли русские под немцем. Агитаторы разлагают армию. Есть честные люди и там, но теперь нет единоначалия, в армии все решает не командир, а совет солдатских депутатов.

– Ну и ну, а офицеры?

– Должны подчиняться решениям совета.

– Вот вы мне скажите, ваше благородие, – спросил Серебряков, захмелев после третьей стопки, – зачем надо было все это учинять?

– Что все?

– Революцию.

– Так просто и не ответишь. Я когда учился в университете, тех, кто стоял за царя, презирали. Я и сам был за республику, как во Франции, а теперь вижу, нельзя России пока такую власть, не готов народ к свободам.

– Вот и я про то. Зачем нам эти свободы, при царе-батюшке все было понятно, а теперь кувырком и не знаешь, что делать, а ведь у меня четыре дочери. Кто их без приданого замуж возьмет?

– Если по любви, то приданое ни к чему.

– А жить на что?

– Работать.

– На фабрике? Нет, я им фабричной судьбы не желаю!

– Вы понимаете, – ответил домовладельцу Смыслов, – что страна летит в тартарары, мы терпим поражение в войне, власть захватили никому не известные большевики. Что делать? Отчаяние берет, а вы беспокоитесь о каких-то мелких проблемах.

– Для меня они крупные, у меня нет сыновей. Из всего войска один инвалид на входе.

– Давайте не будем паниковать, завтра может все изменится.

– Знаете, подпоручик, я вас вот что попрошу, – Серебряков заметно волновался, – оставайтесь в Питере, такие как вы здесь сейчас нужнее, вы молоды, образованы, хорошо излагаете, за вами могут пойти люди. Дайте же народу наконец понятие, что хорошо и что плохо.

– Что я могу один сделать?

– Один – ничего, найдите соратников, народ большевиками недоволен, у вас получится.

– Хорошо, пусть получится, а дальше что?

– Царя народу хорошего дайте.

– Из Романовых?

– Из кого же еще, семья большая, выбрать из кого найдется.

– Какой вы философ, Василий Кириллович, – улыбнулся Смыслов, – давайте спать, вино все выпито, завтра с утра я подумаю над вашим предложением.

– Обождите, – Серебряков не хотел отпускать собеседника, – вы сами-то откуда, тутошний?

– Теперь уже да, родители были вологодские, из-под Кадникова, слыхали такой город?

– Как не слыхать, мы сами хоть и ярославские, но ближние к Вологде, из Пречистого, а в Кадникове я бывал на ярмарках. Может, и с родителем вашим где встречались, как его звать-величать?

– Петр Кириллович.

– Тезка по отчеству, получается, и как здоровье его?

– Он умер, вся семье сгорела этим летом в пожаре.

– Горе-то какое, как же вы теперь?

– Я на службе на фронте был, привык к смерти.

Серебряков еще долго пытал засыпающего Смыслова и, наконец, увидев, что подпоручик буквально валится с ног, крикнул старшей дочери Марии, чтобы отвела офицера почивать.

Утром, поблагодарив гостеприимного домовладельца и аккуратно сняв офицерские погоны, Смыслов направился в казармы полка.

– Иван Петрович, – напутствовал его Серебряков, – если что, заходите в любое время, Марья Васильевна у меня на выданье, обратите внимание.

– В следующий раз обязательно, – отшутился Смыслов и покинул гостеприимного хозяина.

Глава 4

Посол Дэвид Френсис с утра пребывал в состоянии сильного возбуждения. Только что ему сообщили, что на посольство Соединенных Штатов готовится нападение.

Где-то неподалеку собираются толпы вооруженных людей, неизвестные агитаторы призывают толпу расправиться с представителями Антанты, выступающими за продолжение войны. Кто эти люди – анархисты, черносотенцы – в посольстве не знали, однако были уверены, что они наверняка германские агенты. Германии нужен этот погром, чтобы продемонстрировать в Брест-Литовске, где начались переговоры большевиков о мире с Германией, что симпатии народных масс больше не на стороне стран Антанты.

Пошел уже второй месяц, как у власти в России закрепились большевики. Новая власть, как оказалось, имеет поддержку у широких слоев населения, а главное – в армии, ведь лозунг о мире, с которым они пришли к власти, теперь подкреплен конкретным делом – переговорами с Германией.

С бывшими союзниками у большевиков почти нет отношений. В этом виноваты не только они. Представители Антанты дружно проигнорировали заявление Народного комиссариата по иностранным делам с призывом к миру, посчитав это предательством союзных интересов. Вследствие этого, большевики начали переговоры с Германией в одиночестве.

Отношения на высоком дипломатическом уровне запутались, и, право слово, никто не знал, что может произойти завтра.

– Господин Губернатор, – в кабинете посла возникла фигура слуги Филипа Джордана, он всегда называл посла по привычке губернатором, поскольку служил у него еще с прошлого века, со времен, когда Френсис занимал пост губернатора в штате Миссури, – к Вам господин Линдлей, советник посольства Его величества короля Великобритании Георга Пятого.

– Просите.

В кабинет зашел румяный улыбчивый блондин в сером костюме-тройке.

– Ваше превосходительство, я прибыл сюда по поручению посла Соединенного Королевства господина Бьюкенена с тревожным известием.

– Вы, наверно, по поводу слухов о погромах?

– Именно так, нам нужно обсудить этот вопрос и выработать общую позицию.

– Конечно, разумеется, – поддержал разговор Френсис, – вот только защищаться от погрома совместно нам будет весьма затруднительно, до вашего посольства около получаса хода, через Лебяжью канавку и Летний сад, а по набережной так и того дольше, помощь может опоздать.

– Мы думаем об этом. У Британской военной миссии есть предложение поставить напротив здания посольства две английские субмарины с полным вооружением, для охраны.

– А что по этому поводу скажут большевики?

– Думаю, сказать им нечего. Они молча согласятся. Кстати они сами для защиты Смольного уже разместили на Неве канонерскую лодку «Хивинец». Мы с французскими коллегами наблюдали этот красочный спектакль.

– Любопытно, – поинтересовался Френсис.

– О, это было грандиозно! Сначала они пригнали корабль из Кронштадта и поставили его на рейде против Петропавловской крепости. Потом развели Троицкий мост, и буксиры медленно, ломая лед и освещая небо сигнальными ракетами, потянули канонерку вверх по Неве. Морской корабль на реке казался огромным, он едва протиснулся сквозь фермы разведенного моста. Мы в посольстве подумали, что он тут и останется для устрашения, но большевики отбуксировали судно выше за поворот, и теперь «Хивинец» охраняет Смольный.

– Любопытно, – повторил Френсис, – но к нашему положению это отношения не имеет. Мы, в отличие от вас с французами, находимся в глубине квартала, и, следовательно, случись что – будем отбиваться с помощью винтовок и револьверов. Посольство – это территории Соединенных Штатов, и никто не сможет нарушить эту священную границу.

– Я с вами вполне солидарен, – продолжил Линдлей, но надеюсь, до этого не дойдет.

– Скажите, – неожиданно спросил англичанина Френсис, – а что Вы думаете по поводу слухов о том, что руководство большевиков – это германские агенты.

– Я не верю в эту чушь, – ответил Линдлей, – разговоры об этом – занятие для спецслужб, они должны искать образ врага, дипломаты же апеллируют к фактам. Так вот никаких фактов пока я не знаю и смею Вас заверить, Сэр Джордж Бьюкенен придерживается такого же мнения.

– У меня есть иные сведения, – возразил Френсис, – надеюсь, Вы понимаете, что мои сомнения по этому поводу возникли не на пустом месте. Имеются надежные свидетельства о том, что большевики регулярно получали от неких скандинавских банков крупные суммы денег, которые успешно тратили на дело революции.

– Я знаком с этим вопросом, – сказал Линдлей, – Временное правительство проводило следствие по этим фактам, но ничего доказать не удалось.

– Это не означает, что ничего не было, – парировал Френсис.

– У меня есть еще важные новости, – перевел разговор Линдлей, – посол Его Величества планирует отъезд на родину, он неважно себя чувствует. Вы слышали историю с Гендерсоном, которого прочили на должность посла? Она изрядно потрепала ему нервы. Представляете, приезжает из Лондона официальное лицо, и вам докладывают, что это ваш возможный преемник. В пору понервничать. Но, к счастью, все обошлось. Кроме того, посол должен встретиться с премьером. Ллойд Джордж обеспокоен ситуацией в России и хочет получить информацию из первых рук.

– Да, да. Мне докладывали про Гендерсона, – оживился Френсис, – по-моему, дурной тон – посылать к действующему послу с инспекцией возможного преемника.

– Господин Бьюкенен пережил в связи с этим немало неприятных минут, – резюмировал Линдлей, – к счастью, у Гендерсона хватило сил отказаться от предложенного поста, хотя, как мне кажется, здесь победил субъективный фактор: ему просто не понравилась Россия.

– Тем не менее, послу как бы дали понять? – спросил Френсис.

– Вот именно, поэтому для прояснения ситуации господин Бьюкенен с семьей и отбывают в Лондон.

– Кто будет замещать посла?

– По-видимому, я, – Линлей стал еще румянее, это означало для него долгожданное повышение по службе. – Разумеется, только замещать, без назначения и официальных грамот. Да и кому здесь сейчас что-то можно предъявить?

– Таким образом, получается, – продолжил Френсис, – что в случае отъезда господина Бьюкенена, – я как старший по времени пребывания в стране должен буду возглавить дипломатический корпус?

– Именно об этом меня просили уведомить Вас, – согласно кивнул Линдлей.

– Господин Губернатор, – в двери просунулась голова слуги-негра, – в нашу сторону движется вооруженная толпа! Они уже разгромили магазин на углу Литейного. Там много пьяных солдат с оружием.

– Ну, что же, будем принимать гостей, – встал из-за стола Френсис, – а Вас, господин советник, не смею более задерживать, и передайте мое почтение господину послу Бьюкенену.

В здании посольства на Фурштадской, 34 началось движение. Служащие и слуги получили оружие. Глава военной миссии полковник Рагглс отдавал спешные распоряжения на случай атаки погромщиков. Они двигались со стороны Литейного. Огромная страшная сила. Издали были видны лозунги «Долой», а что долой, не понятно.

Толпа заполнила всю улицу, и обитателям двухэтажного посольского дома вдруг стало ясно, что избавить их от погрома может только чудо. Теперь было видно, что на плакатах начертано: «Долой войну!» Это означало также долой Антанту с её лозунгом «Война до победы».

Протестующие развернули транспаранты перед входом в посольство, начали митинг. Участники приветствовали их одобрительным гулом.

– Что они хотят? – спросил Френсис стоявшего рядом у окна полковника Рагглса, прилично понимавшего по-русски.

– Протестуют против войны.

– Можно подробнее? – осведомился посол.

– Царю нужны были проливы Босфор и Дарданеллы, за них он проливал нашу кровь. А нам эти проливы… – переводчик крякнул, пропуская некоторые русские выражения, – не нужны, теперь царя нет, а проливать кровь за империалистов мы не будем.

– Очень интересно, – живо отозвался Френсис.

– Англии нужны германские колонии, – продолжал переводить Рагглс, Франции – Эльзас и Лотарингия. Америка хочет прибрать к рукам все, что можно, а нам нужен хлеб и мир. Долой войну. Долой империалистов!

«Долой!» – дружно подхватила толпа слова оратора и угрожающе двинулась на парадный подъезд посольства.

– Дальше медлить нельзя. Еще минута, и они разорвут нас на части, – решительно сказал Френсис и направился к балконной двери. Филип распахнул створки, декабрьский холод вместе с криками разъяренной толпы ворвался в помещение. Френсис решительно шагнул вперед. Полковник Рагглс и другие офицеры с оружием последовали за ним.

Увидев на балконе здания самого посла, толпа притихла. Фотографии Френсиса часто печатали газеты, кроме того, не узнать его по росту, фигуре и величественной осанке было невозможно.

Представитель Соединенных Штатов поднял руку и начала говорить. Рагглс переводил.

– Американский народ в лице своих граждан приветствует дружественный русский народ, – провозгласил посол дежурную фразу.

Толпа ответила одобрительным гулом.

– Привет, братья-демократы, – произнес Френсис.

В его устах этот лозунг звучал очень убедительно. Не раз он, видный член демократической партии Соединенных Штатов, говорил эту фразу на митингах, но сейчас она звучала по-особенному.

– Мы находимся здесь, – продолжал посол, – в России в тяжелую для русской демократии минуту с единственной целью – помочь вам преодолеть трудности и твердой поступью пойти по пути демократического развития, как идет самая передовая страна в мире – Северо-Американские Соединенные Штаты.

Снова послышался одобрительный гул. Кто-то было засвистел, но быстро смолк, толпа не подхватила. Всем было интересно, что скажет дальше гражданин свободной Америки.

– Сегодня, – продолжал Френсис, – американские суда, груженные продовольствием, спешат в Россию, чтобы помочь русским людям. Американский Красный Крест уже подготовил план бесплатной раздачи провианта нуждающимся.

Толпа еще раз благодарно загудела.

– Америка будет помогать демократической России столько, сколько потребуется. Нам не нужны ничьи территории. Самая свободная страна в мире – Соединенные Штаты Америки несет в Европу долгожданный мир! Германия будет повержена! Толпа снова обрадованно зашумела.

– Америка – страна равных возможностей. Я сам, мальчишка из небогатой семьи, смог выучиться и стать губернатором штата и членом правительства. Сейчас я чрезвычайный и полномочный посол страны, которая была и остается союзником демократической России.

Френсис постоянно делал упор на слове «демократический», понимая, что большевики хоть и называют себя социал-демократами, но по сути таковыми не являются. Следовательно, всё сказанное к ним никакого отношения не имеет. Толпа, прежде враждебно настроенная к американцам, явно переменила свое мнение. Американец увидел это и тот час перешел к наставлениям.

– Посольство – это территория Соединенных Штатов, и каждому, кто нарушит эту незримую границу, я приготовил вот это.

Френсис достал «Смит и Вессон» двенадцатого калибра и помахал увесистой «дурой» перед собравшимися.

– Мы все как один встанем на защиту своей Родины и, если нужно, падем смертью храбрых, обороняя её.

Толпа, казалось, не поняла обращенную к ней угрозу, люди находились под впечатление речи о демократии и продовольственной помощи из-за океана.

– Да здравствует демократическая республика! – провозгласил Френсис, Ура!

– Ура! – подхватила толпа.

Довольный собой посол повернулся спиной к митингующим и покинул балкон.

– Думаю, теперь никто из них не рискнет напасть на посольство, – произнес он соратникам. Те приветствовали посла громом оваций.

– Губернатор, это была Ваша лучшая речь в России, если мы я мог запомнить, я бы записал её и послал всем вашим знакомым, – растроганно балагурил слуга-негр.

В этом доме ему прощалось многое: и излишняя фамильярность к послу, и чрезмерное чувство собственного достоинства. Спустя годы, один из дипломатов, вспоминая чернокожего Филипа, иронично обмолвится, что это была важная персона, порою поважнее самого посла.

Сейчас о навязчивых выходках слуги никто не думал, все без исключения в посольстве осознавали: только что миновала смертельная угроза, и от этого у дипломатов было отличное настроение.

– Филип, приготовьте всем пунша, – скомандовал Френсис, – сегодня американская дипломатия одержала еще одну победу.

Через час в посольство вбежал полковник Роббинс.

– Я только что узнал о том, что некие силы планируют погромы. Я немедленно связался со Смольным и решительно потребовал прекратить беспорядки.

– Поздно узнали, полковник, – съязвил Рагглз, – погром мог случиться сегодня, и если бы не отвага господина посла, неизвестно, чем бы закончился сегодняшний день.

– Ответственный комиссар обещал мне, что все посольства будут взяты под охрану.

– Думаю, это излишне, – вступил в разговор Френсис, – мы получим дюжину лишних ртов и дополнительную заботу о том, чтобы эти защитники не растащили наше имущество.

– Конечно, – добавил Рагглз, – подобный опыт уже был у англичан, которые смогли спокойно вздохнуть только после того, как караул их покинул.

– Мне кажется, – сказал Френсис, – что большевики не могут навести порядок даже в столице, что уж говорить о всей стране.

– Вы ошибаетесь, губернатор. Советская власть побеждает повсеместно, она триумфально движется по городам и селам России, и с каждым днем все больше губерний имеют свои Советы, – горячо возразил полковник.

– На Дону Советов нет, там обосновались казаки во главе с генералом Калединым. Он выступает за войну до победного конца и против диктатуры пролетариата, – сказал Френсис, – в связи с этим мы должны оказать им помощь.

– Если большевики действительно контролируют ситуацию, то, наверное, вам не составит труда организовать переброску в Ростов нескольких десятков автомобилей из резервов Красного Креста для наших друзей на юге. Казаки очень нуждаются в этих авто.

– Вы ставите нелегкую задачу, большевики не дети и понимают, что техника попадет к их врагам.

– Техника, принадлежащая Красному Кресту, может быть использована только в гуманитарных целях. Если большевики имеют реальную власть, то они должны гарантировать сохранность нашего имущества, следующего через их территорию для реализации целей Красного Креста, то есть помощи больным и раненым.

– Хорошо, – сказал Роббинс, – я постараюсь организовать это и убедить товарищей в Смольном, что груз действительно носит гуманитарный характер.

– Этим Вы окажете неоценимую услугу нашим друзьям, – сказал Рагглз, – и докажете всем нам, что власть большевиков действительно существует.

Полковник Роббинс был уязвлен тем, что с толпой разобрались без его вмешательства и теперь выражали сомнения в его способностях договариваться с большевиками. Он сразу же покинул здание на Фурштадской и отправился в Смольный. Для него было делом чрезвычайной важности доказать послу, что Роббинс имеет авторитет у новой власти и может добиться того, что не в силах сделать официальные дипломатические службы.

Через некоторое время были оформлены все необходимые документы на проезд состава с автомобилями Красного Креста в Румынию, но в последний момент случилось невероятное. В большевистских газетах появилась информация о том, что американцы через свой Красный Крест помогают контрреволюции техникой и снаряжением. Поставка оказалась под угрозой срыва.

В посольстве полагали, что произошла утечка информации, и косились на Роббинса. Тот клялся в своей невиновности и говорил, что успеху операции помешали обстоятельства. Доказательств против полковника не было, но репутация Робинса в посольстве и, как следствие, в правительстве Соединенных Штатов оказалась изрядно «подмочена».

Стремясь как-то исправить положение, глава Красного Креста развернул бурную деятельность. Пользуясь пропуском, он беспрепятственно прошел к Троцкому.

– Если тридцать две машины Красного Креста не будут немедленно отправлены в Румынию, которая поддерживает Антанту, то наша организация будет выглядеть в глазах правительства в самом невыгодном свете и не сможет оказывать России помощь продуктами.

Троцкий был готов к такому повороту событий.

– У нас есть точные сведения, что эти машины ждут на Дону, – сказал он Роббинсу.

– Вы питаетесь газетными слухами. Эти машины предназначены для Румынии. Если Вы не верите мне, так дайте разрешение хотя бы для того, чтобы показать союзникам, что Вы действительно управляете ситуацией. Выставьте сопровождение до границы с Румынией и убедитесь в моей правоте.

– Хорошо, – сказал Троцкий, – Вы получите разрешение. Но мы, в свою очередь, хотели бы услышать от Вас, как долго еще союзники будут не замечать правительство народных комиссаров?

– Я понял ваш намек, – ответил Роббинс, – поверьте, признание Советов является моей искренней позицией, которую я буду отстаивать в посольстве и правительстве Соединенных Штатов. Думаю, что признание – это вопрос времени, не более того.

– Вот и договорились, – пожал Роббинсу руку Троцкий.

– Маленькая просьба от американского посла, – улыбнулся полковник, – он просит прекратить погромы, на днях ему чуть было не пришлось применять оружие против толпы.

– Мы к этому не имеем отношения, – сказал председатель Наркоминдела, но со своей стороны обещаю, что подобных инцидентов больше не будет.

С этого момента полковник Роббинс и Лев Троцкий стали большими друзьями. Состав с машинами Красного Креста был, в конце концов, отправлен на юг, поставки в Россию гуманитарных грузов из Америки были продолжены, погромы пошли на убыль, и более никто из митингующих не покушался на дипломатов.

Роббинс восстановил свой авторитет в посольстве и правительстве. Все заинтересованные стороны ждали шагов навстречу друг другу и взаимных уступок.

Глава 5

– Господин посол, дуайен дипломатического корпуса Сэр Джордж Бьюкенен приглашает Вас на празднование Рождества в британское посольство, – граф де Робиен распечатал утреннюю почту, – распорядитесь о составе делегации.

Посол Жозеф Нуланс слыл домоседом и не особенно хотел куда-то идти. Тем более в сочельник. Атташе, разумеется, знал об этом.

– Это прощальный прием, господин Бьюкенен уезжает из страны, он собирает всех представителей посольств, чтобы сообщить нечто важное и попрощаться.

– Мы пойдем на прием, так велит наш союзнический долг и мое личное расположение к послу Бьюкенену. – сказал Нуланс, – но это будет в следующий понедельник, а сейчас меня очень интересует, что вы думаете о визите нашего вчерашнего гостя.

– Вы имеете ввиду господина Троцкого?

– Товарища, – поправил Нуланс, – я пытаюсь понять, почему он пришел именно к нам, а не к англичанам или американцам.

– Комиссар лучше знает, какая страна является главной в этой войне, несёт основные тяготы борьбы, сдерживая немецкие армады, поэтому он и сделал выбор в пользу нашего посольства.

Нулансу была приятна речь помощника, в тайне он был весьма доволен, что Троцкий остановил свой выбор на представителе Франции, хотя не знал истинных причин визита второго человека в правительстве большевиков.

Утром капитан Садуль, офицер военной миссии, который ежедневно бывал в Смольном и определенно выражал сочувствие большевикам, сообщил, что народный комиссар по иностранным делам планирует в ближайшее время посетить французское посольство.

Троцкий появился во второй половине дня, когда посол, только закончив обед, пребывал в расслабленном состоянии.

– Я уезжаю по поручению председателя Совета народных комиссаров товарища Ленина в Брест-Литовск для продолжения переговоров с немцами, – с места заявил он. – Временное перемирие скоро закончится. Я пришел к вам, – продолжил Троцкий, – чтобы понять, почему союзники отказываются от рассмотрения большевистских предложений и не желают менять свои цели в этой войне?

– А почему Вы спрашиваете об этом именно меня? – возразил Нуланс, – я всего лишь выполняю указания правительства, которое считает, что страны Антанты будут сражаться до полной победы и она, эта победа, уже близка.

– Нежелание мирных переговоров стоило Керенскому кресла премьера, а Временному правительству – власти. Мы, большевики, очень хорошо усвоили этот урок. Поэтому единственное, что мы можем в создавшейся ситуации, это подписать мирный договор с немцами.

– Мы знаем, что обстановка на Восточном фронте крайне тяжелая, – ответил Нуланс, – мы даже понимаем, почему Россия выходит из войны, но мы никак не можем понять, почему вы нарушаете основные принципы гражданского общества. Неужели так сложно гарантировать выполнение простых и хорошо известных истин о сохранении частной собственности, свободе личности и волеизъявления. Вы не можете воевать, о вы можете затянуть эти переговоры настолько, насколько эту будут позволять обстоятельства текущего момента. В конце концов, вы можете и не заключать этот мир, если в ходе переговоров политическая ситуация изменится.

– Мы создали государство нового типа, диктатура пролетариата опирается на волю угнетенных при капитализме народных масс и беспощадна к бывшим угнетателям. Но война, которая продолжается, обрекает все начинания на провал, поэтому прежде всего, мы ратуем за мир. Мир без аннексий и контрибуций. Сейчас заключено временное перемирие, чтобы дать союзникам время обдумать ситуацию и примкнуть к переговорам. Я очень надеюсь на позитивное решение вопроса.

В конце беседы Троцкий стал более откровенен и сумел произвести на посла благоприятное впечатление:

– Для меня, – сообщил нарком, – французский народ значит больше, нежели другие народы, и своим появлением сегодня в посольстве Франции я хотел показать отличие, которое я вижу между Францией и другими союзниками.

Закончив речь, Троцкий удалился так же быстро и неожиданно, как и пришел. Нуланс и де Робиен остались в кабинете:

– Троцкий был достаточно корректен и уважителен, – рассудил Нуланс, – это говорит о его порядочности по отношению к союзникам. Вспомните граф его слова о мире, демократическом, без аннексий и контрибуции, соответствующем праву народа распоряжаться самим собственной судьбой. Этот мир должен распространяться на все угнетённые народы. Вопрос с Эльзасом и Лотарингией должен быть обозначен в соответствии со свободной волей жителей этих регионов, а я уверен, что их выбор будет в пользу Франции. Если Германия не примет такой идеальный мир, Троцкий, как я понял, обещает не уступать, и в этом случае Россия продолжит войну всеми имеющимися в её распоряжении средствами. Это вполне обнадеживающее заявление, – закончил мысль Нуланс.

– Как же так? – возразил де Робиен, – еще недавно Вы кляли его и называли всякими непотребными словами за публикацию секретных договоров, в чем причина метаморфозы?

– Иногда не знаешь, кто враг, а кто друг, и кто из них завтра будет на чьем месте. Мы не можем иметь дело с правительством большевиков. Оно не легитимно, но мы, находясь в России, не можем не иметь дела с ними, так как они и есть власть в этой стране.

– Что же делать? – де Робиену была непонятна эта беседа.

С одной стороны, Антанта не признает правительство большевиков, с другой – пытается через разных лиц вести с ними дела. Не проще ли признать их в таком случае как реально существующую власть. Ведь признание и поддержка совсем не одно и тоже. Будь его, де Робиена, воля, он не стал бы разговаривать с большевиками до тех пор, пока они не откажутся от своей «диктатуры пролетариата» и притязания на свободу личности и собственности. Но посол, видимо, думал иначе.

– Где капитан Садуль?

– Он обещал вернуться сегодня к вечеру.

– Пусть составит для меня записку о текущем моменте и изложит свои рекомендации по ситуации. Сегодняшний визит – это первая ласточка общения, от которой можно многого ожидать.

– Садуль явно сочувствует большевикам, и чем дальше тем больше, – удивился де Робиен, – как можно доверять такому человеку?

– Других людей для диалога с большевистским правительством у меня нет, – отрезал Нуланс.

– Да, месье, – сухо согласился де Робиен, – Ваше приказание будет исполнено в точности.

Советник Линдлей слыл в Британском посольстве аккуратистом. Именно он ввел за правило писать регулярные обзоры, сводку событий за месяц и после утверждения её послом отправлять в Лондон. Служащие недолюбливали за это инициативного сотрудника, ведь перепечатка и шифрование объемных текстов прибавили работы и так не сидевшему без дела небольшому штату посольства. Тем не менее, Линдлей был настойчив и пунктуален, что не могло не нравиться послу Бьюкенену.

– Как идет подготовка к Рождеству? – осведомился он у советника накануне события.

– Все по плану, елка уже доставлена, и сейчас дамы ее наряжают.

– Госпожа Бьюкенен, надеюсь, справится с этой нелегкой задачей, – заметил посол.

– У нее хорошие помощницы, ваша дочь Мириэль, жены сотрудников ну и горничные, разумеется.

– Надеюсь, они поладят между собой, – резюмировал посол.

– Как Вы думаете, советник, – спросил Бьюкенен, – почему Троцкий, посетивший Нуланса, не приехал к нам?

– Видимо, он побоялся, что после всей этой истории с задержанными в Лондоне Чичериным и Петровым, а также отказом большевиков в визах британским гражданам Вы его просто не примите.

– Вы полагаете? Но я думаю, что он напрасно боялся, я бы принял его и объяснил кое-какие детали нашей политики, ведь большевики не понимают самого главного: не будь Великобритании, Россия давно бы проиграла эту войну и стала вассалом Германии, а они сидели бы в эмиграции или служили кайзеру Вильгельму. Кстати, и самодержавие бы тогда уцелело, а уж император Ники с кайзером Вилли по-родственному наверняка бы договорились. Так что своим появлением у власти большевики отчасти обязаны Великобритании.

Линдлей согласно кивнул. Он не разделял мнения своего начальника по этому вопросу и полагал, что визит Троцкого не состоялся главным образом по причине известного всем события – скорого отъезда посла. Он уже мало интересовал Советы как политическая фигура, и они не сочли нужным осуществить этот важный в политическом смысле визит.

Кроме того, Бьюкенен был лично не приятен Троцкому, и в этой ситуации не посол мог отказать визитеру, а комиссар по иностранным делам мог не принять посла. К тому же Великобритания в споре по поводу задержания Чичерина и Петрова уступила и выполнила условия большевиков из опасения за судьбу английских подданных, находящихся в России. Куда ни кинь, кругом Сэр Джордж оказался в проигрыше. Что же еще остается? Только готовиться к Рождеству!

– Папа, приходи в залу, елка готова, – в кабинет заглянула дочь посла Мириэль Бьюкенен.

Она приехала в Петербург вместе с родителями в возрасте 24 лет. Здесь в России в блестящей обстановке светской жизни столичного Петербурга прошли первые четыре года посольского службы Сэра Джорджа Бьюкенена и беззаботной светской жизни его любимой дочери.

Затем началась Первая Мировая война и, к удивлению родителей, Мириэль, беззаботная барышня, добровольно сменила светские наряды на скромный фартук сестры милосердия Русско-английского госпиталя, проявив при этом сострадание к раненым и патриотизм.

– Сейчас, моя милая, – живо отозвался любящий отец.

Елка действительно была украшена на славу. Лесная красавица с вифлеемской звездой на вершине подпирала потолок и была украшена всевозможными игрушками, лентами и блестящей мишурой. В годы войны рождественские базары были потеснены блошиными рынками, поэтому елочные игрушки часто приходилось делать самим. Это было любимым развлечением женской половины посольства.

– Что с продуктами? – спросил Бьюкенен.

– Повар делает все возможное, – отозвался Линдлей, – хотя, конечно, выбор продуктов не богат, в изобилии только консервы.

– Что вы говорите, – перебила его жена посла леди Георгина Бьюкенен, – стол – это дело чести, и там все будет по высшему разряду.

Супруга посла недолюбливала советника и часто искала повод, чтобы придраться к нему. Особенно эти чувства усилились прошлым летом, когда Линдлей, опасаясь за жизнь семьи, отправил жену и дочь домой в Англию. Георгина Бьюкенен была уверена, что Линдлей вел двойную игру, заигрывал с социалистом Гендерсоном как вероятным преемником посла во время визита того в Россию летом 1917 года и даже, возможно, лично претендовал на высокий пост.

У Сэра Джорджа хватило мудрости не следовать советам супруги, иначе Линдлей вряд ли бы остался при должности и уж тем более имел перспективы на повышение.

– Я и не сомневаюсь, что все будет организовано как надо, – произнес Бьюкенен.

Сегодня был его прощальный вечер в России, и Сэр Джордж был готов провести его так, чтобы гости еще долго вспоминали о хозяине посольского особняка на Дворцовой набережной: одни с благодарностью, другие с трепетом, но все без исключения с чувством глубокого уважения. А как еще можно относиться к послу Его Величества короля Великобритании Георга V?

Гости собрались к 5 вечера. Одна за другой на набережной парковались машины с дипломатическими флажками. Бдительный Линдлей распорядился приставить к стоянке вооруженную охрану на случай нападения грабителей или анархистов.

Захват машин с весны 1917 года был распространен в столице, где существовал уже значительный парк автотранспорта. Вооруженные люди, бывало числом до десятка, облепив реквизированный «на дело революции» автомобиль, гоняли по городу пока не кончалось горючее или не случалась поломка. После чего авто бросали и начинали искать новое. Однажды посольство чуть было не лишилось одной из своих машин, отправленной за Мириэль Бьюкенен к Мариинскому театру и остановленной там отрядом красногвардейцев. Только британский флажок на капоте спас посольский автомобиль от неминуемой реквизиции.

Выйдя из машин и экипажей, гости по лестнице направлялись в парадный зал. Среди приглашенных были представители посольств стран Антанты и нейтральных держав, члены британской военной и морской миссии, русские из дружественных семей.

Американец Френсис явился со штатом секретарей и военных советников, француз Нуланс пришел с женой, племянницей и атташе, графом де Робиеном, нейтралы были представлены первыми лицами дипломатических учреждений, военно-морской флот Великобритании – капитаном Френсисом Кроми, высоким черноволосым офицером-подводником. Он быстро взбежал по лестнице, отдал честь вышестоящим чинам и подошел к Линдлею.

– Все готово, – отрапортовал Кроми.

– Я полагаю, что после выполнения миссии Вы сможете вскоре возвратиться на Родину, – загадочно сказал Линдлей.

– Я мечтаю вернуться домой, но не раньше, чем последний британский корабль на Балтике перестанет интересовать немцев, – ответил Кроми.

Линдлей понимающе улыбнулся. В рождественский вечер о делах больше не говорили.

Мириэль Бьюкенен в нарядном платье встречала своих знакомых и друзей.

– Разрешите представить, – обратилась она к американскому послу, – господин Бенкендорф с супругой.

– Очень рад, – дежурно ответил Френсис.

– Бенкендорф? – переспросил сопровождавший посла второй секретарь посольства Норман Армор. – Вы родственники знаменитого графа Бенкендорфа?

– Да, по младшей линии и без титула, к сожалению, – ответил ему по-английски отпрыск знаменитой фамилии, щеголеватый офицер с подкрученными кверху усами. До войны он служил в посольстве России в Берлине, был своим в дипломатических кругах, а после возвращения из Германии поступил на действительную военную службу.

– Это моя жена, – представил он даму, – госпожа Мария Бенкендорф.

– Мура, – кротко отозвалась американским дипломатам молодая дама.

– Очень мило, Мура, – ответил ей Армор.

Гости собрались в малом зале. Большой по причине революции был занят под провиантский склад. Офицеры, все как один, пришли с пистолетами в кобурах. Линдлей, будучи специалистом по вооружению, создал запасы на случай нападения на посольство. В канцелярии находились винтовки и патроны. В укромном месте лежали гранаты. Это придавало собранию определенный романтический флёр, особенно в присутствии дам.

Сэр Джордж Бьюкенен выступил с заготовленной речью.

– Господа, события последних недель заставляют меня сделать следующее заявление. Мы не можем признать основательность утверждения Совета народных комиссаров, что договор, заключенный самодержавным правительством, не может иметь обязательной силы для демократии, заменившей это правительство.

Большевики ошибаются, полагая, что смогут обеспечить мир без аннексий и контрибуций. Ни один германский государственный деятель еще не сказал, что император Вильгельм разделяет идеалы русской революции. Мир, к которому он стремится, есть германский империалистический мир. Мы питаем дружеские чувства и желаем помогать России и в этот час кризиса. Но можно ли сказать о таких же чувствах со стороны нового правительства страны? Нет! Ленин говорит о нас как о жадных эксплуататорах и грабителях. Положение англичан в России в настоящее время незавидное. Они подвергаются нападкам и подозрениям. Я хочу, чтобы русский народ знал: Англия не имеет ни малейшего желания вмешиваться во внутренние дела России.

Бьюкенен говорил довольно долго, касаясь различных сторон «русского вопроса». Большинство дипломатов были вполне солидарны с ним и могли допустить саму мысль о перемирии только с согласия законно избранного правительства демократической России. Для этого необходимо было ждать результатов работы Учредительного собрания, а до этого никаких сепаратных переговоров с противником.

– Сегодня я говорю свою прощальную речь, – в заключении сказал посол Великобритании, – дела вынуждают меня уехать из России. Мы уже знаем, кто будет новым старшиной дипломатического корпуса, – он посмотрел на американцев, – и, завершая, я бы хотел отметить:

Есть Антанта – «Сердечное согласие» наших стран, сплотившихся для борьбы с Германской экспансией. Но, кроме того, есть еще и наше дипломатическое «Согласие» – единая консолидированная позиция по всем важнейшим вопросам. Я верю, что единство сохранится и дальше, способствуя выработке общей стратегии здесь, в России.

Речь британского посла завершилась аплодисментами. После официальной части собравшиеся перешли к празднованию Рождества.

Спустя много лет в своих воспоминаниях дочь посла Бьюкенена Мириэль напишет об этом памятном событии: «К нашему счастью, в тот вечер не выключали электричество, и хрустальные люстры сверкали огнем как и в прежнее время. В тот вечер мы постарались забыть о безлюдных улицах и постоянной опасности, играли на рояле, пели песни, пили шампанское и смеялись, пытаясь заглушить тоску в наших сердцах».

В завершении кто-то из русских сел за рояль и заиграл национальный гимн «Боже, Царя храни!» В переполненной комнате наступила полная тишина. Кто-то думал о несвоевременности этого исполнения, кто-то искренне радовался. На глаза Бенкендорфа навернулись слезы. Всем без исключения в эти минуты вспомнился беззаботный дореволюционный Петербург. Мириэль Бьюкенен заплакала…

Через две недели после этого вечера сэр Джордж Бьюкенен с семьей смог наконец-то покинуть Петроград и через Скандинавию отправиться домой. Поговаривали, что его просто обменяли на Чичерина и Петрова, отпущенных из английской тюрьмы в первые дни января 1918 года.

Посол полагал, что сделает доклад в правительстве по ситуации в России, возможно, получит награду и повышение по службе. Ничего этого не случилось. На него обрушился шквал критики со стороны либеральной прессы. О возвращении на службу не могло быть и речи, и Бьюкенен подал в отставку. На освободившееся место претендовали молодые и амбициозные авантюристы. Пришло их время.

Глава 6

В казармах полка Смыслова ждали новости.

– Гражданин подпоручик, вас необходимо доставить согласно приказу, – заявил дежурный.

– На каком основании?

– Решение Петросовета. Ожидайте, за вами подъедут.

Дежурный куда-то позвонил, и через некоторое время в расположение полка прибыл патруль с красными повязками на рукавах. Смыслов уже видел такие на вооруженных людях после убийства ротного.

Его вывели на улицу и приказали садиться в автомобиль.

– Какая честь, – вслух изумился Смыслов, – никогда не ездил в генеральской машине.

Реплика осталась без ответа. Сопровождающие с винтовками ловко устроились на крыльях авто и машина двинулась по улице. У Смольного института авто остановилось.

– Следуйте за нами, гражданин Смыслов.

Подпоручик, несколько раз мысленно похвалив себя за предусмотрительность с погонами, вошел в здание. Когда-то это был цветник девичьей красоты и непорочности, теперь здесь находился главный штаб большевиков, отсюда они пытались навести в городе на Неве революционный порядок.

– Гражданин Смыслов? – спросил подпоручика товарищ в кожаном пальто, открыв двери кабинета, – давно вас ждем.

– В чем собственно дело, – поинтересовался Иван Петрович, – почему я задержан?

– Не задержан, а доставлен для выяснения ряда вопросов.

– Слушаю вас.

– Нам известно, что вы фронтовик, что третьего дня погиб от рук анархистов ваш ротный начальник. Погоны вы уже сняли, это похвально. Революции не нужны буржуазные символы.

– Я снял погоны временно из соображений безопасности.

– Тоже правильно, на улицах неспокойно, офицерам следует остерегаться. Солдаты зачастую вершат самосуд, не разобравшись, что к чему.

Смыслов поморщился:

– Я не могу повлиять на то, что себе позволяет распоясавшаяся толпа.

– Можете, гражданин Смыслов.

Подпоручик недоуменно посмотрел на собеседника.

– Мы предлагаем вам как бывшему фронтовику, имеющему опыт и, самое главное, умение находить общий язык с личным составом, принять активное участие в работе Петроградского Совета. Поверьте, все эти полупьяные личности с оружием и отрицанием всякого порядка нам тоже малосимпатичны, и поэтому мы предлагаем совместно бороться с этим злом.

– Вы предлагаете мне служить большевикам?

– Революционной демократической России, если вам больше нравится эта формулировка.

– Каким образом?

– Мы кооптируем вас в состав Петросовета от фракции солдатских депутатов. Вы будете заниматься работой с демобилизованными. Это важнейший участок, товарищ.

Человек в кожанке впервые назвал Смыслова пролетарским словом. Подпоручик мысленно поёжился.

– Фронт разваливается, старой армии фактически не существует, и тот участок, где сейчас располагаются позиции вашего полка, тоже, скорее всего, не удержать. Солдаты-дезертиры массово возвращаются домой. Надо организовать разоружение прибывающих эшелонов и по возможности начать работу с теми, кто хочет служить на добровольных началах в советской Красной гвардии.

– Разве такие есть?

– Вы будете удивляться, есть, и очень много, но среди них часто встречаются лица неблагонадежные, так называемые попутчики. Вы разбираетесь в людях и могли бы работать с кадровым составом будущей пролетарской армии. Немало офицеров, в том числе высших, уже сотрудничает с нами. Генерал Бонч-Бруевич, например, служит начальником штаба Верховного главнокомандующего, и многие другие.

– Генерал в подчинении прапорщика Крыленко? – недоуменно переспросил Смыслов.

– Нечему удивляться, большевики осуществляют руководство всеми важнейшими направлениями государственной жизни, военные и прочие специалисты, желающие сотрудничать, активно помогают им в наведении порядка.

– Я могу подумать? – спросил Смыслов.

– Конечно, суток вам хватит?

– Не думаю, хотя бы неделю, я в Петрограде недавно, хочется осмотреться.

– Хорошо, товарищ Смыслов, мы надеемся на вас. Сейчас вас отвезут назад в казармы, а через неделю сообщите нам свое решение.

– Но я могу в любой момент вернуться назад в полк, если поступит приказ.

– Не думаю. Буквально только что пришло сообщение, что в вашем полку волнения, убит командир и три офицера. Сейчас командование осуществляет комиссар полка. Он назначен Советской властью.

«Значит агитаторы все-таки преуспели», – со злостью подумал Смыслов.

Он никак не мог понять, как его солдаты, такие храбрые в бою и уважительные в общении со старшим по званию, могли стать послушным орудием в руках каких-то агитаторов.

– Зачем вы развалили армию? – спросил он человека в кожаном пальто.

– Такая армия нам не нужна.

– Это великая русская армия, овеянная славой в сражениях.

– Бросьте, подпоручик, оставьте эти россказни для гимназисток и юнкеров. Армии больше не существует, то, что имеем – это сброд, деклассированный и деморализованный. Советской власти нужна армия нового типа, пролетарская, добровольческая. Она будет сражаться за идеалы революции.

Мы предлагаем вам как раз и заняться созданием новой армии, армии государства рабочих и крестьян. Вы же не дворянин, в вас нет гонора выпускников привилегированных военных училищ. Вы социально близки нам, и именно поэтому мы ведем этот разговор.

– Откуда вы узнали обо мне?

– У нас везде свои люди. За три дня в Петрограде вы успели обратить на себя внимание и поэтому приглашены сюда.

– Я хорошенько подумаю, – ответил Иван Петрович, он был польщен вниманием.

– Всего доброго, вот пропуск. По нему вы беспрепятственно пройдете сюда в другой раз, – товарищ в кожанке протянул руку.

Смыслов вышел из кабинета. В коридорах было полно народа, все куда-то спешили. Паркетные полы, еще недавно поражавшие блеском и идеальной чистотой, были основательно загажены. Казалось, что здесь не убирали с момента Октябрьского переворота.

«Как же они хотят навести порядок в стране, если не могут сделать это в собственном штабе?» – подумал про себя подпоручик.

Смыслов неспешно направился в сторону казарм. Мысли в голове путались. Новая власть предлагала ему сотрудничество под лозунгом спасения России. Он понимал, надо соглашаться. Но это будет конец всем его старым делам и знакомствам. Его будут презирать, осуждать, с ним перестанут здороваться приличные люди, ведь он собирается служить большевикам, уничтожившим Россию.

В тот день для себя Смыслов так ничего и не решил. В конце концов, ему дана на размышление целая неделя!

Он провел ее на улицах города. Ходил и слушал, пытался понять, что такое новая большевистская власть, читал газеты. Они сообщали, что в городе Брест-Литовске начались переговоры о мире с представителями Центральных держав. Советская власть выступает с предложением всеобщего мира без аннексий и контрибуций. Германия, чьи войска заняли Украину и большую часть Прибалтики, требует выполнения своих условий.

Откуда-то в Бресте появилась делегация, представляющая независимую Украину. Малороссов было немало и в полку, где служил Смыслов, при старом режиме они часто стеснялись своего бытового прозвища «хохлы» и предпочитали, чтоб их тоже называли русскими. Офицеры-уроженцы Киева, Одессы и других крупных городов не знали местного наречия и втихаря подсмеиваясь над «мовой» деревенских «селюков».

После революции большевиков, когда пошли разговоры о праве народов на самоопределение, язык оказался важным фактором самостийности, и даже богатые землевладельцы с малороссийскими фамилиями вдруг вспомнили свои шляхетские корни и стали пытаться неуклюже «балакать на мове».

Большевики добивали великое государство, расползающееся по языковому признаку. Фактическую независимость уже получила Финляндия, оставалось только подписать формальные документы. Об отделении мечтали в Прибалтике и Польше. Но там, в зоне немецкой оккупации, действовали другие законы.

В конце концов, Смыслов решился: он пойдет на службу к большевикам, но не ради их чудовищной идеи, а ради России, которая оказалась в руках этой партии. Он будет честно служить родине, но никогда не поднимет руку на соотечественника, какие бы идеи тот не исповедовал.

Заблудших сейчас много, с ними надо разговаривать, убеждать отбросить все разногласия во имя России. Зато иностранным противникам от него пощады ждать не надо. К врагу он не будет иметь ни капли жалости. Он был наивен, этот молодой подпоручик.

С такими мыслями Иван Петрович в назначенный день подошел к Смольному, предъявил пропуск и прошел внутрь.

– Смыслов, ты?

Подпоручик обернулся. Навстречу ему, раскинув руки, шел бывший однокашник Андрон Смолин. На нем тоже была кожаная куртка с ремнем и пистолет в кобуре через плечо. Смолин учился на филологическом отделении и в год призыва Смыслова на службу был отчислен из университета за поведение, порочащее звание студента.

Группа филологов оказалась замешанной в деятельности общества под названием «Колокольчик». Будущие литераторы и литературоведы собирались на квартирах исключительно мужской компанией и, по слухам, вели себя непотребно. Паролем для членов общества стали слова популярной песни: «Колокольчики мои, цветики степные, что глядите на меня, темно-голубые». Один из участников произносил первую сточку, другой – вторую, делая акцент на последнем слове.

Сладость порока в те годы была в моде. Что уж говорить о студентах, если сплошь и рядом этим грешили представители высшего света и даже царствующего дома. Но, как известно, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.

Однажды, еще в начале 1916 года, полиция накрыла собрание «Колокольчика», застав некоторых членов общества, в том числе Смолина, в дамских платьях. Был жуткий скандал. Особенно активных «дам» отчислили из университета и призвали в действующую армию. Андрон Смолин тоже оказался в этом списке.

«Что он здесь делает?» – подумал Смыслов. Он презирал подобного рода личности не только за их порочные взгляды, но и за извечную наглость и фамильярность.

– Привет, старик! – бросился обниматься Смолин, – а я гляжу, ты или нет? Возмужал! Был на передовой?

– Да, участвовал в летнем наступлении, награжден «Георгием» четвертой степени, представлен к внеочередному званию подпоручик, – нехотя ответил Смыслов.

– А сейчас какими судьбами в Питере?

– По делу.

– А здесь в Смольном что делаешь?

– Тоже по делу.

– Говори, по какому, здесь от меня нет тайн.

– Это не моя тайна, я дал слово, извини, – попробовал уйти от ответа Смыслов. Но Смолин не унимался.

– Я тоже здесь в Смольном. Представляешь, после того, как меня забрили в армию, пришлось хлебнуть в «учебке», дисциплина и все такое, но главное – мужичье неотесанное! Я с трудом выдержал. Потом был запасный полк, ждали, что отправят на фронт, а тут февральская революция, повезло! Я записался в революционный комитет, потом попал в Петросовет, познакомился с товарищем Троцким, который направил меня на фронт пропаганды. Пишу тексты листовок, статьи в газеты, формирую общественное мнение. Ты, наверно, тоже по этой части?

– Отнюдь, я офицер и должен заниматься военными вопросами, – стараясь быть как можно более надменным, ответил Смыслов, он хотел поскорее отделаться от бывшего однокашника.

– Ах вот оно что, понимаю, офицеры, голубая кровь, только ведь нет больше сословий, все равны. Все граждане Советской республики.

– Кровь у всех красная, – перебил его Смыслов, – мне неприятны твои намеки, Смолин, не надо равнять по себе, я больше года был на передовой и знаю, в отличие от тебя, что такое армия. Тыловые крысы у нас уважением не пользовались. Прощай.

Смыслов пошел по коридору. В нем все кипело. Как же так, человек, отчисленный из университета за позорную страсть, работает в правительстве и занимается пропагандой. Это невозможно. Если его работой довольны, а судя по всему, так и есть, то Смыслову здесь места не будет. Не дойдя до кабинета несколько метров, поручик развернулся и направился к выходу.

Нет, с новой властью ему не по пути, великая идея свободы, равенства и братства должна претворяться в жизнь людьми с кристально чистыми помыслами. Всякая мерзость, пусть и на положении попутчика, только поганит идею, наносит непоправимый вред. И если такие как Смолин успешно служат ей, то, вероятно, идея сгнила в зародыше. Свободу и равенство получили, но кому от этого стало лучше, только хаму, в какое бы обличие он не рядился. Свобода теперь означает вседозволенность, и прежде всего, это свобода убивать неугодных.

Смыслов вспомнил нелепую гибель от рук анархистов своего ротного.

Нынешняя свобода – это свобода грабить, расхищать чужое имущество, свобода попирать права личной собственности. Собственности у Смыслова не было, но он видел, как бросало в дрожь тех, кто заработал ее своим трудом. Он вспомнил разговор с домовладельцем Серебряковым, опасавшимся за свое имущество, фразу о том, что он вредный для новой власти элемент, а следовательно человек без будущего. И столько таких Серебряковых по стране, миллионы! Всем им новая власть подписала обвинительный приговор. Что уж говорить о бывших хозяевах России, помещиках и капиталистах. Крупная буржуазия будет уничтожена как класс, об этом кричали заголовки в каждой газете, написанные вот такими «смолиными».

Участвовать в разрушении государства во имя эфемерной идеи подпоручик не хотел. Что у него оставалось? Только путь войны, причем войны гражданской, войны против идеологии большевизма. Но это значит, что придется убивать политических противников, людей, со взглядами которых он не согласен. Все мысли о том, что надо решать дело миром, всего лишь благодушные рассуждения.

«Миром тут ничего не решишь. Впереди борьба, – думал Иван Петрович. – За что, за великое прошлое Российской империи или завоевания февральской революции?

Империя погибла, демократическая революция тоже, но надо выждать время, скоро начнет работу Учредительное собрание, и, возможно, Россия, получив законную власть, возродится. Немало достойных людей будет представлять ее в Учредительном собрании, они создадут правительство народного доверия, и все вернется на круги своя.

А как же война? Немцы в любой момент могут начать наступление и оккупировать новые территории, превратив Россию в свою восточную провинцию. С войной надо покончить. Может быть, большевики и правы, затеяв эти переговоры в Брест-Литовске, они тянут время до начала работы Учредительного собрания. Это тонкий политический ход. Значит они действуют в интересах страны. Тогда почему уничтожаются основы государства?

Смыслов не понимал принципов диктатуры пролетариата, считал идею обобществления средств производства, о которой писали в газетах, губительной, стоял за частную собственность. Он с детства видел, как жила деревня, с каким трудом мужики добывали благосостояние своим семьям. Теперь предлагалось все это объединить в коммуну и использовать на общее благо. Хорошо, если в коммуне все участники работящие и трезвые, а если часть из них пьяницы и бездельники? Тогда общее имущество быстро пойдет по ветру, и бедными станут те, кто раньше имел достаток.

По всему выходило, что раньше было жить лучше. Нет, не всем, но тем, кто хорошо работал, точно.

Смыслов решил возвращаться назад в полк, справедливо полагая, что его место на линии фронта со своими солдатами. Получить билет на поезд, следующий на запад, было не так легко. В кассах билетов не было. Не было и расписания движения поездов. Все, кто хотел уехать, сутками ждали на вокзале появления поезда и с ожесточением штурмовали состав, стараясь занять место. В лучшем случае можно было рассчитывать на общий вагон, соседство с мешочниками и деклассированными элементами. Все куда-то спешили, всем нужен был поезд.

Смыслов был не готов штурмовать вагоны на посадке и поэтому находился в замешательстве. На вокзале он купил газету и прочитал, что Советская власть в городе Брест-Литовске продолжает мирные переговоры с Германией, на фронте объявлено очередное перемирие. В этих условиях возвращаться в полк, где теперь командовал комиссар большевистского правительства, уже не имело смысла. Не было смысла вообще служить в таких условиях, оставалось только ждать.

Подпоручик подал рапорт об увольнении на имя командира запасного полка и получил удовлетворение. Теперь он больше не офицер действующей русской армии.

Иван Петрович вернулся было в университет, чтобы восстановиться и закончить курс обучения. Но занятия отменили, нечем отапливать аудитории. Деньги, полученные по воинскому аттестату, тоже заканчивались.

Неожиданно для себя он оказался лишним человеком. Можно было передумать и пойти на службу к большевикам, но однажды сказав нет, Смыслов не имел желания изменять собственному решению.

Новый 1918 год он намеревался встретить безработным отставным офицером, квартировавшим у старого приятеля и лихорадочно мечтавшим найти себя в новых условиях жизни, но однажды, вернувшись на квартиру, застал там двоих, по виду офицеров.

– Подпоручик Смыслов? – спросил его один из гостей.

– Да, чем обязан?

– Вас рекомендовали как добросовестного офицера. Надеюсь, вы верны присяге?

– Я присягал государю императору.

– Разумеется.

– Вы хотите помочь России избавиться от тирании плебса?

– Потрудитесь разъяснить?

– Офицеры, которые остались верны присяге, решили бороться с узурпаторами-большевиками. Среди нас много боевых офицеров, георгиевских кавалеров. Сейчас важно нанести большевикам укол в самое сердце.

– Убить Ленина?

– Правильно, и у нас есть все возможности. Главное, сплотить вокруг себя побольше верных людей.

– Так что, подпоручик, – сказал второй офицер, старший по званию, – соглашайтесь. Условия для жизни обеспечим. Армейский оклад для начала.

– Я не из-за денег, – начал было Смыслов.

– И мы тоже, – прервал его первый офицер, – но вы на службе, и офицерское денежное довольствие положено по аттестату.

– Я уволился! – честно сказал Смыслов.

– Отставить, – приказным тоном ответил тот, что постарше, – я, как старший по званию и должности, отменяю ваш рапорт, с этой минуты вы находитесь в моем подчинении и должны выполнять приказы вышестоящего начальства.

– Я даже не знаю вашего имени и звания, – недоумевал Смыслов.

– В свое время будете знать. У революционеров есть слово конспирация, мы, находясь в подполье, вынуждены пользоваться их методами.

Так Иван Петрович оказался членом тайной офицерской организации «Союз георгиевских кавалеров». Где-то нашлись деньги, заговорщики приступили к подготовке военного переворота.

– Ленин часто ездит по митингам в машине без охраны. Обратно тем же маршрутом. Задача – выяснить его планы и по пути назад встретить бомбой.

– Как террорист Каляев Великого князя?

– Пусть так, для достижения цели все средства хороши, а цель у нас благородная.

– Со дня на день соберется Учредительное собрание, и власть перейдет к законным представителям народа.

– Не будьте наивны, подпоручик! Большевики уничтожат этот орган, не исключаю, что во время заседания взорвут бомбу, чтобы накрыть сразу всех.

– Это вы слишком.

– А что, я бы взорвал, не задумываясь. Что такое две сотни сподвижников пред лицом спасения России? Ничего.

– Думаю, что до этого дело не дойдет, – подвел итог старший офицер, – но провокаций ожидать следует.

В последний день 1917 года один из участников сообщил, что 1 января Ленин должен будет выступить перед рабочими железнодорожных мастерских и это хорошая возможность для ликвидации большевистского вождя.

Глава 7

Граф Луи де Робиен был в посольстве на хорошем счету: исполнительный, умный молодой человек тридцати лет из тех, кому не надо повторять что-то по два раза. В посольстве знали, что атташе ведёт дневник, многие тогда делали записи, но чаще всего в этих дневниках сообщали про обеды, карточные долги, отмечали списки неотложных дел.

Граф де Робиен описывал революцию. Посол Нуланс к этому относился благосклонно, он доверял молодому аристократу.

– Когда-нибудь это будет занятно прочесть, – заявил он атташе, – может быть, в старости я сяду за мемуары и тогда, мою дорогой Луи, ваши записи могут пригодиться.

– Я не планирую делиться ни с кем моими записками при жизни, это останется на усмотрение моих детей, – ответил граф, – они вырастут, прочтут мысли своего отца об этом судьбоносном для Европы времени и сами решат, что делать с этими записями.

Граф был женат уже четыре года. Его супруга, графиня Лаура, молодая и очень привлекательная особа, была завсегдатаем в художественных салонах Петрограда. Среди её друзей и почитателей были известные художники, писатели и актеры. Она и сама увлекалась рисованием. Но больше всего Лаура де Робиен любила невероятные приключения. Граф не был знаком с Распутиным, а Лаура неоднократно бывала в обществе старца и хорошо знала всех его обожательниц. Более того, именно графиню де Робиен князь Феликс Юсупов пригласил себе в гости в тот памятный декабрьский вечер 1916 года, когда был убит старец. Атташе французского посольства узнал об этом, что называется, «пост фактум». Он рассердился, мечтал запереть жену в доме, но та продолжала выезжать в свет и общаться с литературной богемой. Графу шептали, что не все кристально в этих связях. Де Робиен отвечал, что жена Цезаря вне подозрений.

В апреле 1917 года, сразу же после революции, де Робиен настоял, чтобы Лаура уехала во Францию. Теперь он вел почти холостую жизнь. Почти, если не считать взглядов, которые бросала на него племянница посла Нуланса, мадемуазель Фесса. Но перспективы у этих отношений были весьма туманны. Де Робиен любил Лауру. Светские сплетни о знакомствах его жены лишали де Робиена покоя и заставляли задуматься о перспективах их брака. Отъезд супруги был нужен дипломату, чтобы привести в порядок свои мысли и решить для себя, как быть дальше.

Когда в ноябре 1917 года произошел большевистский переворот, мысли о жене ушли на второй план. Атташе посольства полностью захватили революционные будни. Каждый вечер он садился за стол и записывал для памяти основные события дня. Бывало, граф прочитывал свои записи месячной или даже недельной давности и удивлялся, неужели он искренне мог так думать!

Смешно сказать, но сразу же после большевистского переворота он симпатизировал новой власти и считал, что она пойдет по пути сотрудничества с союзниками, а левые лозунги так и останутся лозунгами.

Робиен сел за письменный стол, перелистал страницы с записями за декабрь:

«Через два дня весь цивилизованный мир встретит новый 1918 год. Русские отпразднуют Новый год через 2 недели. Но не важно, когда он наступит, главное, что люди думают об том, что принесет очередной год.

Прежде всего, конечно, все думают о мире. Для большевиков это мир с немцами. Подлый сепаратный мир, ради которого они предали союзнические обязательства.

Для союзников, разумеется, надежда на окончание войны и победу, хотя, как кажется, до этого еще очень далеко. Переговоры большевиков в Брест-Литовске отодвинули общую победу на неопределенный срок, вызвав среди политиков стран Антанты волну негодования и ненависти к России. Русские предали Антанту, они больше не хотят воевать за общее дело».

«Большевиков отчасти понять можно, – рассуждал про себя граф, – они выражают интересы солдатских масс, а эти массы не желают кормить вшей в окопах и умирать под пулями. Это значит, что большевики для сохранения своего режима будут продолжать переговоры.

Большая политика – это для избранных, а сотни тысяч граждан России ожидают в новом году только избавления от большевизма. Для этого они согласны на все: на возвращение монархии, на военную диктатуру и даже на приход немцев.

Так ли они встречали предыдущий новый год? Шла война, но какие были надежды! И вот за несколько месяцев мир перевернулся. Русские сначала свергли царя и провозгласили республику, потом пытались совершить военный переворот и установить диктатуру генерала Корнилова, следом допустили возвышение большевиков и захват законной власти, которую, по существу, тогда, в начале ноября 1917 года, никто не защитил.

Теперь, когда Совет народных комиссаров имеет власть и осуществляет диктатуру пролетариата, русские начинают рвать на себе волосы от отчаяния и проклинать все на свете».

«Если бы эти люди лучше защищали своего императора год назад, этого кошмара сегодня бы не случилось», – перечитал граф недавнюю запись в дневнике. Он хорошо помнил обстоятельства её появления.

26 декабря 1917 года де Робиен ужинал в ресторане «Контан» на Мойке, 59, единственном заведении в Петрограде, где ещё имелась в меню винная карта. Погреба многих других заведений, организаций и частных лиц были разграблены, и роскошные коллекционные вина, стоившие огромных денег, рекой текли по улицам города, услаждая глотки необузданной солдатни и матросов. Еще недавно вся эта пьяная братия была армией защитников, на которых возлагалось столько надежд!

– Какой ужас! – произнес про себя граф. – Прежде неведомое русским слово «анархия» царит повсюду, как говорят французы: «перемешался суп с вином».

В ресторане в тот вечер было многолюдно. За столиками отдыхала приличная публика, в зале много офицеров. Ближе к ночи в зал зашел и утроился за столиком «товарищ» в бескозырке и бушлате. Он осмотрелся, достал маузер и сделал знак офицерам, тем, что продолжали носить погоны, указав на дверь. Офицеры подчинились и вышли. Вскоре они вернулись на свои места, сняв в передней погоны, знаки отличия, и без стыда продолжили ужин, услаждая свой слух великолепным исполнением знаменитых оперных арий. Никто не вывел из зала наглого матроса. Ситуация выглядела настолько возмутительной, что Робиен тот час покинул ресторан.

– И эти люди надеются на сострадание и помощь союзников! – возмущался французский граф. – Где офицерская честь? Воистину эти «бывшие», как их называют большевики, уже сошли с колесницы истории.

Робиен снова перелистал страницы рукописи, словно переживая заново события прошедшего месяца:

«Большевики мнят себя новыми самодержцами и безжалостно крушат всех, кто осмелился противостоять им. Городская Дума отказалась подчиниться приказу о роспуске, они арестовали мэра и главных советников. Больше нет свободы прессы: газеты временно запрещены, многие журналисты заключены под стражу, вместе с ними и известные революционеры. Процессы над ними возмущают социал-революционеров и других представителей левых партий, которые также считают себя творцами революции. Как бы тирания большевиков не привела к бесчинствам, покушениям и репрессиям»!

Вот еще запись, типичная для конца 1917 года:

«Девятого декабря «товарищи» разграбили винные погреба Зимнего дворца, отметили это стрельбой и пьяные вышли на улицы. В итоге – повсюду разбитые бутылки, несколько «товарищей» погибли. Душераздирающе их терять, я имел в виду бутылки «Токая» с выдержкой со времен Екатерины. Грабители вошли во вкус: пьют и палят из ружей. Та же участь постигла погреб Английского клуба. Особо хитрые «товарищи» выбегают на улицу и дорого продают буржуа упакованные в фольгу бутылки, наполненные уже не вином, а водой из реки Невы. Боюсь, как бы им не пришла мысль посетить спиртовой склад на реке Охте, спирт с этого склада предназначен для производства взрывчатых веществ Выпьют такого горючего – совсем превратятся в зверей».

За окном началась стрельба. Каждую ночь в Питере палили из ружей, утром на улицах находили трупы: кто-то ограблен, кто-то упился до смерти, кто-то пьяный замерз в снегу.

Больше всего французу было обидно наблюдать, как разложилась армия, в которую так верили союзники и которой отводили решающее значение на завершающем этапе войны. Русские солдаты воевали и во Франции, это были храбрые, хорошо обученные части. Невероятно, что одна из лучших в мире армий так быстро деградировала.

«Режим в России можно назвать диктатурой солдатни, – записал Робиен, – именно солдаты поддерживают большевиков, у них есть свои аргументы, аргументы эти – штык и ружьё». Вчера на углу Литейного два солдата продавали яблоки, но не сумели договориться о цене, и один другому прострелил голову. Второй солдат, падая, воткнул в первого штык. Так и лежат оба на снегу посреди безразличной толпы около лотка с зелёными яблоками.

Граф вспомнил, как анархисты убили на набережной прибывшего с фронта офицера. Он из окна посольства видел, как тело доставали люди с красными повязками. Они, казалось, были какой-то основой порядка. Это красногвардейцы, идейные солдаты, которые составляют добровольческие отряды большевиков.

«Красногвардейцы и фабричные рабочие привносят хоть какой-то порядок в эту жизнь, солдаты существуют в состоянии полной анархии, – занес в свою тетрадь граф. – На заводах рабочие теперь руководят сами и защищают станки и сырьё от саботажа. Они, кажется, поняли, что нужно увеличивать производство для того, чтобы было что распределять!»

Внимание де Робиена привлекла еще одна запись:

«Безумная дезорганизация быта посягнула и на организацию дворников, – французу понравился невольно сложившийся каламбур, – эти славные люди устроили забастовку и отказываются выполнять свои многочисленные работы. Снег копится на тротуарах, некому поднимать мебель, и вечером больше не видно около ворот укутанной в мутоновую шубу характерной фигуры дворника, неподвижной под падающим снегом, как межевой столб.

По приказу профсоюзов швейцарам запрещено открывать парадные двери. Жильцы должны подниматься по «чёрной» лестнице, и по этой же лестнице может подниматься кто угодно, потому как нет больше дворника, чтобы присматривать за входом. Вот и настали чудесные дни для воров».

«Какая смешная история, но если присмотреться, то ситуация просто катастрофична. Город не может жить без коммунального хозяйства, особенно зимой», – возмущался граф.

Бытовые зарисовки в дневнике де Робиена перемежались с рассуждениями о политике.

«У меня усиливается ощущение, – отмечал в дневнике атташе посольства, – что правительство Ленина и Троцкого вот-вот сместят. Они витают в облаках. Я даже испытываю некоторую симпатию к этим фантазёрам, которые верят в будущее человечества, вместо того, чтобы прохлаждаться в апартаментах Зимнего дворца, как Керенский. Они живут совместно в Смольном и едят вместе незамысловатое блюдо – кашу, приносимую каждый день на завтрак «товарищами» комиссарами. Один посланник мне рассказывал, что встречался с Троцким по делу, тот его любезно принял и после беседы сказал: «Крымские комиссары нам послали виноград, надо, чтобы Вы его попробовали». Он провел посланника в соседнюю комнату, где стояла уже почти пустая корзина, и они вместе доели остатки винограда.

Большевики обезоруживают своей наивностью. Их образ мысли так отличается от нашего, что понять наши аргументы они не в состоянии. Большевики живут вне обстоятельств, в оторванном от жизни придуманном мире.

Несколько дней назад один журналист указал Троцкому на то, что стыдно будет России отрицать наличие внешнего долга. Троцкий ответил: «Ну что тут поделаешь, скоро все государства обанкротятся…» Журналист нашёлся с ответом: «Ну тогда подождите других, не становитесь банкротом в одиночку».

Тем не менее, и у большевиков есть сочувствующие, в том числе и среди французской военной миссии. «Я долго беседовал с капитаном Садулем – социалистом и другом Троцкого, – писал Робиен, – он мне рассказал, что тот, как и прежде Керенский, получает большое количество любовных писем, цветов и подарков. Но в отличие от предшественника, он проявляет осторожность в общении с этими дамами и не дает повода для пересудов».

Я спросил капитана, что ему импонирует в большевиках?

«Убежденность в победе социализма и мировой революции, – ответил он мне. Садуль не один такой. Социалисты сильны во Франции и поддерживают русских социал-демократов. Ничего кроме раскола это не приносит. Но, может быть, все не так и плохо, раз есть люди, способные договариваться с большевиками.

Одной из главных политических тем конца года было провозглашение независимости Финляндии и отделении других частей бывшей Российской империи.

«Имперские земли дробятся. Финляндия объявила свою независимость и требует от иностранных правительств признания. По-моему, стоит им уступить, поскольку у финнов нет ничего общего с Россией: другой народ, язык, другие нравы и религия. Они были завоёваны и вынуждены признать великим князем Финляндии ставленника из России, и я не понимаю, почему мы должны им отказать самим распоряжаться в своей стране, – рассуждал де Робиен. – Привлечь финнов на свою сторону, получить для них признание независимости и отправить дипломатическую миссию в Хельсинки – вот политика, которой мы должны следовать».

Граф вспомнил, как недавно разговаривал с послом Нулансом обо всех политических новшествах.

– Россия как империя больше не существует. Входившие в эту империю народности обретают независимость, нам следует завязывать с ними дружеские связи. Этот пучок молодых побегов окажется прочнее, чем загнивающий заплесневелый пень, не оправдавший наших надежд, – заявил посол.

– Будет ошибкой отказать финнам в признании независимости под предлогом нежелания разозлить Россию, – согласился атташе, – честно говоря, России на Финляндию наплевать. Россия с союзниками не церемонится, да и существует ли она ещё, эта Россия?

– Боюсь, как бы мы не упустили возможности завязать дружеские связи с молодым народом, открытым всему новому. Необходимо поторопиться, иначе немцы и лояльные им шведы могут опередить нас, – вступил в разговор советник Дульсе, он всегда делал глубокомысленные заявления по совершенно простым вопросам.

Робиен закрыл тетрадь.

– Интересно, – подумал он, – будут ли эти записки когда-нибудь свидетельствовать на суде истории? Учтет ли этот суд мнение его, пока еще скромного атташе посольства Франции в России, оказавшегося свидетелем великих потрясений. Нужны ли будут потом кому-нибудь эти строки о вакханалиях и разгулах, о гибели великого государства и делах тех, кто лицезрел эти события. Спросит ли история с них за действия или бездействия?

В одном де Робиен не сомневался – все, что будет написано о германо-большевистских переговорах в Брест-Литовске, очень скоро станет предметом пристального изучения историков как главное событие последнего месяца 1917 года. Вот почему он насколько мог подробно записывал все, что связано с этими мирными переговорами:

«Население озабочено лишь заключением мира. Буржуа не скрывают своего желания оказаться под защитой полицейского «шуцмана»[4], который дежурил бы на каждом углу и обеспечивал порядок.

Эти люди в свое время разграбили германское посольство, поносили всё немецкое, требовали и добились переименования Петербурга, проклинали царский режим, приветствовали революцию и теперь снова готовы вернуть старое и смирится с немецким владычеством. Что за переменчивость?»– восклицал граф на страницах дневника.

«Любой ценой нужно помешать, чтобы Россия в момент заключения сепаратного мира не передала Центральным империям военнопленных. Это даст нашему врагу новые силы, которые можно использовать на нашем фронте. Нельзя допустить, чтобы Россию называли предательницей, поскольку она заключает мир. Наоборот, следует признать её право выйти из борьбы, принимая причины, по которым она это делает, – рассуждал дипломат.

К сожалению, его мнение послу Нулансу было малоинтересно. Он желал, чтобы Россия любой ценой продолжала войну, спасая уже в который раз от разгрома Западный фронт. О переговорах в Бресте посол отзывался в кругу своих весьма резко.

– Вчера вечером в посольстве узнали ответ Центральных империй на предложение русских о мире. Они принимают формулировку «без аннексий и контрибуций» и предлагают некий временный мир. Народное мнение по этому поводу таково: германская нота означает переломный момент в войне, не за горами всеобщий мир, и это есть полное предательство Россией интересов Антанты!

Посол Нуланс закончил обличительную речь и сел в кресло.

– Я полагаю, – теперь говорил уже советник Дульсе, – русские питают напрасные иллюзии, поскольку нота полна ограничений и оговорок, которые меняют смысл. Это лишь первое основание для обсуждения.

– Это большой успех революции – видеть свою формулировку демократического мира, в начале поднятого на смех националистами всех стран и теперь принятого центральными империями и даже письменно одобренного римским папой, – возразил дипломатам присутствующий на заседании социалист, капитан Садуль. – Разве большевики не правы, говоря, что это буржуазия хотела войны и её продолжения? Из этого тщеславного, жадного до наживы класса набирали националистов всех стран, поскольку аристократия и народ до определённой степени интернациональны. У меня есть мнение одного из ближайших соратников Ленина, который говорит, что если Россия не поддастся социалистическому режиму, мы предпочтём возвращение монархии необходимости договариваться с буржуазией.

Собрание граждан Третьей республики зашумело. Реставрация монархии – новая идея большевиков, но кто будет царем? Впрочем, это очевидно. Кто-то крикнул:

– Луи Наполен тоже начинал с президента республики, а его великий дядя с должности первого консула.

Война еще продолжалась, но дипломаты и лица, приближенные к посольствам, уже планировали послевоенное переустройство мира.

– Не стоит преувеличивать мнимые чаяния националистов. Так называемые угнетённые народы существуют только в воображении некоторых идеологов: адвокатов, профессоров, не соприкасающихся с реальностью. Восточноевропейские народы настолько смешались, что благо для одного может обернуться ущербом для другого. На Балканах невозможно размотать эту путаницу из турков, греков, сербов, болгар и албанцев. Вот такой салат под названием «винегрет»! Удачно, если смешаны фрукты со сливками, и плачевно, если это смесь народов, которых не свяжешь винным соусом», – глубокомысленно рассуждал посол Нуланс.

– Франции выгодно сохранить Австрию, которая исчезнет, если начнётся эмансипация её составляющих народов: немцев и славян. Франция и так много потеряла при дроблении Турции, и мы допускаем ту же ошибку с Австрией, – произнес советник Дульсе.

– Это все только в планах, Австрийская империя еще существует, – поправил его Нуланс.

– Еще – это важное слово, – уточнил свою позицию советник, – и сколь долго это продлится, знает только Бог войны.

– Чем больше я думаю, – поддержал тему беседы де Робиен, – тем больше уверен, что нам не стоит восторгаться «правом народов на свободу собой распоряжаться». Мне нравится лишь первая часть формулировки «без аннексий и контрибуций», которая отвечает идее справедливости и переносит в международную сферу понятие собственности, вторая часть формулировки мне кажется опасной. Как бы то ни было, предложения немцев бесспорно означают важный этап на пути к миру.

– Скажете тоже, граф. Если в интересах Франции надо будет разрушить империю, мы ее разрушим. Мнение каких-то там народов ничего не значит. В Европе есть три главных нации и они будут решать судьбы мира, – заявил Дульсе.

– Кого вы имеете в виду, Англию, Францию и Россию?

– Россию ни в ком случае, это исключено, – замахал руками посол, – здесь просто не с кем сейчас договариваться. Германия была и остается великой европейской державой. Да, сейчас мы воюем с бошами, но когда наступит мир, с их мнением все равно придется считаться.

– Господа, а я хочу рассказать вам свежую историю, что такое мир простых людей, видимый, например, с облучка извозчика.

– Любопытно, – ответили присутствующие. Робиен вспомнил недавний случай, имевший место в предпоследний день декабря. Он с приятелем возвращался вечером на санях с Васильевского острова, завязали разговор с возничим.

– Что за времена, – жаловался тот, – чтобы прожить, нужно принести к концу дня 60 рублей, а прежде 4–5 рублей хватало на все нужды.

Приятель дипломата сказал извозчику всё, что думал о союзниках и о врагах. Возничий выслушал и дал восхитительный, достойный пера Толстого, ответ: «Мне это всё равно, все едят хлеб, как и мы».

Публика снова зашумела.

– Мужланам недоступны высокие материи, – выждав паузу сказал посол, – их мнение ничего не решает, будет приказ, и этот мужик умрет, но выполнит его.

– Вы не знаете России, – запальчиво крикнул Садуль.

– А вы не знаете жизни, – парировал Дульсе, он всегда стоял на страже достоинства господина посла и не мог допустить, чтобы кто-то проявлял неуважение.

Граф де Робиен задумался. Благодаря этому смелому человеку в потрепанном армяке он прочувствовал всю поэзию русской души. В ту холодную и ясную ночь, когда снег скрипел под копытами лошади и салазками саней, русский мужик рассуждал попросту о самых сложных вещах. Он был на войне, «поймал» три немецких пули, одна из которых обездвижила его руку, но он не испытывал никакой ненависти к врагам. «Все ели хлеб, как мы», – вспомнил граф слова возницы. Какой урок для тех, кто намеревается единолично править миром!

В декабре 1917 года в России боролись две деструктивные силы: стихия народного бунта и неприятие революционной реальности. Все попытки услышать голос здравого смысла были обречены на провал, и это толкнуло большевиков на ужесточение режима, на конфронтацию с союзниками и сближение с Германией. В первый день русского нового года дипломаты с удивлением в этом убедились. Это стало новой реальностью, к которой страны Антанты оказались не готовы.

Глава 8

В воскресенье, последний день 1917 года по русскому стилю, новый старшина дипломатического корпуса американский посол Дэвид Роуленд Френсис присутствовал на балете в Мариинском театре.

Неделю назад он принял полномочия от покинувшего страну посла Великобритании Бьюкенена и стал дуайеном дипкорпуса.

На новом посту Френсис чувствовал себя уверенно. За его плечами кроме карьеры успешного бизнесмена были годы службы мэром Сент-Луиса, губернатором штата Миссури и даже министром внутренних дел в правительстве президента Кливленда. Не было у миссурийца только дипломатического опыта. Но это пустяки. Выходец со Среднего Запада Дэвид Френсис всегда полагался на собственное понимание ситуации, предпочитая сначала решить проблему, а потом сообщить об этом вышестоящему начальству. Госсекретарь Лансинг никогда бы не одобрил его выступление пред толпой с балкона посольства, о котором по Петрограду уже ходили легенды. Но этот храбрый поступок имел свою политическую подоплеку – о нем после Соединенных Штатов стали говорить как о решительном и храбром человеке.

В тот вечер старшине дипкорпуса одной храбрости оказалось маловато. Вечер в театре был в самом разгаре. Несмотря на революционное время, спектакли шли регулярно, и билеты на балет, как всегда в России, было трудно купить, особенно если не имелось соответствующих связей. Для дипломатов всегда делали исключение, была специальная бронь.

Френсис не мог назвать себя завзятым балетоманом, но бывать на культурных мероприятиях считалось признаком хорошего тона. Балет очень любила супруга посла Джейн Френсис, которая, как и многие жены дипломатов, покинула Россию после начала революции. Именно ей адресовал свои послания слуга Френсиса негр Филип Джордан.

Супруга приучила посла к посещению спектаклей ведущих театров Петрограда: Александринского, Михайловского и знаменитой Мариинки. Противиться лицезрению великолепных постановок всемирно известного русского балета было бы в высшей степени неразумно, и Френсис охотно уступил супруге. После отъезда жены посол изредка продолжал баловать себя обществом служителей Мельпомены.

Френсис с личным секретарем и военным советником заняли одну из боковых ложей. В антракте к дипломатам проник первый секретарь посольства Норман Армор и взволнованно доложил послу:

– Только что стало известно, что большевики арестовали румынского посланника графа Диаманди вместе со штатом сотрудников.

– Это невозможно, – выслушав помощника, заклокотал от ярости Френсис, – большевики не власть, а какая-то банда, настоящая власть должна уважать международное право и, в первую очередь, дипломатический иммунитет. Сегодня Диаманди, а завтра кто-то еще? Мы должны немедленно отреагировать на это.

– Причина ареста в том, что румыны арестовали в Бессарабии агитаторов из числа революционно настроенных солдат одного из полков. Такие у нас сведения, – продолжал Армор, – источник самый надежный – наш коллега и персона, входящая в высокие большевистские кабинеты, полковник Роббинс. Он рассказал, что арест спровоцировала телеграмма Троцкого из Брест-Литовска. В связи с провокациями румынской стороны он просил принять срочные меры. Это было нужно для воздействия на немцев в ходе переговоров. Своим демаршем Советы рассчитывают надавить на союзников.

– Они ничего не добьются, – возразил Френсис, – этот недружественный шаг будет расценен дипломатическим сообществом как величайшее оскорбление.

– Смею заметить, губернатор, – Армор наклонил голову с послу, – они уже кое-что добились: ближайший вечер и ночь, как минимум, граф Диаманди с коллегами проведут в казематах Петропавловской крепости, и это будет иметь важные последствия.

– Вы на себя много берете, – неожиданно рассердился на секретаря посол, – делать выводы здесь буду я, а Вы будете исполнять мои указания.

– Разумеется, губернатор, – покраснел Армор, – Вы меня не так поняли, я всего лишь изложил точку зрения полковника Роббинса.

Мы поручили полковнику неофициальные контакты с большевиками, – заметил Френсис, – сбор информации, не более того, и никаких выводов.

– Да, господин посол, – ответил Армор, – мне следует указать ему на это.

Начался второй акт, но в ложе американского посла не было умиротворенного созерцания великого искусства, там о чем-то совещались, и после наступления очередного антракта, так и не досмотрев до конца представление, дипломаты покинули театр.

Остаток вечера Френсис провел в телефонных переговорах с коллегами. Все дипломаты единогласно были возмущены случившимся.

Строго говоря, ситуация в отношениях Румынии и Советского правительства начала осложняться еще несколько дней назад, но никто в дипломатических кругах и подумать не мог, что Ленин пойдет на такой шаг. Большевики предупреждали Диаманди, тот демонстративно не реагировал и в результате оказался в каземате Петропавловской крепости. В истории новейшего времени произошел неприятный казус, нарушивший незыблемое «status quo» мировой дипломатии.

На следующее утро все главы посольств и миссий были извещены о необходимости прибыть на Фурштадскую, 34 в американское посольство для составления коллективного ультиматума. Первоначально Френсису думалось, что они пригрозят Советам коллективным отъездом, но потом он решил, что президент Вильсон вряд ли будет в восторге от этой идеи и решил смягчить тон письма до уровня дипломатического протеста. Так и сделали.

– Я желаю говорить с Лениным лично, – телефонировал американец в Смольный.

Лидеру большевиков просьбу дуайена дипломатического корпуса передали и ближе к обеду он отправил Френсису вежливую записку о том, что будет готов говорить с американцем по телефону в два часа пополудни, а в четыре часа сможет принять его в своем кабинете в Смольном.

В записке как бы издевательски был обозначен номер кабинета – 81, как будто в Смольном не знали, где заседает вождь пролетариата.

Предложение Ленина снова бурно обсуждалось в посольствах. Некоторые дипломаты предлагали явиться в Смольный представительной делегацией, Френсис не разделял эту идею. Новый звонок из Смольного разрешил все сомнения. На встречу с Лениным идут только главы посольств.

– Год назад в этот же день мы спешили на прием к императору, а теперь вот идем к Ленину, – с иронией сказал американский посол.

Около четырех часов пополудни вереница черных посольских авто остановилась у ворот Смольного института. Французский посол Нуланс, прежде не бывавший в этом гнезде большевизма, был так поражен увиденным, что тем же вечером написал в дневник о безумно запущенном состоянии особняка. После разговора с де Робиеном о будущих мемуарах, он решил написать книгу воспоминаний о службе в большевистской России. История с графом Диаманди обязательно должна украсить страницы будущей книги.

Дипломаты в количестве двадцати человек вошли в комнату. Ленин приветствовал гостей. Вождь большевиков был вежлив, но в его речи явственно ощущались победные нотки.

– Какой триумф мысли, – сказал он по-французски, обращаясь к Нулансу, – я вижу здесь всех тех, кто еще недавно отказывался иметь с нами хоть какие-то дела. Ну что же, присаживайтесь, господа, – Ленин указал рукой на деревянные стулья и скамьи, находившиеся в комнате, – располагайтесь.

Дипломаты последовали приглашению. Двери в комнату плотно закрыли. Сопровождавшие первых лиц сотрудники остались в коридоре. Дипломаты все без исключения видели вождя мирового пролетариата впервые. Каждый старался составить для себя мнение о Ленине.

«Маленький человек с огромной головой, смеющимися с татарским прищуром глазами», – подумал Нуланс. В облике вождя пролетариата он нашел решительные и волевые черты. «Такими как раз и бывают лица гениев! Хотя в его облике есть нечто варварское, этот слегка приплюснутый нос, характерные рот и подбородок».

Совсем иначе увидел вождя большевиков посланник Великобритании Линдлей. Он только что остался за главного в британском дипломатическом представительстве, и саммит с лидером большевиков был для него первым самостоятельным дипломатическим казусом.

Ленин показался Линдлею «невысоким довольно невзрачным мужчиной с маленькой бородкой». Англичанин долго присматривался к нему, рассчитывая найти хоть какие-то признаки железной воли, заставляющие Ленина повелевать своей партией, как укротитель повелевает львами, но тщетно, ничего не выдавало в нем этих качеств. Френсис вообще не оставил потомкам своего мнения о личности Ленина.

В политическом окружении большевистской верхушки русских почти не было. Один из тех, что остался с Лениным в комнате, господин по фамилии Залкинд, еврей. Ему бы гешефт делать с братьями по крови где-нибудь в Нью-Йорке, Лондоне или Париже, а он здесь, весь отдал себе революции, сразу видно, что фанатик. Залкинд взял на себя роль переводчика.

Рядом с ним дипломаты увидели черноволосого мужчину восточной наружности. Он был скромен, смотрел внимательно, у него, как и у Ленина, в глазах хитринка.

Мог ли знать тогда кто-нибудь из дипломатов, что встречался глазами в тот день с будущим «отцом народов» товарищем Сталиным, в 1918 году комиссаром по делам национальностей. В те дни он был всегда рядом с Лениным, друзья и враги единодушно признавали, что председатель Совета народных комиссаров постоянно нуждался в услугах этого «симпатичного грузина».

Как только двери в кабинет захлопнулись, Френсис поднялся и на английском зачитал Ленину коллективный меморандум. Залкинд, как и полагалось по протоколу, перевел текст на французский. Особой необходимости в этом не было, все присутствующие, включая Ленина понимали оба языка.

Френсис говорил о недопустимости ареста дипломатов:

– Существуют международные нормы, и каждая власть, если она считает себя государственной властью, должна эти правила уважать, – настаивал он.

– Но румыны арестовали и убили несколько наших революционных товарищей и должны понимать, что это не останется безнаказанным, – возражал Ленин.

– Дипломаты не ответственны за подобные инциденты, – понемногу закипал Френсис, – мало ли что случается. У них всегда особый статус и иммунитет!

Американца поддержал Нуланс. Он потребовал немедленного освобождения Диаманди. Француз говорил долго и красноречиво, завершив свой монолог заявлением о том, что если Диаманди не будет освобожден немедленно, дипломатический корпус в полном составе уедет из России.

Френсис, услышав это от француза, поморщился. Ему не понравилось, что Нуланс берет на себя смелость решать за всех. Слова французского посла оставили вождя большевиков равнодушным.

Американец снова взял слово.

– Вы, – обращаясь к Ленину, напирал он, – пытаетесь создать правительство в России. Арест Диаманди кроме вреда ничего не принесет вашей власти, во всем мире узнают об этом и осудят вас.

– Не будет ли лучше месье Диаманди побыть в тюрьме, чем русским и румынским солдатам перестрелять друг друга? – спросил Ленин и, выдержав паузу, добавил, – но если румынский посланник будет освобожден, дают ли Соединенные Штаты гарантию, что Румыния не станет воевать против Советской России.

– Нет, конечно, – окончательно потерял терпение Френсис, – кто может дать такие гарантии.

– И тем не менее, подумайте! Мы должны обсудить этот вопрос с товарищами из Совнаркома, потом я вам телефонирую и сообщу результат, – сказал Ленин.

В этом момент многим из присутствующих показалось, что вождь большевиков своим спокойствием и рассудительностью победил целый дипломатический корпус. Даже его уступка и обещание решить вопрос после совещания с соратниками выглядела скорее как милость, а не была суровой необходимостью, вызванной встречей на высшем дипломатическом уровне.

Неожиданно, уже под занавес встречи, с места вскочил сербский посланник Мирослав Сполайкович. Большую часть жизни он прослужил в Петербурге и как никто мог похвастаться знанием России. Сполайкович крайне возбужденно заговорил по-французски.

– Моя страна, Сербия, – сказал он с надрывом, – принесена в жертву интересам Антанты и покорно несет свой крест, она оккупирована войсками Центральных империй[5], а правительство короля Петра находится в изгнании. Несмотря на это, сербы продолжают воевать в составе союзных армий на Балканах. Вот пример союзнического патриотизма!

Россия фактически предала интересы «Сердечного Согласия» и ведет с лютым врагом сепаратные переговоры в Брест-Литовске. Это возмутительно, – прокричал он Ленину, – я плюю Вам в лицо!

После этого Сполайкович неожиданно замолчал и сел на место. Все замерли от удивления и ужаса. Ленин выдержал паузу, подошел к стулу, присел и, неторопливо обведя взглядом гостей, произнес.

– Знаете, господа, я предпочитаю такой язык дипломатическому, посланник, по меньшей мере, говорит то, что думает.

Повисла неловкая пауза.

– Господа, – продолжил Ленин, – я полагаю, что мы обменялись мнениями, и теперь я должен посоветоваться с членами Совнаркома. Я вас более не задерживаю.

Дипломаты потянулись к выходу. Они не понимали, добились чего-либо или нет. Некоторым казалось, что Сполайкович своей невоздержанной речью все испортил. Другие хвалили серба за искренность и напор.

Поверенный в делах Великобритании Линдлей также размышлял по этому поводу. Только у него впоследствии хватило смелости изложить этот эпизод в своих мемуарах.

Остальные участники событий стали «тянуть одеяло на себя»: французы утверждали, что это они убедили Ленина отпустить румынского посланника. Френсис говорил о своей роли в этом необычном деле, результат которого обрадовал правительство за океаном.

На следующий день после этой памятной встречи Диаманди и его штат были освобождены. Еще через некоторое время им приказали немедленно покинуть территорию Советской России. Говорят, что в Финляндии во время перехода в нейтральную Швецию румынский посланник едва не погиб, а сопровождающие его солдаты-большевики, несмотря на охранную грамоту, были расстреляны белыми финнами генерала Маннергейма.

Дело Диаманди вошло в анналы истории как прецедент, когда для решения вопроса по существу были нарушены условия дипломатической неприкосновенности – краеугольного камня для работы любого дипломатического учреждения.

Тогда же, в начале 1918 года, об этом событии быстро забыли. Дипломатов более интересовали другие вопросы: переговоры в Брест-Литовске, грядущий созыв Учредительного собрания, отношении новой власти к собственности, российской и иностранной, и, конечно, поиски оппозиции большевикам и контакты с ней.

Никто из представителей Антанты и даже нейтральных стран не допускал мысли об установлении дипломатических отношений с большевиками. Инструкции от правительств прямо запрещали это делать. Однако необходимость решать какие-то вопросы с Советской властью становилась чуть ли не ежедневной задачей. И ее надо было как-то решать.

Тогда и были придуманы схемы общения, нашлись специальные люди, для которых контакты с большевиками не являлись нарушением инструкций и собственных принципов. На службу дипломатии была призвана целая когорта политических авантюристов из разных стран, не имевших официальных полномочий, но осуществлявших реальную работу по взаимодействию с большевиками. Их было немало, но история отметила с большой буквы только несколько имен: американцев Джона Рида, Риса Вильямса, полковника Раймонда Роббинса, англичан Брюса Локкарта и Артура Рэнсома, французов Жака Садуля, Пьера Паскаля, Рене Маршана. Все они, каждый в свое время, могли бы отнести к себе высказывание персонажа пьесы Шиллера «мавр сделал свое дело, мавр может уходить».

Появление этих «мавров» на дипломатической арене стало возможным в период кризиса отношений между Старым Светом и Советской властью, кадровые дипломаты, особенно после истории с Диаманди, оказались не у дел, и на время международную политику стали определять люди без каких-либо государственных полномочий.

– Господин полковник, – пенял Френсис главе Американского Красного Креста Раймонду Робинсу, – несмотря на Ваши неоценимые услуги для общего дела, следует заметить, что Вы превышаете свои полномочия.

– Я создаю новую политику, – возмущался полковник, – его «индейские» черты лица подчеркивали надменность в взгляде, – я могу сегодня сделать больше, чем все американцы в России вместе взятые, я вижу необходимость признать большевистскую Россию «de facto» и говорить с ними на равных, но мне не хватает полномочий.

– Государственный департамент и президент против этого, – возразил Френсис. – Вы пользуетесь известной свободой только в силу общественного характера своей работы. Вы не связаны напрямую с официальной властью.

– А если бы я был связан, – не унимался Роббинс, – дела пошли бы куда быстрее. Мне жаль, что этого кое-кто не понимает и посты в генеральном консульстве занимают люди, не соответствующие требованиям момента.

Френсис смолчал, он понимал, что Роббинс нападает на Генерального консула в Москве Мэддина Саммерса и как минимум видит себя на его месте. Он хотел бы заткнуть ему рот, этому выскочке, привыкшему со времен золотодобычи на Аляске решать вопросы наглостью и нахрапом, но не мог. Роббинс был единственным каналом для неофициальных сношений с большевиками и все выходки его приходилось терпеть.

– Армор, подготовьте мне донесения для ознакомления, – скомандовал он первому секретарю, – а Вас, дорогой полковник, я прошу быть сдержаннее, иначе Вы никогда не достигните высот на государственной службе. Примите это за добрый совет.

В скандале с посланником Диаманди страны Антанты выступили вместе последний раз. Но уже тогда между ними были непреодолимые противоречия. Великие державы Европы не желали признавать даже формальное главенство американского посла, считая, что их мнение в политических вопросах единственно правильное. Это был первый шаг к расколу дипломатического «Согласия».

Глава 9

«Да здравствует Учредительное собрание!» В 1917 году этот лозунг был самым важным во всей политической жизни России. Выборов ждали, к ним готовились. Неслучайно же правительство называлось «временное». Оно и было временным, до того момента, пока власть не перейдет к законно избранным депутатам Всероссийского Учредительного собрания, самым лучшим людям страны, получившим мандат на управление государством на основе демократических выборов.

Правда, когда граждане пришли выбирать будущих вершителей судеб России, Временное правительство уже ушло в небытие, а большевики, осуществив в конце октября переворот, управляли страной через Советы различных уровней.

«Вся власть Советам» – второй главный лозунг 1917 года. Он тоже демократический, ведь в Советах рабочих, крестьянских и солдатских депутатов заседают представители огромного большинства граждан страны. Буржуазии в этом органе власти нет. Ее вообще не будет в обозримом будущем. Так говорят вожди большевиков, товарищи Ленин и Троцкий. Последний сейчас в городе Брест-Литовске, ведет сложнейшие переговоры с немцами о заключении мира на пролетарских условиях.

Легко сказать – ведет переговоры. Пытается договориться с минимальными для страны издержками. Но это нелегко. Немцы оккупировали огромные территории бывшей империи. У новой власти нет армии, целые полки, проведя демократические выборы и выдвинув из числа солдат новых командиров штурмуют составы и отправляются по домам. Немцы знают это и еще многое другое, о чем граждане России только догадываются, пересказывая друг другу сведения о каких-то немецких деньгах.

Девять месяцев назад вождь большевиков Ленин в компании нескольких десятков профессиональных революционеров в опломбированном вагоне проехал через Германию, чтобы, вернувшись в Россию, осуществить пролетарскую революцию. До этого он двое суток находился в немецком посольстве в Швейцарии и с кем-то совещался, после чего разрешение на проезд через территорию Германии было получено. Условия сделки не разглашались.

Спустя семь месяцев после возвращения Ленина партия большевиков превратилась в ведущую политическую силу в стране и захватила власть. В Генеральном штабе Германии надеялись, что лидеры большевиков помнят, кому они обязаны столь стремительным восхождением к вершинам власти.

Руководитель делегации России на переговорах Троцкий тоже прибыл в страну из-за границы. Но для немцев эта фигура была непонятной. У второго человека в правительстве после Ленина, по данным немецкой разведки, оставались связи в Америке, где еврейское финансовое лобби прочно держало власть, но Троцкий – идейный революционер, и каковы его взаимоотношения с возможными покровителями, в Генеральном штабе не знали.

Сейчас руководство Советов хотело любой ценой сохранить свою власть, даже ценой заведомо невыгодного мира. Все козыри в этой игре были на руках у немцев. Троцкий может сколько угодно ставить условия, мнение делегации большевиков ничего не значит, они – проигравшая сторона.

В газетах регулярно печатались телеграммы о ходе переговоров. Ничего хорошего от них граждане Российской республики не ждали. Они надеялись только на Учредительное собрание, которое наконец-то сформирует законные органы власти сообразно воле народа и начнет проводить политику в интересах всех граждан страны.

Большевики понимали опасность нового органа власти, где у них не было большинства, и сразу же после выборов повели с ним борьбу.

В декабре 1917 года депутаты стали съезжаться для участия в первом заседании. Большевики знали, что просто так ликвидировать мешавший им орган народовластия не получится, и готовились к решительной битве с Учредительным собранием. Первое января нового 1918 года едва не поломало все планы.

Вечером того дня довольный моральной победой над дипломатами Антанты Ленин поехал на митинг солдат Петроградского гарнизона. На обратном пути, когда автомобиль главы правительства, миновав мост, выезжал на Симеоновскую улицу, вслед авто раздались выстрелы. Заднее стекло было разбито. Сидевший рядом с Лениным швейцарский революционер навалился на вождя и с силой нагнул ему голову, укрыв ее за спинкой сиденья. Шофер дал газу, и машина успешно проскочила опасное место. Социалист был легко ранен. Ленин весьма легкомысленно отнесся к покушению, отшутившись по поводу своего спасения. Когда прибыли на место, выяснилось, что кузов машины пробит пулями в нескольких местах и то, что все остались целы, всего лишь воля случая.

– Это знак, что я еще нужен нашей революции, – снова пошутил Ленин.

– Надо быть осторожнее, Владимир Ильич, нельзя доставить врагам революции такую радость.

– Недовольных тьма, не удивительно, что начали стрелять, – попробовал снова отшутится Ленин.

Но все окружающие были настроены очень серьезно. Патруль, посланный к месту стрельбы, никого не нашел, под мостом был примят снег, как будто кто-то долго стоял на одном месте и ждал.

– Это организованное покушение на вождя, – взволнованно говорил комендант Смольного Бонч-Бруевич, – нам тревожный звонок, будут и еще попытки.

Ленин, казалось, не придал значения выстрелам по машине. Он по-прежнему ездил выступать на митинги без охраны и был в уверенности, что ему ничего не угрожает.

Подпоручик Смыслов проклинал себя. Ликвидация главаря большевиков, подготовленная группой бывших фронтовиков, к которой он примкнул в декабре 1917 года, не удалась. Его, стоявшего в засаде под мостом, никто не предупредил, что машина Ленина возвращается назад с митинга. Бомба, которую готовили заговорщики, чтобы бросить под колеса автомобиля в лучших традициях русского террора, так и осталась лежать в сумке. Автомобиль появился неожиданно, притормозил на спуске и начал удаляться от моста, под которым скрывались заговорщики. Смыслов выскочил на дорогу и несколько раз пальнул вслед машине. Заднее стекло разбилось.

«Хорошо бы убил или ранил, – раздосадованно подумал фронтовик, – но шансов на успех не много».

– Надо было стрелять по колесам, – с укором сказал артиллерийский поручик, который отвечал за бомбу, – остановили бы машину, подбежали и всех из револьверов «почикали».

– Отчего же не стреляли, господин поручик, – огрызнулся Смыслов, – у вас была возможность отличиться.

Подбежали другие участники покушения.

– Ну что?

– Выстрелил вдогонку, надеюсь, попал, – сказал Смыслов.

– Почему бомбу не бросили?

– Никто не предупредил, что машина идет, а раньше времени собирать заряд опасно, – ответил поручик.

– Провалили дело, – махнул рукой один из офицеров, – ну ничего, будут еще моменты, охота только началась.

На следующий день в городе только и разговоров, что о покушении на Ленина. Одни радовались, другие искренне горевали. Дипломаты в посольствах писали депеши в свои столицы, сообщая, что власть большевиков слаба, было покушение на Председателя Совнаркома, которого спас немецкий социалист ценой своего ранения.

В этом представители Антанты тоже видели руку Берлина. Социалист из Швейцарии Платтен, названный немцем, действительно был вхож в немецкое посольство у себя в стране и здорово помог Ленину в переговорах, когда решался вопрос о транзите через Германию группы революционеров. Насчет его личности некто не сомневался – агент кайзера.

То, что покушения сорвалось по причине знаменитого русского «авось», никто не понимал. Если бы Смыслова вовремя предупредили о появлении Ленина, артиллерийский поручик успел бы собрать заряд, кинул бы смертоносный сверток и навсегда изменил историю. Но не случилось.

– Надо оттачивать тактику террора, – совещались заговорщики, – большевики убивают всех, кто против их диктатуры, надо ответить им тем же. Результаты не заставят себя ждать, власть начнет совершать ошибки и скоро падет, очистив место для настоящих патриотов России.

– Предлагаю дождаться начала работы Учредительного собрания, – сказал старший офицер, – возможно, оно сразу же возьмет власть в свои руки.

С ним никто не спорил.

Пятого января в большевистской газете «Правда» было опубликовано постановление о запрещении митингов и демонстраций в районе Таврического дворца, где должно было заседать Учредительное собрание. Тем не менее рабочие Обуховского, Патронного и других заводов под красными знаменами шли к зданию бывшей Государственной Думы.[6] К ним присоединились рабочие Василеостровского, Выборгского и других районов.

Демонстрация была внушительной, одни говорили о десяти тысячах участников, другие о ста тысячах. Вместе с рабочими шли служащие контор, представители интеллигенции.

На подходе к Таврическому дворцу их встретили команды латышских стрелков и солдаты Литовского полка. Дорогу демонстрантам преградили пулеметные очереди. Люди, не ожидавшие от новой власти такого, стразу вспомнили девятое января 1905 года.

– Вы хуже царских сатрапов! – кричали они солдатам. Бесполезно. Дисциплинированные латыши, верные большевикам, четко понимали приказ никого не пускать к Таврическому.

Уже после того, как толпа разбежалась, отдельные группы демонстрантов достреливали из-за заборов, устраивали засады в переулках.

Официально было признано два десятка погибших и больше сотни раненых, на самом деле жертв было значительно больше.

Дипломаты иностранных государств с ужасов взирали из окон своих особняков за этой расправой над демократическими свободами. Кое-кто из них сам оказался участником событий.

– Господин де Робиен, потрудитесь рассказать, почему вы сегодня опоздали к докладу, – спросил атташе посольства Франции посол Нуланс.

– Это вообще чудо, что я смог добраться до посольства, – ответил граф де Робиен.

– Вы были арестованы?

– К счастью, нет. Сегодня по дороге в посольство я видел колонну манифестантов. Они шли со стороны Выборгского района, развернув знамёна и флаги. Пересекли Литейный мост. Перед мостом был оборудован пост, где солдаты, матросы и красногвардейцы приказали манифестантам повернуть назад, подкрепив приказ залпами в воздух.

– Вы сами это видели? – живо спросил Нуланс. Сведения надлежало немедленно включить в очередной отчет.

– О ла-ла, – граф взмахнул руками, – нет ничего смешнее, чем смотреть на этих героев, спасающихся со всех ног после первого залпа. Чтобы бежать быстрее, многие бросали свои знамёна. Красногвардейцы, догнав кого-то из толпы, норовили вырвать у них флаги. Я наблюдал, как они падали с моста словно кружащихся ярко-красные бабочки и опускались на блестящую поверхность застывшей Невы.

– Я ценю ваш юмор, граф, но хотелось бы больше конкретных примеров, – сказал посол.

– Потом прилетел самолёт большевиков и сбросил в Неву бомбу, которая проделала большое отверстие во льду. На улицах повсеместно начались беспорядки. Представляете, я вынужден был спасать граждан Франции, которые боялись выходить из пансиона.

– Вы храбрец, граф, – с иронией сказал посол.

В кабинет, где они вели беседу, проскользнул советник посольства Дульсе.

– Докладываю, господин посол. На Литейном и в самом деле стреляли, на углу Кирочной и Пантелеймоновской, но как всегда было больше шума, чем ущерба. Улица Шпалерная, что ведёт к Таврическому Дворцу, где собирается Учредительное собрание, перегорожена огромной баррикадой из чурбаков и брёвен. Солдаты, которые её охраняют, то и дело заимствуют поленья для большого костра и греются вокруг него.

– К чему эти ненужные детали? – недовольно покосился Нуланс, – потом, когда вы будете писать мемуары, можете дать волю фантазии, мне сейчас нужны только факты.

– Я вас понял, господин посол, – наклонил голову советник, – далее только факты.

Чтобы защитить подходы к дворцу, большевики разместили на первых этажах зданий матросов с пушками. Сейчас все ждут начала заседания Учредительного собрания. Большевики настаивают на том, чтобы делегатов было не менее четырех сотен, это надо для кворума.

Делегаты активно собираются на заседание. По сведениям из нашего источника, состав Собрания невыгоден большевикам. Их представители в меньшинстве: всего приблизительно четверть собравшихся. Социалисты-революционеры составляют большую часть делегатов, они представлены во всем многообразии, от правых до лево-центристов. Кадеты и другие депутаты от национальных окраин тоже присутствуют, но их количество невелико.

– Господин посол, разрешите. Я пойду в Таврический и лично буду присутствовать на первом заседании Собрания. Нам нужны сведения из первых рук.

– Вас могут не пропустить.

– Меня? Исключено! – сказал граф, – Я знаю, как найти подход к этим мерзнущим у костров матросам, в конце концов, мы же союзники и должны знать, что будет происходить на заседании Собрания.

– Хорошо, разрешаю действовать на ваше усмотрение. Можете взять собой кого-нибудь из военной Миссии, капитана Садуля, например. Его авторитет может пригодиться.

– Я справлюсь и без него, – господин посол, – ответил де Робиен.

– Господа, старший офицер тайного общества георгиевских кавалеров вернулся на конспиративную квартиру в большом волнении. Я не видел такого с 1905 года. Я служил в Преображенском полку и принимал участие в подавлении волнений, но такого ужаса тогда не было.

Большевики палят не разбирая, толпа деморализована. Я видел на улице убитую девочку лет двенадцати. Она просто вышла из дома, чтобы посмотреть на идущую толпу. Случайная пуля, и все, жизнь закончилась. Какое горе семье!

– Вы хотите сказать, что этих людей кто-то специально вывел под пули? Кто этот Гапон, – спросил артиллерийский поручик.

– Я не знаю, но то, что это провокация – безусловно, и то, что большевики были к этому готовы, тоже не оставляет сомнений.

По-моему сделано все для того, чтобы скомпрометировать Учредительное собрание.

– Так оно начало работу?

– Да, заседание уже идет.

– Ну что же, господа, вероятно, завтра будет уже другая Россия, у большевиков нет большинства, их предложения наверняка заблокируют. Нам надо быть готовым в случае перехода власти доделать то, что не получилось 1 января.

– Вы предлагаете закончить с Лениным?

– Да, как только власть перейдет к законным представителям, мы завершим начатое, даже если при этом придется штурмом брать Смольный.

Граф де Робиен оделся и пошел в Таврический дворец. Нуланс отправил с ним еще одного сотрудника посольства, главным образом для того, чтобы сообщить в случае ареста Робиена о его положении и немедленно принять меры.

– Скажите, граф, – сотрудник был любознателен, – я слышал, что в Ленина стреляли. Это покушение?

– Не знаю определенно, – ответил де Робиен, у него не было желания сейчас о чем-то разговаривать, он понимал важность момента.

– И все-таки. Мне очень любопытно, я бы хотел записать об этом в свой дневник.

Робиен усмехнулся, сам он уже сделал запись о покушении на Ленина, ведь это случилось как раз во время истории с румынским послом Диаманди, такое не забывается.

– Я жду, граф, сгораю от нетерпения, – настаивал сотрудник.

– Точно ничего не известно, говорят, в понедельник вечером было совершено покушение на выходе с митинга на Михайловской площади, вскоре после встречи с главами посольств. На углу Караванной улицы по его автомобилю произвели много выстрелов. Неизвестно, стреляли в него лично, или «товарищи» открыли огонь по «буржуйскому» автомобилю. Такие факты уже бывали. Анархисты таким образом добывают себе транспорт.

Как бы то ни было, он был на волосок от смерти: говорят, что его секретарь, видя, что машину обстреливают, рукой пригнул голову Ленина и был ранен в палец.

– Я обязательно это опишу в письме жене, – ответил сотрудник, большое спасибо за интересные сведения.

Граф не ответил, и дальше они проследовали молча, каждый думал о своем.

В каждом посольстве есть такие люди, они далеки от политики, не понимают, что происходит, просто служат, как служили бы и в мирное время. Им невдомек, что дипломатическая неприкосновенность, это неотъемлемое право для цивилизованного общества, здесь в России не стоит ничего, и все в равной степени, от посла до последнего клерка, ежедневно подвергаются опасности.

– Впереди показалась баррикада.

– Я сейчас переговорю с солдатами и постараюсь, чтобы они пропустили меня в зал заседаний, – сказал де Робиен, – вы ожидайте на углу и если меня никто не арестует, возвращайтесь назад в посольство.

Граф подошел к солдатам. Было уже темно. Отблески пламени освещали их румяные лица. У каждого красногвардейца ружьё на ремне за спиной, привязанное верёвкой, револьвер, патронташ, косматая шапка. Рядом с баррикадой громоздятся ящики с припасами. Случайная искра, и все здесь взлетит на воздух. Но опасности солдаты не боятся. Они понимают, что теперь главная сила – вооруженные люди в солдатских шинелях. Они отвечают за порядок и диктуют свою волю.

– Здравствуйте, служивые, – по-русски приветствовал караул де Робиен, – у меня пропуск от французского посольства для участия в заседании.

– Кто таков? – спросил старший в матросском бушлате.

– Луи де Робиен, атташе посольства Франции, командирован в качестве слушателя на заседание Учредительного собрания.

– Проходи, раз так, – ответил моряк.

– Товарищ Железняков, есть сведения, что готовится нападение на Таврический, будем отбивать атаку? – крикнул матросу какой-то солдат, подбежавший к баррикаде.

– Всей мощью нашей артиллерии, – зычно ответил матрос. – Вы, господин хороший, проходите, не дай бог начнется.

Робиен поспешил в Таврический дворец, где уже вовсю шло заседание Учредительного собрания.

Глава 10

Атташе французского посольства не без труда пробрался в зал заседания и сквозь шум попытался что-то расслышать. За столом председательствовал лидер эсеров Виктор Чернов, интеллигентный мужчина с профессорской бородкой. Ораторы сменяли один другого, убеждая публику в своей правоте. Из общего разговора Робиен понял, что речь идет о принятии декларации трудящегося и эксплуатируемого народа и объявлении России республикой Советов.

Около полуночи депутаты с большим перевесом отклонили большевистские проекты.

Большевики и левые эсеры, выступавшие в блоке, выглядели раздосадованно. В начале третьего ночи делегация сторонников Ленина покинула зал заседаний.

– Мы не желаем ни минуты прикрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что покидаем Учредительное собрание, чтобы передать Советской власти окончательное решение вопроса об отношении к контрреволюционной части Учредительного собрания, – прокричал в зал один из лидеров большевиков.

Его освистали.

Когда последователи Ленина ушли, заседание продолжилось. То и дело в разных частях здания возникали споры, стороны до хрипоты убеждали друг друга. В зале было много солдат и когда аргументы кончались, на изготовку брались винтовки.

Кто-то целился по толпе делегатов, кричащих с хоров, кто-то воскликнул: «И вашему Ленину пуля, если обманет!»

Под утро не выдержали левые эсеры, союзники большевиков.

– Учредительное собрание не является отражением настроения и воли трудящихся масс… Мы уходим из этого Собрания… Все наши силы, нашу энергию надо принести в советские учреждения, в Центральный Исполнительный Комитет, – заявил лидер фракции.

– Долой! – кричали ему вслед.

Чернов, как ни в чем не бывало, продолжал работать с повесткой дня. На очереди был аграрный закон, предложение к воюющим державам о начале переговоров и федеративном устройстве будущей Российской республики.

Робиен как мог боролся со сном, он понимал, что сейчас в этом зале творится история, о которой потом будут с волнением рассказывать студентам профессора на университетских кафедрах.

Пару раз сознание покидало французского дипломата, он на какие-то мгновенья засыпал, чтобы потом снова открыть глаза и с вниманием вслушиваться в гул революции.

Когда-то давно его предки пострадали от французских санкюлотов[7], и он, по идее, не должен был любить общественные потрясения. Но грохот революции завораживал француза. Несколько раз ему хотелось запеть «Марсельезу». Исторический момент притягивал внимание, особенно когда очередной документ ставился на голосование и Чернов произносил: «принято».

Идиллию прервал уже знакомый Робиену старший по караулу матрос Железняков. Около пяти утра он подошел к председательствующему Чернову и громко сказал:

– Я получил инструкцию довести до вашего сведения, чтобы все присутствующие покинули зал заседаний, потому что караул устал.

– Как же так? – не понял председатель.

– Солдаты замерзли и хотят по домам, что не понятно, – вальяжно пояснил Железняков, – по домам, помещение закрывается.

– Товарищи, завтра, точнее уже сегодня в 17 часов будет проходить вечернее заседание, а пока, давайте прервемся.

Депутаты, вернее та часть, что продолжала работать, вынуждена была закончить первое заседание.

Робиен заторопился к выходу. Надо успеть, пока господа депутаты собирают свои вещи, выйти из помещения, чтобы не попасть в дверную давку.

На улице он увидел все тех же солдат у костров. Они менялись каждые два часа и выглядели бодро, значительно лучше, чем уставшие в дебатах депутаты.

«Значит караул не устал», – подумал про себя граф, большевики как всегда солгали.

Он поспешил домой, чтобы немного поспать. К полудню атташе посольства на докладе у Нуланса как всегда был свеж и элегантен. Он доложил основные моменты дискуссии, сообщив, что сегодня состоится второе, вечернее заседание.

Но в пять вечера Таврический дворец оказался закрыт. Вход охраняли все те же солдаты Железнякова, усиленные отделением с двумя пушками. Они были настроены решительно, поскольку имели приказ контрреволюционных депутатов ни под каким видом в помещение не пускать.

В тот же день большевиками был принят декрет о роспуске Учредительного собрания, где сообщалось:

«Прислужники банкиров, капиталистов и помещиков, союзники генералов Каледина, Дутова, холопы американского доллара, убийцы из-за угла, правые эсеры требуют в Учредительном собрании всей власти себе и своим хозяевам – врагам народа. На словах будто бы присоединяясь к народным требованиям земли, мира и контроля, на деле они пытаются захлестнуть петлю на шее социалистической власти и революции. Но рабочие, крестьяне и солдаты не попадутся на приманку лживых слов злейших врагов социализма и сметут всех её явных и скрытых убийц».

На другой день в своем дневнике де Робиен отметил закрытие Учредительного собрания несколькими строчками:

«Учредительное собрание длилось недолго. Поскольку представители большевистского меньшинства покинули зал заседаний, правительство посчитало, что собрание с их уходом больше не представляет народную волю и без оговорок решило запретить им собираться.

Говорили, что социал-революционеры намереваются организовать большие демонстрации, но я сомневаюсь, что они состоятся после вчерашних вечерних беспорядков. Кажется, что Учредительное собрание больше не соберётся. Первое заседание доказало беспомощность собрания, и мы не можем на него рассчитывать. Мы связывали столько надежд с социал-революционерами на продолжение войны, а они договорились со своими врагами-большевиками. Разглагольствовали до глубокой ночи. Зал был занят войсками, один матрос из охраны дал знак председателю, что пора всё это заканчивать, и всем пришлось срочно покинуть помещение. Вот вам и прославленное Учредительное собрание, на которое так рассчитывали во Франции, чтобы вынудить Ленина и Троцкого продолжить войну! Не стоило питать иллюзий, что осуществится один из двух лозунгов. Восторжествует «Вся власть Советам» или «Вся власть Учредительному собранию» – результат будет один и тот же».

Робиен имел ввиду вопрос о войне, на продолжении которой настаивали союзники. Против выступили даже эсеры. А, следовательно, жалеть, что такое Собрание прекратило работу, по мнению француза, не следовало.

Тайное «Общество георгиевских кавалеров» собралось на конспиративной квартире через два дня после закрытия Учредительного собрания.

– Ну что, господа, как и следовало ожидать, «говорильня» бесславно закончилась, – торжествующе сказал артиллерийский поручик, открывая бутылку отменного французского вина. Когда в декабре солдаты массово грабили винные склады, он почти задаром приобрел у одного спекулянта десять дюжин марочного напитка и теперь спешил отпраздновать по его мнению победу над говорунами и слюнтяями.

– Чему вы радуетесь, – спросил его Смыслов, – это поражение русской демократии.

– Именно этому и радуюсь, подпоручик. Вы еще слишком неопытны, чтобы понять, что в России никакая форма демократии не возможна. Все это закончится пустыми разговорами. Мы, военные, люди дела и прекрасно понимаем вред прекраснодушных рассуждений. Выпейте лучше за погибель демократии, и да здравствует возвращение к монархии.

Смыслов, которому в университете прививали либеральные взгляды, пытался возражать.

– Вспомните примеры античности, – сказал он артиллерийскому поручику. «Salus popula est suprema lex[8].

– И кто же вам сказал, что благо народа это демократия?

– Пример древних обществ, где власть принадлежала выборным лицам, осуществлявшим волю народа.

– И чем все закончилось? А я вам скажу, – артиллерийский поручик налил еще вина. – Все закончилось узурпацией власти. Все без исключения демократии пали, и на их месте возникли империи: Рим, Византия, Русское государство в конце концов. Пока в России была демократия, страна изнывала от междоусобной борьбы, когда Иван Грозный подавил последние очаги сопротивления, установился порядок.

– Почему же тогда потомки были ему так неблагодарны, что-то я не припомню, где находится первый русский царь на памятнике «Тысячелетию России» в Новгороде.

– Это происки тайных обществ. Безусловно, царь Иван должен был занять свое место в композиции памятника, по крайней мере, как правитель, при котором территория государства увеличилась в несколько раз. По сути своей именно он – наш первый император.

– Из курса истории однозначно вытекает, что это Петр Великий, – съязвил Смыслов, – есть и законодательное оформление.

– Формально да, но Россия фактически стала империей после взятия Казани и Астрахани. Это были не просто территории, государства со своими правителями, политикой и если хотите традициями, а присоединение несметных сибирских территорий, населенных многочисленными инородцами, только закрепило это положение.

– В таком случае Польшу до знаменитых разделов также следует считать империей, – в разговор вступил капитан с польской фамилией.

– Безусловно, поскольку кроме коронных земель там были и территории с непольским населением. Малороссия под властью Польши – это типично имперское образование, другой народ, вера, культура. Вы, поляки, осуществляли на территориях нынешней Украины жестокий колониальный гнет, и только отделение этих земель в процессе разделов Польши спасло местное население от полной ассимиляции.

– Зато потом вы, русские, ассимилировали саму Польшу.

– Ни в коем разе, у вас была автономия.

– У нас были восстания против царя, и все их русские потопили в крови.

– Тем не менее поляки вошли в русское общество. Вот вы, – обратился поручик к поляку, – русский офицер, служили в гвардейском полку, делали карьеру в империи.

– Я всегда мечтал служить Польше. Кончится война, Польша воспрянет в своих исторических границах «от моря до моря», и я вернусь на службу моей Родине.

– Зачем же Вы здесь в сообществе лиц, большинство из которых поддерживает возвращение монархии? – недоуменно спросил поляка Смыслов.

– Я против мировой революции, а большевики хотят именно ее, значит я против большевиков и поэтому союзен вашему обществу.

– Господа, свежая газета, – в собрание вошел еще один офицер, – шестого января убиты Шингарев и Кокошкин, прямо на больничной койке в охраняемом госпитале. Анархисты повсюду творят свои расправы и плевать хотели на любое подобие власти, включая большевистскую.

– Покойные были в числе лиц, которых солдатня особенно ненавидит. Шингарев – министр Временного правительства, Кокошкин – видный кадет. Что говорить, ведь не пощадили даже старика Горемыкина, которого нашли и убили в кавказском городишке Сочи. Ну ладно, он бывший премьер, царский сатрап. Но чем же виноваты жена с дочерью и ее мужем, которых тоже убили, не понятно.

– Газеты писали, что это было ограбление.

– Ерунда, это была месть озверевшего плебса, которым руководят Ленин, Троцкий и те, кто вместе с ними. Выбрав своей политикой насилие, они, как якобинцы во Франции, должны разделить участь своих жертв. И чем быстрее они отправятся в ад, тем будет лучше для матушки России.

– После нашей неудачной акции охрана Ленина была усилена. Ей руководит Бонч-Бруевич, родной брат известного генерала.

– Семейка предателей!

– Они говорят, что тоже служат России, только новой, советской, которую большевики обещают сделать обществом справедливости.

– Бред, господа, справедливость не строится на крови невинных людей, грабежах и отъеме собственности.

В собрание вошли еще два человека.

– Позвольте представить, господа, в нашем полку прибыло. Георгиевский кавалер, фельдфебель Яков Спиридонов, в недавнем прошлом председатель комитета полка. Разочарован политикой большевиков, желает возрождения великой России.

Артиллерийский поручик отвел Смыслова в сторону.

– Поверьте мне, подпоручик, когда нарушается чистота рядов и в офицерском собрании появляются фельдфебели, дело, как правило, заканчивается плохо.

– Почему же? – недоуменно пожал плечами Иван Петрович.

– Идеолог коммунизма, немецкий еврей Маркс писал о классах, между которыми существуют непреодолимые противоречия, итогом которых является классовая борьба. Никогда ни один фельдфебель не будет разделять наши идеи, за ним его крестьянская сущность и вековая ненависть к благородным сословиям.

– Скажите, господин фельдфебель, кем вам приходится видная эсерка Мария Спиридонова?

– Не могу знать, – произнес, немного смутившись, новый член организации, – лично мне она родней не приходится, Спиридоновых много, за всеми не углядишь.

– Типичный какой, – вслух произнес поручик, – при старом режиме на таких держалась вся дисциплина в полках. Молодец, – он повернулся к фельдфебелю.

– Рад стараться, ваше благородие, – ответил тот.

Через две недели «Тайное общество Георгиевских кавалеров» прекратило свое существование. Спиридонов не случайно служил в полку разведчиком. Хитрый Бонч-Бруевич поручил ему выяснить, кто мог организовать покушение на Ленина.

Разведчик узнал, что среди полков, расквартированных в столице, ходят слухи о создании тайного общества, куда берут только Георгиевских кавалеров. Имея кресты четверной и третьей степеней, Спиридонов решил лично принять участие в работе организации. Представить себя в образе разочарованного революцией бывшего председателя солдатского комитета ему не составило труда. А когда он оказался в офицерском собрании и послушал, о чем мечтают господа, Спиридонов понял, что пришел по адресу.

Когда ему стал известен основной состав организации и адрес тайной штаб-квартиры, он послал Бонч-Бруевичу письмо. В назначенный день, когда участники общества были на месте, большевики арестовали часть заговорщиков. Артиллерийский офицер, капитан-поляк и другие члены организации оказались в тюрьме.

Смыслов, который в этот день случайно задержался по делам, увидел у входа дома, где собирались георгиевские кавалеры, машину с красногвардейцами. Он понял, что организация раскрыта. А когда в автомобиль одного за другим повели участников заговора, а вслед за ними вышел довольный Спиридонов и дружески обратился к начальнику отряда красногвардейцев, его охватило отчаяние. Большевики опять их переиграли. Почему никто не прислушался к словам артиллерийского поручика и не проверил как следует этого Спиридонова, которому просто поверили на слово? «Сейчас их всех расстреляют», – решил Иван Петрович.

Через месяц он случайно узнал, что некоторые заговорщики написали на имя Ленина бумагу с просьбой отправить их на фронт, против наступающих немцев. Возможно, большевики просто не смогли доказать участие заговорщиков в покушении на главу Совнаркома 1 января 1918 года.

Никто из участников дела показаний против себя не дал. Сведения Спиридонова в ходе допросов не подтвердились.

Стараясь показать, что большевики являются поборниками закона, Бонч-Бруевич предложил Ленину решение отправить заговорщиков на фронт в обмен на их формальное раскаяние, и вождь пролетариата удовлетворил прошения офицеров.

Смыслов так и не узнал, что артиллерийский поручик храбро сражался с немцами, наступающими на Петроград в районе станции «Дно», и погиб от случайной пули, капитан-поляк в первом же бою перешел к противнику и вскоре оказался в составе польских вооруженных сил, тогда еще союзных немцам. Еще двое бывших заговорщиков потом перебрались на Дон к атаману Каледину и продолжили борьбу с большевиками.

Подпоручик снова оказался не у дел. Недовольных большевиками в Петрограде было много, примкнуть к очередному «тайному обществу» никакого труда не составляло, но в большинстве своем «заговорщики» не знали, что надо делать. Большевики извлекли урок из январского покушения, и режим секретности вокруг Ленина был повышен. Он по-прежнему много выступал на митингах, но теперь проследить вот так запросто передвижение вождя большевиков было уже невозможно. Комендатурой были введены специальные пропуска для проезда автотранспорта на территорию Смольного. Если Ленин хотел куда-либо поехать, то ему выделяли разные машины из числа прикрепленных и подавали их к разным подъездам Смольного, причем в каждом случае конкретно об этом знало лишь несколько особо доверенных лиц. Номер подъезда и маршрут поездки даже водителю сообщали в самый последний момент. Обратно авто всегда возвращалось другой дорогой. Возможностей для покушения, как в январе, больше не было.

Смыслов постепенно привык к хаосу петроградской жизни, более того, нашел для себя в ней средства к существованию. Храброго боевого офицера многие состоятельные люди мечтали заполучить в качестве квартиранта на самых выгодных условиях: отдельная комната, стол по утрам и вечерам. Взамен хозяева просили помощи против захвата жилья и имущества анархистами и грабителями, которые, видя, что в квартире военный, более того, фронтовик, предпочитали найти более беззащитную жертву.

В конце концов, Смыслов по воле обстоятельств оказался в большой квартире, где проживала семья отставного генерала с немецкой фамилией Мизенер. Еще до Великой войны он вышел в отставку и жил на положенную ему пенсию вместе с женой и дочерью Лизой.

Лизе едва исполнилось 17 лет. Девушка была не только хороша собой и обучена благородным манерам, она пела. Преподаватели находили у мадемуазель редкий тембр сопрано и рекомендовали поступать в консерваторию.

Но случилась революция. В феврале 1917 года был закрыт Смольный институт и Лиза, не закончив курса, была вынуждена оставить учебу.

Новая власть лишила генерала пенсии, и семья, прежде жившая в достатке, вынуждена была узнать и огромные питерские очереди за хлебом, и вещевые рынки-толкучки, где можно было продать что-то из тканей, украшений или домашней утвари, чтобы купить продуктов.

Генерал очень расстраивался, но поделать ничего не мог. От волнения у него обострилась болезнь ног, и он не мог выходить из дома. Он постоянно сидел у себя в кабинете, читал книги по военной истории, иногда появлялся в зале и просил Лизу сыграть и спеть. Это облегчало его моральные страдания. Прислугу Мизенеры рассчитали еще в марте 1917 года, и по хозяйству управлялись две женщины: жена и дочь отставного генерала.

Смыслова уговорил пожить у Мизенеров несколько дней знакомый. На квартиру зарились налетчики. Когда опасность миновала, мать Лизы попросила подпоручика остаться еще.

– Мне неудобно, у вас такое стесненное положение, – отнекивался тот.

– Пожалуйста, Иван Петрович! Вы нас очень обяжете!

– Ну хорошо, позволил уговорить себя Смыслов. Он знал, что остается только из-за дочери генерала, которая с первого же дня ему очень понравилась.

Кроме того, Смыслов сочувствовал девушке, ведь он сам тоже не закончил университет не по своей воле, а в силу обстоятельств.

«Правду говорят о смолянках, – думал он про себя, – гармония во всем. Из таких и выходят идеальные жены». Впрочем, думать о женитьбе ему было несвоевременно, и Иван Петрович выбрал для себя амплуа Дон Кихота, тихого вздыхателя, совершающего подвиги во имя прекрасной дамы по имени Елизавета.

В один из дней все тот же знакомый представил его британскому морскому офицеру.

– Кроми, Френсис Кроми, – отрапортовал англичанин и протянул руку Смыслову, – если не возражаете, у меня для вас есть интересное предложение.

– Если это на благо России, то я готов, – ответил Смыслов.

– Разумеется, – улыбнулся британец, – это во имя нашей совместной победы!

Глава 11

Поверенный в делах Великобритании Линдлей всегда славился работоспособностью. Он мог без устали работать над бумагами по 12 часов в день и всегда с гордостью говорил, что умение разбираться в документах – их фамильная черта.

Френсис Освальд Линдлей был младшим сыном барона Линдлея и по этой причине не наследовал титул. Он окончил элитный Итонский колледж, но был вынужден начинать службу с самых низов. Когда же, наконец, его заметили и назначили советником посольства Его величества в столице России, он расценил это как карьерный рост и не ошибся. После отъезда из России посла Бьюкенена, Линдлею в «Форин Оффисе» предложили занять пост Поверенного в делах Великобритании в России. Конечно, это было еще не заветное посольское звание, обладание которым вводило в дипломатическую элиту, но уже первый и главный шаг к нему. Теперь посольское звание – только вопрос времени, и от успешной работы поверенного в делах зависит, как быстро это время настанет.

Уединившись в кабинете британского посла, который он занимал после отъезда сэра Джорджа Бьюкенена, поверенный в делах приступил к заполнению дневника. Он делал это практически ежедневно, но теперь природная английская аккуратность, которой он так дорожил, приобретала особый смысл. Требовалось записывать все сколько-нибудь значимые события в этом стремительно изменяющемся мире. Прошло меньше месяца с момента отъезда из Петрограда Джорджа Бьюкенена, а кажется, если оглянуться назад, что прошли годы.

Его карьера первого лица в посольстве началась с визита к Ленину по поводу ареста посланника Диаманди. Большевики вроде бы уступили консолидированному мнению дипломатического корпуса и отпустили из застенков румынского посла, но тут же объявили его нежелательной персоной и приказали покинуть страну. Буквально пару дней назад румынский посол покинул Россию на поезде в направлении Стокгольма.

«Ума не приложу, что он будет делать в Финляндии, где идет Гражданская война», – рассуждал Линдлей, – кто бы мог подумать, что мирные финны, которых при императоре русские даже в армию не брали, начнут с остервенением убивать друг друга во имя политической идеи. Одни выступали за большевизм, другие – за буржуазную демократию, договориться между собой финны не захотели.

Бывший царский генерал Маннергейм, швед по национальности, получив от свергнутого правительства полномочия, сейчас ведет боевые действия против красных финнов, а тем помогают красногвардейцы.

Кто стоит во главе финских большевиков? Непонятно, скорее всего, какой-то марионетка Ленина. Сейчас в их руках вся южная часть страны с большими городами, а белые финны укрепились на севере и в городках вдоль Ботнического залива. Железная дорога в Стокгольм идет через линию фронта. Интересно, какой ждет прием Диаманди в Финляндии?»

Линдлей в то время не думал, что очень скоро он так же будет вовлечен в финскую проблему, которая самым серьезным образом коснется его дипломатической карьеры.

Он перелистал записи в дневнике за январь месяц.

«Две недели назад в Петрограде в здании Таврического дворца начало работу Учредительное Собрание. С ним было связано столько надежд, но всё быстро и неожиданно кончилось провалом.

Линдлей тоже слышал историю о том, что уставший караул покинул Таврический дворец, оставив депутатов без охраны в городе, полном бандитов и грабителей.

«Возмутительно, любому унтеру понятно, что караульных надо менять каждые четыре часа. Это провокация! Как же можно оставить без охраны главный политический орган страны! И это в тот момент, когда на улицах Петрограда царит анархия и беззаконие!» – записал он в дневник.

«Я ожидал, – продолжил рассуждать в дневнике Линдлей, – что разочарование от содеянного примет более активную форму, чем угрюмая покорность, но я ошибался, большевики слишком прочно «держались в седле».

За месяц ничтожно малое время нахождения во главе дипломатического представительства Линдлей, как ему казалось, сделал все возможное, чтобы защитить интересы подданных Великобритании в России.

Прежде всего, он создал в посольстве комфортные условия для работы служащих, определив под нужды канцелярии большие комнаты, где раньше располагался будуар жены предыдущего посла леди Георгины Бьюкенен.

Он отправил несколько писем правительству большевиков в защиту собственности англичан в России. К этим посланиям присоединились другие посольства, и дуайен дипкорпуса Френсис послал от имени всех заинтересованных сторон обобщенную ноту протеста, составленную на основе записки Линдлея.

«Мы требовали уважения права собственности иностранных подданных и недопущения конфискаций и национализации. Нота имела «шумный успех», но не привела ни к каким последствиям», – отметил в дневнике поверенный в делах Великобритании.

«На улицах Петрограда царит невообразимое, – сообщал бумаге увиденное Линдлей, – людей грабят прямо среди белого дня, городовых давно не существует, а новой власти до разбоев кажется тоже нет дела, ведь грабят богатых, вполне в духе лозунгов этой власти».

«Страшно подумать, но иностранцы и даже дипломаты не защищены от разбоя. Счет избитых и ограбленных иностранных подданных может идти на десятки, но это еще что. Представителей буржуазии вообще убивают без суда и следствия. Весь Петроград потрясла расправа над бывшим министром Временного правительства Шингаревым и видным членом кадетской партии Кокошкиным. Их арестовали еще в декабре прошлого года как представителей партии «врагов народа» и зверски убили на больничной койке Мариинской тюремной больницы в январе.

Основных исполнителей убийства, двух матросов, флотские экипажи отказались выдать властям. Последние удовлетворились арестом нескольких человек из числа нападавших, но неизвестно, дойдет ли дело до суда.

Большевики у власти три неполных месяца, а сколько пролито крови!»

Линдлей закрыл дневник, подошел к окну. На противоположной стороне Невы в морозной дымке угадывались шпиль и бастионы Петропавловской крепости, казалось, архитектурные линии прорисованы снежными штрихами. Красиво, лучшая городская панорама!

«Раньше в крепости содержали революционеров, а теперь наоборот буржуазию и сторонников свергнутой монархии, казематы всё так же востребованы.»

Линдлей наблюдал, как по Троицкому мосту двигались редкие прохожие. Вот один из них свернул прямо к зданию посольства. Поверенный в делах услышал звон колокольчика в передней. Что за незваный гость?

– Здравствуйте, господин советник!

Через порог кабинета шагнул кудрявый молодой человек в приличном костюме-тройке из серого сукна, безупречной сорочке и галстуке с золотой заколкой.

Линдлей тотчас узнал его, перед ним стоял бывший Генеральный консул посольства Великобритании в Москве Брюс Локкарт, уехавший из России в сентябре прошлого года.

– Добрый вечер, господин Локкарт, вот уж не ожидал увидеть Вас здесь опять! С седьмого января я – поверенный в делах Великобритании, прошу это запомнить.

– Разумеется, Сhargé d’affaires[9].

Локкарт специально по-французски произнес новую должность Линдлея. Это сразу придало разговору более официальный характер.

– Я прибыл в Россию по распоряжению премьер-министра Великобритании господина Дэвида Ллойд Джорджа со специальной миссией.

– Вот еще, – подумал Линдлей, – прислали контролера.

Он был знаком с Локкартом по его прежней работе в Москве настолько, насколько могут быть знакомы люди, работавшие в разных городах и имевшие сообщение в основном посредством официальных донесений.

Локкарт начинал в Москве в скромной должности вице-консула. Затем после отъезда из России его непосредственного начальника молодой дипломат был повышен до Генерального консула с расширенным штатом сотрудников. Впрочем, должность по меркам дипломатической карьеры была относительно невысокой, да и Москва – город не столичный.

Тем не менее, Локкарт в короткий срок сумел превратить свой пост в нечто весьма значимое. Он обзавелся обширными связями в кругах светского общества, научился прилично говорить по-русски, много общался с представителями различных социальных слоев, был вхож в дома московской аристократии, слыл завсегдатаем ресторанов, любителем театров и цыганских хоров.

Все это было при старой власти: при царе и Временном правительстве. Потом возник скандал, в результате которого жена Локкарта уехала в Англию и он, недолго скучая, завел себе любовницу-еврейку из богемной среды, что само по себе для британского джентльмена было весьма смело.

Поговаривали, что у него были на её счет серьезные намерения. Посол Бьюкенен, чтобы разрядить обстановку, отправил Локкарта в сентябре 1917 года на родину. Так получилось, что он пропустил финальные события русской революции, в том числе Октябрьский переворот. И вот теперь он вернулся назад. Что же Локкарт намерен делать в России?

Словно предчувствуя вопрос, он заявил Линдлею:

– Я посетил Вас не только, чтобы засвидетельствовать свое почтение и представиться в новом качестве, я пришел, чтобы сообщить важные новости. Мне доподлинно известно, что новый заместитель народного комиссара по иностранным делам Чичерин выражает готовность к контактам с представителями британской стороны. Его непосредственный начальник Троцкий в курсе этого и хотя официально не поддерживает с нами отношений, но благосклонно молчит…

«Чичерин, – подумал Линдлей, – знакомая фамилия, это тот самый революционер, которого арестовали в прошлом году в Лондоне за агитацию, из-за него было много неприятностей и уступок большевикам. Интересно, значит теперь он заместитель министра иностранных дел и общение с дипломатическим корпусом – его прямая обязанность».

– Позвольте, господин Локкарт, кто Вас уполномочивал на такого рода заявления? Я официальный представитель Великобритании в России и имею четкие инструкции из «Форин Оффис» о недопустимости каких-либо контактов с большевиками.

– То-то и оно, дорогой посланник, – по-приятельски фамильярно продолжал Локкарт, – а я как раз наоборот, являюсь неофициальным представителем Великобритании и никто мне указывать не может, что делать, ну, разумеется, кроме Премьер-министра. Я получил от Ллойд Джорджа свои инструкции и буду их неукоснительно исполнять.

– В таком случае, не соблаговолите ли посвятить меня в круг Ваших обязанностей.

– Разумеется. Я прибыл в Россию в качестве главы коммерческой миссии для налаживания торговых отношений. Как известно, дружба, основанная на бизнесе, – хорошая дружба.

– А какое отношение Вы имеете к бизнесу? Вы же карьерный дипломат.

– Да, дорогой посланник, я дипломат и им остаюсь, но в это тяжелое время должен быть там, где укажет наше правительство. Помните, как мы с Вами прекрасно ладили, когда я состоял в Москве на службе в консульстве?

– Разумеется, – ответил Линдлей, – но это было другое время, за период Вашего отсутствия произошли большие перемены.

– Всего четыре месяца отсутствия! Я даже не успел забыть русский язык, – пошутил Локкарт.

Линдлей, который плохо понимал по-русски, почувствовал в этой фразе гостя желание досадить ему.

– Хорошо, я буду всемерно содействовать вашей экономическом миссии, – сказал он, – но в чем будет состоять моя помощь?

– Прежде всего, Вы познакомите меня со всей нашей агентурой и распорядитесь, чтобы они выполняли мои поручения.

– А Вы имеете соответствующие полномочия? – Линдлей произнес это с напором, как будто вдруг собрался немедленно закончить это весьма странный для него разговор.

– Можете не сомневаться, – заверил Локкарт, – в ближайшее время Вы получите необходимые указания из Лондона.

Поверенный в делах застыл в надменной позе. Ему не нравился напор, с которым этот тридцатилетний юнец разговаривал с ним, состоявшимся джентльменом, отцом троих дочерей, первым дипломатическим лицом в стране, в конце концов.

Он вдруг почувствовал, что в Лондоне ему не вполне доверяют, иначе зачем было присылать сюда этого Локкарта. Экономическая миссия! Кто же сейчас серьезно отнесется к этому заявлению? Миссия Локкарта политическая, и это следует считать аксиомой.

– Господин посланник, – гость учтиво улыбнулся, – так я могу рассчитывать на ваше полное доверие и понимание?

– Разумеется, – отвечал Линдлей, что он еще мог сказать.

– Так вот, – с места в карьер продолжил Локкарт, – мне известно, что в Брест-Литовске на переговорах большевики во главе с Троцким умышленно затягивают подписание мира. Это в наших интересах, и поэтому мы в сложившейся обстановке должны помогать большевикам.

– Что такое? – не понял Линдлей, – Помогать людям, которые выступают против святая святых – частной собственности, помогать преступникам, захватившим власть с помощью военного переворота. Да знаете ли Вы, что всего пару недель назад они расправились с избранным народом России Учредительным Собранием?

– И тем не менее, интересы дела на Западном фронте требуют, чтобы мы оказывали содействие большевикам в той мере, в какой это будет возможно. Фронт, какой бы он не был, еще существует, и, следовательно, силы немцев, задействованные на Востоке, не могут быть переброшены во Францию.

– Фронт существует местами, – вставил Линдлей, – в большинстве случаев даже там где еще стоят войска, они не способны к сопротивлению, потому, что пьют с врагами водку и шнапс.

– Я знаю, – проявил осведомленность Локкарт, – у них это называется «братание». Понимаю и то, что у немцев «братание» по часам, и боевая подготовка тоже по часам, а у русских только «братание». Но именно поэтому Троцкий и предложил на переговорах свое видение ситуации: «ни мира, ни войны».

– Еще армию распустить осталось, – добавил Линдлей.

– Так и есть, – ответил Локкарт, – а Вы, очень проницательны. Такая армия никому не нужна, с ней невозможно воевать, и Троцкий считает необходимым отправить её по домам.

– Но это приведет к окончательному падению Восточного фронта!

– Поэтому большевики и тянут время на переговорах.

– Испытывать терпение немцев – затея опасная.

– У них нет другого выхода, да и у нас тоже.

– Вы говорите как заправский большевик, – заметил Линдлей Локкарту.

– Я просто хорошо знаю ситуацию, – ответил тот, – я Вас попрошу, завтра пригласить сюда наших агентов. Из тех, кто наиболее боеспособен. Я знаю, где-то в Петрограде находится капитан Кроми. О его подвигах наслышаны даже в Лондоне. Мы с ним немного знакомы по Москве. Мне так же будут нужны специалисты по коммерции для консультаций, все-таки я глава торговой миссии! – Локкарт загадочно улыбнулся, – до встречи.

Неожиданный гость поклонился и покинул здание посольства.

Линдлей вернулся за рабочий стол, обнял руками голову, задумался. Ему было ясно, что прислан его возможный преемник, как тогда летом из Лондона уже присылали преемника Бьюкенену.

Он хорошо помнил все перипетии пребывания социалиста Артура Гендерсона в России и ту нервозность, которая была в посольстве. Он помнил растерянный взгляд посла, ненависть в глазах его жены и дочери, подозревавших Линдлея в связях с Гендерсоном.

Но тогда он был чист перед послом и смог сохранить свое доброе имя. Теперь Линдлей поставлен в аналогичную ситуацию – должен помогать человеку, который отправлен, чтобы, возможно, сместить его с должности. Конечно, поверенный в делах будет помогать Локкарту в рамках инструкций, если таковые последуют, но не более.

В посольстве и окрестных домах погас свет. Такое бывало часто, при необходимости зажигали свечи и продолжали работать, но сегодня Линдлею захотелось покинуть уютный посольский кабинет. В глубине души он был оскорблен и унижен визитом Локкарта. Поведение этого мальчишки не особенно задело опытного дипломата, угнетала сама постановка вопроса, недоверие, которого он не заслуживал.

«Может быть, это Сэр Джордж постарался? – подумал Линдлей, – нет, вряд ли, ему сейчас не до того. Британские газеты обвиняли бывшего посла в провале миссии. «Уши росли» из правительственных кабинетов. Нет, это не Бьюкенен. Просто премьер-министр Ллойд Джордж нашел себе в лице Локкарта очередного любимчика и пытается делать свою игру. Он сместил всех, кто возражал ему, и назначил на их должности лояльных людей.

Тот же Гендерсон после возвращения из России вынужден был подать в отставку, сам великий Эдуард Грей, виконт Фалладонский лишился поста Министра иностранных дел из-за нелюбви к себе премьер-министра, куда там ему, Линдлею».

Завтра из Лондона наверняка пришлют инструкции, и он будет знать, как поступить. В случае чего, он готов передать Локкарту дела и вернуться на Родину.

С этой минуты мысль о возвращении в старую добрую Англию уже не покидала Линдлея, подсознательно обозначая вехи на пути к дому. Но дорога эта, намеченная в планах в первый день февраля 1918 года, казалась ему очень длиной.

Глава 12

Рождественский вечер в Британском посольстве, собравший представителей стран Антанты, имел далеко идущие последствия. После отъезда посла Бьюкенена американский представитель Френсис занял пост старшины дипкорпуса, советник посольства Великобритании Линдлей получил звание посланника. Французы, итальянцы, бельгийцы, сербы и другие миссии продемонстрировали единство взглядов на большевизм и фактически объявили ему блокаду.

Непризнание правительства Ленина ставило сами посольства стран Антанты в весьма щекотливое положение. Де юре, они лишались дипломатического иммунитета. Фактически его никто не нарушал, но гарантий, что этого не случится завтра, большевики тоже не давали, намекая на историю с румынским послом Диаманди.

Вечер в посольстве изменил судьбы и некоторых других гостей.

Подруга дочери посла Мириэль Бьюкенен Мария Игнатьевна Бенкендорф или Мура, как она любила себя называть, также приглашенная тогда на вечер, искренне горевала. В посольстве она узнала, что Мириэль покидает Россию. Вместе с ней из жизни Муры исчезал дипломатический круг общения, которым она очень дорожила.

В 1912 году, когда ее мужа Ивана Александровича Бенкендорфа, по-семейному Джона, назначили служить в посольстве России в Берлине, она стала женой дипломата.

Война разрушила блестящие карьерные перспективы Бенкендорфа, и семья вернулась на родину. Здесь Мария пошла работать медсестрой в госпиталь, так поступали многие светские дамы, которые хотели быть полезными Отечеству в трудную минуту. Там судьба свела её с дочерью британского посла Мириэль Бьюкенен.

Молодые дамы подружились настолько, что компания, состоявшая из молодых дипломатов и офицеров английской армии, несколько раз и подолгу гостила в Йенделе, имении Бенкендорфов в Эстляндии. Мура снова оказалась в желанном круге общения.

Грянула новая революция, и снова рвутся с таким трудом восстановленные связи.

«Больше я не смогу бывать на Дворцовой, 4 в посольском доме, – размышляла, вытирая влажные от слез глаза, Мария Игнатьевна. – Линдлей, который остается за начальника, со мной подчеркнуто вежлив и холоден. Еще бы, она лучшая подруга дочери Георгины Бьюкенен, которую Линдлей ненавидит. Есть, конечно, еще несколько человек из их веселой компании, капитан Кроми, например, и другие. Но они в посольском доме не хозяева. Этот Линдлей приказал всё, что напоминало бы о леди Георгине, убрать с глаз долой, а комнаты, где они с Мириэль, бывало, часами шептались о своем, отдал под канцелярию.

С таким человеком поддерживать отношения будет невозможно, и ниточка, связывающая Муру с дипломатическим миром, рвется у неё на глазах. Муж также не одобрял её идеи о связях с иностранцами. Он считал, что тяжелые времена надо пересидеть в деревне у себя в поместье в Йенделе.

«Он не понимает, что я задыхаюсь в деревне. Для нормальной жизни мне просто необходим столичный город, – думала она про себя. – Кроме того, в этом городе у неё квартира, и за ней нужен присмотр».

Но муж был против переезда в город, сразу же после Рождественского вечера он вернулся к себе в поместье.

Что оставалось верной жене? Последовать за ним.

С большим трудом она выпросилась у него на несколько дней в Петроград, чтобы проводить Мириель. Муж тоже волновался за их питерскую квартиру, находящуюся под управлением кухарки, и поэтому разрешил Муре поехать. Слухи о том, что жилье «буржуев» подвергают конфискации, дошли и до тихого поместья в Эстляндии.

Неделя жизни в большом городе после деревенской скуки – это так здорово! Неважно, что улицы завалены снегом и грязью, в магазинах дороговизна и по вечерам выходить из дома очень опасно. Мура наслаждалась последней возможностью побывать в высшем обществе. Впереди у нее было тоскливое деревенское житье, несколько месяцев, а возможно, и лет, если немцы оккупируют Эстляндию и выехать возможности не будет.

Вот и вокзал, прощанье, слезы. Поезд тронулся. Мириэль из окна помахала рукой и что-то прокричала. Мура ответила взмахом платка, долго смотрела вслед составу, который увез куда-то ее мечты и планы, потом развернулась и пошла по перрону к выходу.

– Вас подвезти? Я на машине!

Мура обернулась. Это капитан Кроми, высокий брюнет, из тех, про кого говорят: боевой офицер, краса и гордость флота. Он из их старой компании времен пикников в поместье Бенкендорфов.

– Да, если Вас не затруднит, – молодая дама поправила шляпку и благодарно посмотрела на офицера.

– Прошу, – Кроми был сама галантность.

– Скажите, Фрэнк, – обратилась Мура к капитану, – скоро ли закончится этот кошмар?

– Боюсь, мадам, – отвечал Кроми, – что этот кошмар только начался. Вероятно, в ближайшие месяцы Петроград займут немцы и мы будем свидетелями торжества тевтонского рыцарства.

– Уж лучше это, чем торжество хама.

– Как Вы можете? – Кроми нахмурил брови, – немцы – враги, на их совести десятки тысяч жизней наших солдат и мирных жителей. Поверьте, я знаю, о чем говорю, как подводник я видел много примеров тевтонского варварства. Они потопили «Лузитанию» с мирными гражданами на борту.

– Говорили, что «Лузитания» везла оружие, а гражданские лица были прикрытием.

– Бросьте эти глупости, немцы не знают жалости к противнику и недостойны снисхождения. Когда они потопили наш корабль «Гемпшир» с лордом Китченером, я поклялся уничтожать их до последней капли крови, и, смею вам заметить, эти слова не были пустой похвальбой.

– Я слышала о ваших подвигах на Балтике.

Он не ответил, видимо, рассердился за глупую фразу про немцев.

– Прощайте, Мэри, – Кроми произнес ее имя на английский манер, – вот ваш дом. Надеюсь, я не причинил Вам неприятных минут своей беседой.

– Прощайте, капитан!

Она поднялась к себе на площадку, постучала. Открыла кухарка. Мура не узнала её. Глаза этой всегда довольной жизнью служанки были полны горя.

– Что случилось?

– Убили, Ивана Александровича убили.

Мура сползла на пол.

– Когда, как?

– Вчера, мужики из деревни пришли в Йендель, вызвали хозяина на разговор и убили его кольями. Забили до смерти.

– Где дети? – Выдохнула Мура.

– Гувернантка с детьми успела убежать к соседям. Они сообщили нам по телеграфу… Дом сожгли, все разбили и разграбили…

– Добрые эсты, – пролепетала Мура, – Джон так любил крестьян, ссужал деньгами, интересовался сельским хозяйством, и вот тебе благодарность!

Больше она говорить не могла, залилась слезами.

На следующий день Мария Игнатьевна поехала в Йендель. Поехала, можно ли так сказать? Она добиралась до места на телеге, поезда до Ревеля не ходили, там был фронт. Детей и прислугу приютили знакомые. После похорон мужа она говорила сыну и дочери, что должна уехать в Петроград, но сейчас не может забрать их в грязный голодный город, потому что в деревне все равно лучше и проще достать продукты. Когда она всё устроит, обязательно вернется и заберет их с собой. Дети верили. Сама Мария Игнатьевна понимала, что ничего устроить в создавшихся условиях не сможет, разве что случится что-то невероятное. Зачем надо было так стремиться в Петроград, она и сама не понимала!

Неприятности продолжались. Петроградская квартира Бенкендорфов приглянулась какому-то комитету бедноты, и Муру немедленно выселили. Пришлось скитаться по знакомым. Ночлег давали не все, одни опасались за себя, другие, задавленные собственными проблемами, просто не могли помочь. Мура понимала, что в Британском посольстве её вряд ли теперь примут, и если даже аудиенция состоится, то, скорее всего, откажут в любой просьбе. Отношения с Кроми из-за ее глупой фразы тоже наверняка испорчены, идти в общем, некуда.

Неожиданно она вспомнила, как их с мужем представляли на прощальном вечере у Бьюкенена американскому послу Френсису и отправилась на Фурштадскую, 34.

– Господин посол занят, – вежливо ответил ей секретарь, – соблаговолите прийти в другое время.

– Я не могу в другое, – отвечала Мура, – у меня очень срочное и важное дело.

Она старалась произвести на американца необходимое впечатление: молодая привлекательная дама с прекрасным английским. Мария Игнатьевна кротко опустила глаза и сказала секретарю, что очень нуждается в этой встрече и подождет в приемной столько сколько нужно.

Тот удалился и через полчаса, открыв дверь, сообщил, что господин посол примет мадам Бенкендорф.

Мура вошла в кабинет Френсиса, Вот он высокий, седой, в пенсне. Сидит за столом, окруженный бумагами, читает отчеты, работает с донесениями, чтобы увидеть в них самое главное и немедленно специальным кодом отправить важные новости в Вашингтон.

– Господин посол, меня привело к Вам неотложное дело.

Английский у Муры был великолепен, это должно произвести впечатление на американца.

– Чем могу помочь?

– Я в настоящее время ищу службу, большевики убили моего мужа и разграбили имение, я пострадала от нечестивой власти и в эту трудную минуту прошу помощи. Я не требую дать мне денег, – Мура буквально пропела эту фразу, – я прошу дать мне возможность работать. Я читаю и перевожу с шести европейских языков. Имею опыт составления обзоров прессы. Думаю, что могу быть вам полезной в этом деле и, может статься, в каком-то другом. Я ненавижу большевиков и ради победы над этим злом готова на любые жертвы.

– Моя дорогая госпожа Бенкендорф, – ответил Френсис, – каждый день сюда приходят русские с лучшим образованием и ищут службы, но мы не можем принять всех, мы вообще никого не принимаем сейчас. Потому как неизвестно, что может случиться завтра. Вы меня понимаете?

– Да, господин посол. Но могу ли я надеяться?

– Разумеется, – Френсис улыбнулся, – мы все надеемся на лучшее.

– Тогда разрешите мне оставить свой адрес, – Мура запнулась, адреса теперь у нее не было.

– Адреса друзей, – добавила она, – мне передадут.

– Френсис взял листочек бумаги, нарезанный по визиточному формату, протянул Муре.

Она написала: «Marie Benckendorf», ниже указала телефон знакомого дворянина Виктора Дашкевича, еще ниже – адреса друзей на Моховой и в скобочках еще один на Шпалерной.

Мура волновалась так, что допустила сразу две грамматические ошибки, чего с ней никогда не случалось. В слове «Моховая» звук «х» написала русской буквой, далее вообще запуталась с транслитерацией «юсов», исправила как смогла, покраснела и подала визитную карточку послу.

– Вот здесь телефон и адреса, где я бываю, буду ждать Вашего ответа.

– Договорились, – кивнул головой Френсис и спрятал визитную карточку в специальную коробку. – До свидания, госпожа Бенкендорф.

– До свидания, – подумала Мура, – значит это не отказ.

«Эта дамочка готова к любой связи, – подумал посол – неизвестно кто её, такую решительную, послал ко мне. Подозрительно сильно ругает большевиков, не боится. Это странно само по себе. Нет, с ней никаких дел иметь нельзя.»

Посол еще раз взял в руки бумажку с адресом, хотел было выкинуть в мусор, но потом передумал и убрал в коробочку для визитных карточек. Как знал, что этот клочок бумаги ему впоследствии очень пригодится.

Мария Игнатьевна шла по вечернему зимнему Петрограду и очень хотела надеяться на лучшее. Впереди показалось нечто вроде баррикады. Улица была перегорожена. Военный пост. Матросы с Балтики. Они развели костер посреди улицы и грелись.

– Поворачивай, – заорали ей, – прохода нет.

Она молча свернула в проулок, потом перешла на параллельную улицу и заторопилась к знакомым.

– Куда так спешите, дамочка? – из-за пролома между домами вышел парень в полушубке и кепке, – не хорошо, мы тут стоим, ждем, а вы мимо.

– Что вам надо, у меня нет денег, – решительно сказала Мура.

– Нет денег, есть другое.

– В смысле?

– В том самом, говорят тебе, стоим, ждем. Ну? Парень замахнулся на Муру, как бы загоняя её в пролом.

– Не сметь, – заорала она из всех сил, – помогите, убивают.

Парень схватил Муру за рукав, потянул в темноту. Она ударила его по лицу кулаком в перчатке, вырвалась и побежала. Вдогонку ей свистели. Мура завернула за угол и нос к носу столкнулась с патрулем.

– Стоять, кто такая?

– Меня чуть не убили, – заикаясь, прокричала она. Вот там, в проломе стоят мазурики.

– Разберемся. Пройдёте с нами для составления протокола.

Мура шла по улице и не знала, куда её ведут и зачем. Свернули на Гороховую, остановились у дома номер 2.

– Пришли, – скомандовал старший патруля, – проводите гражданку.

Мура никогда ранее не бывала в ЧК. Само сочетание этих букв внушало ей ужас и отвращение. В здании было людно и шумно, много вооруженных людей, еще больше гражданских, всяких: в шубах и телогрейках. Ее допрашивал какой-то человек в шинели, она машинально отвечала. Он долго не мог написать её фамилию, и Мура вынуждена была диктовать по слогам: «Бенкен-дорф».

– Позвольте, Вы не родственница бывшему послу в Англии Бенкендорфу, – услышав фамилию Муры, остановился проходивший мимо мужчина на вид тридцати с небольшим лет в кожаной куртке и массивным маузером в кобуре через плечо.

– Вы имеете ввиду покойного Александра Константиновича Бенкендорфа? – отозвалась Мура.

– Именно его, – ответил ей чекист.

Мура не знала, что сказать дальше. Конечно, посол Бенкендорф приходился её мужу каким-то дальним родственником, настолько дальним, что степень родства было сложно установить. Сказать да значит навлечь на себя неприятности, ведь здесь не дипломатический салон, а Чрезвычайная Комиссия, сказать нет: проверят, установят, уличат в обмане представителя власти, что по революционным законам равносильно самоубийству. К тому же она уже назвала дипломата по имени отчеству.

Мура подняла на чекиста свои красивые с миндалевидным разрезом глаза и кротко ответила.

– Это дальний родственник моего покойного мужа.

– Ваш муж погиб на войне? – отозвался чекист.

– В православное Рождество его убили крестьяне, просто так убили, из злости.

– Из классовой ненависти, – поправил Муру чекист, – позвольте узнать, где находится Ваше имение?

– Йендель, в Эстляндии.

– Где это?

– Примерно 60 верст от Ревеля на юго-восток.

– То есть на полпути между Нарвой, Юрьевым и Ревелем?

– Можно и так сказать.

– Вы мне почти землячка, – неожиданно произнес чекист, – разрешите представиться, Петерс, Яков Христофорович, уроженец Курляндской губернии.

Мура ошарашенно молчала.

– Тот самый кровавый латыш Петерс, – думала она, – о нем шептались в гостиных её друзей.

– Мура, Мария Игнатьевна Бенкендорф, урожденная Закревская, – неуверенно произнесла она и, чуть подумав, добавила, – вдова.

Петерс был явно в отличном настроении. Он повел Муру к себе в кабинет, напоил морковным чаем.

– Вы наверное слышали обо мне, – затевая разговор, начал он.

– Да, товарищ Петерс, – произнесла Мура, – о Вас в городе говорят.

– Могу себе представить, что говорят обо мне в ваших кругах.

– Разное говорят, – уклончиво произнесла Мура.

– А не говорят, что мы, большевики, железной рукой пролетарской диктатуры наводим революционный порядок, чтобы обычные граждане могли без боязни ходить по улицам? Кстати, мне доложили, что те налетчики, которые сегодня вечером покушались на Вас, уже арестованы и на основании ваших показаний окажутся преданы суду и, полагаю, будут расстреляны.

Мура закрыла лицо руками.

– А без этого мы никогда не установим революционный порядок, поверьте мне!

– Скажите, – согревшись чаем спросила она Петерса, – откуда Вы слышали про Александра Константиновича Бенкендорфа? Он же в России не бывал совершенно.

– По Англии, я проживал там в эмиграции и отлично знаю, что представляет из себя Соединенное Королевство. Я в тюрьмах английских бывал и под судом. Кстати, мог бы до старости жить богато, – Петерс покачал головой, пригладил рукой зачесанные назад длинные волнистые волосы, – мог, но не захотел. Жизнь моя принадлежит рабочему классу и борьбе за социализм. А значит, я должен быть здесь, на переднем крае борьбы.

– Когда Вы отпустите меня? – осторожно спросила Мура.

– Незамедлительно, – ответил Петерс, – но прежде того я бы хотел сделать для Вас что-то полезное.

Он достал лист бумаги с угловым штампом и написал: Предъявитель сего гражданка Бенкендорф М. И. следует по моему распоряжению. И подписался: Заместитель председателя ВЧК Петерс.

– С этой бумагой, – сказал он Муре, – Вам бояться нечего. Только смотрите, не потеряйте её.

– Ну что Вы, как можно, спасибо.

Мура была польщена вниманием этого страшного человека. Она вглядывалась в его бритое скуластое лицо, прямые густые брови, поймала взгляд исподлобья и поняла, что сегодняшняя встреча как раз из разряда невероятного.

– Я могу идти? – снова спросила она.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – улыбнулся Петерс.

Было уже поздно, и в другой день она бы никогда не дошла до знакомых на Шпалерную, но с бумагой от Петерса дорога оказалась быстрой и безопасной.

«Боже мой, если бы кто-нибудь узнал, где я была и с кем говорила, от меня отвернулись бы все приличные люди, – размышляла Мура, – но к счастью, об этом никто никогда знать не будет».

После этой встречи она вдруг почувствовала себя увереннее.

Двадцать пять лет – это возраст, когда пора принимать самостоятельные решения, уговаривала себя Мура, внутренне борясь с мыслью рассказать друзьям всю правду о нечаянном знакомстве с Петерсом. Другого пути у Марии Игнатьевны не было, и она твердо решила молчать.

Глава 13

Работа, которую предложил Смыслову британский офицер Френсис Кроми, изрядно попахивала вредительством. Впрочем, именно такую задачу и поставил подпоручику английский капитан. Необходимо было вывести из строя британские подводные лодки, которые базировались в Кронштадте.

В начале войны группа подводных лодок из Соединенного Королевства была направлена через датские проливы в Балтийское море, чтобы вести там борьбу с германским флотом. Наряду с англичанами на субмаринах служили и русские. Те и другие делали общее дело, уничтожали флот кайзера Вильгельма. Кроми командовал одной из лодок и совершил на ней немало военных подвигов на Балтике.

В ходе боевых действий Германия взяла датские проливы под полный контроль, и британская группировка оказалась запертой в акватории Балтийского моря. Все бы ничего, можно продолжать воевать и в таких условиях, но ряд поражений русской армии привел к стремительному продвижению немцев на восток.

После Октябрьского переворота, когда в Брест-Литовске начались переговоры о мире, обстановка стала быстро ухудшаться. Немцы желали иметь корабли русского флота в качестве военного приза. Но даже большевики, которые за мир готовы были на любые политические жертвы, не могли пожертвовать революционным флотом. Это стало серьезной проблемой на переговорах. Немцы угрожали начать наступление, захватить новые территории и получить все что нужно в качестве трофея. Это была серьезная угроза. Оборонять Петроград зимой 1917–1918 года было некому.

Еще до нового года капитан Кроми получил из военного министерства приказ – сделать все возможное, чтобы подводные лодки не достались врагу. Для этого их надо было вывести из строя.

Англичанину помогало несколько бывших офицеров, для которых предложение англичанина означало работу. Смыслов был одним из них. Офицеры ломали оборудование, часто просто разбивая приборы, нарушали герметичность субмарин, портили корабельное имущество. В итоге боевой корабль превращался в большую вскрытую консервную банку.

Экипажи с судов были списаны на берег, и корабли практически никто не охранял. Формально подводные лодки были переданы в состав русского флота, и англичанам до их дела уже не было. Но надо знать стратегию британской армии, чтобы понять необходимость задачи, которую поставили перед Кроми.

Ничего, что сделано на заводах империи, не должно попасть в руки к врагу. В Лондоне полагали, что захват немцами базы русского флота в Кронштадте – вопрос нескольких недель и надо спешить уничтожить воинское имущество как можно скорее.

Не все русские офицеры хотели сотрудничать в деле уничтожения флота.

– Наивные, они все еще думают, что корабли могут потребоваться, – посетовал как-то Смыслову Кроми. – У меня есть друг, старый боевой товарищ, тоже подводник. Представляете, за год службы на субмарине со смешанным экипажем он так научился говорить по-английски, что британцы принимали его за своего. Они ему даже прозвище дали – мистер Томсон, хотя у него друга фамилия Чаплин.

Так вот, Томсон категорически отказался принимать участие в ликвидации боевой мощи кораблей. Он что-то говорил о будущем возрождении флота, необходимости сражаться до победы.

Я с ним согласен, но как можно сражаться, если большевики ведут переговоры о мире и готовы дать немцам огромные репарации, лишь бы сохранить свой преступный режим. Я пробовал ему объяснить – не понимает, в конце концов субмарины – это британская собственность, и я должен выполнить приказ по их разоружению.

– И что вам сказал на это господин Чаплин-Томсон? – поинтересовался Смыслов.

– Сказал, что пристрелит любого, если узнает, что он совершил диверсию на судах.

– Но это не его суда, все корабли теперь во власти большевиков.

– Совершенно верно, и это еще один повод для их уничтожения.

– Вы знаете, капитан, а я Чаплина понимаю, – сказал Кроми подпоручик, – в России сейчас модно менять мировоззрение, а этот человек остается верен присяге и продолжает беречь военное имущество. Не удивлюсь, что он сохранил верность и государю императору.

– Да, оживился Кроми, – Чаплин – идейный монархист. В этом вопросе он святее самого папы римского.

– Что же плохого, когда человек имеет свое мнение?

– Если оно противоречит мнению командования, то это воинское преступление. Любое мнение, отличное от руководящего, разрушает дисциплину и в конечном итоге губит дело.

– С этим не поспоришь, но я бы хотел при случае познакомиться с господином Чаплиным, я уважаю принципиальных людей, – заметил Смыслов.

– Если он будет находиться по курсу, я дам вам знать, господин лейтенант, – усмехнулся Кроми. Он любил в шутку назвать кого-либо по флотскому званию, ведь любой моряк считает себя на голову выше сухопутного даже равного с ним звания, что уж говорить о старших чинах.

С британского склада участники диверсии получали продовольственные пайки и жалованье в рублях. Смыслов имел оклад пятьсот рублей. Их выдавали кредитными билетами царского образца. Они по-прежнему были в обращении и почитались населением гораздо выше денег Временного правительства, пренебрежительно прозванных «керенками». Листы этих денег в типографии даже не разрезали. Эту обязанность переложили на граждан. Чертыхаясь, люди рвали и резали денежные листы. В конце концов, когда дело доходило до номинальной стоимости кредитного билета, в руках оказывались жалкие клочки бумаги размером полтора на два вершка достоинством в 20 и 40 рублей.

Ежемесячно покупательная способность денежных знаков уменьшалась. Невиданная ранее гражданами России инфляция начинала уничтожать финансовую систему государства.

Единственным тормозом были, как ни странно, царские кредитные билеты. Их значительные запасы были сосредоточены в разных банках по всему миру. Большинство населения верило, что «настоящие», то есть царские деньги, останутся в обороте как единственное законное платежное средство, как только большевики будут свергнуты. Это укрепляло их статус в глазах населения. Многие держали крупные суммы в имперских кредитных билетах, если не было возможности конвертировать их в звонкую монету.

Мало кто знал, что под шумок, большевики продолжали печатать царские рубли за подписью управляющего Государственным банком Шипова. Фамилии кассиров менялись, как и номера серий, но кто на это будет смотреть! В любом случае, царские были куда лучше керенок.

Сумма пятьсот рублей, которую платили диверсантам англичане, была сопоставима с окладами высших офицерских чинов императорской армии. Смыслов с такими деньгами мог позволить себе все что угодно.

Еженедельно он приносил на квартиру к генералу Мизенеру продовольственный паек и торжественно вручал его дамам.

– Иван Петрович! Нам так не удобно, – смущенно бормотала мать Лизы, – вы теперь наш кормилец. Мы бы без вас пропали.

– А я без вас, ведь у меня в Петрограде больше нет знакомых, разве что в казарме полка, но я туда не хочу. Прежней армии давно нет, а служить большевикам – это выше моих сил.

– Развалили великую страну, негодяи, – возмущался отставной генерал, – все это либерализм, будь он не ладен, университеты, которые развращают умы.

– Не могу с вами согласиться, в Европе университеты существуют более пятисот лет и ничего. Армии стран Антанты терпят колоссальные трудности, но они не разбегаются целыми полками, оголяя на десятки верст линию фронта.

– Это агитаторы из бывших студентов, от них вся зараза, ну и евреи, конечно, куда без них, в любой смуте они тут как тут.

– Я тоже бывший студент, – спокойно возразил Смыслов, – мог бы стать философом или профессором истории, а стал офицером. Таких, как я большинство. Конечно, среди наших тоже встречаются подлецы, – он вспомнил однокурсника Смолина, перешедшего на сторону большевиков, – но их не так много. Сейчас люди растеряны, но придет время, они смахнут с глаз пелену иллюзий, ужаснутся увиденному и сметут большевиков с лица Матушки России.

– Как вы красиво говорите, Иван Петрович, я прямо таки вижу вас за кафедрой в университете, читающем лекции. Как бы я хотела быть на них слушателем.

Смыслов посмотрел на дочь генерала и покраснел.

– Смотрите, настоящая английская тушенка, – торжествующе сказал Мизенер старший, доставая из вещмешка двухфунтовую банку консервов.

– Вы знаете, как это называют англичане? – спросил Смыслов, искоса глянув на Лизу.

– И как? – девушке было любопытно.

– «Monkey»[10]

– Почему же, неужели эти консервы сделаны из мяса обезьян?

– Нет конечно, – улыбнулся подпоручик, – просто англичане все консервы называют «Обезьяна», это у них юмор такой. Данная банка содержит мясо буйвола, нам это сказали на складе.

– Странный юмор, – собрала губы Лиза, – впрочем, теперь уж все равно, обезьяна так обезьяна, этой банки нам хватит на два дня, а если приготовить похлебку, почти на неделю.

– Лизок, не стоит принимать к сердцу суровый армейский юмор. В войсках часто называют обычные вещи ужасными прозвищами. Это страшный моветон, и приличной девушке подобные слова решительно противопоказаны.

– Мне любопытно, – закапризничала дочь генерала.

– Лизавета, мы с отцом рискуем из-за вас потерять репутацию, – строго сказала мать.

– Отчего же?

– Иван Петрович подумают, что вы плохо воспитаны.

– Правда? – Лиза обернулась к Смыслову и с озорством взглянула на него.

– Нет, не подумаю, я вижу, что вы шутите, – сказал подпоручик.

– Вот именно, шучу, а мне даже пошутить не дают, как будто я кукла, а не человек.

Она повернулась к окну и застыла в неподвижной позе.

– Полно вам сердится, давайте лучше я расскажу, что сегодня видел в городе? – предложил Смыслов.

– Давайте, конечно, надеюсь ваш рассказ хоть немного поднимет настроение отцу.

– Да-да, – согласился отставной генерал, – сейчас хороших новостей совсем нет.

– Увы, и мне порадовать вас нечем. На углу Литейного солдаты застрелили старика в генеральской шинели. Им не понравилось, что он сделал замечание.

– Какого дьявола он делал на Литейном в такое время, тем более в форме? – сердито спросил генерал Мизенер.

– Разгребал снег вместе с другими представителями буржуазии. Теперь это называется трудовая повинность. Дворников больше нет.

– Возмутительно! – Мизенер раздражался все больше, – вы хотите сказать, что и нас они могут заставить выйти на улицу с лопатами?

– Уже заставили, – вступила в разговор супруга, – мы получили предписание еще вчера и завтра должны быть на работах. Я не хотела тебя огорчать, но это так. Мы с Лизой с утра будем чистить снег. За это даже обещают заплатить по утвержденным тарифам, как дворникам.

– Какой позор! Вы никуда не пойдете, я запрещаю! – закричал генерал.

– Надо идти, иначе угрожают реквизировать жилплощадь.

– Что за словам ты научилась, – продолжал бушевать генерал, обратив весь гнев на жену, – жилплощадь, с каких это пор квартира стала жилплощадью?

– С 26 октября прошлого года, времени большевистского переворота.

– Боже мой, когда же кончится этот кошмар! Мне иногда кажется, что лучше пусть придут немцы и установят свой порядок, он будет лучше, чем это большевистское безобразие.

– Немцы давно тут, – спокойно возразил Смыслов, – я их часто вижу на улицах, и в отличие от нас, они не сняли свою военную форму. Посол Германии граф Мирбах спокойно обедает в ресторане «Контан», более того, большевики обеспечили заведению режим благоприятствования, не грабят, там до сих пор можно заказать к обеду и ужину хорошего вина, и лакей в белых перчатках подаст все к столу.

– Но это же мещанство, большевики выступают против мещанства! – возразила Лиза.

– Не всегда, они прекрасно понимают реалии жизни, и когда надо – ведут себя вполне по-буржуазному. Те из дворян и офицеров, кто теперь с ними, не отказывают себе в привычках к роскоши. Им это прощается за лояльность к власти.

– Предатели, – выдохнул генерал.

– Я тоже так считаю, – ответил Смыслов, – скажу больше, и мне они делали предложение, но я отказался.

– Вы настоящий офицер, хоть и из «пиджаков».

– Папа, что вы такое говорите? – возмутилась Лиза, – этот ужасный армейский жаргон, вы же сами мне запрещали!

– В этом слове нет ничего вульгарного, – примирительно ответил Смыслов, – «пиджаками» в армии называют гражданских, тех, кто после краткосрочных военных курсов получил офицерское звание.

Я был человек сугубо штатский, но по причине военного времени призван из университета на офицерские курсы, по окончании которых в чине прапорщика отправлен в действующую армию.

– Курица не птица, прапорщик не офицер, – заметил Мизенер, – чему можно научить за восемь месяцев, разве что поднимать взвод в атаку. Кадровых офицеров в чине ниже подпоручика военные училища не выпускают.

– Согласен с вами, навыков было маловато, многие из тех, с кем я попал на фронт, вскоре погибли. Но те, кто выжил в первых боях, быстро приобрели нужный опыт и спустя полгода воевали не хуже ваших кадровых. Кстати, звание подпоручика я получил уже на фронте.

– Я это и говорю, – довольно завершил разговор генерал, – впрочем, что это мы все за разговорами, давайте ужинать. Лиза, расстарайся, помоги матери.

Поздно вечером Смыслов вышел на лестничную клетку курить. До армии он не переносил табака, но на фронте некурящий офицер – что-то совершенно непонятное для подчиненных, сначала он закуривал для форсу, потом втянулся и как все стал активно дымить.

На площадке он неожиданно для себя увидел Лизу. Она шла откуда-то снизу с ведром воды. Водопровод в доме не работал, и жильцы решали вопрос с водой по своему усмотрению. Кто-то нанимал водоносов, другие добывали воду сами: для всяких нужд из ближайшей речки Фонтанки, для питья – из колодца, который находился в соседнем дворе.

Смыслов увидел, что девушке было тяжело поднимать на этаж полное ведро, и ему стало неудобно. «Так вот кто снабжает квартиру водой», – подумал он про себя.

– Лиза, давайте я вам помогу?

– Ничего, Иван Петрович, я уже рядом.

Смыслов решительно потушил папироску, схватил ведро и отнес его на кухню.

– Теперь я буду ходить по воду, – сказал он тоном, не терпящим возражения.

– У вас на это уйдет целый день – невесело пошутила Лиза.

– Почему, разве долго принести ведро-другое?

– Я ношу в день восемь ведер воды, три для питья, остальные для всяких нужд. Работа утром, днем и вечером.

– Я не знал, – покраснел Иван Петрович, – я думал, что это делает дворник.

– Дворника давно нет, в каморке под лестницей в парадном остался только фартук с бляхой. Наш дворник теперь – председатель районного совета.

– Кто же тогда следит за порядком и чистотой?

– Жильцы по очереди. Отец не знает об этом. Ему трудно понять, почему дворник заседает в совете, а дочь генерала ходит по воду, моет лестницы и места общего пользования. Вы говорили про очистку снега, мы во дворе давно разгребаем его по очереди, иначе в дом будет не зайти, теперь вот по декрету пойдем разгребать на улицы. Деваться нам некуда.

– Лиза, вы музыкант, вам надо беречь пальцы и особенно голос, как же вы будете грести снег на ветру, простудитесь.

– Кому сейчас нужны мои пальцы и голос, – грустно сказала мадемуазель Мизенер, – при старом режиме это было важно, меня хвалили в Институте, ставили в концерты, один раз я выступала перед высочайшими особами, они аплодировали.

– Вы лицезрели царя?

– Да, совсем рядом, как вас.

– Я никогда не видел Государя. Расскажите, какой он?

– Мне показалось, что он добрый и застенчивый. Сейчас, когда он арестован вместе с семьей, он страдает за всех нас, за всю Россию.

– А Вам не кажется, Лиза, что в революции есть и его вина?

– Нет, что вы, он как Христос. Ближние его предали, не защитили и отправили на поругание к прокуратору. Что будет, можно только гадать.

– Когда я учился в университете, у нас во всем обвиняли императора, называли его «Кровавый», ставили в вину столыпинские реформы, разрушившие деревенский уклад, ругали за бездарных министров. А что сейчас? Пропасть у которой нет дна, мы все туда летим и не знаем, где найдем свой конец.

– Получается, что при царе было лучше? – спросила Лиза.

– Безусловно. Если бы можно было вернуть назад февральские дни прошлого года, Россия, как один, встала бы на защиту самодержавия, несмотря на все «но».

– А большевики?

– Так в первую революцию их не было. Бучу заварили горлопаны из запасных полков и провокаторы в «хлебных хвостах». Я спрашивал в нашем полку запасных, зачем все это? Пожимают плечами, смеются, было весело.

Понимаете, Лиза, они как пьяные кричали «свобода», «долой самодержавие». Их опьянял сам воздух революции, и никто не думал, что будет дальше.

– Но Керенский, князь Львов и другие, кто вошел в состав Временного правительства, они тоже не думали?

– Когда я прибыл в войска, была уже другая революционная армия. Приказ номер один[11] развалил единоначалие в войсках. Я служил уже при новом режиме. Вы будете смеяться, но даже Георгиевский крест мне присвоили по решению полкового комитета.

– Вы кавалер?

– Имею четвертую степень в белом металле.

– Да? – Лиза покраснела, не у каждой девушки знакомый боевой офицер, к тому же Георгиевский кавалер.

– Это тоже никому не нужно, в декабре прошлого года моего командира роты анархисты убили за погоны и награды.

– Анархисты хуже чертей! – испуганно сказала Лиза.

– Все они – адово племя, но теперь их время, и долг каждого честного человека как-то противостоять этому кошмару.

– Как? Что, например, могу я? – спросила Лиза.

– Вы? – Смыслов вдруг почувствовал, что испытывает к этой девушке самые нежные чувства, – вы должны оберегать тыл.

– Это как?

– Сохранять домашний очаг, уют по возможности, дарить тепло своей души.

– У меня некому дарить, – Лиза покраснела.

– А у меня теперь есть!

Смыслов подошел к девушке, поцеловал ее в щеку и быстро скрылся за дверью своей комнаты. Он не видел, как Лиза растерянно смотрела ему вслед, а потом, зажав лицо ладошками, побежала к себе, упала на кровать и заплакала от счастья. Наконец-то Иван Петрович, который с первого визита очень нравился дочери генерала, обратил на нее внимание.

Глава 14

Смыслов спешил на деловую встречу. Он следовал по Фурштатской улице мимо американского посольства в сторону Адмиралтейства. Над зданием, где обосновались американские дипломаты, как и положено развивался звездно-полосатый флаг с сорока восемью звездами. «Stars and stripes» называли его американцы – «звезды и полосы».

«Какие занятные названия бывают у государственных флагов», – подумал Иван Петрович. Кроми везде с собой носил военно-морской флаг Великобритании и называл его «Union Jack». Странное название. Впрочем, русские в этом отношении всем иностранцам дадут фору. С тех пор как государственным флагом, в угоду союзной Франции, было провозглашено бело-сине-красное полотнище, заменившее старый черно-желто-белый флаг, слишком похожий на цвета германского штандарта, в русской армии и на флоте утвердилось глупое прозвище флага, состоявшее из первых букв, обозначавших цвета.

«Раньше у нас был настоящий флаг, а теперь «бесик», – говаривали в войсках. Но делать нечего, ходили в атаку под этим флагом. Под ним проиграли Японскую войну, теперь вот готовы капитулировать перед немцами. Воистину для России эти цвета не приносят военной удачи.

К зданию посольства подкатила машина. Из нее вышел высокий черноволосый мужчина в шинели и картузе и быстрым уверенным шагом прошел внутрь здания. Охранник отдал ему честь.

«Наверняка, офицер, какой-нибудь советник военной миссии», – подумал Смыслов и проследовал дальше.

Иностранцев, служивших в разного рода общественных организациях и специальных миссиях, было в Петрограде очень много. Все они имели важный вид и многозначительно намекали, что от их мнения многое зависит в отношении политики союзников в России. Относительно посетителя посольства подпоручик почти не ошибся.

– Здравствуйте, губернатор!

Глава американского Красного Креста полковник Раймонд Роббинс, обращаясь к послу Френсису, был как всегда бесцеремонен.

– Вы утверждаете, что большевики не в состоянии предложить ничего конструктивного. А между тем, сегодня они издали декрет о переходе на Григорианский календарь. Это значит, что вечной путаницы с датами теперь не будет. Россия из 31 января перенеслась на 13 дней вперед и теперь будет жить вместе со всем прогрессивным миром по европейскому времени.

– А как же две недели? – спросил Роббинса подававший в этот момент послу кофе слуга негр.

– Почему Вы интересуетесь, Джордан. – с ухмылкой спросил Роббинс, – Вам не все равно?

– Интересуюсь, как теперь жалование людям за февраль платить, за месяц или за половину.

– Что за бред, Филип, – отхлебнул из чашки посол Френсис, – разумеется, за половину! 15 числа по старому стилю, это будет за полный месяц по-новому.

– Люди могут не понять, – пожал плечами Джордан, – месяц закончится, а жалования только половина.

– Это нас не касается, пусть посчитают по отработанным дням, – ответил Френсис.

– Значит больше не будет русского Рождества, православной Пасхи и прочих праздников? – спросил полковника слуга посла.

Френсис кивнул, желая услышать ответ.

– Полагаю, что их не будет по другой причине, декретом Советской власти церковь отделена от государства, и теперь религия – дело сугубо личное, соответственно и церковные праздники тоже.

– В этом есть здравый смысл, – заметил Френсис.

Ему, активному члену Демократической партии, не раз приходилось сталкиваться с межконфессиональными различиями, и он прекрасно понимал, что в решении вопросов политики религиозные догмы часто мешают.

– Вот видите, губернатор, Вы тоже начинаете поддерживать большевиков! – пошутил Роббинс. – Между тем, у меня есть тревожные новости из Брест-Литовска. Терпение германской стороны на исходе, позиция Троцкого на переговорах – это пресловутое «ни мира, не войны» вызывает у немцев уже не раздражение, а желание отдать приказ о наступлении. Об этом свидетельствует их ультиматум, и наступление может случиться в самое ближайшее время.

– Вы представляете, к чему это приведет? – спросил Френсис.

– К потере Россией остальной части Прибалтики и ряда центральных областей, – без запинки ответил Роббинс.

– Это приведет к падению Петрограда, дорогой полковник, и большим проблемам в нашем с вами существовании в этой стране.

– Я полагаю, что Ленин не допустит катастрофы.

– Каким образом? Он что, связан по прямому проводу с Людендорфом?

– Не знаю, господин губернатор, но я верю в этого человека.

– Как Вы знаете, полковник, я только раз имел удовольствие общаться с Лениным по вопросу освобождения Диаманди, и у меня сложилось стойкое представление о нем как о большом авантюристе. Я никогда не видел Троцкого, но думаю, что он стоит своего начальника, поэтому полагаю, что нам следует готовиться к самому худшему. Если мы будем вынуждены уехать из Петрограда, то уже сейчас надо присматривать место для размещения посольства.

– Москва, – ответил Роббинс, – других вариантов просто нет.

– Найдите мне подробную карту России. Я сам посмотрю, – неожиданно для Роббинса сказал Френсис.

– Хорошо, господин посол. Какие еще будут указания?

– Главное сейчас не упустить момент в Бресте, информируйте меня обо всех событиях.

Роббинс откланялся.

Посол Соединенных Штатов вызвал секретаря.

– Составьте каблограмму, Армор. Передайте все последние новости от Роббинса для госсекретаря Лансинга и добавьте от меня, что Роббинс не имеет необходимого влияния на большевиков, к сожалению…

Смыслов продвигался в сторону Британского посольства, там у него была назначена встреча с Кроми. Капитан обещал представить подпоручика поверенному в делах Линдлею и поговорить о новой работе для офицера.

На входе в посольство его огорчили. Господин Кроми еще не пришел, и посетителю придется подождать. Чтобы не было скучно, он может почитать свежие газеты.

Главным событием дня во всей прессе было введение нового европейского календаря.

«Большевики украли у России две недели 1918 года», – мрачно подумал Смыслов.

В это же время в соседнем кабинете календарные нововведения в России описывал и поверенный в делах Великобритании:

«Конечно, это хорошо, сколько можно носиться с архаичным календарем, придуманным еще в Древнем Риме при Юлии Цезаре. Вся Европа уже давно живет по более точному времени, и век от века Россия, которая держалась за старый календарь из-за каких-то условностей своей ортодоксальной веры, все больше отставала от реальности, к началу XX века уже на 13 суток. В общем-то это символично, русские вообще отсталая нация. Надо же, хоть что-то большевики сделали правильно. Однако, скорее всего, это приказ из Берлина, ведь правительством Ленина возможно руководят оттуда. Как быть тем, у кого были куплены билеты на несуществующие числа, назначены встречи? Нет, даже это большевики не могли сделать цивилизованно, в Англии бы готовились к подобному переходу несколько лет, зато предусмотрели бы все».

Линдлей поднял голову от стола. Посмотрел на свет, чтобы глаза не уставали. Это упражнение рекомендовал ему доктор.

«Отменили одну путаницу, создадут новые, – подумал поверенный в делах. – Сколько раз в мире во время революций меняли календари и всегда возвращались к исходному варианту.

В такой религиозной стране как Россия наряду с гражданским календарем одновременно необходимо менять и церковный. Иначе непреодолимые противоречия приведут большим проблемам с верующей частью населения.

Но большевики, кажется, предусмотрели и это. Они отделили церковь от государства и теперь формально не могут вмешиваться в её дела.

Слава правителям Англии, в Соединенном королевстве эти вопросы решены давно и окончательно, но, к сожалению, не везде. В Ирландии остались католики, и как результат – деятельность Шинфейнеров[12].

Линдлей вспомнил, как летом 1917 года Керенский пытался шантажировать короля Георга V тем, что вступит в переговоры с ирландскими сепаратистами. Ему, видите ли, не понравилось, что король принял русского эмигранта генерала Гурко и говорил с ним на политические темы!

Тема эмиграции из России в Британию была актуальна всегда. Туманный Альбион с его либеральным мировоззрением не отказывал в убежище многим, гонимым на родине. И Россия занимала в этом списке одно из важнейших мест еще со времен публициста Александра Герцена.

В Англии политические противники режима не только находили радушный прием, но и имели возможность заниматься антиправительственной деятельностью.

Так было издавна, так остается и теперь. Но не всегда эмигранты, которых так любезно принимало Соединенное королевство, платили ему взаимностью.

Линдлей только что получил депешу из Лондона, в которой говорилось, что Великобритания возражает по поводу назначения дипломатическим представителем в Лондоне товарища Петра Михайловича Петрова, сотрудника Наркомата иностранных дел. Это тот самый Петров, друг заместителя Троцкого по наркомату Иностранных дел Георгия Чичерина.

В декабре прошлого года из-за задержания в Англии этих двух революционеров разгорелся дипломатический скандал, стоивший многих неприятностей британской стороне. Теперь Чичерин – заместитель наркома, а Петров – сотрудник наркоминдела на ответственной должности.

Линдлею сообщили, что Петров не только большевик, но и видный член Британской социалистической партии, и его пребывание в Лондоне грозит обострением отношений с английскими профсоюзами и лидерами рабочего движения. В 1917 году, находясь в эмиграции, он был арестован за пораженчество и сидел в английской тюрьме. Петров обладает неуравновешенным характером и даже, говорят, лечился на нервной почве.

«Сколько всяких проблем, и каждую надо решить так, чтобы не навредить интересам Соединеного королевства», – думал Линдлей.

– К вам капитан Кроми, – в кабинет постучал дежурный клерк.

– Просите, – махнул рукой Линдлей.

В кабинет вошли двое. Кроми и какой-то русский, скорее всего военный.

– Господин посланник, я с удовольствием представляю вам нашего друга, господина Смыслова. Он много помогал мне в известном военном мероприятии, и сейчас, когда дело там близится к завершению, верный союзническому долгу готов выполнить новые поручения.

– Добрый день, – Линдлей улыбнулся и протянул Смыслову руку. – Мне характеризовали вас как человека с трезвыми политическими взглядами и желанием помочь союзникам в спасении России от большевистского ярма.

– Вы мне льстите, господин посланник, мои возможности в этом плане крайне ограничены.

– Ну что вы, при надлежащей поддержке все может измениться. Я пригласил вас по одному деликатному делу. Вы когда-нибудь занимались сбором конфиденциальной информации?

– Отчасти, в бытность свою студентом исторического факультета я изучал архивные документы. Там было немало интересных фактов о знаменитых фамилиях, которые представляли их не совсем в благородном виде. Бояре Салтыковы, например, травили царскую невесту, а князь Пожарский судился за право сидеть за столом ближе к царю, чем его прямые родственники.

– Это средневековые дела, нас же интересует современность. Буду откровенен. Некто журналист по фамилии Семенов вышел на нашу военную миссию и предложил купить документы о сотрудничестве большевиков с немецким Генеральным штабом. Это серьезные обвинения, которые требуют доказательств.

Лично я, находясь в России довольно продолжительное время, не сомневаюсь в том, что без внешней поддержки малозначительная партия не смогла бы в кратчайшие сроки организовать работу по привлечению на свою сторону огромных масс населения, обеспечить себе поддержку и осуществить военный переворот, но для мировой общественности нужны неопровержимые факты в виде показаний участников, и еще лучше – финансовых документов. Семенов, по его утверждению, такие документы имеет и желал бы продать их правительству Его Величества Георга Пятого.

Линдлей сделал паузу.

– Я бы хотел, чтобы вы, Смыслов, навели справки об этом человеке и по возможности о происхождении его материалов. Нам нельзя ошибиться, купить фальшивку и стать посмешищем на весь мир. В этом случае мы дадим большевикам козыри обвинять союзников в предвзятости.

– Это похоже на политический сыск, – сказал Смыслов, – я не юрист, в полиции не служил, опыта не имею.

– Тем не менее, ради блага своей страны вы должны нам помочь.

– Я могу подумать? – спросил Смыслов.

– Сутки, не более, – вмешался в разговор Кроми, – дело срочное и не терпит промедления.

На том и расстались. Смыслов отправился домой на квартиру к генералу Мизенеру, где его ждала очаровательная Лиза.

Кроми поспешил по своим делам, а Линдлей сел за чтение дипломатических бумаг.

Новостей было много. Социалист Гендерсон, который приезжал в Россию прошлым летом и чуть было не поломал карьеру Линдлея из-за мнительности супруги посла, Георгины Бьюкенен, снова напомнил о себе. Он послал Ленину телеграмму с приглашением принять участие в конференции социалистов в Лондоне, и Ленин предложил отправить туда все того же Петрова.

«Совершенно невозможно иметь дело с большевиками! – думал Линдлей, – им говорят, что Петров персона «нон грата», его не хотят видеть в Великобритании, а они продолжают настаивать на его кандидатуре»!

Поверенный в делах после долгих размышлений пришел к выводу, что для выполнения этого щекотливого поручения надо привлекать Локкарта. Премьер-министр Ллойд Джордж опасается лейбористов и социалистов и никак не желает видеть Петрова союзником в их рядах. Это как раз задача для Локкарта. Он что-нибудь придумает, и Петров будет заменен на менее одиозную фигуру.

Линдлей телефонировал Локкарту, чтобы тот посодействовал замене кандидатуры неистового большевика, как называл про себя Петрова Линдлей.

В тот же день атташе французского посольства граф де Робиен делал очередную сводку событий для Министерства иностранных дел. Разного рода известий было много. Для памяти он заносил их в свой дневник, чтобы потом из всего случившегося сделать для аналитиков с Кэ д Орсе 37[13] краткую объективную справку.

За последнее время записи в дневнике стали гораздо подробнее. События, которые излагал атташе посольства, получили какую-то внутреннюю логику. Они неумолимо свидетельствовали о хаосе в Петрограде и скором конце большевиков.

14 февраля, теперь даты ставили уже только по новому стилю, Робиен поместил сообщение, полное тревоги и отчаяния:

«Маркиз де ла Торетта, поверенный в делах Италии, накануне в 11 часов вечера возвращался к себе в отель и был ограблен на углу Михайловской площади. Это опасное место в нескольких шагах от конечной остановки трамваев. Отобрали все: шубу, бумажник, портфель, ключи, заколку для галстука, даже валенки.

Накануне трое солдат таким же образом напали на господина Гартунга, он сопротивлялся и был ранен в руку. Чтобы положить конец этим покушениям, в Народном комиссариате внутренних дел не придумали ничего лучше, чем написать призыв к «криминальным элементам» прекратить беспорядки или покинуть город в течение 24 часов. Этот призыв, подписанный Бронч-Бруевичем, возглавлявшим комитет по борьбе с погромами, был опубликован в газете. Ревтрибунал опубликовал такой же призыв, обращённый к убийцам министров Шингарева и Кокошкина. Это означало одно: суда над ними не будет. Убийцы семьи бывшего Председателя Совета Министров Горемыкина дали письменно «честное слово» никого больше не убивать!

– Вот так, – думал де Робиен, – дали честное слово и достаточно, ей богу, как дети!

В нем кипела от возмущения аристократическая кровь, в очередной раз вспоминались примеры из времен Французской революции.

Мог ли он предположить, отправляясь в Россию на службу в спокойный и респектабельный имперский Петроград, что будет свидетелем ужасных преступлений, совершаемых «от имени трудового народа»! Правильно, что сразу после мартовской революции из России уехала его супруга. С каждым месяцем здесь становится все опаснее. В посольстве тоже поговаривают о возможной эвакуации, ждут приказа из Парижа. Посол Нуланс, пробывший в стране всего полгода, уже страстно мечтает покинуть Россию.

«Большинство французов, – думал граф, – знают о русской революции из газет и понять реалий революционной действительности не могут. Большевики раздражают граждан Третьей Республики своим отношением к частной собственности, но они приветствуют революцию как таковую и новый демократический строй. Они возмущаются по поводу убийства дюжины негодяев на Невском во время демонстраций, но не понимают, что режим, основанный на мятеже, приведёт к анархии и возвращению самодержавия, которое согнёт всех при помощи кнута.

«Наша революция 1789 года, – рассуждал про себя атташе посольства, – тоже поддалась чрезмерному террору и завершилась приходом Бонапарта и его войнами. Но этого оказалось недостаточно для исцеления французов от иллюзий по поводу революции. Русские в этом очень похожи на французское простонародье».

«Невероятная наивность славянской души! – записал в дневник де Робиен. – Троцкий с его заявлением «ни мира, ни войны», Бронч-Бруевич с его призывом к преступникам, это всецело воплощает русский менталитет. Такова Россия: беспечная, прелестная, сумасшедшая. Там женщинам нечего подать на стол, а они носят жемчуг, там железные дороги не функционируют, в столице нет стоков для нечистот, а балет – государственное учреждение, билеты в которое надо заказывать за месяцы вперед. Там на улице минус 20 градусов, а все повозки с открытым верхом. Не мудрено, что в такой стране к власти пришли самые омерзительные отбросы общества».

Граф думал о том, что союзникам следовало бы немедленно прекратить всякие заигрывания с большевиками, в частности французам отозвать на родину капитана Садуля, который слишком увлекся идеей социальной революции и начать поиски оппозиции.

Де Робиен каждый день беседовал в посольстве с разного рода посетителями. Среди них были бывшие высшие чиновники и общественные деятели, военные, коммерсанты, социалисты, многие из которых теперь ненавидят большевиков не меньше, чем буржуазия. Все они жаловались на новую власть и просили союзников помочь. Но как, если деньгами, то кому и на какие цели?

Министерство финансов и посол Нуланс, как бывший главный финансист республики, считают каждый франк, каждую копейку и прежде чем поверят кому-нибудь, пройдет много времени, того самого времени, которого катастрофически не хватает для принятия быстрого и правильного решения. Есть еще путь – союзная интервенция. Французские войска в 1812 года уже бывали в России, но тогда дело кончилось взятием русскими Парижа.

«Наполеон без сомнения разгромил регулярную армию, – думал де Робиен, – но полностью проиграл партизанскую войну. В этой стране с её расстояниями никакой быстрый маневр не возможен. Любая интервенция увязнет в лесах и болотах. А это основной пейзаж России. Как показал опыт Наполеона, для победы здесь мало взять столицу. Поэтому интервенция была бы очень рискованным предприятиям. Остается одно: все-таки искать оппозицию и поддерживать её всеми силами».

Граф поднялся из-за стола, было время доклада. Он прошел по коридору к посольскому кабинету и неожиданно встретил племянницу Нуланса. Мадемуазель Фесса была симпатична графу, но женатый мужчина из соображений досужих пересудов не хотел говорить с ней приватно. Девушка, судя по всему, была другого мнения, как только уехала жена Робиена, графиня Лаура, она стала проявлять к атташе повышенный интерес.

– Господин граф, – мадемуазель первая начала разговор, – неужели это правда, что вчера чуть не убили сеньора Томазо де ла Торетта?

– Увы, мадемуазель, но это так.

– И что Вы, граф, думаете по этому поводу?

– То же что и все, в этой стране цивилизованному человеку оставаться крайне опасно, он каждодневно рискует. Будь моя воля, я бы немедленно отдал приказ о возвращении домой.

– Да? Я тоже мечтаю вернуться во Францию, и хотя сейчас там зима, дожди и очень уныло, но все равно несравнимо лучше, чем здесь.

– Это не в нашей власти, хотя, я полагаю, – сказал граф, – господин посол тоже думает о чем-то таком. Главное – не пропустить момент, пока ещё можно уехать. Эти большевики уже устраивают неприятности с получением виз. Не хотят выпускать иностранцев, ведь каждый из них это потенциальный козырь в игре, которую ведут большевики с державами «Согласия»[14]. Они знают, что мы не бросим наших сограждан, и поэтому отъезд посольства возможен лишь в случае крайней нужды совместно или даже позже отбытия из страны членов французской колонии.

– Ах, граф, это напоминает мне кораблекрушение, и вы с дядей, как капитан с помощником, стоите на вахте в рубке и управляете терпящим бедствие судном.

– Какая у Вас богатая фантазия, мадемуазель, мне очень приятно беседовать с Вами, – де Робиен вежливо поклонился, – но время идти к послу для доклада.

Через несколько минут в кабинете французского посла сидел уже другой граф де Робиен. Он внимательно слушал, о чем докладывали сотрудники подразделений, записывал всё это, чтобы потом обобщить и, получив подпись посла, направить донесением в Париж. Теперь он не размышлял ни о чём и ни в чём не сомневался. Скажут оставаться в России, он будет работать тут, как бы не было трудно, скажут уезжать, приложит максимум усилий для быстрейшего отъезда из «большевистского рая». На то он и секретарь посольства, «рабочая лошадка», без которой не будет выполнено ни одной задумки посла.

Совещание закончилось.

– Граф, поздравляю Вас с новым стилем, одной путаницей стало меньше, – сказал в коридоре секретарь посла Жозеф Нуланс младший. «Пети» в любом событии старался увидеть положительные моменты и поэтому всегда выглядел веселым жизнелюбом.

– И Вас так же, только не забудьте, что русская церковь никогда не перейдет на григорианский календарь и все старые праздники будут отмечаться по-прежнему. Запишите это себе в поминальник, будете поздравлять русских с Пасхой, не перепутайте.

– Что же получается, в России будут двойные праздники? Вот теперь точно все запутаются.

«Пети» побежал по коридору, а де Робиен пошел в канцелярию. Он так и не решил для себя, новый стиль, введенный большевиками, это благо или очередная революционная химера.

Глава 15

На другой день Смыслов встретился с Кроми.

– Господин капитан, прежде чем дать согласие на предложенную вами работу, я бы хотел кое-что уточнить.

– Пожалуйста, я готов, – Кроми достал сигары, предложил Смыслову, пригласил присесть в кресло и, вдыхая сладкий дым «Гаваны», приготовился отвечать на вопросы.

– Прежде всего, – спросил подпоручик, – мне бы хотелось понять, какую Россию хотят поддержать союзники?

– Это простой вопрос, – улыбнулся Кроми, – мы за свободное демократическое государство, где власть принадлежит выбранным народом представителями. Она ответственна перед людьми и заменяется путем демократических выборов.

– А что касается формы правления: монархия или республика?

Кроми задумался:

– Это выбор вашего народа. Народ сверг самодержавие, и великие державы признали этот факт. Большевики разогнали Учредительное собрание, выбранное народом, и это союзники никогда не признают законным актом.

Мы считаем Октябрьский переворот узурпацией власти, а большевизм диктатурой.

– Они с вами вполне согласны, диктатура пролетариата официально провозглашена как политическая основа советского строя. Они говорят, что опираются на насилие во имя интересов большинства населения.

– Вы сами в это верите? – Кроми снова улыбнулся, – за последние полгода большинство населения стало жить гораздо хуже чем при царе и Временном правительстве.

– Я не верю, но я хочу понять, что вы предлагаете взамен, возможно ли возвращение монархии, или вы до сих пор поддерживаете Керенского.

– Керенского? – удивился капитан, – а где он? Я потерял его из виду после 26 октября прошлого года. По моему мнению, после переворота, когда он счастливо избежал ареста, обладая всей полнотой власти, он должен был организовать силами верных Временному правительству полков подавление мятежа, но трусливо сбежал. Нет, Керенский в качестве лидера оппозиции большевикам нами не рассматривается.

– Тогда кто?

– Мы пока не знаем, события покажут, кто будет противостоять Ленину и Троцкому. Такие люди найдутся, я уверен. Уже сейчас на Дону нет их власти, там казацкая республика. Не исключаю, что вскоре аналогичные республики появятся и в других местах.

– Это приведет к развалу России как единого государства.

– Если на благо народа, то почему нет? Потом новые республики всегда могут объединиться, как штаты в Северной Америке или кантоны в Швецарии.

– У нас уже была феодальная раздробленность, которая привела к более чем двухвековой зависимости от Золотой Орды, и только твердая рука московских князей через преодоление сепаратизма и объединение территорий под властью единой десницы сделала Россию сначала независимой, а потом и великой державой.

– Браво, подпоручик, у вас прекрасные познания в истории, и я уверен, в будущем, когда вы станете профессором, вы сможете воспитать поколения образованных и патриотически настроенных граждан. Но для этого сначала необходимо свергнуть большевизм. Именно поэтому вам и предлагают участие в деле по компрометации Ленина и К.

Представляете, какой резонанс будет в стране и в мире, когда мы опубликуем документы о том, что Ленин и большевики являлись немецкими агентами и в годы войны с Германией на немецкие деньги свергли законно избранное демократическое правительство и ввергли страну в хаос.

– Такие документы действительно существуют? Я, конечно, слышал о чем-то таком и не раз, но никаких доказательств не предъявлялось.

– Вот именно, и наша задача сейчас состоит в том, чтобы не просто купить документы, а первоначально убедиться в их подлинности и только потом с их помощью показать истинное лицо большевизма.

Смыслов задумался.

– А как быть с реставрацией монархии?

– Этот вопрос пока не стоит на повестке дня. Вы хорошо знаете историю. В Англии тоже была великая революция, был Кромвель[15], но потом власть по воле народа вернулась к королю. Если народ России после разгрома большевизма решит, что ему нужна монархия, он найдет себе нового царя.

– Из Романовых?

– Это уж как вам будет угодно.

– Ленин имеет сейчас почти императорские полномочия, – вдруг сказал Смыслов, – может быть, большевики будут строить новую империю.

– Нет, категорически нет, – заволновался Кроми. – Они уже дали свободу Финляндии и другим территориям, провозгласили право народов на суверенитет. Польша, так же как и Финляндия, уже никогда не будет российской. Другие регионы тоже смотрят в сторону самостоятельности, та же Украина, Закавказье. Большевики разрушили империю и никогда больше ее не восстановят.

– Вы меня убедили, капитан, – выдержав паузу, сказал Смыслов, – я буду помогать вам в борьбе против большевизма до тех пор, пока вы будете поддерживать идею единой и неделимой России.

– Британская империя заинтересована именно в таком раскладе, – заверил подпоручика Кроми, – я считаю, что мы договорились.

Сейчас я дам вам папку, куда вы будете складывать досье на господина Семенова и все данные по его антибольшевистским материалам. Эта папка будет представлять для нас огромную ценность, имейте это ввиду.

Кроми передал Смыслову данные на владельца компрометирующих материалов журналиста Евгения Семенова. Подпоручик должен был выяснить, откуда у него документы, и по возможности проследить связи.

После прихода к власти большевики в короткие сроки закрыли многие нелояльные газеты, и большая армия журналистов, кормившаяся вокруг изданий, оказалась без работы.

Редактор популярной петроградской газеты «Вечернее время» Евгений Петрович Семенов в связи с закрытием издания тоже потерял работу и стал испытывать некоторые финансовые трудности. Все, чем раньше занимался журналист, осталось в прошлом. Привычка жить на широкую ногу заставила его искать новые источники заработков. С этой целью Семенов стал частым гостем в посольствах стран Антанты.

Как настоящий русский патриот он был против политики большевиков. Его возмущали мирные переговоры в Брест-Литовске. Семенов чувствовал, что союзники по Антанте обескуражены делами Советов и остро нуждаются в обществе истинных патриотов, которые смогут вернуть ситуацию на круги своя.

Теперь, не имея возможности публиковаться, он был сильно ограничен в средствах влияния. Единственный козырь, который был в руках журналиста, – дело о немецких деньгах, полученных большевиками с целью свержения Временного правительства и немедленного заключения сепаратного мира.

В начале июля 1917 года он одним из первых узнал о том, что Временное правительство располагает некими документами о сотрудничестве лидеров большевиков с немцами. Сенсация была в самом русле его интересов, и Семенов с огромной энергией принялся писать на эту тему.

Он был убежден, что арест некоторых видных большевиков после волнений 3–5 июля 1917 года был связан с их сотрудничеством с Германией.

Четвертого июля, во время беспорядков в Петрограде, большевики, как ему казалось, были в шаге от захвата власти. Ведь их поддержали войска петроградского гарнизона. Но случилось невероятное. Семенов тогда фактически победил целую партию.

Пятого июля газета «Живое слово» с подачи Евгения Петровича опубликовала материал о финансировании большевиков германскими властями. Тираж был разобран в кратчайшие сроки и прочитан во всех частях и экипажах. Войска заволновались, и революционный порыв сменился патриотическим.

Уже шестого июля Временному правительству удалось взять ситуацию под полный контроль. Некоторые видные большевики и сочувствующий им революционер Троцкий были арестованы. Ленин бежал от ареста. В газетах писали, что он снова в Швейцарии. Потом стало ясно, что они ошибались. Ленин был рядом, он перешел на нелегальное положение и продолжал руководить своей партией.

Успех июльских событий Семенов приписывал исключительно себе. Он мнил себя спасителем Отечества и крайне расстраивался, что Временное правительство крайне медленно и как бы неохотно расследует дело о коммерческой активности неких лиц, на счета которых из-за рубежа из нейтральной Швеции приходили огромные суммы.

Именно тогда он впервые услышал имена Парвуса, Ганецкого, госпожи Суменсон[16] и других, подозреваемых в том, что через них проходили колоссальные суммы, которые выделял немецкий Генеральный штаб на борьбу с Россией.

В начале сентября Троцкий был выпущен из-под стражи под залог в три тысячи рублей. Откуда такие деньжищи у нищего политэмигранта! Ведь на следствии он утверждал, что, как и Ленин, является бескорыстным революционером и ни о каких немецких деньгах понятия не имеет. Лжец! Семенову было вдвойне противно осознавать, что подобного рода преступные действия следствия есть результат сговора и взятки, которую большевики не задумываясь дали нужным людям за освобождение своих.

В конце сентября 1917 года Троцкий стал председателем Петросовета, оказавшись под защитой вооруженных красногвардейцев.

Семенов опустил было руки, неужели с большевиками ничего нельзя сделать?

Потом был переворот 25 октября и мир, в котором жил Евгений Петрович, рухнул. Хорошо, что он просто журналист, а не политик, а то бы мог оказаться в Петропавловской крепости. Но дальше жить как-то надо. Оставалось совсем немного вариантов, и главный из них – заинтересовать в своей персоне иностранцев. Для этого Семенов использовал все возможности.

В конце 1917 года он получил от своего бывшего подчиненного по «Вечернему времени» Антона Оссендовского интересное письмо:

«Многоуважаемый Евгений Петрович!

Мне предложили из официальных нейтральных источников из-за границы подробные сведения о секретной германской разведывательной работе в России, в нейтральных и союзных странах с помощью фирм, а также список немецких шпионов в России. За все это количество информации они запрашивают 50 000 рублей. Я не имею таких денег, но хочу предложить ознакомить с этим материалом союзных послов».

Это был повод для серьезного разговора. Оссендовского Семенов знал давно. В газете тот заведовал иностранным отделом и совместно с Семеновым написал немало материалов о подрывной деятельности в России во время Великой войны фирм с германским капиталом.

Получив от коллеги списки «немецких агентов», Семенов направился в посольства заинтересованных стран, где предложил купить материалы, изобличающие не только немецкую агентуру, но и связи большевиков и немецкого Генерального штаба. Кроме списка агентов на руках у него ничего не было, но зато на словах Семенов нарисовал весьма заманчивые перспективы и заверил, что документы о сотрудничестве большевиков с немцами существуют, и при наличии должного интереса и, самое главное, достойного вознаграждения, они немедленно будут доставлены. Иностранцы вежливо улыбались, но дело вперед не двигалось.

Чтобы подкрепить свои доводы, журналист решил действовать быстро и напористо. Семенов встретился с Оссендовским и сделал ему предложение:

– Скажите, любезный Антон Мартынович, а Вы сами уверены, что документы подлинные?

– Вы что, мне не доверяете? – Оссендовский выглядел обескураженным. – Вся моя жизнь и деятельность направлены на борьбу за идеалы демократической революции, против Романовых и прочих немцев, неважно в каком виде они существуют. Их цель одна – надеть на Россию экономические цепи. Мы, русские патриоты, должны непременно разоблачить их.

– Хорошо говорите, – сказал Семенов, – кстати, где Вы сейчас работаете?

– Временно не работаю, после закрытия «Вечернего времени» большевиками печататься стало практически негде.

– Понимаю Вас, – отозвался Семёнов, – я тоже без работы и весьма стеснен в средствах, но если Вы пожелаете, могу предложить напечатать некоторые ваши документы в газетах Ростова или Новочеркасска.

– Каким образом?

– Я отправляюсь на юг в казачий край по делам и мог бы захватить копии документов. Думаю, там эти материалы найдут своего читателя.

– Согласен, – не раздумывая согласился Оссендовский. – Вы полагаете, что после опубликования они еще кому-то покажутся интересными?

– Именно так, думаю после этого найдутся люди, желающие иметь подлинники документов о сотрудничестве большевиков с немцами, это важный аргумент в политической игре.

– Вы не могли бы занять мне немного денег, – спросил вдруг Оссендовский, – тяжелые времена знаете ли. А потом, после того как документы найдут своего нового хозяина, мы сочтемся.

– Вот Вам пятьсот рублей, – сказал Семенов, по ресторанам не ходите, иначе надолго не хватит.

– Спасибо, Евгений Петрович, – благодарно пробормотал Оссендовский.

На следующий день журналист Семенов отбыл на Дон. Еще через некоторое время в газете «Приазовский край» были опубликованы сенсационные документы, из которых явствовало, что большевистская верхушка активно сотрудничала с немцами с начала войны и широко жила на золотые дойчмарки, в изобилии поступавшие через нейтральные страны на фамилии видных деятелей большевистской партии.

Сенсация была растиражирована и перепечатана несколькими русскими изданиями и даже одной французской газетой. Разумеется, в посольствах об этом тоже узнали.

В Британском посольстве, куда настойчиво стучался со своей сенсаций Семенов, наконец-то началось движение. Осторожный Линдлей прежде, чем принять решение, приказал проверить информацию на достоверность. С этой целью они пригласили Смыслова, разумно полагая, что русский офицер с незаконченным университетским образованием разберется в этом вопросе.

Смыслов активно взялся за дело. Сначала он решил выяснить, что представляет из себя бывший редактор «Вечернего Времени». Сюрпризы ждали его уже в первый день работы.

– Ну что вы, – откровенничал перед Смысловым бывший технический работник редакции, – какой же он Семенов? Настоящее имя нашего редактора Соломон Моисеевич Коган, а Семенов – это творческий псевдоним. Когда они с Антошкой Оссендовским трясли немецких коммерсантов, Коган подписывал свои статьи как Евгений Петрович Семёнов, иногда одной фамилией, чаще с именем, а в некоторых случаях и просто отчеством.

В редакции сначала в шутку, а потом и по привычке стали называть его «Евгений Петрович». Коган не возражал и вскоре стал считать псевдоним частью своего имиджа.

– Как интересно, – удивился Смыслов, – никогда бы не подумал.

– Ну что вы, если бы вам раскрыть все псевдонимы наших журналистов, вы бы поразились, сколько среди них евреев.

Технический работник подмигнул Смыслову и многозначительно шепотом добавил:

– Примерно столько же, сколько евреев в верхушке Совнаркома.

– Это как то связано? – спросил Смыслов.

– Не знаю, революция дала евреям широчайшие возможности для карьеры. Многие теперь поддерживают Советы, но есть и те, кто против.

– Семенов против?

– В числе сочувствующих не замечен, иначе газету бы не закрыли.

– Скажите, любезный, а как журналист Евгений Петрович внушает доверие?

– Несомненно, более других, хотя и он плоть от плоти бульварной прессы, ему главное – сенсация. До уровня московского репортера Гиляровского он, конечно, не дотягивает, но в наших кругах весьма авторитетен. Скажу больше, в бытность Когана редактором бытовало мнение, что с ним лучше здороваться, чем конфликтовать.

– Скажите, вы сообщили о том, что они с каким-то Оссендовским «трясли немецких коммерсантов», что вы имеете в виду?

– Ну как что, это же известная история. Антон Оссендовский находил фирмы, учрежденные немцами, а до войны таковых было несметное число, и начинал писать о них статьи, где намекал, что часть прибыли идет на шпионские цели. После некоторых материалов бывали погромы. Владельцы фирм очень нервничали и часто сами выходили на редактора газеты с просьбой как-то решить вопрос. Семенов с понимание относился к их проблемам и за некоторую сумму отступных соглашался больше уважаемую фирму не беспокоить. В запасе у него было немало других.

– Каков пройдоха! – заметил Смыслов.

– Ну что вы, Евгений Петрович весьма респектабельный журналист и все дела делает аккуратно. Оссендовский без него бы пропал.

– Вы случайно не знаете, откуда они брали эти списки немецких агентов?

– Знаю, конечно, – засмеялся технический работник, – из коммерческих справочников, регистрационных документов, даже просто из рекламы, где находили немецкую фамилию или товары.

– Ловко, – усмехнулся Смыслов, подумав про себя, что Семенов с таким же успехом мог записать в немецкие шпионы, например, и отставного генерала Мизенера и значительную часть императорского двора, носившую немецкие фамилии, да что уж говорить, если в пронемецких симпатиях газетчики подозревали даже Императрицу Александру Федоровну.

– До переворота бизнес на немцах у них процветал, – технический работник задумался, – сейчас не знаю, думаю, что в связи с переговорами в Брест-Литовске эта тема уже не актуальна.

– Благодарю вас за приятную беседу, – сказал Смыслов, – вот вам в знак моей признательности. Он достал из портмоне свернутую втрое сторублевую купюру и протянул ее собеседнику.

– Премного благодарим, люблю я старые «катеньки»[17], до революции за такую мне два месяца надо было трудиться, а сейчас за полчаса приватной беседы дают.

– Вы мне очень помогли, – протянул руку Смыслов, – можете не сомневаться. Мы ценим людей, которые оказывают содействие.

– А для чего вам это надо? – спросил технический работник, пряча кредитный билет в карман тужурки.

– Для защиты интересов ни в чем не повинных коммерсантов, – ответил ему Смыслов и откланялся.

Он принял журналиста за мелкого жулика, каких много в этой профессии. Его удивлению не было бы предела, узнай он о прошлом Соломона Когана.

Еще в молодости студент-юрист Коган был заподозрен властями в принадлежности к организации «Народная Воля». Не дожидаясь суда, Моня эмигрировал в Европу. Там его талант проявил себя во всей красе. Коган организовывал антивоенное движение, издавал журнал, преподавал и даже написал книгу о еврейских погромах в России. В числе его друзей и знакомых были многие известные французы: писатели Эмиль Золя и Анатоль Франс, политики Жорж Клемансо, Жан Жорес. Да что там французы, сам Антон Павлович Чехов был знаком с Соломоном Коганом и даже тепло отзывался об одной его повести.

После революции 1905 года Коган принял решение вернуться в Россию, где получил известность в качестве журналиста. Когда произошла метаморфоза и бывший народник превратился в патриота, сказать было трудно. После 1914 года Коган постепенно становится Семеновым и переходит в лагерь умеренных либералов. Сотрудничай он с большевиками, с таким революционным прошлым он имел бы у них уважение, но Евгений Петрович большевиков ненавидел.

Он носил окладистую бороду и больше походил на заволжского купца, чем на представителя иудейского племени. Впрочем, коммерческая хватка, которой так славятся сыны Израилевы, осталась при нем. Именно ей он был обязан многолетней аферой с преследованием фирм с немецким капиталом и поискам компрометирующих материалов на большевиков.

Неделю Смыслов потратил на сверку фамилий, содержащихся в списке «немецких шпионов», с рекламными и прочими открытыми материалами, перечитал в библиотеке все номера «Вечернего Времени» с 1914 года и пришел к выводу: списки действительно составлены по указанному информатором принципу. Как правило, дело ограничивалось одной-двумя обличительными статьями в газете, потом гонениям подвергались уже другие лица и организации.

«Да, вымогательство было, судя по всему, поставлено на широкую ногу, – решил подпоручик, – наверное, если бы кто из коммерсантов пожаловался в полицию, сообщникам бы не поздоровилось. Но никто не жаловался…»

О своих выводах он доложил Кроми, тот, в свою очередь, Линдлею, и когда Семенов пришел в английское посольство, чтобы узнать результат, разговаривать с ним поручили какому-то незначительному сотруднику по фамилии Хилл. Тот высмеял уважаемого человека, сказав, что столь грубой подделкой английские спецслужбы не заинтересуются и руководство посольства разделяет это мнение.

Семёнов расстроился. Не так много в Петрограде мест, где могут заинтересоваться и, самое главное, купить такого рода материалы. Природный ум подсказал ему: «когда гонят в двери, надо стучаться в окно».

За триста рублей документы, опубликованные на Дону, ему перевели на английский язык, бумаги он передал в контору американского Красного Креста. Расчет был на то, что падкий на сенсации полковник Роббинс прочтет документы, обязательно заинтересуется сам и, возможно, выведет на людей, которые не пожалеют денег на сенсацию.

«Если не американцы, то кто, – думал Семенов, – им надо утверждаться на мировой авансцене. Документы могут помочь в этом. То, что Ленин и его партия были до Октябрьского переворота на содержании у немцев, он не сомневался».

Глава 16

В начале февраля в посольство Соединенных Штатов примчался полковник Роббинс. Он нашел там представителя Комитета общественной информации Сиссона, с ноября прошлого года искавшего в России сенсационные материалы о большевиках, и вытряхнул перед ним кипу бумаг.

– Вот, прочтите это!

Бумаги были на английском. Кто-то предусмотрительно перевел русские документы для ознакомления иностранцев. Почему перевели на английский, оставалось непонятным. Большинство русских этого языка не знало, для образованных иностранцев хватило бы и французского перевода. Этот язык был обязателен к употреблению в дипломатических кругах. Другое дело, если лицо, принимающее решение, не говорит по-русски и недостаточно хорошо понимает по-французски.

Таковые личности в числе ответственных сотрудников американского посольства имелись. Сам посол Френсис понимал язык Наполеона из рук вон плохо и, видимо, английский перевод был сделан специально для этих господ. Об этом же свидетельствовали и комментарии неизвестного переводчика.

Документы произвели на Роббинса неизгладимое впечатление. Он дал возможность Сиссону ознакомится с содержанием бумаг и затем спросил:

– Как Вы думаете, это провокация?

– Я так не думаю, – ответил Сиссон.

– Мне кажется, – настаивал Роббинс, – что это спланированное распространение ложной информации с целью заморочить нам голову. Сами документы того не стоят и доверия не заслуживают.

– Как раз наоборот, мой дорогой полковник, эти документы взывают к необходимости тщательного изучения вопроса, – загадочно улыбнулся Сиссон, – и это то, что я давно искал.

Роббинс заколебался. С одной стороны ему хотелось принять участие в триумфе, выведя на чистую воду немецких агентов, ставших у руля государственной машины. С другой стороны, это сводило на нет все его усилия, направленные на установление прочных неформальных контактов с правительством большевиков. Он решил обождать.

Уже через день посол Френсис, прочитав английский перевод документов, распорядился передать их содержание телеграфом в Америку лично государственному секретарю Лансингу. Тот одобрил деятельность посольства. Роббинс опять остался в одиночестве.

Еще через день на Фурштадскую, 34 к посольству Соединенных Штатов торопливо подошел приличного вида господин. Он дернул шнур колокольчика и сказал дежурному офицеру:

– К господину послу, бывший редактор газеты «Вечернее время» Семенов. Просит принять по срочному делу.

Френсису доложили. С Семеновым они неоднократно встречались на разных банкетах, были представлены, и поэтому визит не нарушал никаких светских правил.

– Приглашайте господина редактора, – распорядился посол, – и скажите Филипу, что мы будем пить кофе в гостиной.

Семёнов не стал отвлекаться на прелюдии, с места заявил, что у него важнейший документ, полученный из Смольного, и он однозначно доказывает факт германо-большевистских договоренностей.

– Впрочем, вот, – он развернул газету, в которой находились листы с текстом, – это подлинник Вам для обозрения, вот фотокопия и перевод на английский. Все сделано группой патриотов, которые работают в Смольном. Документ строго секретный. Я принес его для ознакомления и сегодня же должен отдать назад, чтобы утром он был, как и положено, в деле.

Френсис с любопытством взглянул на бумагу. Все как надо, такого рода депеши он видел много раз, никаких сомнений в подлинности не возникало. Он перевернул страницу и стал вчитываться в текст перевода:

«№ 771. Дело мирной делегации

(Секретно)

Брест-Литовск, 31 декабря 1917 г.

В Совет Народных Комиссаров

Товарищ Л. Троцкий поручил мне довести до сведения мотивы его телеграфного предложения об аресте румынских дипломатических представителей в Петербурге. Генерал Гоффман предъявил русской делегации от имени германского и австрийского верховного командования секретное требование о немедленном признании румынской армией необходимости перемирия и последующего одобрения условий демократического мира, предложенных русской делегацией. Несговорчивость командования румынской армии портит впечатление, произведенное в Германии и на всех фронтах русскими мирными предложениями. Теперь снова стало возможным возбудить народное мнение против Англии, Франции и Америки. Румынская позиция может привести к нежелательным и опасным осложнениям в вопросе о мире и наступлению германской армии на нашем фронте с последующей прямой аннексией оккупированных территорий России».

Далее в документе сообщалось, что против мира будут выступать казачьи части генералов Каледина и Алексеева, украинские и кавказские полки. Румынская армия может присоединиться к ним, что поставит подписание мира под угрозу. Германский Генеральный штаб очень просил русскую сторону оказать нажим на румынских представителей вплоть до открытия военных действий и ареста дипломатических персон. Германская сторона намеревалась послать специальных агентов для работы в румынских войсках, для чего было открыто специальное финансирование.

Что касается английских и американских дипломатических представителей, то генерал Гоффман выразил согласие германского штаба с мерами, предпринятыми товарищем Троцким в отношении наблюдения за их деятельностью.

Документ был подписан членом делегации А. Иоффе.

Френсис посмотрел на Семёнова.

– Вы гарантируете, что это не фальшивка?

– Я что, похожу на человека, с которым нельзя иметь дело? – вопросом на вопрос ответил Семёнов, – разумеется, это подлинный документ.

– А почему тогда столица названа по-старому? – поинтересовался Френсис, – я в России с 1916 года, и уже тогда Петроград имел новое имя, откуда это старое немецкое название?

– Понимаете, господин посол, мы, русские, очень консервативный народ и подолгу отвыкаем от привычных имен. Здесь именно такой случай, это может проскочить незаметно. Тем более что всем понятно, о чем речь.

Френсис снова взял в руки подлинник, внимательно изучил все пометы на полях, из которых следовало, что арест Диаманди действительно готовился около двух недель.

– Хорошо, – сказал он Семёнову, – мы обсудим этот несомненно важный документ, и примите уверения в моем почтении.

Посол чуть наклонил голову, давая понять гостю, что аудиенция окончена. Гость так же учтиво откланялся.

На следующее утро Сиссон срочно был вызван к послу. Френсис показал ему копию документа и перевод, спросил, что он думает по этому поводу.

– Это еще одно непреложное доказательство сотрудничества большевиков с немцами, я уверен в подлинности бумаги и порядочности наших русских друзей.

– В таком случае я отправляю эти материалы в Вашингтон, – сказал Френсис.

– Разумеется, – согласился Сиссон. Он помолчал и как бы для себя вдруг сказал:

– Теперь мне многое стало понятно.

– О чем Вы? – полюбопытствовал посол.

– О Ленине! Вы же знаете, что как раз перед арестом Диаманди я и Роббинс встречались с ним по важному делу. Речь шла о мирных инициативах нашего президента Вильсона.

– Да, было такое, – вспомнил Френсис.

– Я внимательно изучал Ленина, – продолжал Сиссон, – постепенно сложилось впечатление, что он держит нас с Роббинсом за полных профанов. Я умею разговаривать с людьми и выводить их на откровенность, но панцирь, в который прятался Ленин, мне открыть не удалось. Роббинс, наоборот, только хвалил его. Я не понимаю, как можно быть таким близоруким. Теперь, когда имеются неопровержимые документы о сговоре большевиков с немцами, он продолжает упорствовать. Я не могу с тех пор не только понять полковника, но и относиться к нему с прежними добрыми чувствами.

– Не Вы один, – поддержал Сиссона Френсис.

– Так вот, – закончил мысль высокопоставленный журналист, – в самом конце нашей беседы, когда вождь большевиков, по его мнению, уже убедил нас в своей правоте, он вдруг неожиданно сказал:

«Германия считает меня своим орудием и слугой, поскольку я использовал помощь немцев и немецкие деньги, чтобы совершить революцию в России. Теперь я использую помощь русских и русские деньги, чтобы попытаться сделать революцию в Германии. Если я потерплю там поражение, я всё еще буду иметь Россию в качестве лаборатории для моего уравнительного эксперимента и как плацдарм для борьбы за мировую революцию. Я поклоняюсь всегда силе, и только великой силе. Когда я должен повиноваться, я повинуюсь. Когда я способен восстать, я восстаю. Я – великий разрушитель. Я использую любое оружие: врагов, плутов, подонков, сентименталистов – всех. И они называют меня германским шпионом! – и засмеялся, – Ха-ха-ха»!

– Что, прямо так и сказал? – пораженно спросил Френсис.

– Именно так. Мне тогда было непонятно, почему человек сам на себя наговаривает, но теперь, спустя короткое время, я, кажется, начинаю осознавать: мы все для его ничто, и он потешает себя тем, что позволяет с собой разговаривать, понимая, что раздавит любого из нас в нужный ему момент.

– Я имел несчастье убедиться в правоте Ваших слов, господин Сиссон, – сказал Френсис, – однако полагаю, что не все во власти господина Ленина, иначе бы наш демарш по поводу ареста Диаманди и его последующего освобождения не имел бы успеха. Он вынужден считаться с мнением представителей Антанты. Завтра я отправлю этот документ Лансингу и в самое ближайшее время познакомлю Вас, дорогой Эдгар, с настоящим русским патриотом господином Семёновым, который и доставил эту бумагу.

– Буду Вам премного обязан, – ответил Сиссон, – но что теперь нам делать с Роббинсом, мне кажется, что он в своих отношениях с большевиками зашел слишком далеко.

– Об этом я тоже напишу Лансингу, надеюсь, Роббинс помнит, гражданином какой страны он является.

В тот же день Сиссон встретился с представителем английской разведки Хиллом. Британец поделился своей информацией, заявив, что они имеют перехваты сообщений из Смольного в Брест-Литовск и обратно, и это подтверждает сведения о контактах большевиков с немцами, но не более. Сиссон хотел похвастаться документами, но решил не торопить события.

Он не знал, что в Британском посольстве Семенов тоже оставил кое-какие копии бумаг, и там, проанализировав документы, нашли их не заслуживающими доверия.

У джентльменов было еще немало тем для разговора. Англичанин посетовал, со ссылкой на поверенного в делах Линдлея, что господин Локкарт, прибывший из Лондона, активно сотрудничает с Роббинсом в деле налаживания связей с большевиками. Это создает англичанам дополнительные трудности. Сделать что-либо с Локкартом, который в пику Линдлею именовал себя «неофицильным представителем Великобритании», намекая на некие задачи, поставленные непосредственно премьер-министром Соединенного Королевства, в посольстве не могли.

Локкарт, вероятно, имел виды на посольское кресло в случае успеха своей линии, а консервативный Линдлей должен был отправиться в отставку. Для него это означало крах всей карьеры. Смириться с этим младший сын барона Линдлея не желал и почти ежедневно слал в Форрин оффис[18] письма, где подвергал действия Локкарта самой жесткой критике.

В Лондоне видели конфронтацию двух сил, но как истинные представители системы, где все решают сдерживающие силы и противовесы, не вмешивались. В конце концов, при любом раскладе у них останется в России человек, политика которого была на тот момент правильной.

«В самое ближайшее время произойдут события, которые покажут истинное лицо большевизма, – думал Сиссон, – мне надо быть в центре событий, и этот господин с документами наверняка будет полезен, особенно если помочь патриоту деньгами».

Смыслов возвращался на квартиру Мизенера около семи вечера. Англичане люди пунктуальные, засиживаться за работой в сверхурочное время могли позволить себе только первые лица, поэтому всех сотрудников военной миссии отпускали по домам строго в определенное время.

Смыслов всегда с волнением поднимался на этаж, открывал двери ключом и желал услышать, как из кухни доносится певучий голос дочери отставного генерала:

– Иван Петрович, это вы? Сейчас будем ужинать, все готово.

Генерал, как обычно, недовольно ворчал, его жена пыталась успокоить старика, не желавшего понять, что его эпоха канула в лету и теперь другие времена. Это продолжалось с завидным постоянством, изрядно надоедало Смыслову и он с нетерпением ждал, когда ужин закончится, Лиза уберет со стола, пойдет мыть посуду и он будет помогать ей с водой. А потом она снимет кухаркин передник, они уединятся в комнате у подпоручика и будут до полуночи говорить.

Генерал ни о чем таком не догадывался. Он полагал, что смышленый подпоручик находится у них на положении дальнего родственника, для которого нет тайн. То, что у его единственной дочери есть своя тайна, на ум старому служаке не приходило. Мог ли он одобрить их отношения? Наверное да, Смыслов перспективный офицер, в старые времена их партия могла бы считаться удачной. Но теперь, когда лишенный пенсии генерал стал для новых властителей олицетворением проклятого прошлого, его дочь лишилась и возможности закончить Смольный, и поступить в консерваторию, о которой она так мечтала.

Еще до войны, когда генерал жил в Екатеринославе, в их доме бывал музыкант, смешной молодой человек с нелепыми длинными усами по имени Михаил Зубов. Лиза брала у него уроки, он с восхищением слушал ее юный голос и постоянно твердил, что у нее редкий тембр и мадемуазель надо обязательно учиться в консерватории. Собственно из-за этого перед самой Великой войной семья и перебралась в Петербург. Лиза сдала экзамены и была зачислена в Смольный институт благородных девиц, по окончании которого можно было поступать в консерваторию. Но революция прервала ее образование и похоронила мечты о музыке.

– Ничего, Лизонька, – шептал ей Смыслов, – у меня тоже не закончен курс университета, не те сейчас времена. Меняется мир, и от нас тоже зависит, каким он будет.

– От меня ничего не зависит, – вздохнула Лиза.

– Это вам так кажется, – возражал подпоручик, – женское образование это даже не будущее – уже настоящее. Смотрите, лучшие умы уже давно работают в женских учебных заведениях. Мой кумир, историк Сергей Федорович Платонов, например, до недавнего времени руководил женским педагогическим институтом. Его выпускницы разъехались по всей России, они учительствуют, неся в народ плоды просвещения.

– Кому теперь это нужно? – вздохнула Лиза.

– Народу нужно. Я, когда был на фронте, насмотрелся, что значит неграмотность. Такого солдата уговорить на любую каверзу – раз-два, но если служивый читает книги или хотя бы газеты, он может сравнить, где что пишут, и получить свое мнение. Думаешь, кто эти страшные анархисты, которых все боятся? Неучи, неграмотный темный элемент, который легко запутать и направить в нужную сторону. С образованным человеком так не получится. Я бы хотел, чтобы ты стала учительницей музыки и давала детям уроки прекрасного. Я бы тоже нашел себе работу по душе, стал бы архивариусом.

В порыве мечтаний Смыслов перешел с девушкой на «ты».

– Вы говорите так, как будто собираетесь быть со мной всегда, а между тем, я вам пока никаких обещаний не давала.

– Разве? – подпоручик растерялся и лихой напор как-то иссяк, – я… я думал, что уже сказал вам все главное.

– А вот и нет, – Лиза заливисто засмеялась, – вы должны встать передо мной на колено и предложить свою руку и сердце, как рыцарь в романе. Вы читали «Айвенго»?

– Разумеется.

– Помните, что любовь надо завоевывать на турнирах, совершая ради прекрасной дамы подвиги.

– Какой подвиг вы хотите? – потерял от волнения голову Смыслов.

– Я подумаю, – кокетливо произнесла дочь генерала и легкой бабочкой выпорхнула из комнаты подпоручика.

Смыслов остался один. Он был в отчаянии, считал, что Лиза не ответила ему на признание, он ей безразличен и вообще шансы у него приобрести расположение дочери генерала невелики. Разве что действительно совершить подвиг.

Он даже не подумал, что каждый день уже около месяца совершает подвиг, спасая от голода и опасностей семью отставного генерала. И Лиза, и ее мать, и сам генерал прекрасно знали об этом и ежедневно молились святому Иоанну Воину, заступнику в горестях и страданиях о своем Иване Петровиче, которого за глаза иначе как ангелом-хранителем не величали.

Глава 17

Неофициальный представитель Великобритании Роберт Брюс Локкарт по возвращению в Россию энергично взялся за дела. Для начала он, как и было задумано, дистанцировался от официальных дипломатов во главе с Линдлеем, чем сразу заслужил расположение в правительстве большевиков. Там очень нуждались в людях, с помощью которых можно было решать неотложные дела с представителями Антанты, которые официально не признавали правительство Ленина.

У него была возможность использовать для своего офиса обширные помещения британского посольства, в которых с каждой неделей оставалось все меньше служащих, но Локкарт демонстративно снял меблированную квартиру поблизости, все там же, на Дворцовой набережной с видом на Неву и Петропавловскую крепость. При взгляде из окна получалась иллюзия, как будто он в кабинете британского посла. Это тешило самолюбие неофициального представителя и придавало ему силы для активной деятельности.

Благодаря полковнику Роббинсу Локкарт был представлен высшим должностным лицам в большевистском правительстве как человек, уполномоченный решать все вопросы, касающиеся взаимоотношений с Великобританией. На эту же тему было и письмо из Лондона от большевика Литвинова, рекомендовавшего англичанина для решения неотложных проблем. Эта бумажка была посильнее верительных грамот. Имея такие рекомендации, Локкарт мог говорить с большевиками вполне открыто.

«Не сегодня-завтра остатки английского посольства покинут Россию, уже сейчас Линдлей ничего не решает, он временная, проходная фигура. Ллойд Джордж не доверяет дипломатам старой школы и прислушивается только к моим рекомендациям», – говорил Локкарт во время частых визитов в Смольный.

Большевистские лидеры слушали слова молодого англичанина с вниманием.

По вечерам они часто собирались втроем: англичанин Локкарт, американец, полковник Роббинс и француз, капитан Жак Садуль.

«Новая Антанта» – так в шутку называли они себя и говорили о политике. Они были единодушны в главном: правительства их стран должны признать Советы, но, если не официально сейчас, то по крайней мере на уровне консультаций, под крышей общественных организаций и коммерческих миссий.

Локкарт среди этой троицы был самый молодой и не имел должного житейского опыта. Он многому учился у Роббинса и Садуля и благодаря их протеже скоро стал не только известен, но и уважаем в самых главных правительственных кабинетах.

Несмотря на успехи, Локкарт отчасти завидовал своим более опытным коллегам. Ведь он не мог, развалившись в кресле с кубинской сигарой, как Роббинс, не спеша рассказывать о своем знакомстве с Керенским, Милюковым, Корниловым, ругать их за половинчатость позиций, объяснять, почему они теперь политическое «никто». Он не мог, как Садуль, похвастаться обедами в компании Ленина и Троцкого, личной дружбой с Чичериным, приглашением Троцкого возглавить делегацию Франции на переговорах о мире в Брест-Литовске. Это, разумеется, было сказано шутя, но, как известно, в каждой шутке есть доля правды.

«Садуль, – думал Локкарт, – наиболее близок большевикам, он член французской компартии, а они с Роббинсом в глазах Ленина и товарищей все таки буржуа, классово чуждые элементы, правда крайне необходимые по причине важности момента».

Роббинс как-то рассказывал в компании о рассуждениях Ленина по поводу попутчиков и временных соглашений. Локкарт тогда был поражен беспринципностью вождя большевиков, но отдал должное его проницательности.

В кругу своих Локкарт очень скоро стал непререкаемым авторитетом. Линдлей, как и обещал, познакомил неофициального представителя с сотрудниками различных служб, остававшихся еще в России, и с неохотой подтвердил его полномочия.

Англичане приняли новичка хорошо. Вместе с капитаном Кроми в новой квартире Локкарта они разрабатывали планы ликвидации военного имущества союзников на случай немецкого наступления. С агентом Хиллом говорили о задачах по сбору информации, с Дэнисом Гарстином, молодым сотрудником департамента пропаганды, о возможностях влиять на новую власть. Работы, особенно отчетной, было очень много.

Как-то раз Локкарт посетовал, что их мужской компании очень недостает квалифицированной сотрудницы для выполнения задач, с которыми женщина справится лучше любого мужчины.

– В чем же дело, – подхватил разговор Кроми, – у меня есть среди знакомых именно такая женщина. Кстати, она ищет работу.

– Вы имеете ввиду Муру? – спросил капитана Дэнис Гарстин.

– Разумеется, – отвечал Кроми, – Вы что, не разделяете моего взгляда?

– Отнюдь, – сказал Гарстин, – мне кажется, что это было бы правильное решение.

– Ну раз вы оба так уверены в этой кандидатуре, – произнес Локкарт, – то может быть, настало время представить её мне? В коммерческой миссии, которую я официально имею честь возглавлять, есть вакантное место служащей.

На следующий вечер Мура была приглашена на квартиру к Локкарту. Выяснилось, что он уже видел ее мельком в посольстве, куда она регулярно и без всякой надежды на помощь заходила под разными предлогами.

На квартире все оказалось по-другому: они пили чай с сахаром, говорили об искусстве. Локкарта поразил великолепный английский гостьи, а когда она без усилия перешла на французский, а потом на немецкий, он был просто покорен.

«Какая интересная судьба, – думал он, – ей всего 26 лет, а за плечами уже целая эпоха, блестящая карьера, прерванная войной в самом начале, разрушенный революцией быт, раннее вдовство, нищета. При всем этом она не потеряла женской привлекательности и не утратила вкуса к жизни. Она умна, образована, мила в конце концов».

После ухода Муры он открыл дневник и написал там с явным волнением: «руссейшая из русских, к мелочам жизни относится с пренебрежением и со стойкостью, которая есть доказательство полного отсутствия всякого страха».

На другой день Локкарт передал через Дэниса Гарстина, что не возражает, если госпожа Бенкендорф поступит на службу в коммерческую миссию Великобритании.

Мура с благодарностью приняла приглашение. В те дни она была по-настоящему счастлива, снова круг старых друзей, работа и долгожданная определенность. Вскоре она смогла отослать часть жалования в Йендель на имя няни для детей.

Они встречались с Локкартом по работе ежедневно. Начальник миссии был требователен к своей служащей и галантен с ней как с красивой женщиной.

«Неужели я ему понравилась, – думала Мария Игнатьевна, – прочь мысли о покойном муже, надо жить настоящим, надо думать о детях. В конце концов, я еще очень молода и должна устроить собственную жизнь».

Локкарт к тому времени был уже разведен. Его семейная жизнь дала трещину еще в 1917 году. В бытность свою консулом в Москве он завел роман с еврейкой. Об этом стало известно жене, брак, и без того хрупкий, окончательно развалился. В Россию зимой 1918 года Локкарт вернулся холостяком. Никаких препятствий для отношений между ним и Мурой не существует. Они оба свободны.

Вскоре он предложил ей связь, и она согласилась. К черту условности, когда мир летит в пропасть. Коллеги и подчиненные деликатно молчали, лишь только Линдлей как-то сделал замечание Локкарту о том, что совершенно недопустимо смешивать рабочие обязанности и личные отношения.

«Никто и не смешивает», – огрызнулся Локкарт.

Он не подчинялся Линдлею и не желал выслушивать от него какие-либо нотации.

Мура в эти дни расцвела. Так может измениться только влюбленная женщина, которой нипочем ни промозглый петроградский климат, ни революционные будни, ни ежедневная опасность.

Была ли она влюблена в Локкарта, Мария Игнатьевна не знала, скорее, она просто была ему очень благодарна. Как-то раз она организовала на квартире англичанина дружеский ужин. Никого посторонних не звали. Собрались старой компанией, ели блины с черной икрой, пили водку из старых довоенных запасов, Кроми всё это принес с каких-то складов. Локкарт читал эпиграммы на собравшихся, поднимали бокалы за здоровье и прекрасных дам. Мура чувствовала себя хозяйкой дома.

На другой день новый шеф неожиданно вызвал ее к себе в кабинет. Она зашла, улыбнулась и вдруг от удивления поджала губы. Локкарт выглядел строгим, подтянутым и совершенно недоступным, как будто не было вчерашнего вечера и последовавшей за ним близости.

– Госпожа Бенкендорф, – с порога заявил неофициальный представитель Великобритании, – у меня к Вам большая просьба.

– Да, разумеется, – улыбнулась Мура.

– Есть ли у Вас кто-нибудь из знакомых, кто служит у большевиков?

– Да, есть, – согласно кивнула Мура, – подруга устроилась машинисткой в Петроградском Совете.

– Вот и отлично, – повеселел Локкарт, – тогда у меня есть вопрос. Узнайте у неё, не желает ли она помочь делу борьбы за свободу России, не бескорыстно конечно.

– Она ненавидит эту власть и, думаю, согласится помочь. А что надо сделать?

– Пустяки, – ответил Локкарт, – рассказывать нам о тех документах, которые она печатает, и если можно, делать лишнюю закладку для нас.

– Вы предлагаете опасные вещи, если ЧК станет известно об этом, её расстреляют.

– Нас всех могут расстрелять, – мрачно сказал Локкарт, – и если ничего не делать, то расстреляют непременно. Мало Вам примеров последних недель, поверьте мне, их будет много больше.

– Подождите, – не поняла Мура, – но Вы же вхожи в самые высокие кабинеты большевистских вождей, Вы их партнер, как же все это понимать.

– Большевики ведут двойную игру, и мы обязаны владеть всей полнотой информации, как говорится, доверяй, но проверяй. Это во-первых, а во-вторых, я никогда не симпатизировал идее социальной революции. И если я сейчас выступаю за признание правительства большевиков, то это не значит, что я за признание их программ и методов борьбы за власть. Надеюсь, Вы меня понимаете?

– Что я должна сделать? – тихо спросила Мура.

– Вы, моя милая, будете ходить по знакомым, которые служат Советам, беседовать и рассказывать мне о том, что слышали. Для нас важна любая информация из первых рук, мы надеемся, что в России остались настоящие русские патриоты, которым не все равно, что будет с их родиной.

– Вы делаете из меня агента?

– Я хочу, чтобы Россия как можно скорее избавилась от большевистского ужаса, и с Вашей помощью это будет сделать несколько легче.

Мура согласно кивнула. Она понимала, о чем просит Локкарт. Она всем обязана Локкарту, а как известно, долг платежом красен. Она верит этому английскому джентльмену, не сомневается в его порядочности и поэтому постарается сделать все, о чем он просит. По крайней мере, она теперь знает, что англичанин не симпатизирует большевикам, а все эти визиты в Смольный и дружеские рукопожатия с большевиками не более, чем дипломатическая необходимость.

На другой день Мура пошла на задание. Она зашла к одной знакомой в Смольный, поговорили, потом на телеграф, к другой подруге. К вечеру в ее голове было довольно много всяких городских новостей, оставалось изложить их на бумаге. Локкарт прочел донесение и остался очень доволен.

– Истинные патриоты нуждаются в поддержке, – заявил он, – Вы будете помогать им материально и продуктами.

Мура согласно кивнула. Через неделю система сбора информации уже работала как часы. Она приносила на квартиру к Локкарту не только новости. Копии документов и использованные копирки, на которых при желании можно было прочитать весь отпечатанный текст, также появлялись у Локкарта на столе. Он был в ударе: отлично получилось, в одном лице приобрел ценного агента и любимую женщину. Он не думал о том, что Мура постоянно рискует, добывая для него информацию. Локкарт гордился тем, что смог наладить непрерывный поток важнейших сведений для Лондона. Ллойд Джордж лично читает донесения неофициального представителя и определённо ценит его.

– Вот, милочка, вашим деткам, – Мура достала из сумочки плитку черного шоколада, – довоенный, английский, какао-бобы.

– Спасибо Вам, Мария Игнатьевна, – благодарная секретарша из Петроградского Совета, получающая мизерный паек и жалование, на которое по причине дороговизны цен и отсутствия предложения в магазинах ничего нельзя было купить, протянула сверток, – вот тут всякие бумаги.

– Дай Вам бог здоровья, – ответила Мура, я зайду на неделе.

Она спускалась по лестнице, как вдруг услышала окрик.

– Подождите, гражданка, предъявите к досмотру вещи.

– По какому праву? – возмутилась Мура.

– Проверка.

– Вы не имеете права досматривать, – отчеканила Мура, – у меня есть документ от Петерса, вот, – она протянула бумагу, подписанную когда-то чекистом.

– Да тут ничего не разобрать, гражданка, бумага-то вытерлась. Вам придется лично пройти с нами к товарищу Петерсу. Он вам выдаст новый мандат, прошу.

Ей ничего не оставалось, как выйти из здания, сесть в машину и поехать на Гороховую, 2.

Петерс был в своем рабочем кабинете. На нем рубаха-косоворотка, ремень, кудрявые волосы все также зачесаны к затылку, ничего угрожающего.

– Здравствуйте, – приветствовал он Муру, – не ожидали?

– Чем обязана?

– Интересуемся содержимым Вашей сумочки.

– Там личные вещи.

– А что за бумаги?

– Бумаги? Так, всякие ненужные бумаги попросила, я самокрутки делаю и продаю, надо во что-то табак заворачивать.

– Интересно, – произнес Петерс, – по нашим данным Вы не бедствуете, работаете в английском посольстве, водите дружбу с господином Локкартом.

– Я не работаю в посольстве. Я состою на службе в коммерческой миссии, и господин Локкарт – мой непосредственный начальник.

– Это неважно, где Вы состоите, – продолжил Петерс, – важно то, что Вы приносите господину Локкарту.

– Я не понимаю.

– Петерс махнул головой, один из чекистов вырвал у Муры сумочку, вытряхнул содержимое на стол.

– У-у-у, – протянул заместитель председателя ВЧК, – да тут богато, шоколад английский, деньги русские, царского образца, не жалуете керенки?

– Царские как-то надежнее, – машинально ответила Мура. Она поняла, что сейчас всё закончится, откроют сверток с бумагами и далее – расстрел за шпионаж.

– Так, – продолжал Петерс, – посмотрим, что там у нас пошло на самокрутки, – он развернул сверток и достал оттуда документы Петроградского Совета.

– Свеженькие, некоторые еще не исполнены. Что показала арестованная машинистка?

– Арестованная созналась, что гражданка Бенкендорф получала у неё в обмен на деньги и продовольствие печатные документы.

– Как же так, Мария Игнатьевна? – Петерс покачал головой, – Советская власть Вам дала охранную грамоту, а Вы против Советской власти шпионите? За это полагается трибунал.

Мура молчала.

– Локкарту будет очень обидно потерять такого ценного сотрудника, – издевательски продолжал латыш, – его и самого могут арестовать, если, конечно, Вы дадите признательные показания, чем облегчите свою участь.

Мура зарыдала. Петерс дал ей возможность успокоиться, удалил из кабинета чекистов и снова начал говорить.

– Мы не упускаем Вас из виду с самого того дня, когда Вы устроились на службу к англичанам. А после того, как Вы остались ночевать у Локкарта на квартире, мы утроили свое внимание. Мне кажется, что он Вас просто использовал, посылать любимую женщину на такое опасное задание – это верх безумства, но он это сделал. Вы догадываетесь, какое решение примет Ревтрибунал?

– Да, я понимаю, – пролепетала Мура.

– Вот и отлично! – весело сказал Петерс, – поэтому у меня к Вам деловое предложение, от него Вы вряд ли откажетесь.

Он выдержал паузу.

– Локкарт Вас предал, не думаю, что Вы простите ему эту милую шалость.

– А что я могу, только ненавидеть, – прошептала Мура.

– Многое, – ответил Петерс, – например продолжать жить и работать, как ни в чем не бывало.

– Вы шутите?

– Нет, нисколько. Завтра Вы так же будете собирать для Локкарта информацию, можете общаться с ним, как Вам будет угодно. Но эти листочки Вам будет давать не секретарша в Петросовете, а я.

– Вы?

– Что в этом удивительного? Я буду Вас снабжать интересующей Локкарта информацией, Вы будете на хорошем счету. Вашим детям в Эстонии будут регулярно доставлять деньги на содержание, где они там живут? В Йенделе? Все заинтересованные стороны получат полное удовлетворение.

– Вы предлагаете мне невозможное!

– Я предлагаю Вам жизнь и благополучие для Вас и Ваших детей, подумайте о них.

Мура молчала. Время остановилось для нее, вот он, «рубикон», слово и дело. Если она скажет «да», то превратиться в большевистскую шпионку, скажет «нет» – будет расстреляна. А как же дети? Что подумает Локкарт, если узнает?

– Не волнуйтесь, господин Локкарт ни о чём знать не будет.

Как он догадался, о чем я думаю? Какой страшный человек…

– Так что, – произнес Петерс, – да?

– Да, – тихо ответила Мура.

Она молчала, пока чекист объяснял ей все обстоятельства сотрудничества, потом спросила:

– А что будет с несчастной секретаршей, она ни в чем не виновата.

– Её будет судить революционных трибунал, – с пафосом сказал Петерс. – Не сомневаюсь, что она будет расстреляна. Но Вам до этого не должно быть дела. Я подготовил для Локкарта несколько интересных документов, он будет Вами доволен, еще мне сказали, что мандат, выданный Вам месяц назад, истрепался. Вот новый.

Мура шла на Дворцовую, низко опустив голову. Сегодня в её теле умерла Мария Игнатьевна Бенкендорф, вдова русского дипломата, и на ее место вселилась другая Мария Игнатьевна, тайный агент Великобритании и Советской России. Теперь она должна быть едина в двух лицах. Шпионка – позорное слово! Нет, она не шпионка, она борец за себя и своих детей, одна в этом жестоком мире, она будет выживать и выживет назло всем неприятностям. Локкарт её использовал, ну что же, она принимает правила игры.

Мура подняла голову и решительно зашагала к дому, где снимал квартиру неофициальный представитель Великобритании. Там её давно ждали.

Глава 18

16 февраля 1918 года Германия объявила об окончании перемирия с Россией. На это имелись все законные основания. Руководитель делегации большевиков в Брест-Литовске Троцкий не подписал мирный договор, не были выполнены и условия немецкого ультиматума.

Через два дня командующий Восточным фронтом принц Максимилиан Баденский отдал своим войскам приказ о наступлении. Отдохнувшие за месяцы перемирия части воодушевленно двинулись на противника, но окопы русских оказались пусты. Там, где раньше для решения задачи немцам требовался полк, теперь справлялась рота.

Уже вечером 18 февраля силами трех взводов пехоты был взят город Двинск – штаб Пятой Северной Армии. В течение первых трех дней немецкого наступления пали Минск, Полоцк, Орша. В руки германской армии один за другим переходили населенные пункты в Прибалтике, открывая дорогу на Псков и Нарву и уже оттуда на Петроград. За пять дней немецкого наступления русские потеряли до 300 километров территории вглубь по фронту.

«Мне еще не доводилось видеть такой нелепой войны, – позднее писал в мемуарах немецкий генерал Гофман. – Мы вели её практически на поездах и автомобилях. Сажаешь на поезд горстку пехоты с пулеметами и одной пушкой и едешь до следующей станции. Берешь вокзал, арестовываешь большевиков, сажаешь на поезд еще солдат и едешь дальше».

23 февраля небольшой отряд немецких мотоциклистов оказался на окраинах Пскова. Уже на следующий день гарнизон города, во много раз превосходивший нападающих, капитулировал.

25 февраля большевики оставили Ревель[19]. На очереди были Нарва и Петроград. В столице всем без исключения казалось, что остановить немецкую армаду уже невозможно.

Еще в ночь на 19 февраля Ленин и Троцкий телеграфировали в немецкий генеральный штаб о готовности немедленно подписать мир на немецких условиях, но германцы, понимая, что сопротивления нет, проигнорировали телеграмму и продолжили развивать наступление. В Петрограде началась паника.

В посольствах Антанты почти круглосуточно шли совещания.

«Троцкий попросил помощи у французской военной миссии», – докладывали на совещание у Линдлея.

– Мы также должны оказать помощь большевикам через нашу военную миссию, – поверенный в делах Великобритании выразительно посмотрел на Локкарта, – сможете довести это до Троцкого?

– Разумеется, – отвечал Локкарт, – означает ли это, что наша военная миссия во главе с генералом Пулем переходит в подчинение ко мне для решения последующих задач?

– Нет, – раздраженно ответил Линдлей, – не означает, Вам надлежит только довести это до большевистского руководства.

Локкарт в те дни предпринял очередную попытку де факто возглавить британскую дипломатию, но натолкнулся на ожесточенное сопротивление. Линдлей не знал, что делать в условиях немецкого наступления, но отдавать полномочия Локкарту, которого считал выскочкой, не хотел.

Смыслов, который провел на фронте больше полугода, в отличие от многих других понимал, что вести столь стремительное наступление малыми силами очень рискованно, и немцы фактически берут большевиков на испуг, стараясь как можно быстрее захватить новые территории. Если в их планах значится Петроград, то удержать его будет нелегко, разве только силами народного ополчения, поскольку армия как таковая была распущена Троцким еще в конце января. Как себя вести в этой ситуации, он не знал. Немцы были для подпоручика врагами, большевики тоже. Но кто из них больший враг?

В Петрограде на улицах обыватели открыто поддерживала немцев и ждали оккупации. Наверняка это те же люди, которые в 1914 году выходили на демонстрации в поддержку Сербии, которая, по большому счету, сама виновата в том, что Австро-Венгия предъявила ей ультиматум. Сербские власти открыто одобряли активность террористов на Балканах, проводя политику Великой Сербии и мечтая когда-нибудь отторгнуть от империи Габсбургов территории, населенные славянами.

Люди, которые сейчас хотели прихода немцев, четыре года назад сами громили Германское посольство и страстно желали начала Мировой войны. Кто же уверил их, что русский медведь легко раздавит Германию и союзников, теперь уже неважно. Горькое чувство разочарования уже захватило большинство населения. Патриотический порыв сменился пораженчеством. То и другое было одинаково плохо для страны.

Смыслов случайно узнал, что арестованные по делу о покушении на Ленина офицеры написали заявление с просьбой отправить их на фронт на защиту Петрограда, и Ленин его одобрил. Теперь и бравый артиллерийский подпоручик, и другие будут сражаться за интересы большевиков.

Смыслов задумался. А может быть, все-таки это интересы страны? Он не знал ответа, та и другая противоборствующие стороны казались ему отвратительными.

Служба в английской военной миссии была направлена в большей степени против главной угрозы – немцев. Большевики в конце февраля еще не воспринимались англичанами как зло, которое надо искоренить. Скорее отношение к ним было недоуменно-презрительным, как к ненадежным союзникам, изменившим однажды данной клятве.

Кроми, как его непосредственный шеф, говорили о том, что в стране есть здоровые патриотические силы, представители Антанты работают с ними, и когда лидер новой России будет найден, его поддержат всеми имеющими ресурсами, вплоть до военных. То, что это означало новую войну, Смыслов пока не думал. В Петрограде бытовало мнение, что при первой опасности большевики разбегутся, как депутаты разогнанного ими Учредительного собрания.

Подпоручик это мнение не разделял. Не для того Ленин брал власть силой, чтобы легко с ней расстаться. Значит, борьба с большевизмом будет долгой.

Кроми куда-то исчез, в военной миссии поговаривали, что он отправился для выполнения диверсионной работы в Псков. Диверсии должны хоть как-то замедлить продвижение немцев и дать возможность союзникам принять единую позицию по России, главный вопрос которой один – помогать большевикам против германцев или нет.

Глава дипломатического корпуса американец Дэвид Френсис в эти дни должен был предложить решение ситуации для всех иностранных посольств и многочисленных диаспор, которые ждали от дуайена дипкорпуса распоряжений. Положение осложнялось тем, что в случае захвата Петрограда все подданные стран Антанты становились пленниками кайзера Вильгельма. Это был новый козырь в колоде немцев на случай будущих мирных переговоров. Френсис, как и другие главы посольств, прекрасно понимал, что доставить бошам такое удовольствие нельзя ни при каких обстоятельствах. Это означало, что общая позиция стран Антанты, за которую поднимали бокалы на прощальном вечере у английского посла Бьюкенена, при передаче полномочий дуайена к американцу Френсису должна быть принята всеми членами союзного дипломатического сообщества. От Френсиса ждали предложения, которое устроило бы всех.

– Газеты вышли с призывом организовывать сопротивление немецким войскам, – сообщил послу на совещании секретарь Армор, – отряды Красной Гвардии формируются в Петрограде и отправляются на борьбу с немцами.

– Боюсь, что поздно, – саркастично заметил посол Френсис, – здесь нужна регулярная армия, а не плохо обученные соединения из вчерашних рабочих.

– Там собрались идейные соратники, – не согласился с начальником Армор, – новый декрет Ленина называется «Социалистическое отечество в опасности». Он требует защищать каждую позицию до последней капли крови, объявляет принудительную мобилизацию. Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы будут расстреляны на месте преступления. И еще Ленин провозгласил, что теперь все большевики – «оборонцы» и будут до последнего защищать завоевания социалистической революции.

– Не верю своим ушам, – брезгливо поморщился Френсис, – где же все они были еще неделю назад? У меня есть совершенно точные сведения, что Петроград будет сдан немцам не позднее начала марта. А это означает, что нам надо подумать о том, где посольство продолжит свою работу.

– Вы собираетесь остаться в России? – в один голос закричали и представители военной миссии, и секретари. И только слуга негр Филип Джордан, подававший участникам совещания кофе, остался невозмутим. Он знал, что до конца будет со своим хозяином и поедет туда, куда прикажет мистер Френсис.

– У нас имеются сведения, что другие посольства планируют уезжать из России через Финляндию, – продолжил секретарь Армор, – англичане и французы открыто собирают чемоданы. Не думаю, что они будут рады, если вы им предложите остаться здесь.

– У меня есть свое мнение, – ответил Френсис, – оно поддержано президентом Вильсоном и госсекретарем Лансингом – оставаться в России как можно дольше и пытаться влиять на ситуацию.

– По нашим сведениям большевики направили телеграмму, где соглашаются на все немецкие условия и просят немедленного заключения мирного договора, – в разговор вступил начальник военной миссии полковник Рагглз.

– Вряд ли сейчас это предложение кого-то заинтересует в Берлине, о чем можно говорить с поверженным противником, – ответил посол.

– А я не уверен, что это вообще разговор с противником, – к разговору присоединился журналист Эдгар Сиссон, он только что изучил принесенные Семеновым переводы документов о сотрудничество партии Ленина с немцами и был полон благородного сарказма. – Сдача Петрограда – вопрос решенный задолго до наступления 18 февраля, и вся эта инсценировка с провалом переговоров не более чем спектакль. У меня есть сведения из надежных источников, что большевистское правительство в ближайшее время покидает город и переезжает в Москву.

– В таком случае вопрос о нашем переезде туда очевиден, – предположил глава военной миссии.

– Отнюдь, – усомнился Френсис, – это будет означать, что фактически мы послушно следуем за большевиками. Такое мнение будет составлено незамедлительно, и оно сильно повредит имиджу Соединенных Штатов. Разумеется, я этого не допущу.

– Что же тогда делать?

– Оставаться в России, но дистанцироваться от большевиков. Проводить работу по консолидации патриотических сил, обезопасить себя от последствий немецкого наступления, в конце концов.

– И как?

– Полковник Роббинс! – посол нашел глазами начальника американского Красного Креста, – я просил Вас принести мне подробную карту России.

– Да, господин посол, то, о чем вы говорите, уже давно в моем портфеле.

Полковник развернул на столе карту европейской части бывшей Российской империи. Собравшиеся заинтересованно склонились над ней, словно школьники на уроке географии. Некогда великая страна была теперь располосована на зоны влияния. Финляндия получила независимость, огромные территории от Польши до Эстляндии и часть Малороссии находились под властью немцев, на Дону власть была в руках казачьих атаманов, в Закавказье – местных националистов. Только центр России примерно в границах государства времен Ивана Грозного оставался под большевистским знаменем. Но и эта территория в любой момент могла сменить хозяина.

– Вот, посмотрите, – бегло посмотрев на карту, воскликнул Френсис, – прекрасное место дислокации для посольства – он ткнул карандашом куда-то к востоку от Петрограда и к северу от Москвы.

– Вологда? – прочитал название на карте Роббинс, – а что Вы знаете об этом городе.

– Нечего ровным счетом, – заявил Френсис, – только то, что он находится, судя по карте, на пересечении четырех железнодорожных веток.

Кроме московского и петроградского направлений из Вологды по железной дороге можно уехать на север в Архангельск или на восток в Вятку и далее в Сибирь вплоть до Владивостока и оттуда через Японию прямая дорога, чтобы вернуться в Америку.

Кроме того, на крайний случай есть еще водный путь на север.

– Извините, конечно, господин посол, – возразил Роббинс, – но мне кажется, Вы кое-что не учитываете.

– И что же?

– Ну например то, что в этой Вологде также есть большевистская организация, что там вокруг города лагеря немецких военнопленных, которые после революции не охраняются, пленные предоставлены сами себе и представляют серьезную опасность.

– После Петрограда это меня не пугает, – невозмутимо отреагировал Френсис, – итак господа, вопрос о нашем переезде решен, мы едем в Вологду. В ближайшее время я, как дуайен дипкорпуса, информирую об этом коллег по Антанте и нейтралов. Думаю, что мое предложение будет иметь поддержку.

Участники совещания покинули кабинет посла. Через полчаса в посольстве только и говорили о решении Френсиса остаться в России и переехать в Вологду. Те, кто мечтал поскорее покинуть Россию, были в ярости. Оставаться здесь при условии фактического отсутствия дипломатического иммунитета и полной беззащитности перед немцами они считали верхом безрассудства. В тот день Френсис мог бы услышать о себе много нелестных слов. Но бывший губернатор Миссури, казалось, был уверен в себе. Бежать было не в его правилах. Только сейчас он вдруг почувствовал себя на своем месте, как бывало в молодости, когда занимался рискованным бизнесом. Сейчас на карту тоже было поставлено все: и репутация его как дуайена Дипломатического корпуса, и престиж страны, которую он представлял.

Но самое главное – за всю историю Северо-Американских Соединенных Штатов это был первый международный случай, когда Америка проявляла дипломатическую волю, а Франция и Великобритания должны согласиться с ней или отказаться. Теперь Френсис решал, что должен делать дипломатический корпус. Те, кто выступит против, поведут дело к расколу единой позиции стран «Согласия» и нарушат обещания, данные на прощальном вечере у посла Бьюкенена.

Во французском посольстве также не сидели сложа руки. Граф де Робиен провел первые дни немецкого наступления в различных поездках. Он разговаривал в Царском селе с Великим князем Павлом, гражданином Романовым, как его теперь называли большевики. Тот откровенно радовался наступлению немцев, чем привел французского дипломата в состояние недоумения.

Граф ездил на трамвае по городу, слушал в оба уха, старался собрать как можно больше информации. Недостатка в ней не было. Основная тема разговоров – сдача Петрограда немцам.

Особенно поразила атташе французского посольства позиция американцев по поводу отъезда из столицы. Они собирались в Вологду.

Граф бывал там летом прошлого года, когда провожал Альбера Тома, министра Франции, несостоявшегося посла, как говорили о нем в дипломатических кругах. Правда, дальше перрона на вокзале, где кортеж важной персоны ждал пересадки на поезд до Архангельска, он не ходил. Видел местных жительниц, которые торговали кружевами прямо на платформе, служащих станции. Ничего в Вологде летом прошлого года не напоминало о свершившейся революции. Интересно, как там сейчас?

Граф, еще несколько дней назад искренне полагавший, что надо уезжать из России, и чем быстрее, тем лучше, сейчас считал, что в новых условиях этого делать как раз не следует. Если французы покинут страну, американцы перехватят инициативу во взаимоотношении с Советами. У них для этого есть полковник Роббинс и огромные ресурсы американского Красного Креста.

У Франции тоже есть люди, с которыми большевики охотно разговаривают, их гораздо больше, чем у американцев и англичан вместе взятых. Капитан Жак Садуль из военной миссии пользуется уважением Троцкого. Старший лейтенант Паскаль со своим христианским мировоззрением очень полезен в деле установления контактов с либеральной частью общества. Кроме того, его тоже принимают в кабинетах Смольного. Есть еще Рене Маршан и другие, чья социалистическая позиция близка по духу большевикам. С их помощью можно попытаться как-то наладить отношения с новой властью, раз уж другой в России нет.

Свою позицию граф докладывал послу Нулансу, тот было начал соглашаться, но получив очередное известие о том, что большевики согласны на любые немецкие условия мира, впал в ярость и приказал немедленно готовиться к отъезду на родину через Скандинавию.

– А может прислушаться к мнению дуайена? – спросил посла де Робиен, – все-таки отъезд в Вологду для дела лучше, чем отъезд из России.

– Я не нуждаюсь ни в чьих мнениях, – перебил его Нуланс, – тем более в мнении этого неуча с берегов Миссури. Смешно, фамилия человека в переводе с латыни «Француз», а он не может толком изъясняться на этом великом языке. Он не понимает, что Россия более не существует как суверенное государство, это новая колония немцев «Gebiet des Oberbefehlshabers Ost»[20], – произнес Нуланс на языке противника. – Мы бесконечно идем на уступки большевикам, я звоню Троцкому и предлагаю военную помощь, это Садуль посоветовал, он с каждым днем ближе большевикам и все менее предан Франции. В это же время Ленин соглашается на унизительные условия мира. Нет, терпеть это больше нельзя, никогда никто так цинично не поступал с нами. Поэтому я прерываю всякие контакты с большевиками через Садуля, лишаю его всех полномочий и отдаю приказ собираться, мы уезжаем домой.

– Американцы останутся и получат все рычаги влияния в стране.

– Это смешно, граф, вы знаете, что такое Вологда?

– Да, господин посол. В прошлом году я имел честь провожать на родину нашего министра-социалиста Альбера Тома, это было еще до вашего приезда. Мы останавливались в Вологде и провели несколько часов в этом городе в ожидании поезда на Архангельск.

– И что вы можете сказать в связи с этим?

– Вологда – крупный железнодорожный узел, оттуда прямая дорога на Москву, всего ночь пути, немного больше до Архангельска, есть возможность добраться до Мурмана и в Сибирь. Это прекрасное место с точки зрения тактики.

– А что сам город?

– Типичная русская большая деревня, промышленных предприятий почти нет, следовательно, и рабочих тоже мало. Население поддержит любую власть, которая наведет порядок. Это губернский центр, место, где всегда уважали власть.

– Сколько там населения?

– Я точно не помню, но прошлым летом было что-то около семидесяти тысяч, много беженцев, военные госпитали.

– Вот видите, а вы говорите, что там нет поддержки большевиков, солдаты – их поддержка, особенно сейчас, когда они согласились на немецкие условия мира. Нет, с этой страной покончено. Мое мнение остается неизменно. Мы уезжаем и мне все равно, что по этому поводу думает наш американский Френсис.

– Прикажете паковать вещи? – спросил атташе. – А как же наши граждане, мы возьмем их с собой?

– Да, те из числа французов, что живут в России, если пожелают, могут выехать с нами. Вам, де Робиен, надлежит похлопотать о визах на выезд.

Каждый вечер после сумасшедшего дня де Робиен заставлял себя записывать новости в дневник. «Потом детали забудутся, – рассуждал он, – а дневниковая запись сохранит настроение момента».

«Владимир Палей, сын великого князя Павла, от нечего делать ставит «Золушку» с лицеистками из Царского села. Молодой человек пишет стихи и, говорят, одарен от природы», – написал он в тот день, когда виделся с начинающим поэтом Палеем.

Через полгода Владимира вместе с другими Романовыми в Алапаевске большевики сбросят в шахту и закидают гранатами. Его отец менее чем через год найдет свою смерть от большевистской пули, и только княгине Палей будет суждена долгая жизнь в эмиграции, полная скорби и горя от утрат близких людей.

«Принц Макс Баварский не скрывая сообщает, что намеревается установить свой порядок в России, – записал граф, – «товарищи» с изумлением осознают это и в бешенстве изливают в прессе череду ругательств в адрес буржуа, особенно французских и английских, которые поручили Германии быть здесь надсмотрщиком. После такого оскорбления «товарищи» объединяются в бесчисленные советы, комитеты, комиссии, советы комитетов и комитеты советов, пленарные заседания и генеральные ассамблеи, на которых разглагольствуют большевики, меньшевики, большинство, меньшинство, левые и правые социал-демократы, социал-революционеры разных цветов – все они превозносят учение социализма и клеймят буржуазию.

И после всех этих «за» и «против» ничего не решили! Одни RAZGAVORS!»

Де Робиен любил это русское слово и несколько раз вставлял его в дневник, помещая, разумеется, в латинской транскрипции.

«Русские солдаты не хотят воевать, – сообщил он будущему читателю, – Смольный издаёт призывы к всеобщей мобилизации. Все, в том числе женщины, роют траншеи, а «товарищи» присматривают за ними, покуривая папироски, и стреляют в тех, кто не проявляет должного усердия. Зачем только французские офицеры рассчитывали на помощь этих надсмотрщиков?»

«Крестьяне отдают земли, приносят назад мебель и столовое серебро и называют буржуа «Ваша милость». Все это напоминает возвращение золотого века. Они знают: немцы безжалостно расстреляют тех, кто возьмёт в руки оружие. Боюсь, как бы красногвардейцы не превратились в покорных, преданных крестьян-работяг, готовых петь «Боже, Царя храни!» и подставлять спину под благотворный кнут.

В Петрограде не видно «товарищей», волочащих по революционной моде за собой винтовки. Сегодня мне не пришлось стоять на подножке, чтобы проехать на трамвае, в салоне вагона свободно».

Робиен не смог отказать себе в сарказме и уделил в дневнике несколько строк американцам:

«В посольствах все перевёрнуто вверх дном. Американцы, кажется, сильно встревожены, Френсис пробежал все вокзалы в поисках поезда. Готовимся к отъезду, но только бог знает куда и на чём, поскольку «товарищи» вряд ли дадут нам места в вагонах».

Граф закрыл дневник. Завтрашний день не обещал ему ничего хорошего, надо было выправлять визы на выезд и выполнять миллион бесполезных поручений. «Скорее бы уже уехать», – снова переменил своё мнение атташе посольства.

Глава 19

Локкарт пришел в здание британского посольства после обеда и принес какие-то бумаги.

– С каких это пор секретный код валяется в сугробах во дворе посольства, – спросил он Линдлея.

Поверенный в делах побледнел, схватил протянутую ему опаленную огнем бумагу.

– Я же лично кинул всё это в печь, – произнес он громким шепотом. – Мы уже два дня сжигаем все архивные документы и текущую переписку в печи центрального отопления.

– Я видел это, печь дымит как на пароходе, и эти бумаги, кстати, летят через печную трубу на улицу.

– Не может быть!

Локкарт пожал плечами.

Линдлей быстро накинул шубу, выскочил во двор и с ужасом обнаружил, что петроградский ветер гоняет по снегу недогоревшие листы секретных документов. Он схватил их руками, испачкал манжеты о почерневшие от сажи края, собрал всё, что увидел, и принес в посольство.

– Ваши секретари работают как негры в кочегарке, – съязвил Локкарт, – а между тем, необходимость отъезда под большим сомнением. Сегодня стало известно, что немцы после получения согласия большевиков о заключении мира на немецких условиях остановили наступление. Петрограду, думаю, более ничего не угрожает. Стоит ли так торопиться с отъездом?

– Alea iacta est[21], – произнес по-латыни Линдлей, – обратного пути нет. Я уже все устроил, документы отданы в наркомат для получения визы, столовое серебро для надежности переправлено в голландскую миссию. Здесь остаются проверенные люди, а мы – дипломаты, уезжаем, наша миссия окончена.

«Он специально сказал, «мы – дипломаты», – подумал про себя Локкарт, – хочет показать свое превосходство».

– Вы знаете, господин Линдлей, после Вашего отъезда я возьму здание посольства под свою охрану, надеюсь, Вы не возражаете?

– Как Вам угодно, но комендант здания уже назначен мною он и будет отвечать за сохранность имущества. Я возлагаю на этого человека большие надежды.

– Кто же это, неужели генерал Пуль? – Локкарт опять продемонстрировал свое неуважение к поверенному в делах. Дерзить старшему по должности – все равно что вызывать огонь на себя.

– Это капитан Кроми, – невозмутимо ответил Линдлей. – Я уверен, что он лучше знает обстановку. К тому же он говорит по-русски и прекрасно ориентируется в особенностях петроградской жизни. Если вам интересно, то генерал Пуль едет с нами.

Он подошел к окну, посмотрел на заснеженную Неву, повернулся к Локкарту:

– Я по приезду в Лондон непременно сообщу о Вашей выдающейся роли в последних событиях, надеюсь, Ваши старания оценят по достоинству и Вы получите награду.

В этой фразе Линдлея было все: и сарказм, и неудовольствие от общения с Локкартом, и понимание того, что он уезжает, имея в багаже совсем не победные реляции. Эти обстоятельства снова грозили поставить крест на его только что пошедшей в гору карьере.

«Обязательно напишет на меня кляузу и прямо Ллойд Джорджу», – подумал про себя глава коммерческой миссии, – но это пустое, премьер министр мне верит больше, чем этому скучному аристократу Линдлею.

– Я не уверен, что вопрос с визами на выезд так уж легко решаем, – взяв сигару сказал Локкарт. – Я хорошо знаю большевиков и полагаю, что они не преминут воспользоваться своим превосходством и доставить британским гражданам дополнительные неприятности. Желаю Вам счастливого пути и благополучного возвращения на родину в старую добрую Англию, – Локкарт явно позерствовал, – обязательно передайте от меня привет сэру Джорджу Бьюкенену, его супруге, очаровательной дочери Мириэль и господам в Форин Офис, заверьте их от моего имени, что дело защиты интересов Великобритании в России в надежных руках.

Линдлей не ответил. Это была их последняя личная встреча, провожать посольство на вокзал Локкарт не пришел. В будущем их пути в России еще не раз пересекутся самым неожиданным образом.

Кроми появился в расположении военной миссии как всегда неожиданно. Он был весел, как будто вернулся не с боевого задания, а с легкой морской прогулки.

– Господин лейтенант, – снова по-морскому обратился он к Смыслову, – настало время еще раз послужить во благо интересов Антанты. Для вас есть задание не совсем обычного свойства. Мы бы хотели в случае отъезда посольств из Петрограда, чтобы вы понаблюдали за этим зрелищем. Возможно, большевики устроят провокации, и нам нужен объективный взгляд на все, что может произойти. Будьте незаметны, не привлекайте внимания, ваши наблюдения доложите мне лично.

– Вы предлагаете мне следить за союзными посольствами?

– В целях их безопасности. Я буду обеспечивать отъезд нашей группы. Туда, кроме сотрудников миссий, входит немало англичан, которые желают уехать из России, вы понаблюдаете за американцами и французами. В случае какой-либо ситуации мы сможем вмешаться.

– Думаю, что у них тоже есть военные миссии для обеспечения безопасности.

– Разумеется, но во всем необходим контроль, ваша задача – наблюдение, внимательно смотреть и все.

– Скоро я буду как полицейский филер, – кисло пошутил Смыслов, – никогда бы не подумал, что буду выполнять такого рода задания.

– Я тоже хотел служить на флоте и бороться с немцами, но сейчас другое время, я борюсь с ними на суше. Все делается во имя победы над врагом.

25 февраля Френсис пригласил к себе глав посольств и миссий стран Антанты и нейтральных государств и объявил, что американцы покидают Петроград, поскольку имеют неопровержимые данные, будто город будет сдан немцам. Новым местом пребывания выбрана Вологда, небольшой губернский центр на полпути между Москвой и Петроградом.

– Это совершенно невозможно, – едва дослушав американца, высказался посол Франции Нуланс, – я согласен с ним только в первой части. Из Петрограда надо уезжать. Вопрос только куда?

И в этом мы с господином дуайеном расходимся. Ехать в Вологду я считаю совершенным безумием. Городишко вдали от столицы, что мы там будем делать? Это напоминает мне Авиньонское пленение[22], мы превратимся в заложников большевиков и только. Мы приняли решение возвращаться на родину через Финляндию и Швецию.

– Мы тоже, – дополнил французского посла Линдлей. – Это тем более важно, что прибыв домой, мы лично сможем объяснить ситуацию правительству.

Присутствующие дипломаты разных стран стали высказываться. Почти все, кто хотел покинуть Россию, мечтали вернуться в Европу через Скандинавию.

Их не смущало, что в Финляндии идет гражданская война.

Что за народ такой, эти финны? Только что получили независимость и сразу выясняют отношения. Ах да, там тоже есть большевики! Они уже свергли законное буржуазное правительство в столице и укрепились на юге страны в городах. На севере и западе по берегу Ботнического залива – другая власть. Во главе ее бывший царский генерал Маннергейм, финский швед. Они поддерживают правительство Свинхвуда, которое из Гельсингфорса перебралось на запад страны, в городишко Вааса. Большинство земель было во власти законного правительства, под контролем Маннегрейма. Но территория белых в основном леса, болота и небольшие поселения.

Весь юг страны с городами, развитыми промышленными районами, где проживало большинство населения, на стороне финских большевиков, именующих себя красными. Между сторонами установилась линия фронта. Фронт не имел сплошной протяженности, война шла по линии железных дорог. Белые финны получили помощь от Германии, красные благосклонно смотрели в сторону Антанты и намеревались воевать с немецкими ставленниками. За линией фронта располагалась нейтральная Швеция. Оттуда большинству европейцев было недалеко до дома, ну кроме тех, что жили в южной Европе и на Балканах.

Трудности в финском путешествии могли возникнуть только при пересечении линии фронта. Но белые финны хоть и союзные немцам, но осложнять отношения с Антантой не будут. Поэтому переход в нейтральную Швецию представлялся дипломатам простой формальностью.

В ходе совещания выяснилось, что никакого единства в стане дипломатов Антанты больше нет. Френсис остался в меньшинстве. Слабым утешением миссурийцу было то, что несколько посольств восточных стран, а именно Японии, Китая и Сиама согласились доехать с американцами до Вологды с тем, чтобы через некоторое время проследовать далее в Сибирь и потом на родину.

Френсиса полностью поддержал только представитель Бразилии Вианна Кельш. Ему было все равно, где находиться. Получилось небольшое панамериканское братство, и Френсис счастливо избежал политического одиночества, оставшись дуайеном незначительной части дипломатического корпуса.

По существу это был крах союзной дипломатии стран Антанты. Великие европейские державы, воспользовавшись тем, что у американца не было должного опыта и авторитета, фактически разрушили единую позицию как в отношении большевиков, так и в отношении России в целом. Их грядущий отъезд как бы показывал всем: Россия больше Европу не интересует.

Конечно, это было не совсем так. В стране оставалось довольно много знаковых персон: англичанин Локкарт, французы Садуль, Паскаль и Маршан. Но это были лица без официального статуса. С ними большевики могли разговаривать, но договариваться не имели возможности.

В тот день, 25 февраля, дипломатическое единство стран «Сердечного Согласия» почило в бозе. Каждый выбрал свой путь и в одиночку устремился к намеченной цели.

За сутки до совещания с главами миссий посол Соединенных Штатов Дэвид Френсис посетил Николаевский вокзал. Последние дни он бывал здесь особенно часто, договаривался насчет отправки из Петрограда колонии американских граждан и дипломатов.

– Курс на восток, – шутил посол, – мы едем в Вологду, что на 350 миль дальше от немцев. Затем, если ситуация будет неблагоприятна, переберемся в Вятку, оттуда в Пермь, потом за Урал в Иркутск и далее во Владивосток. Там нас будут ждать американские военные суда, мы сможем добраться до западного побережья и уже оттуда по железной дороге вернемся домой.

– Не слишком ли сложное предприятие, – возражал ему ближайший помощник посла Джеймс Бейли, которому было поручено возглавить первую партию отъезжающих, – к чему эти остановки, прямая дорога до Владивостока кажется мне предпочтительней.

– Вы устали, Бейли, – шутил Френсис, – хотите отдохнуть и выспаться во время долгого пути.

– Передвижение более чем опасное, – настаивал первый секретарь посольства, – наши люди из числа колонистов волнуются, они требуют гарантий безопасности.

– Когда с ними такой человек как Вы, Джимми, они могут не волноваться, – отшутился Френсис, подумав про себя, что гарантии в этой стране уже четыре месяца не дает никто.

Ему вспомнилось недавнее ограбление итальянского посланника, убийства и разбой на улицах Петрограда и, наконец, нападение на американское посольства конце 1917 года, которое он чудом сумел предотвратить. Какие же тут гарантии безопасности!

Поезд, как ни странно, был подан вовремя, и большая группа иностранцев, состоящая кроме американских граждан из японцев, китайцев и представителей некоторых других восточных стран, расселась по вагонам. Граждане свободной России с завистью поглядывали, как господа удобно располагаются в комфортабельных купе. Им самим предстояло ехать в плацкарте, голова на голове, по 3–5 человек на одно койко-место.

Прозвучал третий гудок, и поезд медленно потащился прочь от города. Для пассажиров это был волнующий момент, паровоз увозил их от войны, которая ежедневно на 20–50 верст приближалась к Петрограду, и остановить это движение было невозможно. Френсис с провожавшими отправился назад.

Он помнил Николаевский вокзал в 1916 года при царе: чистый, ухоженный. Городовые на каждом углу отдают честь, носильщики в белых фартуках с большими бляхами на груди всегда готовы к услугам. Публика, как и положено на вокзалах, спешит, но выглядит вполне прилично, нет никакого беспорядка.

Все это сейчас исчезло безвозвратно. Городовых уничтожили еще в мартовскую революцию. Убивали прямо на месте со злобой и остервенением. Носильщики исчезли как класс сразу же после большевистского переворота. Одни перешли на работу в Советы, другие отправились искать счастья на большую дорогу. Публика на вокзале все больше в лохмотьях и шинелях. Куда девалось былое благополучие, которого еще совсем недавно было в избытке?

Проезд на автомобиле по улицам, забитым снегом и льдом, от Невского до Фурштадской занял около получаса. Френсис зашел в посольство, скинул на руки слуге Филипу шубу, поднялся в кабинет и вызвал Нормана Армора.

– Какие новости с фронта?

– Немцы, несмотря на предложение большевиков о немедленном перемирии, продолжают наступать. Они на подступах к Луге, затем будет рывок к Гатчине, и до Петрограда рукой подать, на все день – два перехода. Оборонять город некому.

– А Красная Гвардия?

– Какие-то разрозненные силы пытались оказать сопротивление немецким войскам еще под Псковом, но были рассеяны силами противника. Троцкий не теряет надежды на формирование новых вооруженных отрядов Красной Армии. Солдатам обещано хорошее жалованье, паек, обмундирование, некоторые записываются.

– Этого мало, – задумчиво заметил Френсис, – когда я был юношей, шла война между конфедератами и северянами. У юга тоже было оружие, обмундирование и высокое жалование, но северяне все равно победили, потому что у них была идея о том, что все люди свободны.

– У большевиков идей и лозунгов с избытком, но реальные дела отвернули от них даже фабричных рабочих. Мобилизация не дает желаемых результатов. Нам сообщили, что на заводе Шарлье из огромной толпы рабочих было мобилизовано всего 4 000 человек, это при том, что завод с декабря прошлого года стоит, работы нет.

Кстати, большевики принудительно выгоняют жителей на строительство линии обороны.

– Видимо, Петроград уже не спасти, – заключил Френсис. – Единственно правильное решение об отъезде уже принято, Бейли и большая часть наших колонистов в пути, нам остается пережить в Петрограде еще день.

В кабинет посла постучал слуга:

– Господин губернатор, к вам полковник Роббинс.

Глава Красного Креста не вошел, влетел, чуть не сбив по пути беднягу Армора.

– Срочное известие: немецкие войска остановлены на подступах к Петрограду. Красная Армия, сформированная товарищем Троцким, одержала первую победу над германцами. Это дорогого стоит, господин посол. Я считаю, что надо немедленно телеграфировать президенту и просить полномочий на начало переговоров о признании правительства Ленина. Он, кстати, заявил, что социалистическое отечество в опасности, теперь все большевики должны выйти на защиту завоеваний Октября и стать «оборонцами».

– Кем-кем? – переспросил Армор.

– Ну патриотами, защитниками, что тут не понятно. Случилось то, о чем мы мечтали все эти месяцы, большевики продолжат войну с Германией с новой армией и идеей. Мы должны немедленно рассмотреть вопрос о помощи Советам.

– Отчего-то, полковник, я не разделяю Вашего оптимизма, – возразил Френсис, – так уже бывало не раз за последнее время, они говорят одно, а делают совершенно другое.

– Но сейчас они делают то, что нужно Антанте, они хотят продолжать войну.

– Они что, отозвали свое предложение о мире на немецких условиях?

– Нет, но каждый день приносит новые известия.

– Я не намерен ничего менять, полковник, послезавтра мы едем в Вологду, оттуда с безопасного расстояния будем наблюдать за схваткой, о которой Вы так горячо говорите. Где гарантии, что завтра Ленин не получит от Людендорфа очередные инструкции и не выполнит их? Мне буквально вчера показывали свежие немецкие документы, предписывающие большевикам вывести войска из Финляндии.

– Финляндия уже два месяца как независимое государство, и нахождение на его территории войск другой державы без согласования с властями недопустимо.

– О чем Вы, полковник, идет война, и теперь немцы легко оккупируют беззащитную Финляндию. Насколько я знаю, финны не служили в русской армии и следовательно не умеют воевать. Кстати, наши коллеги из Франции и Великобритании как раз туда собираются, надеюсь, они поделятся своим впечатлением от увиденного.

– Я приду Вас проводить на вокзал, господин посол, – наклонил голову Роббинс, – разрешите откланяться. Он был в очередной раз разочарован решением Френсиса.

На следующий день было памятное совещание глав миссий, где Френсис потерпел фиаско, оставшись в гордом одиночестве.

После того, как дипломаты других стран покинули резиденцию американского посла, он еще долго разговаривал с Армором. Они рассуждали о том, что там в Вологде им по причине отправки части штата на родину придется работать каждому за троих и что неизвестно какая будет политическая обстановка.

– У меня есть указание Госдепартамента по текущему моменту, – говорил посол, – принять то решение, которое я сочту возможным, а я не хочу, чтобы газетчики кричали, будто американский посол струсил и убрался домой, поэтому я остаюсь в России. Наш отъезд был бы сильнейшим ударом по престижу страны, и личная безопасность здесь будет на последнем месте.

– Я с Вами полностью солидарен, – отвечал Армор, – жаль что этого не понимают господа Линдлей и Нуланс, но, наверное, у каждого из них есть свои резоны.

– Вообще-то они должны были прислушаться к моему мнению как дуайена дипкорпуса. Вместо этого они начали кричать, что я не понимаю, что делаю, что оставаться – это безумие. По-моему, уезжать из страны сейчас – это безумие и политическое самоубийство. Во всяком случае, будь я на месте Ллойд Джорджа и Клемансо, я бы подумал, стоит ли в следующий раз доверять таким дипломатам.

Слуга Филип принес кофе, он, как обычно, делал это сам, никого не спросив, считая, что лучше знает, когда послу надлежит выпить кружечку бодрящего напитка и принять пищу.

Френсис пригласил в кабинет главу военной миссии полковника Рагглза и офицеров. Остаток дня они провели за обсуждением грядущего отъезда. Глава военной миссии сделал невозможное: с помощью связей, денег и ящиков с тушенкой сумел забронировать для дипломатов на послезавтра четыре купейных вагона. Оставалось прожить в Петрограде еще ночь. Утром 26 февраля они покинут прифронтовой город.

Глава 20

Френсис приехал на вокзал строго по расписанию, за полчаса до прибытия состава. На сей раз хваленый прежде порядок дал сбой. Состав к назначенному времени не подали. Полковник Рагглз, отвечавший за вагоны, побежал к начальнику вокзала. Тот телефонировал ответственным товарищам и получил ответ, что вагонов нет, весь подвижной состав станции отправлен на фронт. Надо ждать, когда вернутся поезда, и возможно к вечеру что-нибудь прояснится.

Американский посол воспринял новость спокойно. За время пребывания в России он привык ко всему и особенно к русской необязательности. Даже император позволял себе обещать и не делать, что тогда говорить о подданных. Что вообще можно говорить о стране, правительство которой вопреки союзническим обязательствам заключает мир с врагом на его условиях!

«Тем не менее, – Френсис выдержал мысленно паузу, – он остается в этой стране и будет продолжать пытаться, именно пытаться, в то время как многие просто «умыли руки», влиять на ситуацию».

В последний день своего пребывания в Петрограде он принял несколько визитеров, желавших обсудить с послом самые серьезные темы. Все они как один говорили, что дни большевиков сочтены и надежда только на союзников.

Ему докладывали и другие новости. Среди русских как никогда сильна «немецкая партия». Очень многие ждут занятия Петрограда германцами и свято верят, что немцы наведут здесь порядок. Об этом оживленно говорят на каждом углу, и наивная улыбка не покидает измученных большевистским правлением лиц.

«Понять их можно, – про себя рассуждал Френсис, – но так явно показывать свою радость от приближения противника по меньшей мере неприлично по отношению к союзникам. Впрочем, здесь о союзниках пожалуй никто не думает».

– Господин посол, наш состав формируется и через 2–3 часа будет подан к перрону, – доложил подошедший полковник Рагглз.

Его глаза светились от счастья, состава могло не быть вообще, немцы за последние двое суток продвинулись к Петрограду еще ближе.

– Значит мы можем пойти играть в покер? – невозмутимо спросил посол, – это скрасит наше ожидание.

– Вероятно да, кабинеты на вокзале к вашим услугам, я договорился, – поспешил ответить глава военной миссии.

Смыслов подошел на вокзал за час до времени прибытия поезда, который должен был увести американское посольство в его родную Вологду, и издали на протяжении целого дня лицезрел всю неразбериху с отсутствующим составом. А когда Френсис с коллегами удалился в здание вокзала играть в карты, решил, что его миссия на сегодня выполнена, и ушел домой отдыхать. На дворе был седьмой час вечера.

«Наверняка отъезд отложат до утра, раз уж они ушли в здание, – подумал подпоручик, – господа дипломаты заночуют в мебелированных комнатах на вокзале».

Завтра чуть свет он будет на своем месте и увидит продолжение истории с отъездом американского посольства в Вологду.

Дома его ждала дочь генерала. Данное обстоятельство еще больше подталкивало Смыслова оставить наблюдение и уйти. Это стало его ошибкой.

Состав в конце концов подали с опозданием на 12 часов, почти в 9 вечера. Сообщение о долгожданном поезде подняло настроения всем ожидающим, а таковых было несколько сотен. Люди высыпали на перрон.

Вот он, долгожданный поезд. Сейчас он медленно ползет навстречу вокзалу, чтобы забрать отъезжающих из прифронтового города. Пассажиры заметались по перрону: скоро начнут посадку и уедет тот, кто самый сильный и ловкий. Хотя билеты и продавали в кассах, но при входе на перрон их проверяли далеко не у каждого, а при посадке на поезд совсем не спрашивали. Это создавало давку и хаос. Вероятность, что человек с билетом найдет свое место, была ничтожно мала. Главное было залезть в любой вагон, занять любое плацкартное место, желательно наверху, чтобы можно было спать лежа, и с радостью ждать отхода состава.

Иностранцев эти тяготы конечно не касались. Дипломатические вагоны находились в самом конце состава, они следовали только до Вологды и там должны быть отцеплены. Вагоны подали всех возможных цветов: два зелёных, красный и синий – все, что нашли в резерве. Цвет не имел для железнодорожников значения, главное, чтобы внутри было чисто, все-таки поедут не дезертиры с фронта, а члены Дипломатического корпуса.

Полковник Рагглз со списком встал перед отъезжающими и зачитал, кто где едет. Японскому послу со свитой отдали вагон синего цвета, китайскому посланнику – красный, остальные разместились в зеленых.

Неожиданно тучный китайский представитель заявил, что в красном вагоне он не поедет.

– Почему? – у начальника Американской военной миссии от удивления округлились глаза.

– Потому, что это «второй сорт» и унижение моего государства. Китай – «Великая Поднебесная империя», и вагон должен быть цвета неба.

– В Японии синий тоже священный цвет, – попытался объясниться американец, – вагон у нас один. Кроме того, Японию представляет посол, а Вы только посланник. Так что по этикету преимущества за японцами.

– Это не имеет значения. Я представитель великой нации и требую к себе соответствующего отношения.

– Прекратите капризничать, Лю Цзиньжень, – вмешался Френсис. – Вы что не понимаете, в какой ситуации мы находимся?

– Я не желаю ничего понимать кроме того, что в угоду японцам наносится оскорбление моей родине. Я должен ехать в синем вагоне и никак иначе.

– Так Вы будете грузить багаж? – спросил Рагглс китайца.

– Нет, – решительно ответил тот, – я буду ждать на перроне, пока не подадут вагон соответствующий статусу моей страны и моему собственному пониманию.

– В таком случае мы уедем без Вас.

– Вы не оставите нас на вокзале, это будет мировой дипломатический скандал. Вы, господин Френсис, и так едете в эту Вологду практически в одиночку, и если мы с представителями Японии и Сиама составили вам компанию, это не значит, что Вы можете диктовать здесь свои условия. Я не первый год служу по дипломатической части и порядки знаю.

Это было еще одно унижение американца, дерзкий и наглый вызов, почти шантаж, но Френсис сделал вид, что не понял провокационной выходки китайского дипломата. Он отправил Рагглза к начальнику вокзала с просьбой поискать где-нибудь вагон соответствующего цвета. Рагглз исчез на добрые полтора часа.

Все это время фарс на перроне продолжался. Китаец сидел на чемоданах в окружении своих подчиненных и всем видом показывал тяжесть причиненной ему обиды. Японский посол виконт Ушида, молчаливый замкнутый саМу́рай в русской каракулевой шапке, несколько раз выходил из своего синего вагона и что-то пытался говорить китайскому посланнику. Тот махал руками. Японец возвращался в вагон, американского полковника все не было. Наконец Рагглз вернулся и сообщил, что, к сожалению, ничего сделать нельзя и надо принимать какое-то решение.

– Что у вас здесь происходит? – на перроне появился глава Красного Креста Раймонд Роббинс. – Я думал, что вы уже далеко от Петрограда, но мне позвонили и сообщили, что поезд все еще на вокзале.

– У нас тут большая проблема, – Рагглз выглядел растерянным, – никто не может понять, почему эти китайцы не хотят ехать в красном вагоне.

Роббинс подошел к представителям Поднебесной, те на плохоньком английском принялись объяснять ему суть вопроса. Роббинс внимательно выслушал и, немного подумав, что-то сказал китайскому посланнику. На лице последнего возникло недоумение.

– Да-да, – повторил Роббинс, – именно так, я подцепляю сейчас вагон Красного Креста к вашему поезду и тоже еду отсюда прочь.

– Но я не могу ехать в красном вагоне, я сказал и не собираюсь менять свое мнение.

– Но в зеленом вагоне американского посла Вы можете ехать.

– В зеленом в гостях у господина Френсиса, пожалуй, могу!

– Вот и отлично, – Роббинс вприпрыжку подбежал к посольскому вагону.

– Что-нибудь решилось? – спросил измученный полусонный Френсис.

– Да, господин Лю Цзинжень поедет в качестве гостя в вашем вагоне, а наши служащие перейдут в красный, надеюсь это не заденет их национальные чувства, – пошутил Роббинс. – Я также еду вместе с вами, мой вагон стоит на сортировочной и будет прицеплен к составу на ближайшем от города разъезде.

– Вы гениальный переговорщик, – выдавил из себя Френсис, в эту минуту он был готов простить Роббинсу все его деяния последних месяцев, принесшие столько неприятностей послу.

Еще полчаса ушло на пересадку, и в начале первого ночи уже 27 февраля поезд с дипломатами тронулся в путь. Вагон Красного Креста прицепили к составу, и утром полковник Роббинс в сопровождении британского журналиста Артура Рэнсома с видом победителя пришел к Френсису на чашку кофе.

Утомленный вчерашними событиями китайский посланник с семьей еще спал, и у американцев была возможность поговорить.

– Скажите, полковник, как Вам удалось убедить китайца уступить и поехать в зеленом вагоне.

– Я же умею договариваться, – небрежно бросил Роббинс. – Однажды на Аляске я решил вопрос о свободном проезде на прииски с воинственными тлинкитами, и эти договоренности соблюдались без единого выстрела.

– И все же нам бы хотелось знать правду, – спросили в один голос находившиеся при после секретари Армор и Джонсон.

– Все очень просто, я сказал китайцу, что немцы прорвали оборону большевиков и через два часа будут на вокзале. Если он хочет утром позавтракать баландой в немецком концлагере, то может скандалить дальше.

– Молодец, – вся компания принялась аплодировать Роббинсу. Журналист Рэнсом достал блокнот и что-то начал записывать.

Полковник раскланялся, выдержал паузу и продолжил:

– Все, за что берется полковник Роббинс, обречено на успех.

– Но китайцу вряд ли что-то вообще угрожало? – произнес Армор.

– Это неважно, – отмахнулся Роббинс, – важно, что дело сделано и мы в пути. Поздно вечером или ночью мы прибудем в Вологду, и вы сможете насладиться новым местом расположения нашего посольства. Я не уверен в правильности принятого решения, но приказы не обсуждаются, идет война, у каждого есть свои задачи, которые он решает самостоятельно или по приказу свыше.

Френсис посмотрел на полковника. Вся благодарность, которая переполняла его вчерашним вечером, прошла. Он снова ясно увидел, что этот джентльмен с орлиным носом готов занять высокое место на дипломатической службе, не обременяя себя раздумьями о судьбе предшественника.

– Отлично, Роббинс, – сказал посол, – по приезду я незамедлительно сообщу о вашем выдающемся поступке в Вашингтон, который в Госдепартаменте наверняка оценят по достоинству, а сейчас извините, я должен работать. Армор, возьмите бумагу, мы должны составить отчет обо всем происшедшем. Джонсон, проводите гостей.

Френсис покинул Петроград без всякого сожаления. Он был не сентиментален. За свою карьеру миссуриец много раз менял место жительства и научился быстро прощаться с привычным укладом. В отличие от китайского посланника, он не считал демарш Англии, Франции и других стран чем-то провальным. Наоборот, американец был рад избавиться от укоризненных взглядов Линдлея и постоянных подковырок Нуланса, который при каждом удобном случае отпускал в адрес Соединенных Штатов и лично их представителя какие-то необъяснимые гадкие шутки. Зачем, например, публично спрашивать, умеют ли ковбои с Дикого Запада, мобилизованные в армию, организованно ходить в атаку, знают ли, что такое воинская дисциплина?

Френсис был далек от мысли, что Нуланс не знал, что регулярная армия Штатов сильнейшая на континенте, прошедшая несколько локальных войн, основана на передовых принципах и является одной из лучших в мире. Зачем тогда эти колкости, только из чувства неприязни к послу Соединенных Штатов?

Их отношения не сложились сразу же по приезду Нуланса в Россию. Француз всегда ставил себя выше американца и демонстративно не желал слушать ничего, что касалось политики и исходило из-за океана. Как будто это не американские войска сейчас спасали его Париж от немцев! Когда по выслуге Френсис стал старшиной дипкорпуса, француз начал себя вести еще более демонстративно. И это нежелание прислушаться к доводам американской стороны и остаться в России как раз из арсенала сделать наоборот.

Англичанин Линдлей не вызывал у Френсиса той неприязни, что французский посол. Новый посланник в подметки не годился бывшему послу сэру Джорджу Бьюкенену, не имел должного авторитета у коллег и в стране пребывания. Линдлей – типичный карьерный дипломат, какие хороши в мирное время. Но сейчас идет война. Уехал, и бог с ним.

Насчет дипломатов остальных стран американец даже не задумывался. Что такое посольство Бельгии, если страна оккупирована немцами? Греки, португальцы, даже итальянцы – какое значение имеет их мнение? Ровным счетом никакого, уезжают – скатертью дорога. Это выражение американский посол выучил в России, и оно ему очень нравилось. Изящная форма изложения при весьма конкретном посыле – убирайтесь прочь!

Из всех коллег миссуриец выделял только сербского посланника Сполайковича. Он запомнил его еще по делу Диаманди как человека решительного и честного, который в трудную минуту не будет молчать и скажет, что думает несмотря на любые последствия. Но серб связан с французами и будет «плясать под их дудку».

«Что остается в итоге? – думал под стук колес представитель Соединенных Штатов, – опираться надо исключительно на себя, тогда эти европейцы поймут, что времена изменились, на мировой арене теперь новые лица, и подчинятся реальности».

Конечно, это случится не скоро, вероятно не при его жизни, но то, что такой перелом должен произойти, Френсис не сомневался. Для него, представителя нового света, отъезд из России европейских дипломатов был шансом проявить себя. Более того, это был шанс сказать всему миру, что теперь во главе мировой дипломатии будут стоять совершенно другие люди со своими непохожими на европейские принципами. Мировой порядок, который они установят, будет новым демократическим порядком, где главным арбитром во всех спорах станут Североамериканские Соединенные Штаты.

Старшине дипкорпуса, который фактически остался в гордом одиночестве, теперь предстояло доказать, что его решение остаться в России было единственно правильным в сложившихся условиях.

Утром чуть свет Смыслов прибыл на вокзал и узнал ужасную новость. Американцы ночью уехали из города, причем был какой-то скандал прямо на перроне с китайским посольством, задержка на три часа, но янки как-то все уладили. Он понял, что влип. Провал мог стоить ему места в британской военной миссии и относительного бытового благополучия не только его, но и семьи генерала Мизенера, которая во всем теперь от него зависела.

Подпоручик прибыл в расположение военной миссии, нашел Кроми и доложил ему, как было дело.

Поначалу капитан был полон негодования.

– Как вы могли нарушить приказ и провалить задание?

– Виноват, готов понести наказание, был введен в заблуждение информацией, что до утра состава не будет.

– Вы узнали, в чем суть конфликта между американцами и китайским посланником?

– Насколько я понял, конфликт уже исчерпан. Китаец поставил себя вровень с японским послом вопреки своему должностному статусу, и американцы указали ему на место. Сейчас он пребывает в вагоне в гостях у американского посла и, наверное, уже подъезжает к Вологде.

– Понимаете, Смыслов, мы сегодня не должны верить никому, даже союзникам. Пример России показал – предать интересы Антанты может любой, поэтому правильно держать ситуацию под контролем.

– Я понимаю, господин капитан.

– Вы должны понести наказание, – серьезно сказал Кроми, – в другое время за невыполнение приказа я лично отдал бы вас во власть военно-полевого трибунала, но сейчас не время для судебных расправ. Вы, Смыслов, поедете вместе с остальными посольствами в Финляндию и будете сопровождать их до того момента, пока они не пересекут линию фронта. Нам важно знать все, особенно настроения белых и красных финнов относительно посольств стран Антанты. Собирайте данные о немецком влиянии, о том, какой гарнизон держат боши на Аландских островах, будут ли снабжать Маннергейма оружием, возможна ли высадка десанта. Особое внимание уделяйте французскому посольству. Кстати, вы говорите по-французски?

– Oui, monsieur[23], – ответил Смыслов.

– Вот и отлично. Мы выправим для вас документы на имя французского коммерсанта. Большая колония франкоговорящих граждан едет с посольствами на родину, вы будете одним из них до самого перехода на сторону белых финнов. Потом уже с нормальными документами и удостоверением офицера британской военной миссии вы вернетесь в Петроград. Помните, от успеха вашей поездки зависит ваша будущая карьера.

– Я понимаю, – согласился подпоручик.

– Данные будете шифровать по книге русского писателя Льва Толстого «Воскресение», передавать нам телеграммами или через газетные объявления по мере необходимости, но не реже чем раз в два дня.

– Как долго я буду в Финляндии?

– Вы уедете оттуда, когда последний французский дипломат покинет красную зону. Остальные нас не интересуют.

– Могу я спросить? – Смыслов посмотрел на Кроми.

– Конечно.

– Моя задача только наблюдать?

– Разумеется. Вмешиваться ни во что не надо. Если все пойдет без осложнений, ваша командировка в страну Суоми не продлится больше недели.

Вечером подпоручик сказал Лизе, что вынужден уехать на неделю по специальному заданию. Девушка заволновалась: – Неделя это же так долго, целых семь дней.

– Всего семь дней, – успокоил ее Смыслов, – зато потом долго будет спокойная служба без всяких поездок, а сейчас надо ехать, это приказ.

– Понимаю, – вздохнула дочь генерала.

– Лиза, – неожиданно для себя вдруг сказал девушке Смыслов, – вы мне очень дороги, поверьте, раньше со мной так никогда не было. Я все время думаю о вас и жду встречи.

– И я, – прошептала мадемуазель Мизенер.

Смыслов собрался с духом, взял девушку за плечи, привлек к себе и нежно поцеловал.

– Я падшее создание, – прошептала Лиза, – но мне все равно. Смыслов поцеловал ее еще раз, потом обнял. Она положила голову ему на плечо и затихла.

– Если я попрошу у вашего отца руки дочери генерала, это не будет воспринято как нахальство? – спросил он девушку.

– Думаю, нет, – ответила она чуть слышно, и подпоручик почувствовал, как дрожит ее тело.

– Я вернусь из поездки и обязательно сделаю это! – решительно сказал Смыслов.

– А я буду ждать вашего возвращения и зачеркивать на календаре дни нашей разлуки.

– Господи, – пробормотал подпоручик, – как же я счастлив.

– И я тоже, – ответила ему Лиза и еще теснее прижалась к плечу офицера.

Глава 21

Никогда еще в здании Британского посольства в Петрограде не было так пустынно, как в эти последние дни февраля 1918 года. Линдлей распорядился убрать всю мебель в дальние комнаты и закрыть на ключ. Архив документов более-менее благополучно был пущен через трубу на ветер, необходимые для работы бумаги упакованы в коробки. Все готово к отъезду.

Единственно, что портило Линдлею настроение, это поведение Локкарта. Начальник коммерческой миссии самодовольно хмыкал, всем видом показывая, что теперь он единственный представитель Великобритании, пусть и без статуса дипломата, но с весьма обширными реальными полномочиями.

Капитан Кроми успешно выполнил деликатное поручение, данное ему еще в декабре прошлого года. Британские подводные лодки, находящиеся на рейде Кронштата, более небоеспособны. Часть из них оказалась затоплена, на других выведено из строя вооружение и оборудование. Команды давно сошли на берег, одни уже дома, другие собираются уезжать вместе с посольством. Кроми тоже мог бы уехать, и Линдлей предлагал ему это, но молодой человек отказался. Он заявил, что будет более полезен здесь, в Петрограде, поэтому остается.

Поверенный в делах благосклонно кивнул, он не знал, что Кроми в Петрограде задерживало одно обстоятельство – дама сердца. Если бы ему в тот момент сказали, из-за кого Кроми, рискуя жизнью, остался в России, он был бы немало удивлен…

Многие иностранцы находили здесь свою любовь, русские женщины приводили в восторг своей красотой, образованностью, смелостью и умением понимать мужчин. Англичанки также обладали этими превосходными качествами, но в русских было что-то такое, что неизменно привлекало к ним весьма разборчивых мужчин из разных стран мира. Даже король Сиама оказался в плену чар русской красавицы.

Примеров такого рода отношений вокруг было множество. Локкарт завел себе любовницу, русскую дворянку, молоденькую вдовушку, и пользуется её отчаянным положением. «Хорошо, если между ними есть и чувства», – подумал с раздражением Линдлей.

Мысли на эту тему продолжали преследовать его: «Генеральный консул Соединенных Штатов Саммерс женился на русской, – про себя перечислял поверенный в делах, – английский журналист Рэнсом публично ухаживает за секретаршей Троцкого. Для этого он подружился с Роббинсом и даже готов быть у большевиков переводчиком. Британский дипломат Генри Брюс стал мужем знаменитой русской балерины Тамары Карсавиной, многие британские коммерсанты тоже имели русских жен.

Это создало большие проблемы при отъезде. Большевики отказывали в визе на выезд русским подданным и их детям. Вопросы возникали ежедневно и каждый раз забирали у дипломатов много сил».

После обеда Линдлей на вокзале ждал сотрудника посольства Дэниса Гарстина, тот уже несколько дней занимался оформлением выездных виз. Это было последнее препятствие на пути домой.

Формальная процедура проставления визы была обставлена большевиками таким количеством условий, что превратилась в большую проблему. Руководил визовым вопросом все тот же известный дипломатам товарищ Петров из наркомата по иностранным делам.

Теперь, когда Троцкий сложил с себя обязанности наркоминдела, Чичерин фактически возглавил наркомат, а Петров стал его заместителем. Получив неограниченную власть, этот человек начал вытворять с иностранными гражданами все, что хотел. Дипломаты не без основания полагали, что он затаил обиду за свой арест в Британии и тюремное заключение.

Петров распорядился, что визы получат только штатные сотрудники на основании действующих дипломатических паспортов. В посольствах незамедлительно выписали таковые на всех служащих, включая прислугу. Смогли записать в «дипломаты» и кое-кого из «нужных» людей, кто особенно нуждался в выезде заграницу. Видимо Петрову рассказали об этом, и он обещал проверить каждого отъезжающего.

Французы получили визы еще вчера 27 февраля, англичане до сих пор пребывали в неведении, будет ли им разрешен отъезд или нет. Петров откровенно внушал некоторым из дипломатов страх. Гарстин позвонил Локкарту, попросил помочь с оформлением виз. Неофициальный представитель, разумеется, согласился, эта просьба подчеркивала его авторитет. Кроме того, он страстно желал, чтобы Линдлей и компания поскорее отбыли из страны.

Поезд в Финляндию по расписанию должен был отправиться в 4 часа пополудни, но визы не были готовы ни к этому времени, ни двумя часами позже. На вокзале столпилось много людей из различных посольств и миссий: англичане, французы, бельгийцы, итальянцы, сербы, греки, португальцы, всех не перечислишь. Кроме дипломатов граждане этих стран – их семьи, и горы багажа. У всех одно желание – поскорее покинуть эту ужасную страну. Около шести часов вечера прошел слух, что визы готовы и можно садиться в вагоны. Но не тут-то было, «товарищи» начали проверку паспортов.

– Вниманию отъезжающих, – заорал представитель власти, щуплый солдат с красной лентой на папахе, – предъявляем действующие паспорта, у кого документы не в порядке, не будут допущены к посадке, кто попытается обмануть, будет арестован, а вся миссия задержана.

– Господин посланник, – около Линдлея возникла фигура человека, дипломат видел его на приемах в посольстве, он состоял в родстве с кем-то из англичан, проживавших в Петрограде, – помогите уехать, если меня задержат, то непременно расстреляют, за мной есть немало дел против Советов, и они уже ищут. Помогите, ради бога!

Линдлей растерялся. Как можно помочь этому господину без риска подвести остальных? Ему никогда не простят, если из-за русского будут сняты с поезда граждане Соединенного Королевства, но он джентльмен, сын английского барона, и его просят о помощи! Отказать он не сможет, наверняка этому человеку действительно грозит смертельная опасность.

– Умоляю Вас, как дворянин дворянина, помогите!

Линдлей посмотрел по сторонам:

– Идите в вагон, схоронитесь где угодно, хоть в туалете, но чтобы я вас больше не видел.

– Спасибо, – благодарно шепнул проситель и в ту же минуту исчез в дверях.

Случись это чуть позже, когда проверяющие паспорта большевики приблизились к английской колонии и начали досмотр, и помочь ему было бы уже невозможно.

Спустя время, уже в Лондоне, Линдлей получил в подарок коробок для спичек в золотой оправе, на которой были выбиты слова признательности за помощь. Он, не избалованный человеческой благодарностью, с теплотой вспомнил случай на вокзале.

Поверенный в делах Великобритании так никогда и не узнал, что в тот день спас жизнь будущему польскому политику, дипломату, полномочному посланнику Польши в Румынии пану Юзефу Велиовейскому.

– Английское посольство может садиться в вагоны, – после проверки паспортов скомандовал солдат-проверяющий. Британцы обрадованно стали загружаться в вагоны.

– Сейчас они займут все лучшие места, – шепнул послу Нулансу граф де Робиен, – англичане бесцеремонны, я знаю. Смотрите, на всех нас шесть пассажирских вагонов, и в трех из них уже сидят англичане.

– Что поделать, граф, еще немного, и милость большевиков нам больше не понадобится, надо перетерпеть это, – успокоил посол своего сотрудника.

– Смотрите, что-то происходит, – де Робиен повернулся туда, где стояли представители итальянского посольства.

– Фрассо? – заглянув в один из паспортов, удивленно переспросил проверяющий. Посол Нуланс заметил, что глаза у него сделались хитрыми, словно у продавца ковров, который навязывает покупателю совершенно ненужный товар.

– Граф де Фрассо, – отвечал итальянец, – потрудитесь называть меня так.

– По нашим спискам некий Фрассо подозревается в контрреволюционной деятельности и не может быть выпущен заграницу до решения суда.

Солдат-проверяющий был доволен, что обнаружил нарушение, но подчиняясь инструкции, старался не показывать «революционный гнев».

– Протестую, я гражданин Италии, у вас нет права юрисдикции в отношении иностранцев.

– У нас право на революционное исполнение декретов, враги Советской власти должны быть выявлены и переданы революционному суду.

Солдат говорил спокойно, с некоторым превосходством. Ему нравилось, что граф, перед которым при старом режиме такие как он стояли без шапки и низко кланялись, теперь сам беспомощно вопиет к закону, но пролетарский закон не на его стороне.

– Это невозможно, я как официальный посланник королевства Италии протестую, – в разговор включился маркиз де ла Торетта. – Вы нарушаете международное право на дипломатическую неприкосновенность.

– А у этого графа, с позволения сказать, – с издевкой заявил представитель, снова сверкнув «хитрыми» глазами торговца, – никакой неприкосновенности нет, потому как он не служит в посольстве.

– Позвольте, – продолжал Торетта, – это незаконно.

– Так, а это кто еще тут, – большевистский представитель взял следующий документ, – паспорт оформлен на имя господина с очередной русской фамилией, это что, тоже дипломат?

– Да, – смело сказал де ла Торетта, – и этот тоже, это работник службы обеспечения посольства, у него жена итальянка.

– Вот как? – деланно удивился проверяющий, он был очень доволен. – Ввиду многочисленных нарушений итальянскому посольству в праве на выезд отказать до окончательного разрешения вопроса.

– Вы не имеете права. Я немедленно позвоню в Наркомат иностранных дел, – закричал де ла Торетта, – что за страна такая, отнимают имущество и собственность, грабят без разбора прямо на улице, даже уехать отсюда невозможно!

– Это ваше право, – спокойно заявил солдат, – можете следовать для проверки паспортов, ваш выезд на сегодня отменен.

Публика на вокзале застыла в оцепенении. Де ла Торетта быстрым шагом отправился в здание вокзала, итальянцы последовали за ним.

– Кошмар какой! – сочувственно сказал граф де Робиен.

– Зато освободились места в вагонах, – прагматично заметил посол Нуланс, – и теперь мы сможем доехать вполне прилично и даже подремать в дороге. Надеюсь, маркиз со своими людьми вскоре нас догонит.

Кроме отъезжающих на вокзале было много провожавших лиц. Они мерзли на ветру, но не уходили, разумно полагая, что видят многих из друзей и близких в последний раз. Среди них выделялось несколько дам: княгиня Урусова и графиня Ностиц пришли провожать французских друзей, балерина Карсавина – своего мужа, британского дипломата Генри Брюса, ей большевики визу на выезд так не дали. На вокзале появилась и Мария Игнатьевна Бенкендорф. Она демонстративно стояла около французских офицеров, всем видом показывая, что господин Линдлей со свитой её не интересуют. Локкарт на вокзал не пришел, он, как всегда, был занят более важными делами.

Смыслов с паспортом на имя французского коммерсанта смешался с толпой отъезжающих. Он видел, как отложили отъезд итальянцев, и начал беспокоиться за свои документы. Проверка паспортов прошла благополучно. Большевиком интересовали только фамилии из списка заподозренных в контрреволюции.

В 10.30 вечера после окончания проверки наконец-то был дан сигнал к отправлению. Иностранцы облегченно вздохнули, неужели всё?

Через час поезд был уже на границе, в Белоострове.

– Пройдем пограничный контроль и спать, – заявил французский посол.

Однако спать в эту ночь ему так и не пришлось.

Начальник станции Белоостров был человеком старой закалки и, несмотря на лояльность к Советской власти, отнесся к дипломатам с соответствующим уважением. Послов и глав миссий вообще проверкой не беспокоили, атташе и секретари собрали паспорта у всех, кто находился в вагоне, отнесли на контроль. Неожиданно матрос-балтиец, который ставил печати, поднял голову:

– Почему печать не та? – спросил он де Робиена.

– Извините, – не понял граф – печати поставлены позавчера в наркомате иностранных дел у Певческого моста и не могут быть неправильными.

– Сегодня из Смольного пришла бумага, что все документы на выезд должны быть заверены квадратной печатью. А у вас печать круглая, следовательно, недействительная.

– Как недействительная, вчера еще была действительна.

– Ничего не знаю, враги революции используют печати наших учреждений для своих целей, и правительство вынуждено часто менять штампы.

– Что же делать?

– Возвращаться в Петроград и выправлять надлежащие визы, с этими я вас не выпущу.

– А у других посольств какие печати?

– У других, как и положено – квадратные, а у вас – круглые, освободите вагоны.

Робиен, едва передвигая ноги от шока, добрел до Нуланса.

– Ну что, граф, в добрый путь?

– Нет, господин посол, у нас в паспортах поставлен не тот штамп.

– Как! – Нуланс подскочил с места, – как это может быть?

– Новая печать квадратная, она действует с 28 февраля, мы делали визу 27, и нам поставили старую круглую печать. Большевики часто меняют форму штампа, так они пытаются бороться с злоупотреблениями.

– Надеюсь, наша печать была настоящей?

– Не сомневаюсь, но теперь она не действительна.

Граф не сказал послу о том, что французская военная миссия щедро расплатилась с кем надо в наркомате иностранных дел за быстрейшее оформление виз. Теперь получалось, что деньги были истрачены напрасно.

– А как у англичан и остальных миссий?

– У них визы вышли 28 февраля с квадратной печатью.

– Боже мой, – взорвался Нуланс, – этот день никогда не кончится!

– Жозеф, все образуется, – мадам Нуланс редко вмешивалась в дела мужа, но её супружеский долг велел поддержать его в трудную минуту, – ты объясни им насчет визы, они поймут и пропустят нас, не можем же мы возвращаться назад и стать посмешищем, как итальянцы.

– Знаю, – рявкнул Нуланс, – где этот негодяй, я сейчас ему объясню, что значит задерживать посла Франции.

Матрос, проверяющий документы, остался глух к речи разъяренного Нуланса, прежде всего потому, что не понимал по-французски, а Робиен переводил с большими купюрами.

«Представьте, – вспоминал потом об этом эпизоде в мемуарах французский посол, – место действия одновременно зловещее и комичное, глубокая ночь, лишь тусклый свет из вагонов. Скотина-матрос, с которым я имел дело и чья власть была безоговорочной в Белоострове, оказался глух к призывам к справедливости и здравому смыслу. Моё негодование не позволило ему дать приказ отогнать поезд назад в Петроград. Я настаивал на телефонном звонке в комиссариат иностранных дел, хотя было два часа ночи. Кстати, в России это вполне обычное время для звонка. Мне повезло застать заместителя министра Петрова.

Я отказался рассматривать саму возможность возвращения в Петроград, он вынужден был согласился на то, чтобы мы предоставили ему на повторное рассмотрение наши паспорта с целью оформления визы в установленном порядке».

Далее всё случилось как в приключенческом романе. Граф де Робиен на паровозе вернулся в Петроград. На вокзале его встретил товарищ Петров. Они снова отправились в Белоостров и еще через час в кабинете начальника станции Нуланс с заместителем народного комиссара Петровым сели за стол переговоров.

– Извините, как Вас по имени отчеству? – спросил Нуланс Петрова, справедливо полагая, что обращение по полному имени здесь в России есть свидетельство уважения.

– Петр Михайлович, – ответил Петров, – но это не важно, можете обращаться по фамилии или называть «товарищ».

– Товарищ Петров, – продолжал Нуланс, – мы понимаем всю нелепость ситуации и очень ценим то, что Вы в ночное время сочли возможным приехать сюда для решения вопроса о визах.

– У большевиков нет времени на отдых, – заявил Петров, – здесь вам не какой-нибудь европейский департамент, который закрывается в 5 часов, и 1 минута шестого уже есть нерабочее время. Мы, большевики, решаем все вопросы круглосуточно.

– Мы Вам чрезвычайно признательны, – миролюбиво сказал Нуланс, – нам очень нужны визы, чтобы уехать из Советской России.

– Сейчас многие хотят уехать, но мы каждого желающего не выпускаем. Смотрим, виноват человек перед Советской властью или нет.

– Здесь только дипломаты, они выполняют свою работу и имеют иммунитет, Вы не можете их преследовать. Это противоречит международным соглашениям, которые Вы должны уважать как представитель Наркомата иностранных дел.

– Вы будете учить, что нам делать? – недовольно ответил Петров, – у Вас в вагоне половина пассажиров не дипломаты, вы самовольно выдали им дипломатические паспорта и надеетесь обмануть Советскую власть.

– Но позвольте, это прислуга посольства, не могут же они оставаться в России, когда мы уезжаем. Часть людей – представители французской диаспоры в России, коммерсанты, есть даже люди искусства. Все они хотят уехать, и вы не можете их задерживать.

– Третьего дня вы сами настаивали, чтобы все они получили дипломатические паспорта, – вступил в разговор граф де Робиен.

– Действительно? – удивился Петров.

– Мы докажем это, мы будем звонить Ленину. Представьте, если ваши представители в Европе будут подвергаться таким же унижениям, какие испытываем мы, – горячо заявил Нуланс.

Он говорил по-французски. Петров понимал речь, но отвечал ему на английском. Переводчик почти не вмешивался в разговор.

– Откуда вы знаете язык? – спросил Петрова де Робиен.

– Выучил в британской тюрьме, – зло ответил тот, – империалисты держали меня за то, что мы с английскими социалистами вели решительную борьбу за мир.

– Так это Вы тот самый Петров, из-за которого английский посол две недели сидел на чемоданах? Вы пацифист?

Петров усмехнулся. Он прекрасно знал декабрьскую историю с отказом в выездных визах Бьюкенену и очень гордился, что большевики смогли обуздать чванливых англичан. Жалко, что те запротестовали против назначения его в конце января полпредом в Лондон. А то был бы сейчас товарищ Петров на должности посла. Впрочем, и теперь он без работы не скучает, работает заместителем министра иностранных дел, не малый пост для вчерашнего узника Бристольской тюрьмы.

Он прервал размышления и ответил французу:

– Я интернационалист, но довольно об этом. Мы пойдем вам навстречу и поставим нужные визы, но вы должны мне сообщить фамилию человека, который штамповал в наркомате круглые печати. Это заговор против Советской власти, решение о замене печатей было принято еще в понедельник, сегодня четверг, значит сотрудник, поставивший вам печати – контра.

– Товарищ Петров, сегодня уже пятница, 1 марта и времени 6 часов утра, мы еще не ложились спать, и наши люди в вагонах тоже. Мы не знаем этого человека, он действовал от вашего имени, нам нет дела до ваших заговоров, дайте нам визы и разрешите уехать поскорее.

– Хорошо, я вам скажу, фамилия этого человека Луцкий. Он заведующий правовым отделом, он и его помощник подозреваются нами в незаконной выдаче виз иностранным гражданам. В связи с этим была изменена форма печати и приказано провести проверку. Она показала, что подозрения имеют под собой основания. Благодаря вам, господа дипломаты, мы выявили и разоблачили контрреволюционную группу Луцкого. Думаю, он будет арестован и осужден по справедливости.

Дипломаты потрясенно молчали.

– В связи с этим я беру на себя ответственность повторно рассмотреть ваше ходатайство о визах и удовлетворить его.

Петров вытащил из кармана своего кожаного подбитого мехом плаща квадратную печать на цепочке, прикрепленную к ремню, с превосходством посмотрел на окружающих и поставил её в паспорта, открытые на нужной странице. Это заняло еще полчаса. К счастью, документы Петров рассматривать не стал, и все, кто благополучно миновал проверку на питерском вокзале, получили в паспорте заветный квадратный штемпель-визу на выезд. Смыслов был в их числе.

– Можете проезжать. Мы вас более не задерживаем.

Петров деловито засунул печать в карман, подмигнул французам и поспешил к ожидавшему его паровозу.

– Не понимаю. Почему англичане так ненавидят этого человека, – сказал граф де Робиен, – вполне контактный и деловой большевик, не вижу в нем фанатизма и оголтелости.

Посол Нуланс в ответ только зевнул. Робиен все понял и удалился к себе. Если бы спустя много лет ему сказали, что идейный большевик, правая рука наркома иностранных дел Чичерина Петр Михайлович Петров будет одним из первых советских невозвращенцев, бежавшим от начинавшегося террора на Запад, он бы ни за что не поверил, настолько убежденным большевиком выглядел ответственный работник наркомата.

Финский машинист сменил на паровозе русского железнодорожника, отдал гудок и весело прокричал де Робиену, вышедшему на платформу:

– Занимайте места, теперь вы едете в хорошую страну, скоро там не будет большевиков.

Граф де Робиен в ту ночь так и не лег в постель, он стоял в коридоре у окна и наблюдал, как наступает рассвет. Сумерки постепенно редели, предметы за окном становились все более различимы. Восходящее солнце сначала выбелило ночной небосвод, потом медленно поднялось над горизонтом, засверкав на небе, и осветило белоснежный пейзаж финской равнины.

Атташе посольства показалось, что в этом укрытом сугробами мире нет места большевикам с их революцией, а царствуют только любовь и добродетель.

– Господин граф, дядя рассказал мне о вашем геройском поведении, – в коридор из купе вышла племянница Нуланса мадемуазель Фесса, – я горжусь вами, граф!

Робиен улыбнулся, он верил, что его русская эпопея завершилась и очень скоро он вступит на землю любимой Франции, обнимет жену и, если надо, пойдет в бой против ненавистных бошей, причинивших столько страданий его родине.

В других купе тоже радовались по поводу отъезда из России, пили шампанское, строили планы. Смыслов скромно стоял у окна и, борясь со сном, пытался вести наблюдение.

– Через пару дней мы будем в Стокгольме. Я не успел поменять русские деньги, а там, говорят, принимают рубли по хорошему курсу, – доносилось из одного купе.

– Наконец-то я смогу выспаться, все последние месяцы я не мог уснуть, каждую ночь ждал ареста, – слышался голос из другого.

– У меня есть предложение от одной газеты написать серию очерков о России. Как только я приеду в Париж, сразу же займусь эти делом. Франция наконец-то узнает правду о большевиках, – горячо убеждал попутчиков какой-то журналист.

Каждый в этом составе имел на ближайшее будущее свои планы, но никто из них не подумал, что в Финляндии, где идет Гражданская война, в любой момент могут возникнуть непреодолимые обстоятельства.

Глава 22

26 февраля 1918 года поздно вечером на квартиру к бывшему редактору «Вечернего времени» Семёнову буквально ввалился Антон Оссендовский.

– Они уезжают!

– Кто они?

– Дипломаты!

– Что с того?

– Как, это же конец всему, документы о сотрудничестве большевиков с немцами… столько потрачено сил… я рисковал жизнью! Что, все напрасно?

– Не волнуйтесь, Антоний, – успокоил младшего коллегу Семенов, – наш главный заказчик Эдгар Сиссон пока остается в России, он по-прежнему заинтересован в материалах и ждет, когда мы закончим работу.

– Большевики тоже уезжают, только что стало известно, принято постановление, подготовленное Лениным, о переезде правительства в Москву.

– Слухи об этом ходили давно, но пока суть да дело.

– Петроград сдадут в первой половине марта, у них всего несколько дней на переезд, поэтому уже сегодня ночью отдан приказ паковать ящики с бумагами.

– Мы не успеваем?

– Нет, хотя нужный человек обещал сказать, в каком из отделов могут находиться нужные документы.

– Кто такой?

– Некто Смолин из запасного полка, бывший студент, за деньги отца родного продаст.

– Какой прекрасный человек, – хлопнул в ладоши Семенов, – именно такие люди нам сейчас и нужны. Сколько он просит за помощь?

– Тысячу николаевскими.

– У товарища превосходный аппетит, – поморщился Семенов.

– Что поделать, он рискует.

Хорошо, я вас понял, Антоний, можете обещать Смолину требуемую сумму.

– Он хочет вперед.

– Обещайте сразу по факту. Скажите, что нам тоже нужны гарантии, а я пока озабочусь нужной суммой.

После того как американский журналист и охотник за сенсациями Эдгар Сиссон через протекцию американского посла Френсиса познакомился с Евгением Петровичем Семёновым, у них завязались тесные деловые отношения. Еженедельно они встречались в гостеприимной гостиной посла, пили кофе, обсуждали насущное. Приходить в офис к Сиссону, расположенный на Гороховой, 3, рядом со зданием ЧК, Семёнов не решался. В тишине улицы Фурштадской в здании посольства Соединенных Штатов организовать встречи было куда проще.

После визита Оссендовского ему надо было спешить принять неотложные меры. В посольстве по причине переезда встреча была невозможной, и Семенов с неохотой отправился на Гороховую.

– Здравствуйте, господин Семёнов, – приветствовал Сиссон журналиста, – как коллега коллеге я хочу сказать, что завидую Вам по-хорошему, ибо Вы сейчас творите саму историю.

– В этой истории, господин Сиссон, найдется место и для Вас, – любезно отвечал Семёнов, – Вы, несомненно, правы: происходят великие события, и мы принимаем в них непосредственное участие. Наша организация, – Семёнов многозначительно сделал паузу, – вышла на связь с группой специалистов, работающей в Смольном. Вы понимаете, сейчас, когда многие остались без средств, любая работа кажется во благо. Так вот, эти люди, патриоты России, ненавидят немцев, и каждый день их сердца переполняются гневом, когда они видят документы, из которых следует, что вожди большевиков послушно исполняют волю Вильгельма. С некоторыми документами они уже имели честь Вас познакомить.

– Мы очень признательны за это, – закивал головой Сиссон, – и рассчитываем на новую информацию.

– Разумеется, – Семёнов положил ногу на ногу и скрестил пальцы рук на колене, – люди готовы рисковать жизнью ради великой цели, но просят, чтобы в случае провала американская сторона не оставила их родных умирать от голода.

– Не беспокойтесь об этом, – обрадованно сказал Сиссон, – вот некоторая сумма на текущие расходы, а когда работа будет закончена, ваши люди могут рассчитывать на серьезный гонорар.

Он протянул журналисту банковскую упаковку десятирублевых банкнот.

– Деньги пойдут на борьбу с большевизмом, – решительно заявил Семёнов, – семьи получат только на самое необходимое.

– Как Вы планируете далее добывать интересующие нас документы?

– Мы изымаем их на ночь и фотографируем, потом возвращаем оригиналы на место. Скажу Вам больше, наш сотрудник под видом рабочего проник в Смольный и хотел сделать несколько снимков документов днем. В комнату, где он находился с фотокамерой, неожиданно зашел сам Урицкий[24]. Это была смертельная опасность, все, кто знает этого коварного человека, в один голос утверждают, он способен видеть насквозь, конечно, выражаясь фигурально.

Наш сотрудник не растерялся и сделал вид, что поправляет треногу у аппарата. Урицкий ничего не заподозрил. Но это мог быть провал.

– Подождите, рабочий с фотоаппаратом? Это не выглядит подозрительно? – недоверчиво спросил Сиссон.

– Конечно, риск есть, и очень большой, но иного пути наша организация не видит, интеллигент с фотоаппаратом в Смольном тоже не лучший вариант.

– Хорошо, – перевел тему Сиссон, – когда вы рассчитываете закончить работу?

– В ближайшие пару месяцев, не раньше, документов много, они в разных отделах среди массы других бумаг, это все равно, что искать иголку в стоге сена.

– Надо сосредоточиться только на документах последних месяцев, – поставил задачу Сиссон, – это ускорит работу. В марте я должен покинуть Россию.

– Но март уже почти наступил, мы можем не успеть, – возмущенно сказал Семенов.

Он сказал это так, как будто иностранец хотел лишить его единственной дорогой в жизни вещи. В голосе Семенова были такие ноты, что неискушенный человек мог и не догадаться, просит он или жалуется.

– И тем не менее, вы должны постараться, – усмехнулся Сиссон, – у меня планы на май, и они связаны с пребыванием в Америке.

– Мы будем стараться, – заверил Семёнов.

Евгений Петрович не лгал иностранцу. Организованная им группа, где главной движущей силой был Антон Оссендовский, действительно плодотворно поработала с материалами о сотрудничестве большевиков с германским Генеральным Штабом. Это он чуть было не попал в руки Урицкого во время фотосъемки документов.

Для доказательств подлинности полученных материалов и ради этого Оссендовский с одним профессиональным вором домушником проникли в комиссариат по иностранным делам и выкрали из холла висевшее там распоряжение за подписью четырех ответственных работников аппарата. Среди подписей был и автограф известного большевика Иоффе.

Семенов с Оссендовским рисковали не зря. Когда Евгений Петрович принес Сиссону эту бумагу, тот достал уже имевшийся в его распоряжении документ за подписью Иоффе, сличил инсигнии[25]. Все совпало. Американец остался доволен.

Близился переезд правительства, и медлить было нельзя. Оссендовский, надев старое пальто и наевшись чеснока, отправился в Смольный. Там кипела работа по эвакуации. Наспех сколоченные ящики складывали во дворе. Кругом было много солдат и «братушек», матросиков из Кронштадта. Оссендовский перекинулся парой слов со служащим в тужурке, тем самым Смолиным. Накануне тот получил желанную тысячу и был готов к услугам. Он указал глазами на ящики в углу комнаты. Антон благодарно кивнул.

Через полчаса ящики выносили прочь люди в черных бушлатах.

– Тяжелые, черт, будто камней наложили, – сказал один матрос другому.

– Я слыхал, – проходя мимо заметил Оссендовский, – что в ящиках под видом бумаг вывозят золото.

– Брешешь, – удивились матросы.

– Видать, откуда ж тут быть золоту, чай не банк, – подражая простецкой речи, ответил Оссендовский.

Матросы переглянулись и понесли ящик дальше.

Спустя недолгое время на лестнице раздался сильный шум. Ящик неожиданно вырвался из рук переносчиков и, пересчитав ступеньки вниз, развалился на части. Документы в беспорядке рассыпались по полу.

– Одни бумаги, тьфу, – разочарованно буркнул матрос, – надо сказать столяру, чтобы заколотил ящик получше.

– Товарищи, здесь же документы, – Оссендовский кинулся на помощь, – их же нужно собрать.

– Тебе нужно, ты и собирай, огрызнулся матрос, наше дело носить.

– Я соберу, – с готовностью согласился Антон.

– Господи, что же вы наделали! – на лестнице показался Смолин, – меня же расстреляют! Товарищ, – обратился он к Антонию, – помогите собрать бумаги!

В течение получаса они, ползая на коленках, собирали рассыпанные по полу документы. Смолин как бы между прочим указывал Антону на нужные листы, тот складывал их в отдельную стопку и, улучив минутку, спрятал кипу бумаг за пазуху.

Подошел столяр.

– Криворукие, черти, с такой высоты шандарахнули, так что угодно развалится, а все столяр виноват, держать надо крепче!

– Правильно говорите, товарищ, – подбодрил рабочего Оссендовский.

Через несколько минут ящик был собран заново, бумаги загрузили внутрь, крепко забили гвоздями крышку.

– Я сам буду сопровождать груз, – сказал Смолин, – чтобы опять чего не стряслось. А тебе, товарищ, – повернулся к Оссендовскому, – большое пролетарское спасибо.

И хитро подмигнул.

Антоний Оссендовский с большими предосторожностями покинул Смольный и направился к Семенову домой. Они долго разбирали похищенные бумаги. Выяснилось, что впопыхах Оссендовский набрал лишнего: там были бланки различных учреждений, документы с подписями ответственных лиц и прочая канцелярская мешанина.

– Пригодится, – сказал Семенов, – документов много не бывает, это аксиома для любого журналиста. Всему лишь свое время.

На другое утро из Смольного передали, что кто-то ночью разворотил ломом готовые к отправке ящики, складированные под лестницей у двери. Смольный работал круглосуточно, здесь всегда было многолюдно, но найти злоумышленника в сутолоке переезда не смогли. Урицкому доложили, что прошел слух насчет золота в ящиках. «Ах так, – рассмеялся Моисей Соломонович, – искали золотишко и, понятно дело, не нашли, бумаги этим людям необходимы разве что для нужды, значит ничего не пропало».

Еще через три дня Семёнов и Сиссон встретились в опустевшем здании Американского посольства. Евгений Петрович передал американцу целую пачку документов.

– Заметьте, большинство – это документы последних дней, самые свежие, актуальные бумаги, – сказал он Сиссону.

– Я должен посмотреть.

Сиссон стал разглядывать принесенные материалы, рассматривал подписи, штемпеля, бланки. Он не знал русского языка и не мог оценить содержания. Все переводчики посольства отбыли из Петрограда, кто в Вологду, кто на родину – в Соединенные Штаты, помочь было некому, приходилось ориентироваться на какие-то вторичные признаки, чтобы выявить подделку.

Семенов пришел на помощь.

– Давайте, господин Сиссон, я для Вас переведу некоторые документы.

Американец согласился.

– Вот например, – Евгений Петрович взял из пачки листок, «Нахрихтен бюро» и лично лейтенант Бауэр[26] интересуются у председателя Совнаркома относительно войск, которые большевики намереваются посылать к Пскову и Нарве, опасаются, как бы снова не началось братание, и предостерегают от пропаганды в немецких войсках.

– Прекрасное известие, – взволнованно сказал Сиссон, – именно такие документы всегда свидетельствуют в пользу подлинника.

– Возьмем следующий документ, – продолжал Семенов. – Немцы просят отозвать с поста начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Бонч-Бруевича как человека, который является по существу сторонником продолжения войны.

Сиссон многозначительно покачал головой. Ему час назад сообщили, что приказ о расформировании Главковерха, как стали называть бывший Генштаб при большевиках, уже подписан. Бонч-Бруевич в числе остальных офицеров, перешедших на сторону большевиков, будет уволен со службы.

– Еще сообщение, – Семенов перевел дух, – направляется господин Неволайнен, тут его документы приложены с печатями, все как полагается, в Финляндию на борьбу с финскими красногвардейцами для пропаганды против большевизма. Ему необходимо оказать помощь. Пишется о том, что большевики должны немедленно оставить Финляндию. Видимо этот господин так и не получил свои бумаги и не смог отправиться для выполнения задания, наши люди подобрали их на полу из разбитого на лестнице ящика.

– А почему эти документы отправляли в Москву? – недоверчиво спросил Сиссон.

– Так путаница, ничего нельзя найти, – добавил Семёнов по-русски.

– Путаница, – так же по-русски произнес Сиссон, ему понравилось это слово.

– Еще любопытный документ. Донесение о грабеже итальянского посла.

– Да! – Сиссон удивленно приподнял бровь, – и что же там пишут?

– Докладывают что, агенты Майоров, Дуров и Иваницкий в целях обнаружения документов дипломатической переписки между итальянским посольством и немецким дипломатами произвели под видом ограбления изъятие портфеля с документами, но ничего не обнаружили и для придания видимости ограбления вынуждены были забрать у посла некоторые личные вещи.

– Ничего себе, – воскликнул Сиссон, – маркиза раздели до жилетки! Мы полагали, что это простое ограбление, а оказывается вот как!

– В документе сообщается, что ведется наблюдение за американским и британским послами и министром посольства Сербии. Для это выставлены дополнительные посты.

– А британский представитель – не посол, а поверенный в делах, – вдруг засомневался Сиссон.

– Ну это мы с Вами понимаем, – ответил Семёнов. – А им то, большевикам, откуда это знать, тем более что признания нет и никакие официальные документы не вручались. Господин из Англии, как там его, Линдлей, кажется, назначен недавно, могли и не знать, не вижу тут ничего подозрительного.

Вот еще одно письмо, снова про итальянцев. Просят задержать их отъезд из Петрограда.

– Был такой факт, итальянцы уехали позже других.

– Тут еще много интересного: как матросы разбирают свои корабли, торгуют медью и предметами такелажа, немцы просят прекратить разграбление флота и побыстрее продать боевые суда Германии. Есть материалы про посланника Диаманди и Румынию, о Японии и Дальнем Востоке, переводить?

– Спасибо, не надо. Вы меня убедили в подлинности документов, и я благодарю Вас и ваших людей за отличную работу.

Американец выглядел очень довольным. Он схватил бумаги и упрятал их в портфель.

– Всё, теперь здесь мне больше делать нечего, завтра же я уезжаю в Америку.

– Господин Сиссон, Вы обещали оплатить расходы и профинансировать дальнейшую работу по разоблачению немецких агентов.

– Разумеется, – мы американцы тем и отличаемся от других наций, что в делах предпочитаем исключительную порядочность, она у нас в крови.

– Американская деловая порядочность прошла суровую школу, в которой за плохое поведение наказывают пулями, – уточнил Семенов.

– Вы начитались детективов, – ответил Сиссон, – в Америке ничего такого давно нет. Это цивилизованная страна, и недалек тот день, когда мы, американцы, заставим равняться на себя весь мир. Вот ваши деньги на борьбу, кажется, мы говорили о полумиллионе?

– Именно так, господин Сиссон.

– Возьмёте долларами по курсу, 1 к 10? У меня нет столько рублей, – спросил американец.

– Охотно, – согласился Евгений Петрович.

Он принял доллары, упрятал их в сумку, приготовился откланяться, но Сиссон остановил его.

– Скажите, господин Семенов, почему вы решили продать эти документы именно нам?

– Кому же еще?

– Ну как, французам, например? Мы навели некоторые справки о Вас и выяснили, что вы долго жили в этой стране, имеете обширные связи и странно, что не предложили документы месье Нулансу.

– Потому и не предложил, что хорошо знаю французов. Они вряд ли захотят что-то купить, тем более Нуланс. О его скаредности ходят легенды.

– И все таки, вы же знакомы с Клемансо[27] Сейчас, когда он стал Главой правительства, этот вопрос, полагаю, можно было решить.

– Ах, милый мой Сиссон, – вдруг с усмешкой ответил Семенов, – если перечислить имена всех великих французов, с которыми я за свою жизнь имел честь дружить, вы сочтете меня за хвастуна. Это было давно, теперь, в России, эти знакомства ровным счетом ничего не значат. Это раньше я мог часами рассказывать об Анатоле Франсе[28],который написал предисловие к моей книге, Антоне Павловиче Чехове, который хвалил мой талант, Эмиле Золя[29], с которым мы дружили много лет, и быть в центре внимания публики. Теперь это никому не надо.

– В молодости вы были не чужды радикальных идей! – заметил Сиссон, – почему же теперь вы против большевизма?

– Люди с годами умнеют и понимают, что перемены лучше делать понемногу, не сотрясая устои общества. Именно поэтому я и помогаю вам. С французами такой перспективы я не увидел. Посмотрите, в то время, как американцы остались в России, эти драпанули назад в Европу. Старушка Франция, увы, теряет позиции великой державы, а Америка, наоборот, приобретает их.

– Согласен с Вами, – ответил американский журналист и протянул Семенову руку.

4 марта 1918 года Эдгар Сиссон покинул Россию и через Скандинавию отправился домой в Соединенные Штаты.

В конце того же года большим тиражом в Америке вышла в свет брошюра с документами, озаглавленная «Германо-большевистский сговор». С этого момента материалы о сотрудничестве большевиков с Германией стали называть «Документы Сиссона». С ними он действительно вошел в мировую историю. Многие считают, что Сиссона обманули, подсунув ему фальшивки. Сказать что-нибудь окончательное нельзя. Документы хранятся в одном из сейфов в резиденции Президента США в Вашингтоне и недоступны для исследователей.

Впрочем, нет оснований утверждать и то, что все документы были поддельными. Уж слишком много совпадений: автограф секретаря Ленина Николая Горбунова, подпись Адольфа Абрамовича Иоффе[30]. Даже лейтенант Бауэр, дававший указания председателю Совнаркома, оказался реальной фигурой. Когда-нибудь криминалисты возьмут в руки подлинники этих документов, и тогда станет ясно, кем были Семенов и Оссендовский, предприимчивыми патриотами или обычными жуликами.

Коллеги по делу о германо-большевистском сговоре, получив внушительную сумму в долларах США, расстались. Семенов вскоре снова встретится с дипломатами стран Антанты, но уже не в Петрограде и при других обстоятельствах.

Антон Оссендовский в конце концов уедет в Польшу, займется писательским трудом и прославится на этом поприще, стяжав лавры классика польской литературы.

3 марта 1918 года был заключен позорный и унизительный, но так необходимый большевикам Брестский мир. Ленин в очередной раз победил своих политических противников и с гордостью заявил, что Россия «вырвалась из войны».

В начале марта правительство большевиков переехало в Москву, сменив коридоры Смольного на окруженный крепостной стеной Кремль. Здесь они чувствовали себя значительно безопасней.

Иностранцы в большинстве своем также покинули город на Неве. Часть их отправилась в Европу через Скандинавию, другая часть двинулась на Восток. Кто-то осел в Вологде, кто-то продолжил свой путь до Тихого океана.

Роббинс какое-то время метался в персональном вагоне между Петроградом, Москвой и Вологдой, не решаясь, где остановиться и, в конце концов, оказался в Первопрестольной.

Локкарт и Садуль перебрались в Москву: там кипела политическая жизнь, они хотели быть в самой гуще событий.

В Петрограде остались представители нейтральных государств, служащие посольств, которым предписывалось охранять дома и имущество, и некоторые представители военных миссий, такие как капитан Кроми.

Мура Бенкендорф тоже продолжала жить в Петрограде. Её босс и любовник Брюс Локкарт уехал в Первопрестольную, и она снова почувствовала себя одинокой.

Петроград, бывшая столица, хирел на глазах: исчезли с улиц дорогие автомобили, заводы не работали, торговля из магазинов переместилась на улицы и рынки, русский рубль катастрофически падал в цене. Это понимали все. Получив зарплату, жители пытались немедленно обменять денежные знаки на что-нибудь натуральное, пусть даже ненужное. Это потом можно будет продать, а бумажные деньги, хоть с царскими орлами, хоть с демократической «мокрой курицей» – суть бумага, от которой надо избавляться, чем быстрее, тем лучше.

Кругом грязь, мусор – то, что называется русским словом разруха.

Так закончился в Петрограде первый год русской революции.

Глава 23

В вагоне американского Красного Креста, направлявшемся в Вологду вместе с пятью дипломатическими, находился еще один пассажир, британский журналист Артур Рэнсом. Он оказался в вагоне полковника Роббинса не случайно. Журналисты вообще имеют свойство быть там, где их присутствие крайне необходимо, такова их профессиональная обязанность.

Но в этом случае профессия была ни при чем. Рэнсома попросил съездить в Вологду Локкарт. Он уже прочно вжился в роль главы оставшейся в России части британской диаспоры и решил направить в Вологду «своего человека», чтобы получить по его возвращению из первых рук информацию о новом месте дислокации дипломатического корпуса.

Сам Локкарт планировал ехать в Москву вместе с правительством большевиков, но в случае несогласия последних не исключал и запасной вариант. Именно он и был поручен Рэнсому. Тот как нельзя лучше подходил для этой роли: сочувствует социализму, в хороших отношениях с Роббинсом, через жену большевика Радека представлен её знаменитому мужу и наконец, ухаживает за секретаршей Троцкого. Короче, социально близкий человек.

Рэнсом также был рад этому поручению, он нуждался в новых впечатлениях для своих репортажей, хотел посмотреть не только Петроград, но и российскую глубинку. Полковник Роббинс не возражал против такого попутчика. Интересы джентльменов совпали.

Полковник до последнего держал в секрете свои планы поездки в Вологду. Он хотел, чтобы вагон Красного Креста присоединили к основному составу на разъезде и он смог бы наблюдать за перемещением посла Френсиса, оставаясь незамеченным. Скандал вокруг китайского посланника и синего вагона несколько спутал его планы. Теперь они ехали в Вологду одной группой.

Весь день 27 февраля Рэнсом смотрел в окно. Поезд двигался крайне медленно, и хрестоматийное выражение о том, что пейзажи, сменяя друг друга, мелькали за окном, никак не подходило к создавшемуся моменту. Пейзаж вокруг часами оставался неподвижным.

На всем протяжении пути Рэнсом видел одну и ту же картину, впечатления от которой заносил в блокнот:

«Каждая станция напоминала рассерженный улей каких-то серо-коричневых пчел, смешение демобилизовавших самих себя солдат и местных крестьян. Они роились на платформах, оккупировали вагоны от крыши до буфера, набивались до отказа везде куда можно и ехали. Вагоны для скота занимались этой публикой безо всякого смущения. Каждое место в этом хлеву воняло как обширная выгребная яма».

Рэнсом перечитал написанное и поморщился. Он подумал о том, какие эмоции возникнут в Британии у читателей его репортажей. Они ужаснутся от картин революционной России. Но в этом хаосе журналист сумел разглядеть нечто обнадеживающее:

«Я видел состав, полевые вагоны и завод, эвакуированный с Балтийского фронта, – писал он, – большая часть этого имущества была повреждена и совершенно сгнила, но сам факт, что завод был эвакуирован, что он вообще существовал, служил доказательством того, что усилия сохранить имущество от наступающих немцев все-таки предпринимались».

Роббинс за время пути проходил мимо Рэнсома десятки раз. И в каждом случае он выглядел чем-то озабоченным. Глава Красного Креста посылал с каждой очередной станции какие-то телеграммы, получал что-то в ответ. Его не смущал революционный беспорядок, он упивался всем этим и находил в анархии и произволе, царившем повсюду на железной дороге, логику революционного движения.

Ему было легко существовать во всем этом безобразии. Бумага за подписью Ленина открывала все двери и помогала решать любые вопросы.

– Ну что, Артур, Вы полны впечатлениями?

Полковник назвал Ренсома по имени, позволил себе фамильярность.

– Более чем, полковник, когда-нибудь я напишу книгу о русской революции и обязательно помещу туда главу об этом путешествии.

– Не забудьте написать о миссии Красного Креста, – напомнил Роббинс.

– Разумеется, полковник, без характеристики вашей фигуры любое повествование будет выглядеть пресным.

Поезд подолгу стоял на каких-то станциях, и служащий с флажком на одной из них, когда его спросили о времени прибытия в Вологду, заверил пассажиров вагона Красного Креста, что раньше следующего утра они туда не попадут.

– Значит, ложимся спать, – скомандовал Роббинс, – завтра нас ждет форменная неизвестность. Господин Френсис хотел именно такое приключение. Я уже предвкушаю успех этой провинциальной гастроли.

– Мне кажется, полковник, что Вы несправедливы к послу. Дэвид Френсис – очень милый джентльмен. Конечно, он человек старой формации, XIX века, что можно сказать. Ему уже 67 лет. В этом возрасте трудно перестроиться и принять новые политические реалии. Наш поверенный Линдлей существенно моложе, но также не понимает происходящего.

– Линдлей уже не в России, я полагаю, он уступил место молодым и политически более сведущим людям, а этот старый осел не понимает очевидного. Его время закончилось. Началась иная эпоха.

– И она требует новых героев, таких как Вы, полковник, – закончил мысль Рэнсом. – А в случае с Линдлеем вы конечно намекаете на Локкарта?

– Совершенно верно, – нимало не смутился Роббинс, – сейчас более всего политике нужны такие люди как я и Локкарт.

– Давайте отдыхать, как говорят русские, утро вечера мудренее, – примирительно подвел итог дискуссии Рэнсом.

Сильный толчок и внезапная остановка поезда неожиданно разбудили журналиста. Он выглянул в окно, была глухая ночь. Состав стоял на какой-то большой станции. Перед ним было здание вокзала, построенное в модном на рубеже веков псевдоготическом стиле с башенками на крыше и каменными наличниками в обрамлении каждого окна. Архитектурное решение выглядело громоздким и очень помпезным, но нравилось руководству железной дороги и поэтому было повторено в десятках и сотнях вариантов оформления станций по всей России. Смутное беспокойство заставило журналиста подняться с постели. Он вышел в тамбур, приоткрыл двери, закурил трубку.

Мимо вагона проходил служащий с металлическим прутом, которым постукивал по буксам.

– Скажите, товарищ, – спросил по-русски Рэнсом, – какая это станция?

– Не видишь что ли, написано же, – недовольно буркнул железнодорожник.

Рэнсом повернул голову и увидел табличку со словом «Вологда».

– Как Вологда? – разволновался он, – все спят и никто не знает, что поезд уже прибыл. Еще минута-другая, и он отправится дальше, на Урал!

Уезжать столь далеко от центра событий Рэнсому не хотелось и он, разбудив Роббинса, побежал к дежурному по станции, чтобы задержать отправку состава.

– Товарищ начальник, – заявил ему Рэнсом, – Вы должны отдать распоряжение и отцепить пять экстерриториальных вагонов, которые останутся в Вологде.

– Не положено, – спокойно ответил дежурный, – не имею на сей счет никаких инструкций.

– Какие вам нужны инструкции. Это дипломатические вагоны, они не должны следовать далее.

– Знаю, была телеграмма, что будут проходить такие вагоны, но в ней ничего не сказано, что вагоны подлежат отцеплению. День назад уже были вагоны с иностранцами, проехали в сторону Перми без остановки.

«Вот так новости, – подумал Рэнсом, – старик Френсис еще не знает об этом».

Подбежал Роббинс и с порога заорал на дежурного по-английски, требуя отцепить вагоны.

– Не положено, – словно понимая, о чем речь снова сказал дежурный и дважды ударил в колокол, обозначая, что пассажиры должны занять свои места, поезд скоро тронется в путь.

Роббинс достал бумаги. Крикнул Рэнсому, чтобы переводил.

– Я имею распоряжение за подписью председателя Совнаркома товарища Ленина о свободе передвижения, вот оно, – Роббинс сунул в нос дежурному мандат, подписанный вождем пролетариата. Тот выпучил глаза и стушевался, – немедленно отцепляйте вагоны, иначе я телеграфирую Ленину, и вас арестуют за саботаж.

– Ну вот, чуть что, так сразу «арестуют», – неожиданно помягчел дежурный. – Я что, не понимаю что ли, есть мандат и распоряжение отцепить – значит отцепим.

Он свистнул, появились обходчики в фуражках и телогрейках. Дежурный отдал им приказ. Дипломатические вагоны отцепили от основного состава и отогнали в тупик тут же на станции.

Рэнсом слышал, как раздалось три удара колокола, и поезд уже без дипломатических вагонов двинулся прочь.

Пассажиры вагона Красного Креста с удовлетворением смотрели вслед удаляющемуся огоньку на хвостовом фонаре. Еще минута, и темнота поглотила состав.

– Представляете, Артур, – сказал Рэнсому Роббинс, – если бы Вы вовремя не проснулись, а я не имел бы бумагу за подписью Ленина, что бы все остальные сейчас делали?

– Встретили бы утро на пути к Уралу.

Они рассмеялись, понимая, что произошло очередное поворотное событие истории, и затем отправились назад в свой вагон, чтобы провести остаток ночи в дреме, какой уж тут сон, после таких волнений.

Утром 28 февраля, как обычно, вологжане пришли на вокзал, чтобы узнать новости. Их оказалось предостаточно. По перрону ходили иностранные подданные и что-то оживленно обсуждали. Иностранцы были везде: в залах ожидания, в очереди к туалету. Они оккупировали даже станционный буфет. Там образовалась очередь из желающих выпить с утра горячего чаю.

Буфетчик был в восторге. Еще бы, голодные гости смели с прилавка все припасы, обеспечив буфету перевыполнение плана, а буфетчику премию. В Петрограде с середины зимы было очень плохо с продуктами, питались в основном консервами. В Вологде как в другом мире: на прилавке в буфете ситный хлеб, картофель с селедкой, вареные яйца и даже молоко. Еще сутки назад иностранцам об этом можно было только мечтать.

Пока служащие услаждали желудки обильной вологодской пищей, в вагоне американского посла шло совещание.

– Где Бейли? – негодовал Френсис, – как могло случиться, что его нет в Вологде? Он должен был встречать нас на вокзале. Вместо этого я узнаю, что наши сотрудники движутся навстречу Тихому океану. Немедленно подать телеграмму и остановить их на первой же станции.

– Будет исполнено, господин посол, – секретарь Армор отправился на телеграф и отправил до востребования на имя Бейли гневную телеграмму с приказом остановиться и дать объяснения.

Через час помощник телеграфиста принес ответ, из которого следовало, что американские граждане в поезде провели собрание и приняли резолюцию, в которой потребовали, чтобы их до Владивостока сопровождали в целях безопасности дипломаты. Бейли настаивал на том, что не должен оставлять соотечественников одних.

– Каков фрукт, – негодовал Френсис, – мне его настроение еще в Петрограде не понравилось.

– Получена информация, что один из американских представителей дал железнодорожному служащему в Вологде щедрые чаевые за то, чтобы он отправил состав на восток. По официальной версии все спали и не слышали, как проехали Вологду, – тихо сказал глава военной миссии.

– Я даже догадываюсь, кто это мог быть, – процедил Френсис, – хорошо, Бейли пусть едет дальше, а вы, Армор, составьте список сотрудников, которые нам могут понадобиться в Вологде, и пусть возвращаются сюда. Кстати, где они остановились?

– На станции Верещагино около Перми.

– Вот и отлично, пусть немедленно следуют в Вологду, нам здесь предстоит много работы и люди будут нужны.

В купе постучал личный секретарь посла Эрл Джонсон.

– Губернатор, я захватил с собой некоторый запас фотопленки и предлагаю Вам сделать исторический снимок на память о Вологде, первый день на новом месте. Все главы миссий извещены и не возражают. Ждут только Вас.

– Хорошо, – согласился Френсис, – если это нужно для истории, то я готов.

Они встали на перроне перед американским зеленым вагоном, все пятеро глав миссий. Джонсон сделал несколько кадров.

Когда пленку проявили, фотограф оказался недоволен работой. На фотографии Френсис выглядел слишком серьезно и был явно чем-то недоволен, Бразилец Вианна Кельш был как всегда беспечен, но оказалось, что в кадре он поправляет в кадре папаху. Так и вышел боком, с лицом, закрытым рукавом. Это больше всего расстроило фотографа. Зато три восточных представителя, поставленные фотографом в первый ряд, получились во всей красе. Френсис, усмехнувшись, велел личному секретарю Джонсону положить фото в архив.

Фотография стала единственным групповым снимком глав миссий. Через несколько дней японцы, китайцы и представители Сиама уехали дальше на восток, оставив при Френсисе для проформы молодых атташе. Американцы оказались в одиночестве, если не считать балагура-бразильца, который, к сожалению, не обладал нужным для дела политическим авторитетом.

Полковник Роббинс и журналист Рэнсом пропустили этот исторический момент и не попали на фотографию. В это время их не было на вологодском вокзале. С утра они устремились в город. Прежде всего, их интересовал вопрос, кому принадлежит в Вологде власть.

Как и положено, власть размещалась в бывшей резиденции вологодского губернатора. Теперь это учреждение называлось Вологодским Советом. Иностранцы увидели большой белый дом с парадным подъездом. На входе в развалку стоял красногвардеец с винтовкой. Он лузгал семечки и бесцеремонно спрашивал входящих, зачем пришли и по какому делу. В бывшей резиденции губернатора полы были давно не мыты. В воздухе витал характерный дух деревенского самосада, перемешанный с запахом многочисленных рабоче-крестьянских тел, заполнивших коридоры власти. Два пулемета, установленные в комнате на втором этаже, ясно указывали, что новая власть в Вологде уже укрепилась и готова себя защищать.

Иностранцы спросили, принимает ли кто из начальников? Им ответили, что на месте председатель Вологодского Совета товарищ Элиава. Они, не задумываясь, вошли к нему в кабинет и с порога начали разговор. Говорил больше Роббинс, Рэнсом переводил, лишь изредка позволяя себе реплики и уточнения.

– Здравствуйте, товарищ, – Роббинс пожал Элиаве руку. – Меня зовут Раймонд Роббинс. Я глава американского Красного Креста, уполномоченный по решению вопросов, вот мой мандат за подписью председателя Совнаркома.

Автограф Ленина произвел на Элиаву впечатление. Он одобрительно кивнул.

– Рады видеть Вас, товарищ Роббинс в Вологде. Каковы ваши вопросы?

– У меня один вопрос, – Роббинс принял важную позу. – Знаете ли Вы, товарищ, что сейчас на станции находится посол Соединенных Штатов господин Френсис со штатом и главы еще нескольких миссий.

Элиава привстал.

– Это приятная новость, рады видеть у нас представителей союзников. Позвольте спросить, какими судьбами?

– Дипломатический корпус стран Антанты, – продолжил Роббинс, – выехал из Петрограда и намеревается на несколько дней, – он подумал, – или недель задержаться в Вологде, о чем ставит в известность вологодский Совет и просит его помочь с размещением и продовольственным пайком.

– Неожиданно, – произнес Элиава, – надо было бы предупредить телеграммой. Мы бы устроили встречу по этому случаю, такое событие!

– Сейчас господин посол пьет утренний кофе и намеревается осмотреть город. Не исключено, что он посетит с визитом и Вологодский Совет.

– Вы знаете, квартирным вопросом у нас занимаются Городская дума и лично товарищ председатель Александров, обратитесь к нему. Что касается продовольственного пайка, то мне нужна заявка с указанием количества служащих, мы рассмотрим этот вопрос и, думаю, решим его положительно.

Рэнсом перевел. Роббинс довольно кивнул. Теперь он может смело сказать Френсису, что все устроил для успешной работы американского посольства в Вологде. Куда они без него? Роббинс в условиях революции незаменим!

– Шалва Зурабович, товарищ Элиава, – в кабинет ворвался какой-то ответственный работник, – только что арестован инженер Беккер.

– По какому праву?

– Согласно декрету Совнаркома отряд Красной гвардии арестовал его как вождя местного отделения кадетской партии, партии «врагов народа».

– Что творится! – заволновался Элиава, – они не понимают, что делают! Это может стать началом гражданской войны. Он стал звонить по телефону и горячо доказывать, что Беккер никакой угрозы для Советской власти не представляет и его надо немедленно освободить. Собеседник, Городской Голова социал-демократ меньшевик Александров с ним соглашался. Но решить этот вопрос обе ветви власти были не в состоянии, поскольку не имели необходимых полномочий.

– Алексей Авксентьевич, – спросил Председатель Совета у Головы, – Вы уже знаете о приезде американского посла?

– Да, я в курсе, только что получил это известие, – ответил собеседник.

– Они предполагают остановиться в Вологде на продолжительное время и Вы должны помочь с размещением дипломатов.

– Будем думать, – ответил Голова.

– Вот видите, все решается, – обратившись к иностранцам сказал Элиава. – Товарищ Александров непременно вам поможет, хотя это дело непростое, население города за последние 15 месяцев практически удвоилось, и с квартирами очень сложно.

Роббинс и Рэнсом вышли из здания Совета и глубоко вдохнули свежий морозный воздух, столь отличный от спертого воздуха Вологодского Совета.

У полковника совершенно не было времени на осмотр местных достопримечательностей, и усевшись в сани, он приказал извозчику гнать на вокзал. Рэнсом остался в городе.

У него было еще одно секретное поручение от Локкарта. Неофициальный представитель Великобритании просил журналиста подыскать в Вологде подходящий дом и снять его для нужд британской миссии. Капитан Кроми принес с английского корабля для этой цели лоцманский флаг. «Вы должны повесить его на здании будущей миссии так, чтобы было видно присутствие в городе британского флага. «Юнион Джек»[31] гордо развевается в самых разных уголках планеты, пусть он будет теперь и в Вологде».

Ренсом не стал выполнять поручение Локкарта. Позднее он напишет об этом с достаточной откровенностью:

«Чем больше я смотрел на Вологду, тем больше она мне начинала нравиться. Но тем более смехотворной казалась мне идея, чтобы дипломаты какой-либо страны обосновались в этой «тихой заводи», продолжая поддерживать контакт с правительством в Москве». Лоцманский флаг, врученный Рэнсому капитаном Кроми, так и остался не распакованным в багаже журналиста.

Полковник Роббинс, вернувшись на вокзал, прошел в почтовое отделение и отправил телеграмму следующего содержания:

«Председателю СНК Ленину от полковника Роббинса.

Каково положение в Петрограде? Какие новости о германском наступлении? Подписан ли мир? Выехали ли английское и французское посольства? Когда и какой дорогой? Скажите Локкарту в британском посольстве, что мы доехали».

Телеграфист никогда ничего подобного не передавал. Его удивление стало еще больше, когда через четверть часа пришел ответ: «Перемирие еще не подписано. Положение без перемен. На остальные вопросы Вам ответит Петров из Наркоминдела. Ленин». Он привстал и передал ленту с сообщением полковнику: «Вам ответ».

Телеграфист был поражен, как это иностранец вот так запросто разговаривает с самим Лениным!

Ответа от Петрова Роббинс так и не дождался. Петру Михайловичу в это день было не до телеграмм. Он разоблачал заговор с использованием круглой печати Наркоминдела и отправлял иностранные посольства в Финляндию.

Ближе к вечеру Роббинс снова повздорил с Френсисом. Послу не понравилось, что полковник без разрешения ходил в Совет и решал там вопросы. Роббинс махнул рукой, приказал подцепить вагон Красного Креста к проходящему поезду и в тот же вечер убыл из Вологды.

Ответ Петрова был получен вечером, когда Роббинс был уже далеко от Вологды. Петров сообщал, что посольства направляются в Финляндию, наступление немцев остановлено, но положение на фронте неопределенное. Телеграмму передали американскому послу как старшему по должности, он сохранил копию послания в своем архиве.

Журналист Рэнсом уехал вместе с Роббинсом. Впечатлений от провинции ему хватило с избытком. Позже в своих мемуарах он оставит потомкам весьма тенденциозное, но по-своему любопытное описание города:

«Я обнаружил Вологду маленьким простым провинциальным городком, белым от снега. Здесь редко встречалась каменная застройка, только маленькие бревенчатые дома в один или два этажа, широкие неряшливые скверы и уличные рынки. Повсюду на фоне голубого неба виднелись белые церкви, увенчанные колокольнями. Каждая имела замысловатый вид, большие бронзовые колокола, подвешенные в своих воздушных звонницах. Я отметил обилие берез в садах домов. На этих тонких деревьях держались огромные тяжеловесные гнезда серых ворон, которых было в Вологде столько же, сколько голубей в Петрограде или воробьев в Лондоне».

Оба джентльмена еще не знали, что вскоре снова побывают в Вологде. Каждого привет сюда важная миссия. Ситуация, которая в последний день февраля 1918 года казалась им анекдотичной, вдруг станет серьезной проблемой для руководства Советского государства, и оно попытается решить ее с помощью Роббинса и Рэнсома.

Глава 24

Первый день марта многочисленная партия дипломатов и сопровождающих лиц, пересёкших границу с Финляндией, встретила с восторгом. Теперь они на свободе. Больше не будет России с её ужасной властью, голодом и беззаконием. Впереди цивилизованная Европа. Дипломаты думали о том, как им быстрее перебраться в нейтральную Швецию, потом в Норвегию и оттуда разъехаться по домам.

Линдлей, который до России служил в посольстве в Норвегии и хорошо знал Скандинавию, рассказывал попутчикам о красоте этого северного края, восхитительных рыбалках, которые были у него в этих местах не далее как летом прошлого года, об отзывчивых вежливых людях, населяющих край озер.

– Финны очень миролюбивый народ, они никогда не воевали. В средневековье здесь было шведское королевство, и в Стокгольме, опасаясь бунта, финнов на военную службу не призывали. В 1808 году сюда пришли русские и, последовав традиции, также не создали финскую армию. Единственное оружие, с которым умеют обращаться местные жители, это охотничье ружье, – настаивал Линдлей.

– Откуда тогда взялись здесь «красные» и «белые» финны, о которых пишут в газетах и почему они воюют между собой? – спрашивали его британские коммерсанты.

– Я думаю, что это происки немецкой разведки, – продолжал поверенный в делах, – в Финляндии традиционно сильны симпатии ко всему немецкому. Это получилось исторически. Шведы и русские воспринимаются местным населением как угнетатели, к этим странам симпатии нет. Немцы, наоборот, со времен Ганзейского Союза привозили сюда товары и, что особенно важно, экспортировали хлеб, поэтому всегда располагали к себе финнов. В этой маленькой войне сошлись немецкие и русские интересы, и она – продолжение нашей большой войны.

– На чьей стороне союзники?

– Логически раз немцы поддерживают «белых» финнов, наши симпатии должны быть на стороне «красных».

– Но «красные» финны большевики, получается, что мы поддерживаем их?

– Здесь не Россия, и думаю, – Линдлей выглянул в окно, – если бы в Петрограде приняли решение против мира с немцами, мы, несмотря ни на что, также бы поддержали большевиков. Кстати, мы подъезжаем к какой-то большой станции, смотрите, господа, вот на перроне стоят те самые «красные» финны. Надеюсь, это почетный караул, а не конвой.

«Коувола» – прочитали на стене вокзала дипломаты. Линдлей оделся и вышел на перрон. Из соседнего вагона появились французы с бельгийцами.

Дипломаты с интересом стали разглядывать «красное» воинство, ничего подобного они не видели даже в России.

Граф де Робиен, посол Нуланс, бельгийский посланник Дэстре и конечно Линдлей в своих мемуарах отметили забавный эпизод на станции.

«Это были славные крестьяне, обутые в валенки, в разношёрстных шапках, украшенных красными лентами. Они вырядились в куртки из грубой шерстяной ткани или в короткие шубы. Пояса и портупеи были увешаны патронами и солдатскими мешками.

Эти люди, никогда не проходившие военную службу, воздавали почести, как в прежние времена царская стража. Зная о нашей нужде в продовольствии, они дали 50 килограмм хлеба, не приняв ни малейшей благодарности. Наш отъезд ознаменовали троекратным «Ура!» – записал в дневник граф де Робиен.

«На вокзале можно видеть пушки на вагонах. По улицам следуют одна за другой войсковые части – решительные люди с военной выправкой, бледными лицами и светлыми волосами, Люди, которые никогда не смеются. Они держат строй и безоговорочно соблюдают дисциплину. Формы на них нет. Они одеты как обычные рабочие, в крестьянские рубашки и шапки-ушанки. Но у всех к шапке или ружью прикреплена красная лента – отличительный знак финских красногвардейцев.

Бандитские лица делают их непохожими на петроградских красногвардейцев, но, тем не менее, они выглядят более честными и беспощадными. В России, несмотря на объединение в группы, в каждом угадывается личность, здесь же личность исчезает, любой человек – только винтик в системе», – заметил в своих мемуарах о русской революции бельгийский посланник Жуль Дэстре.

«В Коуволе нашему изумлению не было предела: в германофильской стране мы увидели два взвода красногвардейцев, выстроившихся перед нашим поездом, чтобы оказать нам почести. Их начальник даже обратился к нам с приветственной речью и дал то, в чём мы нуждались: хлеб такого качества, о котором в Петрограде не приходилось и мечтать», – с теплотой вспоминал в мемуарах Жозеф Нуланс.

– Если все «красные» финны таковы, то нам ничего не угрожает, – вернувшись в вагон заметил Линдлей, – кстати, на следующей станции, как мне сказал их начальник, для нас приготовлен обед, традиционный в Скандинавии «шведский стол».

– Чувствуется близость Европы, скорее бы Стокгольм. Вы уж извините, господа, за откровенность, я просто мечтаю забыться на ночь в шведском борделе, – закатив глаза, поделился сокровенным секретарь румынского посольства. Сотрудники дипломатического учреждения после высылки посла Диаманди решили покинуть Россию вместе со всеми. Их распределили по разным вагонам вместе с представителями диаспор.

– Наберитесь терпения, молодой человек, хотя бы до Копенганена, – усмехнулся Линдлей, в Швеции сильны пронемецкие настроения, и вы рискуете вляпаться в неприятности.

– Страсть превыше всяких неприятностей, – гордо ответил румын, – но обещаю, я буду осторожен.

В Гельсингфорс дипломаты прибыли поздно вечером. Столица была на военном положении, с наступлением темноты то и дело стреляли. Поговаривали, что это приводят в исполнение решения Революционного трибунала и расстреливают тех, кто подозревается в содействии свергнутой месяц назад власти буржуазии.

Массовый террор стал неотъемлемой частью политики «красных» финнов. Все, что вызывало симпатию буржуазного правительства, сейчас находилось в опасности. Дипломатам рассказывали ужасные истории о постоянных убийствах в столице и повсеместно по всей Южной Финляндии. Жертвами «красного террора» стали не только зажиточные люди и разночинцы, но и простолюдины. Врачи, фармацевты, учителя, крестьяне-кулаки и даже один пастух. Заподозренные «красными» в симпатиях к буржуазии были казнены в разных уездах Южной Финляндии.

Надо ли говорить, что противоположная политическая партия, сформированная в северных уездах, также взяла на вооружение практику на тотальное уничтожение противника. Генерал Маннергейм успешно возглавил борьбу против «красных». Его поддержала Германия, предоставившая «белым» необходимое снаряжение и вооружение. Подразделения этнических финнов, воевавших на стороне центральных держав, были отправлены на родину для поддержки «белого» движения. Швеция, которая не желала приближения «красной заразы» к своим границам, также оказывала правительству, изгнанному на север страны, финансовую помощь. Формально большая часть территории страны находилась в руках «белых» финнов. Фактически это были приполярные области с малочисленным населением и районы таежных лесов. Единственным регионом, давшим «белым» ощутимую людскую и материальную поддержку, стали уезды по берегу Ботнического залива.

Впоследствии посол Бельгии Дэстре описал эту ситуацию в своей книге:

«Страна, избежавшая ужасов Мировой войны, и её немногочисленный народ захотели вести свою войну. Финляндия разрывалась на две части, заливая кровью землю и принося бедствия народу. Трудно поверить, но безумие оказалось заразительным. Приезжие европейцы столбенели при виде финских реалий. Для них самих осознать что-либо из увиденного было довольно сложно. В течение несколько месяцев обезумевший от разрушений финский народ с большим напряжением снабжал две соперничающие армии офицерами, артиллерией, кавалерией, авиацией, медицинскими службами и даже заявлял, что хочет обладать удушающим газом. Финны бросились в эту «мясорубку», перемалывавшую их самих. Что тут скажешь? Этот маленький народ, ранее так сильно сплочённый, позабыл о своём единстве. Не было больше финского народа, а только «красные» и «белые», более ожесточённые и непримиримые, нежели воевавшая Европа, в стремлении уничтожить друг друга.

Это была не только война на поле сражений. Тайная борьба продолжалась в городах и деревнях с взаимным недоверием, предательствами, внезапными нападениями и местью, доносами и убийствами. Финский крестьянин стал теперь столь же диким и жестоким, как русский, а порой и превзошёл последнего.

Я видел, как «красные» возвращаются из боя, распростёртые на носилках, раненые и страдающие от боли, но с неизменной красной лентой, приколотой к одежде, и столь же упрямые.

Сестры милосердия в белых халатах принимают их на лечение. Если их поспрашивать, то они с ярой ненавистью опишут подлость своих противников.

«Белые», несомненно, нам расскажут нечто подобное», – писал в мемуарах Жуль Дэстре.

В этой обстановке неожиданно и оказались дипломаты, выехавшие из России. Простейший вопрос с транзитным переездом в другую страну стал большой проблемой. Немцы контролировали Аландские острова, отрезав выход через Балтийское море. Переезд на санях по льду Ботнического залива мог закончиться арестом и помещением в немецкий концлагерь. Оставался единственный путь – в объезд залива до шведского Торнео и оттуда на поезде до Стокгольма. Но это была территория, которую контролировали «белые». Необходимо было договариваться о возможном переходе и безопасном коридоре для членов дипломатических учреждений, причем договариваться с обеими враждующими сторонами.

Несколько дней посольства пытались наладить диалог с «красными» и получить разрешение на выезд.

– Я предлагаю сторонам заключить перемирие на тот срок, который был бы достаточен для перехода посольств, – предлагал руководству «красных» Линдлей. – Мы могли бы пересечь линию фронта на поезде, и после этого стороны могут продолжить выяснение отношений. Практика цивилизованных стран говорит именно о таком решении вопроса.

– Мы не верим буржуазии, – отвечал поверенному в делах начальник Штаба Красной гвардии Уэсли. Он долгие годы находился в эмиграции и хорошо говорил по-английски, – пока мы будем соблюдать перемирие, они проведут передислокацию и нанесут нам удар в самом чувствительном месте.

– В ставке Маннергейма о вас говорят то же самое, – подключился к разговору сотрудник британской военной миссии генерал Фредерик Пуль, непосредственно отвечавший за контакты с воюющими сторонами.

– И все же этот вопрос надо решать, – продолжил Линдлей. – Я предлагаю Вам, генерал Уэсли, отправиться с нами в место перехода и лично контролировать ситуацию.

– Линия фронта проходит около города Тампере, это несколько часов пути на поезде, – сказал Пуль.

Линдлей удивленно посмотрел на офицера.

– Это город Таммерфорс, – продолжил Пуль, – так название звучит по-фински, здесь это частое явление, столетия шведского господства дают о себе знать, хотя сейчас финны активно «национализируют» собственные географические названия и переводят их на финский, – пояснил генерал.

– Мы предлагаем временно «открыть» железную дорогу для проезда дипломатов, – настаивал Линдлей.

– Ни за что, – возражал Уэсли, – паровозы нам нужны самим, переход возможен только пешим ходом или на санях.

– На санях? Отлично, – согласился Линдлей. Они же первоначально планировали ехать на санях через огромный замерзший залив, почему бы не согласиться на путешествие по земле длиной в несколько миль?

– Господин Линдлей, у меня к Вам просьба, – генерал Пуль редко о чем либо просил, он привык командовать, и поэтому каждая просьба доставляла ему определенное эмоциональное неудобство.

– Что еще?

– В Гельсингфорсе в гостинице проживает одна очень важная персона, это русский Великий князь Георгий Михайлович. Он очень хотел бы уехать с нашей группой.

– На каком основании я должен буду дать ему дипломатический паспорт? Мало нам было неприятностей при выезде из России? Вы хотите, чтобы финны обнаружили подлог и запретили отъезд всей группы?

– Но это не просто человек, это дядя русского царя, родственник Его Величества короля Георга, у него семья в Лондоне. Жена, урожденная греческая принцесса, и две дочери, он желает воссоединиться с ними, и мы должны ему в этом помочь.

– Я ни одному русскому ничего не должен, пусть это и бывший Великий князь. Я не могу рисковать жизнями полусотни англичан из-за одного русского, я уже рисковал однажды в поезде, но тогда была другая ситуация, человека могли расстрелять. Вашему Великому князю, похоже, ничего не угрожает, раз он открыто живет в гостинице. Как Вы себе представляете, генерал, Великий князь с британским дипломатическим паспортом. Нет, я категорически возражаю против вашей просьбы и ничем не смогу помочь.

Генерал Пуль смолчал, он привык к дисциплине и понимал, что в этой ситуации все решает именно Линдлей. Ему был неприятен этот отказ, поверенный в делах Великобритании больше не казался генералу симпатичным покладистым господином, каким он воспринимал Линдлея прежде. Отношения между ними испортились. Как это часто бывает, в дальнейшем этот пустяковый, на первый взгляд, эпизод имел важные политические последствия.

Пуль рассказал обо всем Великому князю, тот закрыл лицо руками, казалось, что он вот-вот расплачется.

– Какой негодяй, – прошептал Георгий Михайлович, – достойный соратник посла Бьюкенена, лучшего друга русской революции. Когда я доберусь до Лондона, обо всем станет известно его Величеству королю Георгу Пятому. Думаю, он сделает правильные выводу по поводу дальнейшей службы господина Линдлея.

– Это Ваше право, – отдал под козырек генерал Пуль, – надеюсь, мы с Вами еще увидимся.

Четвертого марта англичане с «красным» генералом Уэсли выехали в Таммерфорс, непосредственно к линии фронта. Смыслов, как и было задумано, получил приказ генерала Пуля как главы военной миссии оставаться на территории «красных» и контролировать переход всех прибывших на поезде дипломатов.

– Строго говоря, – откровенничал Уэсли во время поездки, – сплошной линии фронта как таковой нет, мы обороняем станцию, город и ближайшие к нему деревни на 10 миль в округе. Любой охотник на лыжах легко обойдет все заставы и переберется к противнику, у которого та же история. Но на лыжах ходить запрещено, расстрел, – Уэсли сделал указательным пальцем «пистолетик». – Поэтому мы успешно держим оборону.

– Нас это касаться не должно, – забеспокоился Линдлей, – с дипломатами так обращаться нельзя, Вы же понимаете.

– Я понимаю, но товарищи в красном Тампере не понимают и категорически против вашего перехода. Мне придется их убеждать.

– Будьте так любезны, генерал.

Уэсли сдержал слово и через несколько часов бурных дебатов с руководством фронта он добился разрешения на отправку парламентеров к «белым». Англичане убыли в расположение Маннергейма и через 2 суток привезли хорошую новость: генерал дал согласие на переход дипломатов.

К этому времени в Таммерфорсе стало многолюдно. Приехали французы, бельгийцы, посланник Сербии Сполайкович со штатом, итальянцы, которые спустя сутки после своей задержки в Петрограде нагнали основную колонну дипломатов. Появились греки, португальцы, румыны. Вместе с каждой группой дипломатов прибывали граждане их стран, оказавшиеся в Финляндии.

С французами приехал целый театр «Мишель», гастролировавший до этого в Петрограде, с бельгийцами – сотрудники коммерческих фирм. Количество иностранцев в Таммерфорсе приближалось к четырем сотням. Иностранцы были везде: они бродили по городу, заходили на огневые рубежи и даже давали советы по рытью окопов, зарисовывали пейзажи, фотографировались на брустверах. «Красные» заподозрили неладное.

– Эти иностранцы – буржуазия, не забывайте об этом, – кричал на Уэсли командир красногвардейцев, – сегодня они еще здесь, а завтра после отъезда планы всех наших позиций будут на столе у Маннергейма.

– Вы преувеличиваете, – защищал дипломатов «красный генерал».

– А Вы, Уэсли, сами случайно не шпион? Ходят слухи, что за 30 лет жизни в Америке вы не только язык выучили, но и сделались похожим на них.

– На кого? Американцев здесь нет, они остались в России.

– На буржуазию. Я буду докладывать об этом в Гельсингфорс, – заключил командир красногвардейцев.

Уэсли махнул рукой и вышел.

Утром 7 марта англичане сели в поезд и выехали на конечную станцию. Смыслов, наблюдавший за всем со стороны, помахал коллегам рукой. С некоторыми из них за свою недолгую службу в военной миссии он успел подружиться.

На кордоне англичан ждал караван саней, любезно предоставленный «белыми». Санным путем нужно было добраться до позиций Маннергейма.

Вместе с группой Линдлея на поезде были четыре парламентера от других посольств, которые должны были договорится о переходе остальных дипломатов.

Все шло как по маслу. Сани были поданы, багаж перегружен. Англичане, румяные от мороза, приготовились ехать дальше.

В это время Уэсли получил телеграмму, что он арестован по подозрению в шпионаже.

– Это провокация, – заорал генерал, – я вернусь, и они ответят за свое самоуправство!

В телеграмме кроме того говорилось, что обратно никаких переговорщиков «красные» принимать не будут.

– Едемте с нами, – настаивал парламентерам Линдлей, – вот она свобода, совсем близко, а там мы будем решать, как выручать остальных.

– Нет, – отвечали ему, – это будет нарушением присяги, мы должны вернуться к своим и доложить обстановку.

– Вы совершаете ошибку, – закричал Линдлей, парламентерам, уже заскочившим на ступеньки паровозного трапа, – другой возможности перейти не будет.

Паровоз дал гудок, парламентеры помахали англичанам рукой, и состав задним ходом пошел обратно в Таммерфорс.

– Получается, что мы бросили остальных на произвол судьбы, – к Линдлею подошел генерал Пуль, – союзники о нас плохо подумают. Может случиться международный скандал, мы были ответственны за переход всей группы и провалили миссию.

– А что мы должны делать? – недовольно цыкнул на него Линлей, – вернуться обратно и подвергать опасности наших людей, всех их? – он обвел рукой сидевших в санях британцев. – К тому же когда мы договаривались о переходе, никого еще не было, они развлекались в Гельсингфорсе, так что моя совесть чиста.

– Мы однозначно будем неправильно поняты, надо кому-то вернуться за остальными, – настаивал генерал.

– Мы и так уже неправильно поняты, – махнул рукой поверенный в делах, – впрочем, как говорится, поезд ушел, и для нас другой дороги нет.

В мемуарах, написанных Линдлеем спустя тридцать лет после этих событий, нашлось место для описания эпизода перехода к «белым»:

«Наш караван саней представлял собой удивительное зрелище. С одной стороны развивался огромный белый флаг, с другой – величественный государственный флаг Соединенного Королевства. Мы следовали через одетый снегом лес, пока не достигли деревни, где «белые» предоставили нам завтрак. В дороге у меня было время поразмышлять, и я совершенно не был в восторге от того, что произошло. Я был уверен: союзники обвинят меня, и предвидя будущую неприязненность в отношениях, решил вернуться в сопровождении одного из сотрудников. Я сильно простудился, кашлял и меня убедили, что в этом нет необходимости. Мы продолжали свой путь, пока не добрались до ставки генерала Маннергейма, который принял нас и дал обед».

Парламентеры, вернувшиеся в Тамерфорс, доложили обо всем случившемся Нулансу.

– Негодяи, как они могли, предатели, хуже русских, – шумел посол Франции, – как же можно было поступить так низко?

– Англичане эгоистичны и надоедливы, – заметил граф де Робиен, – по дороге в Гельсингфорс, где нам любезно предоставили для завтрака прекрасный буфет с закусками, которые можно выбрать самому и любом количестве, они кинулись к еде первыми. Приличному человеку даже не было возможности подойти к стойке с едой.

– Англичане скрытные, сдержанные, всегда держат при себе документы и готовы к переменам, – дополнил графа бельгийский посланник Дэстре, – с этим ничего не поделаешь, нам придется думать, как самим выпутываться из этой истории. В конце концов, с нами посольство великой страны, Франции, и французы обязаны справиться с этой ситуацией.

В голосе бельгийца Нуланс услышал нотки сарказма.

– Мы справимся, завтра же я начинаю новые переговоры, мы сбросим с самолета листовки в расположение «белых» и объясним им необходимость нашего проезда. Я лично переговорю с вождем «красных» по телефону. Товарищ Хаапалайнен примет правильное решение, они наши союзники и должны помогать.

Граф де Робиен не разделял оптимизма посла. Ситуация была патовой, выпускать дипломатов не хотели именно «красные», предпочитая иметь внушительный корпус заложников. Никакие уговоры на них не действовали. Впрочем, господин Нуланс слыл опытным дипломатом, и надежда на благополучный исход сохранялась.

Глава 25

Первый день в Вологде посол Соединенных штатов Дэвид Френсис провел за работой. Он без устали проводил одно совещание за другим, разбирался с сотрудниками, которые самовольно проехали мимо выбранного им города, тем самым злостно нарушив инструкции, диктовал донесения в Госдепартамент, письма семье и знакомым. В Америке из газет уже знали, что посольство покинуло Петроград, очень тревожились за судьбу близких. Всех надо было успокоить.

Секретари Джонсон и Армор поочередно записывали под диктовку: Армор – официальные донесения, Джонсон – личные письма. Потом их надлежало отпечатать, не ошибиться с грамматикой, дать послу на подпись и, получив заветную аббревиатуру из трех начальных букв имени «DRF-David Rowland Francis», отнести для шифрования или отправить открытым текстом. Короче, работы было столько, что в город в первый день после приезда они так и не вышли.

На следующее утро на вокзал прибыл председатель Городской управы, иначе Городской голова Алексей Авксентьевич Александров. Френсису доложили, что мэр города просит принять его в дипломатическом вагоне.

– Разумеется, – улыбнулся Френсис, – я и сам намеревался посетить мэрию, как только управлюсь с делами, но меня опередили.

Александров не имел опыта общения с высокими дипломатическими чинами, да и вообще с иностранцами говорил всего пару раз и поэтому немного робел.

– Здравствуйте, Ваше превосходительство.

– Добрый день, – Френсис любезно улыбнулся, – называйте меня проще, господин посол или губернатор, меня все так зовут, обойдемся без высокопарных обращений, тем более, что большевики все титулы отменили.

– Хорошо, – согласился Александров, – пожалуй, обойдемся.

Какое-то время они говорили на общие темы, как бы присматриваясь и намечая подходы к интересующим вопросам. Потом неожиданно для американца Александров первый начал о главном.

– Наверное, господин посол, Вам не уютно в спартанских условиях вокзальной жизни.

– Мы ни на что не жалуемся, идет война, все мы солдаты и должны стойко преодолевать тяготы и лишения.

– Зачем же так мрачно! Вологда – город не военный, и лишений здесь пока особенных нет, разве что плохо с квартирами, и продукты дороговаты.

– Господин мэр, я прошу прощения, – первый секретарь посольства Армор, нарушив инструкции, привлек внимание городского головы, – не подскажете ли нам, где здесь находятся русские бани, мы четвертый день в пути, и сами понимаете….

– Конечно, – оживился Александров, – здесь неподалеку на Пушкинской улице есть замечательные Веденеевские бани, там кабинеты и парная, получите полное удовлетворение.

Армор перевёл.

– Это отличная новость, – похвалил секретаря Френсис, – мы сегодня же воспользуемся этим приглашением.

– Я слышал, что Вы собираетесь задержаться в нашем городе, осмелюсь спросить, надолго ли?

– Это зависит от любезности немцев, – неожиданно ответил посол, – но я надеюсь остаться в Вологде на продолжительный срок.

– В таком случае посольству нужны квартиры для сотрудников и место под канцелярию?

– Да, мы как раз хотели хлопотать об этом, наш представитель говорил, что квартирный вопрос как раз находится в Вашем ведении, господин мэр.

– С жильем вопрос сложный. Город перенаселён, управа вынуждена уплотнять некоторые дома. Ваши сотрудники, если не хотят жить на вокзале, должны будут снимать жилье в городе. Мы порекомендуем несколько приличных адресов, что касается размещения канцелярии посольства, то у меня есть один неплохой вариант.

– Мы вас внимательно слушаем, господин мэр, – Френсис вежливо улыбнулся. Он знал, что в России после таких слов обычно следует некоторое коммерческое предложение, от рассмотрения которого зависит решение основного вопроса.

– На улице Екатерининско-Дворянской есть здание клуба приказчиков, большой старинный мебелированный дом, принадлежащий городской казне. По причине войны, революции и ограничения частной торговли приказчики больше не занимают это здание, оно пустует. Я предлагаю Вам осмотреть дом и, если на то будет Ваше желание, занять его под нужды канцелярии посольства. Кстати, там на втором этаже были номера для гостей. Место для проживания господина посла с приближенными и прислугой наверняка найдется.

– Вы очень любезны, господин мэр. Мы сегодня же отправимся в город и посмотрим на этот замечательный дом.

– Продовольственный паек в городе не велик, но мы постараемся решить вопрос и поставить господ дипломатов на довольствие, надо лишь списки ваших сотрудников для оформления заявки.

– Премного Вам благодарны, – сказал за посла Армор, – такой список уже готов, вот он.

В этот момент в купе с подносом вошел слуга Филип Джордан. Александров с удовольствием выпил настоящего черного кофе и благосклонно кивнул чернокожему официанту. Он никогда не видел негров и в этот момент почувствовал себя рабовладельцем-плантатором.

– Разрешите откланяться, – сказал он послу, – надеюсь, теперь наши встречи будут регулярными.

– До свидания, господин мэр, мы вам очень обязаны за доброту и понимание.

Александров ушел. Американцы переглянулись.

– Неужели он ничего не попросил за свои услуги? – спросил Френсис.

– Нет, и даже намека не сделал, – ответил Армор.

– Пялился на меня, как дикарь, будто никогда черных не видел, – проворчал Филип.

– Наверняка не видел, – утвердительно произнес Армор.

– Какой приличный человек, – задумчиво произнес посол, – в столице таких не сыщешь.

– Приличный, как мэр Нью-Йорка, – вставил Филип, ему дозволялись подобные шутки.

– Мы получили сегодня много полезных сведений и должны их проверить. Филип, – скомандовал Френсис, – мы идем в бани, потрудитесь собрать мне пару свежего белья.

– Да, губернатор. Все давно готово и ждет Вашего распоряжения.

Найти Веденеевские бани в Вологде, названные так по имени купца-основателя, труда не составило. Они сняли отдельный кабинет и прекрасно помылись. После парной запасливый Филип выставил для господ бутылку вина.

– Русские говорят, после бани укради да выпей, – проявил эрудицию личный секретарь Джонсон.

– Что за криминальные предпочтения, Эрл, – пожурил его посол, – Христос завещал не воровать.

– Что там, Христос, когда это было, для нас, американцев, новый Христос – это президент Вильсон, его 14 тезисов о мире для нас сейчас важнее всякой Библии.

– Это трудно опровергнуть, – засмеялся Армор, – хотя попахивает нешуточным богохульством.

После бани они направились вдоль по Малой Духовской улице, названной по имени монастыря, который находился по соседству. Всю дорогу Джордан не закрывал рта.

– Я слышал, – разглагольствовал Филип, – что здесь есть русские негры, им всегда жилось гораздо хуже, чем неграм в Америке. Главный русский поэт Пушкин тоже был негром, не повезло ему родиться в России, его убили. Вот если бы он родился в Америке, он бы достиг гораздо большего.

– Филип, ты надоел, – сказал Армор. – В годы, когда жил Пушкин, в Америке негров продавали в рабство, и неизвестно, что бы с ним стало. К тому же он не совсем черный, только квартерон[32]. Его дед был слугой царя Петра Великого и вместе с ним строил Петроград, а отец – генералом русской армии, так что жаловаться на судьбу Пушкину было не надо.

– И все-таки белые его убили, – сказал в споре последнее слово Джордан.

Армор только рукой махнул, этот слуга – совершенно несносный человек, но посол его любит, а Филип ему предан. Что тут скажешь, сердиться на слугу ниже достоинства дипломата.

Они прошли мимо деревянных домов, каменной стены Свято-Духова монастыря. Вдали виднелось большое здание какого-то собора.

Впереди перед иностранцами возникла широкая мощенная круглым булыжником улица. Справа прямо посреди дороги была видна небольшая церковь.

– Судя по всему это должна быть церковь Екатерины, о которой нам говорили, – показал рукой Армор, – значит перед нами и есть Екатерининско-Дворянская улица.

– Товарищ, – Армор остановил какого-то гражданина, – где здесь здание клуба приказчиков?

– Там, – показал рукой в сторону церкви прохожий, выпучил глаза на Филипа, и заспешил прочь.

– Люди здесь не болтливы, – обобщил Джонсон.

Дом, который они искали, стоял через квартал на пересечении двух улиц. Это был большой особняк с колоннами, бельэтажем и мезонином. На фронтоне здания была помещена надпись: «Вологодское общество вспомоществования частному служебному труду». Перед домом был устроен палисадник с ограждением из штакетника, над входом красивые резные с аркой ворота. Армор дернул за веревку в калитке, щеколда приподнялась, и двери раскрылись.

Они зашли во двор. Увидев гостей, на крыльцо выскочил дворник.

– Пожалуйте посмотреть, Ваше превосходительство!

– Удивительный город, всё как при прежнем режиме, даже дворники на месте, как будто и не было революции.

– Мне это город определенно начинает нравиться, – сказал Армор.

Компания с ним согласилась.

Любезность служителя, сдобренная бумажным червонцем от Филипа «на чай», не знала границ. Дворник показал весь дом, открыл каждую комнату.

Помещение действительно было просторное и весьма удобное для посольства. На первом этаже по фасаду располагалась передняя и два больших зала для приемов, на внутренней стороне дома – комнаты для прислуги, кладовка, дворницкая и кухня.

Бельэтаж был приспособлен для жилья. Два смежных помещения идеально подходили для кабинета посла и комнаты отдыха. Небольшие апартаменты в мезонине могли служить жильем для сотрудников.

– Главное понять, куда следует поселить нашего бразильца, иначе он устроит международный скандал, – пошутил Френсис.

– Вам придется потесниться, – подхватил шутку Армор.

– А Вам, судя по всему, места здесь не достанется, – ответил ему посол, – мне будет не хватать Вас, Норман. Если серьезно, то Вы останетесь на вокзале. Важно, чтобы наши вагоны находились в целости и были готовы в любой момент следовать в заданном направлении.

– Разумеется, губернатор, – согласился Армор, – это правильная мысль. К тому же у меня овчарка, и в мое отсутствие надежней сторожа для нашего имущества не найти.

Филип ходил по дому, трогал мебель, открывал дверцы шкафов.

– Мы здесь будем жить в гранд-стиле, не сомневаюсь! Мэр Нью-Йорка не смог бы сделать для нас большего, чем это мэр-большевик.

– Я не уверен, что он большевик, – заметил Армор, – он произвел впечатление человека из общества, большевики не такие, они кичатся своим хамством и близостью к простонародью. Господин Александров – джентльмен, это видно.

На третий день Армор отправился в городскую управу и подтвердил Александрову, что дом американцам понравился и они ждут, когда им разрешат его занять. Городской голова улыбнулся, попросил сутки на уборку дома и заверил, что уже 5 марта можно будет заезжать.

Там же Армор узнал, что в Брест-Литовске подписан мир с немцами. Россия вышла из войны, и скорее всего Петроград оккупирован не будет. У него закрались сомнения по поводу их поспешного отъезда.

Френсис, получив новости, проявил недовольство. Брестский мир не только освобождал сотни тысяч немецких штыков для посылки на Западный фронт, он дискредитировал саму идею Антанты, «Сердечного согласия», которое оказалось для русских всего лишь лозунгом. Ему было неприятно, что к этому миру приложили руку и американские граждане.

Братия лояльных большевикам левых журналистов, таких как Джон Рид и Рис Вильямс, писала хвалебные репортажи о русской революции. В Америке свобода слова, и некоторые газеты охотно печатали их статьи.

Глава Красного Креста Роббинс не смог или не захотел убедить своих друзей из высоких кабинетов продолжать войну. Более того, он активно поддерживал мирные инициативы большевиков. Что же теперь будет делать этот неугомонный полковник? Лучший выход – отозвать его домой, но для этого нужен приказ из Вашингтона. Пожалуй, стоит задуматься над соответствующим письмом-рекомендацией.

– Где-то теперь наши осторожные коллеги из Франции и Великобритании, – подумал американский посол, – наверное, уже за границей. Может быть, даже наслаждаются комфортом в отелях нейтральной Швеции.

Он не поехал из России осознанно, ибо всегда понимал: любое действие посла будет расценено как сила или слабость страны, которую он представляет, пусть англичане и французы будут выглядеть слабыми, он не допустит, чтобы о его Америке подумали плохо.

– Джонсон, полагаю, нам надлежит позвонить в местные газеты и предложить им интервью американского посла о текущем моменте. Думаю, что от такого материала они не откажутся.

– Общение с журналистами – малоприятная процедура, – предупредил личный секретарь, – не лучше ли им дать готовый меморандум, не дай бог, начнут спрашивать, и Вам придется отвечать на неприятные вопросы.

– Что такое, когда это я боялся неприятных вопросов?

– Никогда, но от этого вопросы не станут более лояльными, газетчики народ злой. Вспомните, как в Петрограде Вас спрашивали, кто из семьи Френсиса на войне. У Вас шестеро сыновей, и поскольку никто из них не служит, вопрос попахивал провокацией.

– Ну так я же ответил! – возразил Френсис.

– Но это был с вашей стороны весьма рискованный шаг.

– К черту, – сказал посол, – тогда я заявил им, что на войне я сам и этого довольно.

– Мое дело Вас предупредить, надеюсь, что вологодские газетчики не такие кровожадные, как в столице, и не такие людоеды, как либеральные журналисты в Европе и Америке.

На следующий день Френсис дал интервью для вологодских изданий, которое вскоре было опубликовано. Американский посол начал разговаривать с Россией, не с верхушкой большевиков, которые не верили ни единому слову союзников, а с широкими массами, которые читали прессу и мечтали о скорейшем завершении анархии:

«Я не покину Россию, покуда не буду к этому принужден обстоятельствами. Мое правительство и американский народ слишком глубоко заинтересованы в благополучии русского народа, чтобы оставить Россию на произвол Германии. Мы сделаем все возможное, чтобы защищать русские интересы и сохранить неприкосновенность этой великой страны. С тех пор, как Россия стала республикой, все американцы искренне желают видеть её свободной и независимой.

Я не видел еще копии мирного договора, но достаточно знаком с ним, чтобы знать: если русский народ согласится с условиями этого мира, у России будут не только отняты громадные площади, она окончательно сделается германской провинцией. Мое правительство все еще считает Америку союзницей русского народа и готово предложить помощь всякой власти в России, которая окажет организованное сопротивление германскому нашествию.

Если русский народ смелый и патриотичный, он сможет совладать со своими политическими разногласиями, объединиться, решительно и твердо вытеснить врага за пределы своих границ и обеспечить еще до конца этого года себе и всем странам продолжительный мир».

Раймонд Роббинс в марте 1918 года фактически жил в вагоне между Петроградом, Вологдой и Москвой. Он неоднократно приезжал в Вологду с известиями. Сначала он говорил о том, что, несмотря на заключение мира, борьба с немцами будет продолжена. В этом же его заверил сам Троцкий. Полковник сообщил, что большевики изменили название своей партии, чем отмежевались от различных социал-демократических движений и стали называться Всероссийской коммунистической партией (большевиков).

В следующий приезд полковник утверждал, что очередной съезд Советов не ратифицирует Брестский договор. Френсис не верил, он хорошо понимал Ленина, который силой своего авторитета способен продавить любое даже самое непопулярное решение.

Так и случилось. IV всероссийский съезд Советов 16 марта ратифицировал Брест-Литовский мирный договор.

Возвращаясь в Москву, Роббинс прихватил пачку вологодских газет с интервью Френсиса и, разумеется, показал их большевистским начальникам. Там были крайне недовольны позицией американского посла. Их гораздо более устраивало обстоятельство, когда посольство в снегах Вологды тихо коротало бы дни, отдыхая после ужасов петроградской зимы.

Политическая активность Френсиса раздражала большевиков. От них сведения о публикации интервью проникли в немецкую прессу, которая ополчилась на американского посла, называя его поджигателем новой войны.

Англичанин Локкарт понимал, что центр политической жизни окончательно перебрался из Петрограда, вот только куда, в Вологду или Москву, ему было пока не ясно. Он как истинный любитель игры в мяч решил забивать в обои ворота. Сам «неофициальный представитель» направился в Первопрестольную, поближе к правительству большевиков, а в Вологду отправил специальную миссию. Он дал ей хитроумный статус вице-консульства в Вологде и даже заказал для убедительности соответствующую печать. Ни одного карьерного дипломата в этом подразделении не работало, зато все служащие и особенно глава вице-консульства молодой застенчивый господин 22 лет от роду по имени Генри Бо были, безусловно, преданы Локкарту и выполняли все указания «неофициального представителя» Великобритании.

Исправив ошибку Рэнсома, Локкарт все же водрузил над одним из зданий в городе британский флаг.

Особняк Николая Михайловича Дружинина подошел для английской миссии как нельзя лучше. Он находился близко к центру города на пересечении Пятницкой и Благовещенской улиц, имел два входа и полуовальный балкон на первом этаже, выходящий в залу. В случае неожиданности через него можно было выйти из помещения. Хозяин дома, бывший помещик и предводитель уездного дворянства Дружинин, обрадовался британским подданным и уступил им половину особняка под офис и комнаты для жилья. Ему грозило уплотнение, и наличие иностранных квартирантов освобождало его от этой повинности.

В Вологде разворачивалась арена для новой войны, на сей раз за умы российских граждан, которые очнулись после зимней спячки и увидели свое отечество разоренным и поруганным.

Не все были согласны терпеть это унижение. Впервые в столицах появилась оппозиция, способная на реальные дела вместо надоевших всем разговоров. Провинциальная печать, которая после всех чисток временами еще проявляла свою оппозиционность, сообщала о зверствах анархистов, отделении национальных окраин, сопровождавшемся жутким разграблением русского населения, засилии немцев в Петрограде и других крупных городах после заключения мира и, конечно, о местных проблемах, которые новые власти не всегда хотели и могли решить. Кроме легальных изданий в народе ходили подпольные газеты и журналы с ярко выраженной антибольшевистской позицией.

Френсису послали номера журнала «Свободная Россия», где на обложке страна была изображена в виде бессильно лежащей девушки в русском сарафане, который разрывали всякие мерзкие людишки в характерных национальных костюмах. В другом номере была иллюстрация, изображающая немецкую свинарку. Под ногами у нее хрюкало стадо свиней – «Die russischen Schweine»[33]. Третий номер содержал карикатуру на русскую армию, пьяную от вина, безвластия и беззакония. Блаженная улыбка хмельного солдата на всю полосу и довольный немец-бош, который стоит чуть поодаль и подкручивает усы.

Русская сатира так потрясла Френсиса, что он приказал отправить номера журнала для сохранности в свой архив.

Ежедневно посол получал письма от русских знакомых из числа бывшей аристократии, оставшихся в Петрограде. Они умоляли представителя союзной державы помочь в возрождении России. Френсису было искренне жаль их, ведь в революцию они решились всего, но президент Вильсон настаивал на политике невмешательства. Приходилось лавировать и планомерно убеждать Госсекретаря Лансинга в ошибочности ставки на Роббинса с его бесконечными идеями о признании коммунистической власти и сотрудничестве с правительством Ленина. Обстановка в стране становилась все более напряженной.

Глава 26

На другой день после отъезда англичан Нуланс пришел на аудиенцию к «красному» генералу Уэсли, к тому времени уже освобожденному из-под ареста и вернувшему себе должностные полномочия.

– Вы должны нам помочь с переходом линии фронта, как помогли англичанам, – начал он с напором достойным Наполеона.

– Это была стратегическая ошибка, – парировал Уэсли, – в тот момент, когда мы заключили перемирие на этом участке фронта, белые ударили в другом месте и захватили важный населенный пункт.

– Я не слышал выстрелов, – удивился Нуланс, – неужели они захватили плацдарм без боя?

– Именно так, – отвечал Уэсли, – среди «белых» много бывших охотников, это меткие стрелки, они привыкли бить пушного зверя в голову, чтобы не портить шкурку, и теперь оттачивают свои навыки на наших товарищах. Говорят, что «белым» их немецкие инструкторы внушают: «10 патронов – 10 врагов». Положение серьезное. Вы напрасно мне не верите, во время этого пресловутого перемирия группа «белых» с ножами подобралась к нашим позициям и вырезала взвод красногвардейцев, захватив пулемет и патроны. Это больно ударило по самолюбию наших солдат, и они во всем винят иностранцев.

– Странная у Вас логика, господин генерал. Во всяком случае вы будете не против, если мы все-таки выбросим на территорию противника листовки с условиями перехода.

– Мы согласны только на то, чтобы перемирие было установлено по всему фронту и никакие переброски в это время не осуществлялись.

– Вот об этом мы и напишем Маннергейму. Думаю, из уважения к нам он пойдет на эти условия. Нужно всего 6–8 часов на всё мероприятие, а потом, как говорится, можете продолжать.

На следующий день аэроплан «красных» раскидал над позициями противника листовки с предложениям дипломатов о переходе. Рачительные белофинны обрадовались дармовой бумаге и пустили листовки на самокрутки. Ни один документ до Маннергейма так и не дошел.

Удержать четыре сотни разночинной публики в вагонах было задачей не из легких. Иностранцы, одетые в хорошие меховые шубы и шапки, всем видом контрастировали с защитниками города и вызывали множество неприязненных чувств.

Нулансу доложили, что арестованы четыре француза по обвинению в шпионаже. Он помчался на выручку и нашел группу в «красной» комендатуре. Выяснилось, что господа рассматривали фортификационные сооружения и высказывали суждения об их надежности. Послу стоило немалых трудов, чтобы убедить финнов в абсурдности этого заявления.

Кроме «шведского стола» в Скандинавии распространены общественные бани. Любой финн ежедневно бывает там, это один из самых чистоплотных народов Европы. В саунах не только смывают грязь, там ведут политические разговоры, бывает, что употребляют пиво и крепкие напитки, несмотря на объявленный по случаю военного положения «сухой закон». А еще по скандинавской традиции в банях обслуживают клиентов исключительно женщины.

Узнав об этой замечательной традиции, многие иностранцы сделались большими приверженцами гигиены. Нулансу докладывали о том, что в парных происходят вакханалии и распространены плотские утехи. Надо же как-то отдыхать от трудов молодым и энергичным мужчинам!

– Дядя, Вы слышали, что сотрудники нашего посольства посещают финские сауны, где ведут себя самым непотребным образом? – возмущалась за чаем племянница посла мадемуазель Фесса.

– Не все, заметьте, – вставил реплику граф де Робиен, – некоторые ходят исключительно с целью помыться.

– Согласитесь, вдвойне приятно, когда спину клиенту трёт мочалкой белокурая красавица, – не унималась Фесса.

– Дитя, – отхлебнув из чашки, сказал Нуланс, – идет война. Многие из этих мужчин давно не имели женской ласки, нужно относиться к этому с пониманием, как это всегда делается во Франции.

– Смотрите, дядя, как бы всё не закончилось каким-нибудь скандалом.

– Я уверен в наших мужчинах, – сказал атташе посольства, – француз женщину и ребенка никогда не обидит, а за другие народы мы отвечать, увы, не сможем.

Фесса оказалась провидицей. Буквально на следующий день Нуланс был снова приглашен в комендатуру. Он нехотя собрался, явно не желая выслушивать от «красных» нотации о беспечном поведении членов его команды. Но начальник комендатуры был на сей раз очень серьезен.

– Господин посол, мы вынуждены уведомить Вас, что один из членов французской группы задержан нами за связь с немецкой шпионкой.

Такого Нуланс не ожидал.

– Какие у Вас есть доказательства?

– Пожалуйста, можете посмотреть, – «красный» комендант достал из стола фотокарточку и протянул Нулансу.

На карточке был изображен чернявый молодой человек с веселым взглядом и подкрученными кверху усами. На обороте имелась надпись по-французски: «На память о прекрасном вечере в Тампере».

– Этот предмет изъяли у немецкой шпионки, переодетой в сестру милосердия и собиравшей для Маннергейма сведения в нашем госпитале. Её разоблачили, и она уже во всем созналась.

«Могу себе представить, несчастная девушка», – подумал про себя Нуланс и тут же перешел в атаку.

– Ну и что, во-первых, надпись по-французски ничего не доказывает. Это официальный дипломатический язык, во вторых, я не знаю этого молодого человека. В штате посольств и военной миссии такой господин не состоит, я не видел его и в числе сопровождающих нас гражданских лиц.

– Значит это переодетый немец и он будет расстрелян.

– Подождите, – испугался Нуланс, – дайте мне фотокарточку, я уточню, кто бы это мог быть.

Вернувшись на станцию, он показал «визит-портрет» неизвестного господина де Робиену.

– Скажите, граф, Вам не знаком этот человек? Он арестован «красными» по обвинению в шпионаже. Это может быть кто-то из дипломатов?

Робиен посмотрел на портрет, подумал, потом заметил:

– Господин посол, на станции чертова куча народу, я не знаю этого господина.

– Значит, мы не сможем ему ничем помочь, и его наверняка расстреляют, – вздохнул Нуланс.

Он положил фотокарточку на стол и вышел из купе.

На следующее утро после чая установленный порядок вещей неожиданно нарушил личный секретарь посла «Пети». Хотя он всегда был рядом с Нулансом, но, как правило, не имел собственного мнения и больше молчал.

– Господин посол, Вы вчера оставили на столе фотокарточку некоего господина и справлялись о нем, – произнес «Пети», – я знаю этого человека, это секретарь румынского посольства, мой приятель. Пару дней назад он мне рассказывал, как познакомился на вокзале с очаровательной молодой финкой, медсестрой Красного Креста. Я видел её, действительно хороша собой. Здесь в Финляндии много голубоглазых блондинок, но эта была совершенно особенной.

«Пети» закатил глаза.

– Высокая, стройная, очень строгая в своем белом фартуке с красным крестом, похожа на американку или англичанку. Таких часто в фильмах показывают. Мой друг румын как её увидел, совсем потерял рассудок.

– Конечно, балканская кровь, потомок янычар, – съязвил де Робиен.

– Они стали встречаться, она работала в госпитале, перевязывала раненых, вечером после работы он ждал её. Они ходили в синематограф, ужинали в ресторане, потом он пригласил её провести вместе ночь. Она не возражала.

– Видимо, после этого и появилась на карточке эта трогательная надпись: «На память о прекрасном вечере в Тампере», – не унимался де Робиен.

– Я видел его буквально позавчера утром, он сообщил мне, что хочет жениться на ней и увезти с собой в Румынию.

– Ха, – развеселился де Робиен, – увезти в Румынию немецкую шпионку, оригинально!

– К черту сарказм, граф, – сказал посол. – «Красные» его могут расстрелять, если уже не сделали это вчера.

– Такая ужасная новость, – пролепетал «Пети».

– Тем не менее, это наш коллега и мы обязаны попробовать его спасти. Граф, Вы пойдёте со мной к этим финским большевикам, надеюсь, что еще не поздно.

Через четверть часа они появились в комендатуре. Начальника не было.

– Он уехал на исполнение приговора, – сказал по-английски один из рабочих с винтовкой.

– Вы знаете язык, – удивился де Робиен.

Общаться с финнами было всегда большой проблемой, кроме своего языка и шведского они никакой другой не понимали, и приходилось доводить до них информацию при помощи двух, а то и трех переводчиков.

– Я работал на шахтах в Ланкашире, теперь вернулся на родину и сражаюсь за дело рабочего класса.

– Так куда уехал комендант? – переспросил де Робиен.

– На расстрел.

– Кого расстреливают? Почему днем?

– Выявили немецких шпионов, поймали двоих на лыжах, вертелись около наших позиций, и одну в госпитале, узнавала от раненых военную информацию.

– Они что, немцы?

– Нет, финны, белофинны, всем известно, что они служат немцам и хотят превратить страну Суоми в немецкую колонию. Мало нам шведов и русских, еще под немцев норовят загнать, не хотим. Финляндия свободная республика. Вместе с революционным пролетариатом России мы будем строить социализм.

«Ух, как его обработали», – подумал де Робиен.

– А не было ли среди них иностранца? – затаив дыхание спросил атташе посольства.

– Не знаю, был тут вчера какой-то, сегодня нет, может быть, и его тоже в расход пустили.

– Слушайте, – не выдержал де Робиен, – мы в Финляндии чуть больше недели, а только и слышим: расстрел, в расход, повесить. Почему вы, финны, такие жестокие?

– Мы привыкли решать вопросы по-простому, как в тайге с медведем, либо он тебя, либо ты его.

– Но ведь расстреливают и женщин и детей?

– А какая разница: медведь, медведица или медвежонок?

– В цивилизованных странах, по крайней мере, все приговоры приводят в исполнение ночью, чтобы не травмировать население.

– Ночью темно, можно промахнуться, патронов мало, врагов много, боимся, чтобы на всех хватило.

Дипломаты подавленно молчали. В это время в комендатуру вернулся начальник.

– Где румынский дипломат? – грозно спросил его де Робиен.

– Сидит в каземате, его допросили вчера. Тряпка он, а не солдат. Рассказал всё, что знал, плакал. Умолял сохранить жизнь! Кстати, шпионка эта себя лучше вела, когда вывели их сегодня, встала у оврага, косынку сняла, волосы распустила, стреляйте, говорит. Думала, мы её за красоту пощадим, не вышло, у нас в Финляндии красивых много, не убудет. Я ей аккуратно в красный крест прицелился и с одной пули уложил.

Граф де Робиен закрыл глаза. Он представил себе, как погибала эта патриотка «белой» Финляндии, как красное кровяное пятно расползалось по ткани ее белого форменного фартука.

«Звери», – подумал он.

– Мы можем забрать нашего румынского коллегу, у него дипломатическая неприкосновенность, – спросил Нуланс.

– Забирайте, его счастье, до завтрашнего вечера он бы точно не дожил, – ответил комендант.

Через полчаса несчастный секретарь румынского посольства был освобожден. Он долго благодарил французов и ругал свою расстрелянную любовь.

– Извините меня, месье посол, у меня такой бурный темперамент. Я как увидел её, сразу потерял голову, я же не знал, что она шпионка, тоже мне, Мата Хари. Из-за нее я чуть жизни не лишился.

– Я вам рекомендую, господин секретарь посольства, – с несвойственным ему металлом в голосе сказал де Робиен, – уезжать из Таммерфорса, и чем быстрее, тем лучше. Для финнов по обе стороны Вы теперь персона «нон грата», и если Маннергейм узнает о вашем недостойном поведении в комендатуре, наверняка, расстреляет, и тут мы ничем помочь не сможем.

– Куда же мне ехать, мы здесь в западне.

– Попробуйте выбраться через Аландские острова. Вы – говорите по-немецки, попытайтесь проскочить мимо германцев.

– Спасибо, господин граф, я хочу попрощаться с моим другом месье Нулансом и сегодня же уеду.

Робиен вскинул бровь.

– Давно ли господин посол завел себе таких друзей?

– Да что Вы, не с послом, с секретарем, с «Пети», он же тоже Нуланс.

– Ах да, – протянул граф, – только сделайте это поскорее, мы и так потратили на вашу персону слишком много времени.

Казус с румынским дипломатом не прошел бесследно. Еще через день на вокзал явился Уэсли в сопровождении воинственного эскорта и потребовал, чтобы иностранцы покинули Тампере.

– Благодаря вашему перемирию «белые» смогли подготовиться и начать наступление. В городе могут начаться бои, мы не можем допустить, чтобы кто-то из ваших людей оказался под пулями, и настоятельно рекомендуем вам уехать из города в безопасное место.

– Куда уехать? – в отчаянии спросил Нуланс. – Мы бы хотели уехать на ту сторону, добраться до Торнео и нейтральной Швеции.

– К сожалению это теперь невозможно, – отрезал Уэсли, – даю вам на сборы два часа, после чего поезд должен убыть из Тампере, есть тихое место – Тойола, там вы переждете тяжелые дни.

– Надеюсь, наступление «белых» будет отбито и вы восстановите «статус кво», – предположил Нуланс, – после этого мы вернемся к обсуждению вопросов нашего переезда.

– Мы тоже на это надеемся, но сначала мы должны защитить наш «красный Тампере» и отбросить противника от города, – сказал Уэсли. – Будет лучше, если состав с иностранными подданными окажется в стороне от линии огня.

Десятого марта 1918 года дипломатический поезд отбыл к югу в район станции Тойола.

Нуланс и его коллега посланник Бельгии Жуль Дэстре понимали, что с этого момента перспектива попасть в нейтральную Швецию стала еще призрачнее. Состав тронулся в обратный путь в сторону Гельсингфорса.

Все время этого недолго путешествия Дестрэ просидел у окна, вглядываясь в заснеженные поля и озера в окрестностях Тампере. Он записал свои ощущения и позднее вставил этот фрагмент в мемуары:

«Ну прощай, Тампере! До свидания, прекрасный город чистых домов и заводов! Мы не знали, что этот важный промышленный центр называют финским Манчестером. Замёрзшие белые озёра среди чёрных елей и небольшие холмы делали город очаровательным местом. До свидания, церковь Святого Жана, такая светлая и необыкновенная, таившая в себе пикантность современного финского искусства. Прощайте, снежные поля, залитые солнцем, что вселяли в нас восторг»!

В тот же день Нуланс получил и прочитал Брест-Литовский мирный договор. Все, над чем он работал в зимние месяцы первого года революции, рухнуло. Ему уже виделись свежие немецкие полки, переброшенные к французской столице. Отдохнувшие за время братаний и вынужденного безделья на Восточном фронте боши жаждали прорвать оборону и закончить войну в Париже, желательно наступившей весной.

Он, посол Франции в России, был обязан это предотвратить, но не сумел, большевики переиграли его. Более того, находясь здесь в Финляндии, он фактически потерял связь с военной миссией, которая осталась в России. Её новый начальник генерал Лавернь перестал информировать посла, решив, что тот выбыл из игры.

Нуланс случайно узнал о предложении Троцкого к французам и британцам реорганизовать русскую армию и флот. Якобы три французских офицера уже обосновались в Генеральном штабе и работают. «Это проделки капитана Садуля», – думал посол.

Он начал осознавать, что ловушка, в которой оказались дипломаты, в Финляндии выгодна только их противникам и надо как-то находить выход. В нем боролись два чувства. С одной стороны, желание любой ценой выехать отсюда и доказать всем, и прежде всего этому Линдлею, что французы справятся и без английской помощи. Он смотрел на толпу гражданских лиц, прибившихся к посольству, и понимал, что не может бросить этих французов и должен вывести их из западни.

С другой стороны, как опытный политик он понимал, что единственно правильный выход – это возвращение в Россию и возобновление отношений с властью и русским обществом. Ему было горько осознавать, что американский посол Френсис, человек, которого он не уважал и считал неучем, перехватил у него политическую инициативу и теперь в Вологде в новых политических условиях проводит линию Антанты. Нуланс отправил телеграмму в Париж со своими сомнениями и стал ждать ответ.

Красоты природы и чистый деревенский воздух Тойолы не радовали дипломата. Издалека был слышен орудийный грохот. Мимо дипломатического поезда на север шли составы с вооружением и солдатами. «Красный Тампере» оборонялся, «белые» войска генерала Маннергейма наступали.

Глава 27

«Тойола, будь она проклята, место, где умирают надежды», – рассуждал посол Франции, сидя на станции у окна своего походного вагона. Здесь за фасадом тихой деревенской жизни произошла главная драма Жозефа Нуланса, его полный политический провал.

Никогда еще он, чье имя в Третьей республике всегда было залогом стабильности и успеха, не был так унижен. На протяжении трех бесконечных недель он вместе со штатом посольства и большой группой французов находился в этой сельской «дыре» в Южной Финляндии и был не в силах ничего изменить. Вместе с ним оказались и дипломаты других стран, которые поверили Нулансу и связали с ним надежды на скорое возвращение домой. Теперь эти надежды рухнули окончательно. Красные терпели поражение на фронте, отступали, и речи о том, что они пойдут на переговоры и откроют железнодорожный «коридор» для проезда иностранцев на север, уже не было.

Вчера один из сотрудников посольства, который был известен как талантливый художник, с целью повеселить посла преподнес ему в подарок альбом со смешными рисунками об их финской одиссее. Он подумал, что посол улыбнется. Нуланс посмотрел на смешные шаржи, и, казалось, стал еще мрачнее. Художник несколькими штрихами карандаша поймал главные черты в их безрадостном положении.

Вот сам Нуланс продвигается по снегам Тойолы, а вокруг него абсолютно всё нарочито маленькое, словно он Гулливер в стране лилипутов. Дома, люди в санях и собачка, что бежит следом за послом – все ему ниже колена. Только он сам большой и чрезмерно толстый. Художник словно бы говорил: «Посмотрите, какой огромный и важный господин, но и он ничего не может изменить в этом маленьком мире!»

Другие рисунки, по мнению посла, были просто образцом злой сатиры. Вот парочка сюжетов про бельгийского посланника Дэстре. На одной картинке он изображен во время беседы с «красным» финном. Финн в своих разношерстных лохмотьях с непременной красной ленточкой на рукаве, кажется, прислушивается к тому, что ему говорит бельгиец. На другом рисунке этот же финн отправляет посланника в вагон. На заднем плане виден оркестр. На вокзалах оркестры играют, когда кто-то уезжает. Видимо, «красный финн» на картинке кричит на посланника Бельгии: «Убирайтесь отсюда поскорее, вы нам не нужны!» В реальности конечно с ними обращались достаточно вежливо, но по сути рисунок показал, что было скрыто за рамками дипломатического приличия.

Еще один шарж привлек внимание посла. Вид станционного буфета, за столиками сидят угрюмые фигуры дипломатов, угадываются представители Греции и Румынии. На переднем плане советник посольства Франции с тарелкой. На ней слегка теплится какое-то блюдо, виден дымок. Вид у советника Дэстрэ, прямо сказать, удрученный. Порции в тарелке ему будет явно недостаточно.

Слева художник изобразил толстую финскую буфетчицу и продуктовое изобилие за прилавком.

Гротеск! Никакого изобилия нет, в южной Финляндии начались перебои с продовольствием. То, что еще продается, предлагают по таким ценам, что у дипломатов сводит скулы.

Хитрые финны знали, что у иностранцев в багаже много рублей, деваться им из Тойолы некуда и, пользуясь случаем, они взвинтили цены в станционном буфете в 10 раз против тех, что были в Таммерфорсе.

Нуланс возражал против этого грабежа и рекомендовал всем питаться сухим пайком. Галеты размачивали в кипятке и ели вприкуску. Иногда приходилось соскабливать с них следы крысиных зубов. Жутко, но делать нечего. Мадам Нуланс лично занималась этим вопросом.

Картинок в альбоме было много, и на каждой – история позора дипломатов. Художник постарался, оставил потомкам блестящую серию уничижительных рисунков.

Нуланс неоднократно телеграфировал в Париж о бедственном положении посольства и французской колонии. Там имели информацию о том, что американцы в Вологде развернули дипломатическое представительство, понимали, что с отъездом совершена ошибка, но признавать её не желали и просто тянули время.

Теперь тянуть уже некуда. «Красный Тампере» пал, к Тойоле подходили отряды «белых», уже слышна канонада и надо эвакуироваться дальше в городок Лахти, потом, если фронт снова приблизится, еще дальше – в Коуволу, туда, где их месяц назад так радушно встречали «красные». После Коуволы уже ничего нет, дальше – Россия. Всё говорило о том, что не надо терять время на очередную финскую деревню, нужно сразу же возвращаться туда, откуда приехали, и по возможности восстановить статус посольства великой державы.

Очередная телеграмма из Парижа подтвердила догадки посла. Нулансу было предписано ехать в Вологду и присоединиться к дипломатическому корпусу.

Это француз хотел делать меньше всего. Нуланс уже представлял себе злорадные физиономии и полные лживого сочувствия глаза тех, кто прибыл в Вологду раньше остальных. Они, янки, оказались хитрее всех, и теперь не французы и даже не англичане фактически возглавляют Антанту в России, а этот выскочка Френсис. Еще месяц назад дуайена дипкорпуса никто не воспринимал всерьез, теперь с ним нужно будет считаться, выслушивать его проекты и говорить: «Да, сэр!»

И без того сильное неприязненное отношение Нуланса к американцу теперь превратилось в самую настоящую фобию. Но делать было нечего. Приказы не обсуждают. Французское посольство должно вернуться в Россию. А как же члены колонии, как артисты театра «Мишель»? Они останутся в Финляндии, растворятся среди гражданского населения и будут ждать развязки политической ситуации.

– Я не имею указаний от моего правительства возвращаться назад в Россию, – сказал Нулансу бельгиец Дэстре. – Я по-прежнему буду пытаться выехать через Швецию.

– Но это невозможно, не считайте других за идиотов, – негодовал Нуланс, – вы, бельгийцы, нарушаете принципы солидарности, вы хуже англичан.

Линдлей давно в Лондоне, он уже забыл о нас и нашем безрадостном положении, вы хотите остаться здесь малой группой и тоже просочиться к нейтралам? Это бесчестно по отношению к остальным.

– Не горячитесь, Жозеф, – успокаивал коллегу Дэстре, – мы предпримем последнюю попытку, и если нет, обещаю, мы с вами встретимся в Вологде.

Паровоз прицепили к составу, и поезд двинулся по направлению к русской границе. Прошел всего месяц, но как изменилась обстановка! Никто не встречал дипломатов, не махал им рукой, не бронировал по телефону обеды. Все были злые и озабоченные войной. «Белые» не щадили никого, и «красные» финны собирались сражаться до последнего.

На русской границе не случилось никаких проволочек. Солдат проверил документы и, – добро пожаловать в Советскую Россию.

В вагоне французский посол собрал совещание по текущему моменту.

– Я считаю, – сказал он, – раз уж так случилось и мы должны вернуться, необходимо выработать четкий план действий.

Первое – никакого признания правительства большевиков.

Второе – настаивать, чтобы новая армия под руководством Троцкого немедленно начала борьбу с немцами.

Третье – искать и находить лидеров оппозиции для борьбы против режима Ленина.

– Полагаю, что на все это нужны немалые средства, – спросил де Робиен.

– Не беспокойтесь, граф, деньги найдутся.

– Не понимаю, господин посол, если это так, то почему мы голодали в Тойоле и жевали эти ужасные галеты, которые изрядно подъели русские и финские крысы? – с возмущением спросил советник посольства Дульсе.

– Что тут не понятного, это разные статьи расходов. Не забывайте, что перед вами бывший министр финансов и он точно знает, как и куда нужно потратить каждый франк налогоплательщиков, – с раздражением ответил Нуланс.

– Извините, господин посол, Вы меня не так поняли. Я хотел сказать, что французская провиантская служба могла бы упаковать галеты и более надежным способом, чтобы до них не добрались крысы, – попытался смягчить ситуацию советник Дульсе.

– Не надо мне советовать, что делать, – раздраженно заметил Нуланс, – у меня есть план, и мы все будем ему следовать, чего бы это не стоило.

Сотрудник военной миссии Великобритании Иван Петрович Смыслов, как и было приказано, после отъезда Линдлея остался вместе с посольствами в Финляндии, был в Тампере, делил вместе со всеми скудную пищу в Тойоле. Он не понимал, что делает здесь, какие его задачи, и был вне себя от чувства напрасной потери времени. Но есть приказ, и второй раз нарушить его Смыслов не рискнул. Раз в три дня он слал ничего не значащие телеграммы в Петроград Кроми, где в разных словесных формах упражнялся в написании фразы: «новостей нет». И только когда французы получили приказ возвращаться в Россию, воспрянул духом и попросил, нет, потребовал от Кроми разрешения следовать за ними.

Положительный ответ пришел не сразу. Сначала ему было предписано оставаться в Финляндии, пока последний дипломат не покинет эту страну. Но потом, когда Нуланс был уже в Петрограде, Кроми неожиданно передумал и дал разрешение возвращаться.

Смыслов переживал, как пройти границу, думал, что ему будут задавать вопросы о цели приезда, и уже заготовил легенду, согласно которой, он после отъезда англичан потерял работу и теперь возвращается на родину, чтобы поступить на службу в новую армию.

Это объяснение полностью удовлетворило пограничную стражу, и его без проволочек пропустили на территорию Советской России. Документы на имя французского коммерсанта он порвал и зарыл в землю.

Смыслов уезжал из Петрограда еще зимой. В конце марта в Петрограде появились первые признаки весны. Подул теплый западный ветер, выглянуло солнце. Снежные горы на улицах стали оплывать и чернеть. Грязное месиво вонючими ручейками потекло с нечищеных улиц в реки. Повсюду был приторный запах разложения. То, что зимой лежало под снегом, потихоньку появлялось на свет и безудержно воняло. Эту безрадостную картину и увидел подпоручик, когда появился в городе на Неве.

Власть продолжала попытки навести в городе хоть какой-то коммунальный порядок. По причине отсутствия дворников представителей буржуазии заставляли чистить улицы от грязи за «твердую зарплату», то есть бесплатно. «Товарищам» доставляло огромное удовольствие наблюдать, как их бывшие хозяева, потерявшие за зиму имущество и накопления, обреченно чистят грязь на улицах.

Вождь пролетариата Ленин на съезде партии, прошедшем в начале марта, доложил делегатам, что с крупной буржуазией в основном покончено и сейчас надлежит взяться за средний класс, представляющий в настоящий момент наибольшую угрозу делу пролетариата.

Среди новых хозяев России особым шиком считалось нанять в прислуги кого-нибудь из бывших дворян, доведенных нуждой и голодом до отчаяния, и вымещать на них классовую ненависть.

Обо всем этом Смыслову рассказали еще на Финляндском вокзале, когда он только прибыл в город. Беспокойство овладело подпоручиком и он вместо того, чтобы идти и представиться Кроми, поспешил на квартиру к Мизенерам. В конце февраля он говорил Лизе, что уезжает дней на семь, от силы десять, а пробыл в Финляндии больше шести недель.

«Наверное, она очень волнуется, – думал Смыслов. – Господи, как же я хочу ее увидеть и поскорее обнять».

Как и обещал, подпоручик был полон решимости просить у отца девушки её руки. Пребывание в Финляндии только обострило его чувства. Смыслов полюбил юную Елизавету и мечтал побыстрее сочетаться с ней законным браком.

«Скорее, скорее», – торопил себя Иван Петрович, взбегая на этаж. Звонок перестал работать еще зимой, и он постучал к Мизенерам условным стуком – два коротких удара и три длинных через паузу. Двери открыла незнакомая гражданка.

– Вы к кому?

– Простите, я к генералу Мизенеру, – сказал Смыслов. Он подумал, что в его отсутствие квартиру все таки уплотнили.

– Нет такого.

– Как нет?

– Выехали.

– Куда?

– Не знаю и знать не хочу, теперь здесь коммунальная квартира. Сейчас жильцы на работе, вам просто повезло, что мне во вторую смену, иначе бы никто не открыл.

– А их вещи? – почему-то спросил, Смыслов, – обстановка, мебель.

– Генеральское имущество распределено между жильцами по нормативу, если вас это интересует.

– Почему же они уехали?

– Что вы ко мне пристаете с расспросами, молодой человек, я же вам сказала – не знаю, мне дали комнату по ордеру домового комитета, обратитесь туда, они должны быть в курсе, где теперь ваш генерал.

Смыслов побежал в домовой комитет.

– Мизенеры выписались двадцать пятого марта, сдали квартиру домкому и уехали, – ответили ему в канцелярии.

– Почему?

– Был приказ о выселении из коммунального жилья бывших чинов царской армии. Это была их служебная квартира и теперь она перешла к народу. Там, где был один генерал, теперь проживают три семьи. Это политика социальной справедливости.

– Где же они теперь, у генерала ведь нет ни пенсии, ни накоплений, а на иждивении жена и дочь.

– Говорили, что они уехали из Петрограда куда-то к знакомым в другой город.

– В какой? – с отчаянием в голосе спросил Смыслов.

– Да почем мы знаем. Россия большая, поищите, если вам очень надо, может быть, и найдете.

Подпоручик вышел на воздух, у него кружилась голова. В одночасье он потерял все, что было дорого ему в этом мире. Потерял не на войне или пожаре. Люди просто уехали, не оставив известий, где их искать. Он представлял, как Лиза ждала его, надеялась на скорое возвращение Смыслова, на помощь, которая опоздала.

«Где же теперь мне ее найти, – думал Иван Петрович, – неужели никто не знает, куда могла поехать семья генерала?»

Он принялся стучать к соседям, но никто толком не мог сказать, куда отправились Мизенеры. Люди видели, как подъехал извозчик, в тарантас погрузили несколько баулов с вещами. Семья выглядела подавленно, они так и уехали, ни с кем не попрощавшись и не сказав куда.

Все, что было можно разузнать, Смыслов сделал. Оставалось только найти извозчика, который увез вещи. Но где его сыщешь в одиночку в огромном Петрограде?

Смыслов во всем винил только себя. Если бы он не поехал в Финляндию, ничего бы этого не случилось. Он находился бы рядом с Лизой и наверняка смог бы помочь.

Бесполезная поездка привела к трагическим последствиям для его личного счастья. Кому он служит, зачем? Подпоручик решил, что в британскую военную миссию больше ему дороги нет. Нет, лично к капитану Кроми он не имел никаких претензий, просто не видел для возможности продолжать это сотрудничество.

Куда же тогда идти, как жить и чем заниматься человеку в двадцать с небольшим лет? В этом возрасте надо делать карьеру, отдать всего себя служению Родине.

Близилась ночь. Надо было где-то найти пристанище. Смыслов вспомнил, что у него есть знакомый домовладелец Серебряков, и отправился к нему на Разъезжую.

Дом, где еще недавно по вечерам мелькали веселые огоньки чайной, был закрыт. Подпоручик в отчаянии стал стучать в двери.

– Уехали Серебряковы на родину в Ярославскую губернию, – сказал ему прохожий, видимо, сосед, – еще в середине марта убрались. Дом у них конфисковали, что им тут делать, собрались и уехали.

«И эти тоже! – подумал Смыслов, – проклятый город, из которого все уезжают: сначала дипломаты, потом Советское правительство, теперь лучшие из горожан. Какой-то библейский исход. Хотя нет, библейские персонажи остались тут. Они были видны на каждом углу. Настало их время».

В освобожденные квартиры заселились те, кого раньше дальше передней не пускали. Новыми хозяева жизни стали приспособленцы, советские чинуши. Быть среди них Смыслов не хотел. Его душа жаждала борьбы.

Кое-какие знакомые еще оставались в городе, и подпоручик решил, что с их помощью он будет искать дорогу на Дон. Там нет Советской власти. Казаки настроены против большевиков и как знать, может быть, их борьба станет для Ивана Петровича новым смыслом жизни.

Он поклялся, что никогда больше не полюбит ни одну женщину, кроме Лизы, и если судьбе будет угодно, он найдет ее. А если нет, так и останется бобылем, в наказание себе. И еще он решил, что будет бороться против большевиков за возрождение былого величия России и отомстит за всех, кто был унижен новой властью.

В Петрограде оставалось немало людей, кто не только мечтал о скором конце Советской власти, но в меру сил способствовал ему. На одной из встреч Смыслова представили доктору Ковалевскому, у которого были обширные связи среди офицеров, служивших до революции на флоте и в учреждениях генерального Штаба.

– Владимир Павлович, – назвал себя доктор, – в прошлом статский советник, военный врач.

– Смыслов, подпоручик, награжден Георгиевским крестом 4 степени, в прошлом командир взвода, – ответил Иван Петрович.

Он посмотрел на доктора. Открытое лицо, возраст за сорок, уверен в себе и знает цену людям. Про таких людей обычно говорят – надежный.

– Вас характеризуют как человека дела, – сказал доктор. – Это правда, что вы участвовали в январском покушении на Ленина?

– Да, было такое.

Иван Петрович рассказал Ковалевскому о своем участии в заговоре георгиевских кавалеров, работе на британскую военную миссию в деле порчи боевого имущества на подводных лодках.

– Так вы знакомы с Кроми?

– Имел честь, – ответил подпоручик, – это блестящий офицер. Но я больше не сотрудничаю с британской военной миссией. Наши пути разошлись.

– Это бывает, – Ковалевский похлопал Смыслова по плечу. – Мы, простые люди, сходимся, расходимся, что-то ищем. Сейчас даже дипломаты Антанты разошлись. Американцы окопались в Вологде, англичане ретировались в Лондон, а французы… Я даже не знаю, где сейчас господин Нуланс.

– Скорее всего, тоже в Вологде, по крайней мере неделю назад он вернулся в Петроград из Финляндии и имел твердые намерения возобновить работу посольства.

– Да вы информированный человек, подпоручик, для ваших лет это большой плюс. Вы знаете Кроми, Нуланса и, видимо, других из этой компании, что само по себе очень важно.

– Это все благодаря Кроми.

– Не сомневаюсь, капитан много значит в сегодняшней политической жизни Петрограда, едва ли не больше других иностранцев.

Смыслов согласно кивнул головой.

– Подпоручик, если вы не против, я познакомлю вас с людьми, от которых в скором будет зависеть судьба России, – сказал доктор, – не сейчас, конечно, но в ближайшем будущем.

– Буду польщен.

Через два дня подпоручика пригласили на очередное закрытое мероприятие, и Ковалевский, взяв Смыслова под локоть, подвел к представительному мужчине в мундире без знаков отличия.

– Позвольте представить вас моему другу полковнику Куроченкову. Ваше высокоблагородие, это подпоручик Смыслов, я вам о нем рассказывал.

Куроченков протянул руку для приветствия.

– Рад познакомиться, наслышан от доктора о ваших подвигах, жаль, что покушение на этого упыря Ленина не удалось, этим вы оказали бы великую помощь делу возрождения России.

– Думаю, что возможность для реванша еще предоставится, – ответил Смыслов.

– Я как раз и хотел бы поговорить об этом.

Смыслов понял, что сейчас ему сделают какое-то предложение. Для себя он сразу же решил, что если будут предлагать ехать воевать на Дон, соглашаться без всяких условий.

– Я предлагаю вам, подпоручик, принимая во внимание ваши боевые и прочие заслуги, стать членом нашей организации. Цель проста – свержение существующего правительства и реставрация монархии. Не буду скрывать, мы работаем в контакте с военными миссиями стран Антанты. Вас, кстати, характеризовали там наилучшим образом. Они в курсе, что вы пережили личную драму и возлагаете, частично конечно, вину и на них. Но что поделать, идет война, каждый день одни теряют боевых товарищей, другие – любимых женщин. И все мы, к сожалению, уже потеряли самое главное – нашу Россию. Лучшие люди при поддержке великих держав ищут выход из этой ситуации. Мы предлагаем вам стать одним из них. К тому же это поможет вам в поисках вашей невесты, ведь придется много ездить по стране. Вдруг да где-то сыщутся следы отставного генерала Мизенера.

– Откуда вы все знаете? Ах да, – Смыслов вспомнил, что рассказал обо всем знакомому, который приютил его по возвращению из Финляндии, глупо было подозревать то другого.

– Я могу подумать? – спросил он Куроченкова.

– Конечно, у вас есть целых пять минут.

– Вы не оставляете мне выбора!

– Выбор очевиден, подпоручик, вы уже и так давно с нами, просто сейчас мы организованы куда лучше, чем в январе, и уже не допустим тех непростительных ошибок, как раньше.

– Хорошо, – ответил Смыслов, – я готов послужить делу возрождения великой России.

Куроченков пожал ему руку, и они пошли к столу. Такой важный шаг необходимо было отметить бокалом вина. Не все же погреба разграбила солдатня в декабре 1917 года. Кое-что осталось.

– Прекрасный напиток, – повалил Смыслов, отведав из бокала темно-красного вина.

– Надеюсь, нам хватит запасов, чтобы отпраздновать победу над большевизмом, – заметил Куроченков, – За победу, господа офицеры!

Все дружно встали, выпили и по-гусарски разбили бокалы.

«Жив еще русский дух», – подумал Иван Петрович, – а значит «белое» дело имеет большое будущее. В Финляндии армия Маннергейма уже разгромила финских большевиков и выдворила остатки «красных» за пределы страны. На очереди Россия.

Глава 28

После отъезда из Петрограда иностранных посольств и миссий большевики изменили свое отношение к тем, кто остался и шел на контакт с новой властью. Больше всего повезло Локкарту. После отъезда Поверенного в делах Великобритании Линдлея большевики стали относиться к нему как полномочному представителю Соединенного Королевства и оказывали всяческие признаки почтения. Локкарту это, разумеется, льстило. Воспользовавшись благоприятным моментом, он еще 16 марта отбыл вместе с представителями советского правительства в Москву, говорили, что в вагоне товарища Троцкого.

Мура Бенкендорф снова осталась одна. Локкарт как-то невнятно сказал ей, что в дальнейшем вызовет ее в Москву, как только устроится сам и начнет полноценно работать. Она молча покорилась его воле.

Была ли Мура счастлива с ним, безусловным любимчиком британского премьера, сделавшим за короткий срок после второго приезда в Россию головокружительную карьеру? Фактически она считалась содержанкой, но это сейчас не позорно, каждый выживает, как может! Зато она не долбила лед на петроградских улицах, не мыла полы в квартирах коммунистических хозяев или грязные тарелки в общественной столовой. Она работала переводчиком и честно зарабатывала себе на жизнь.

То, что при этом Мура вынуждена была делить постель с Локкартом, её не смущало. Англичанин думал, что она в него влюблена, и Мура старалась его не разочаровывать. Однако каждый раз, когда в доме неофициального представителя оказывался капитан Кроми, она покрывалась легким румянцем и выглядела беспечной. Она помнила их вакации в Йенделе, когда Кроми сопровождал дочь посла Бьюкенена Мириэль, помнила, как он оказывал ей знаки внимания зимой и по существу способствовал появлению её в доме у Локкарта. За все это Мура была безмерно благодарна английскому капитану.

Теперь, когда Локкарт уехал в Москву, Кроми стал заходить каждый день. Мура не понимала, почему этот офицер не уехал со всеми в конце зимы, когда его дела были завершены. Теперь немцы не смогли бы использовать корабли британского флота, запертые на Балтике, в своих целях, Кроми вывел из строя всё, что было возможно. Она не догадывалась, что являлась той самой причиной, по которой капитан не покинул Россию.

– Скажите, Мэри, – Кроми был сама обходительность, – Вы давно бывали в ресторане?

– А разве в Петрограде еще остались рестораны?

– Конечно, а где по-вашему отдыхают представители новой власти.

– А разве они вообще отдыхают? По-моему, они круглосуточно находятся в своих кабинетах и даже спят там.

– Это небольшая кучка фанатиков. Большинству советских работников никакие удовольствия не чужды. Конечно, теперь в ресторанах нет того шика, как раньше, и к лакею надо обращаться «товарищ», но все-таки кое-что из прежней жизни там осталось. Я приглашаю Вас, Мэри, на дружеский ужин.

– Признаться, Френк, мне неудобно, что скажут вокруг, Локкарт может узнать.

– Пустяки, у нас деловой ужин, не более того.

В тот же день они отправились в ресторан. Каким-то чудом в заведении сохранилась винная карта, и можно было заказать не только самогон, но и вино из старых довоенных запасов. Ходили слухи, что кое-кто из владельцев заведений в декабре 1917 года сделал гешефт с грабителями погребов и пополнил свои запасы коллекционных вин. Теперь все это предлагалось по баснословным ценам в 10 раз дороже, чем полгода назад. Но деньги в данном случае не имели значения.

Они заказали кабинет, пили вино и сквозь шторку смотрели в зал на публику.

– По многочисленным просьбам упитанный конферансье играл тембром хорошо поставленного голоса жестокое танго «Мурка».

Мура и Кроми переглянулись.

– Не про тебя? – улыбнулся Кроми.

– Не знаю, – ответила она, – я эту песню не слышала, раньше в ресторанах был другой репертуар.

Взвизгнула скрипка, зазвучала партия фортепьяно, исполнитель томным голосом пропел первые строки всеми любимой песни:

Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая!

Помнишь ли ты, Мурка, наш роман?

Как с тобой любили, время проводили

И совсем не знали про обман…

– Это про нас, – сказал Кроми.

– А кого мы обманываем?

– Ну как, Локкарта, например?

– Я ему не жена.

– Я тоже так думаю.

Песня закончилась, зал аплодировал и требовал «бис». Отказать публике было невозможно, и номер повторили. Потом какой-то подвыпивший гражданин, шатаясь меж столов пытался снова запеть «Мурку», но уже с другими словами:

Ветер дунул гулко, вышли на прогулку,

Шли по переулкам и дворам.

Там я встретил Мурку в кожаной тужурке,

В кобуре у ней висел наган.

Мура поежилась. Ей почему-то вспомнилась улыбка товарища Петерса, он её давно не беспокоил, но осознание тревоги от того, что она связана с Петроградской ЧК, не покидало Марию Игнатьевну.

«Что если об этом узнает Кроми, он искренне ненавидит большевиков и так хорошо ко мне относится. Наверное, он будет разочарован и прекратит любые отношения. Он же джентльмен и имеет принципы. Это не Локкарт, тот просто свинья. Кроми никогда не послал бы меня на опасное задание».

Задумавшись о Локкарте и Петерсе Мура внутренне запаниковала. Кроми увидел её смятение, спросил:

– Что-то не так?

– Нет, все хорошо, просто разволновалась. Пойдемте домой, Фрэнк.

Утро она встретила вместе с Кроми на его съемной квартире. Её не мучил стыд и угрызения совести. Впервые за последние месяцы рядом с ней был надежный мужчина, человек, которому можно было довериться. И этот человек, её, Муру, похоже любил.

Они стали встречаться в открытую. О Локкарте не говорили. Им обоим не хотелось вспоминать об этом человеке. Кроми наверняка торжествовал победу, ведь он осуществил свою давнюю мечту, и Мура теперь его женщина.

Мария Игнатьевна никак не могла простить Локкарту его «задания» и в объятиях нового любовника как бы мстила неофициальному представителю Великобритании за то, что он сделал из неё шпионку.

Однажды утром, когда капитан Кроми ушел по делам, Мария Игнатьевна Бенкендорф как всегда села за конторку и принялась за переводы. Локкарт просил её делать регулярные обзоры питерских газет на английском и отправлять ему в Москву для последующей передачи в Лондон. Мура облегчала ему работу по информационной части. Подробные и обстоятельные донесения неофициального представителя Великобритании, составленные с помощью русской дамы, очень нравились премьер-министру Соединенного Королевства. Он считал их образцом информационной работы. Локкарт получал регулярные благодарности и укреплял свой авторитет в глазах Ллойд Джорджа.

В дверь решительно постучали. Мура открыла. На пороге стоял солдат с винтовкой и письмом в руке.

– Товарищу Бенкендорф пакет.

– От кого? – Мура забеспокоилась, он не ждала никакого пакета, тем более от «товарищей».

– Там все написано, просили отдельно передать, что неявка будет расценена как саботаж, всего хорошего.

Солдат развернулся и вышел из квартиры. Мура с волнением открыла письмо, прочла несколько написанных от руки строк.

«Уважаемая Мария Игнатьевна!

Вам надлежит прибыть сегодня к двум часам пополудни в Петроградскую Чрезвычайную Комиссию по срочному делу». И все! Нет не все, и подпись: «Петерс».

Муру охватил ужас. Опять этот кровавый латыш, что ему еще надо, когда же её оставят в покое? Первой мыслью ее было найти Кроми и всё ему рассказать. Но она тут же отбросила эту идею, он не поймет, да и зачем ему что-то говорить?! Сначала надо узнать, что хочет Петерс.

В глубине души она надеялась, что это какой-нибудь пустяк, может быть перевод, может еще что. Теперь, когда Советское правительство переехало в Москву и Локкарта больше нет с нею, её услуги информатора более никому не нужны.

День так и пропал. Она бродила по квартире, старалась настроить себя на работу, тщетно. Мысли о Петерсе не давали сосредоточиться, заставляя думать только о предстоящем визите. Наконец, она собралась и поспешила на встречу. Мура шла вдоль Невы по Дворцовой набережной, миновала посольский квартал, Зимний дворец, повернула налево в направлении Гороховой. Петерс ждал её в кабинете.

– Скучаете без Локкарта? – с порога спросил он.

– У меня много работы, – ответила Мура, – обзоры, переводы, некогда даже передохнуть.

– Тем не менее, Вы находите время и для посещения ресторанов в компании иностранных граждан.

«И это знает!» – подумала Мура про себя.

– Ничего. Я все понимаю, одинокая женщина как-то должна жить в этом мире, полном хаоса и несправедливости.

– Я ни на что не жалуюсь.

– Разумеется. Жаловаться Вам не на что. Сотни очень достойных дам мечтали бы оказаться на вашем месте и с готовностью выполнить всё, что попросят Ваши иностранные хозяева.

– Я не понимаю, о чем Вы?

– И не надо, это так, преамбула.

– Я что-то должна сделать?

– И да и нет.

– Как вас понимать?

– Все очень просто. Я прошу Вас уехать из Петрограда.

– Куда?

– Разумеется в Москву, к Локкарту. Он без Вас скучает. У него сейчас много дел в столице и ему очень нужна помощница.

– Я и так помогаю, у меня много работы.

– Я полагаю, – нажал голосом Петерс, – что там у Вас будет еще больше работы, и эта работа будет еще важнее. Вы понимаете, о чем я?

– Да, я догадываюсь, – понуро сказала Мария Игнатьевна.

– Ну вот и отлично, я вас не тороплю, завершите все неотложные дела, попрощайтесь со знакомыми иностранцами, которые еще не отбыли на родину, – в голосе Петерса слышались издевки, – и поезжайте в Первопрестольную. Локкарт будет рад Вас видеть. Там Вас найдут, – Петерс сделал паузу, ему доставляло удовольствие наблюдать за смятением этой дворянки, дочери генерала, жены дипломата, любовницы Локкарта и тайного агента ЧК. Все сочеталось в ней: и порода, и темперамент, и непреодолимое желание выжить в революционном мире.

– Вот, – Петерс достал из сейфа сверток. – Здесь денежные средства, часть отправите в Йендель для ваших детей, часть оставите себе. Нельзя же существовать на одну зарплату у Локкарта, жизнь-то дорожает.

Петерс довольно заулыбался, увидев недоумение на лице женщины.

– Ну что Вы, Мария Игнатьевна, берите, берите, Советская власть должна заботиться о гражданах своей страны, даже тех, кто её недолюбливает. Впрочем, к Вам это не относится.

Она вышла с Гороховой, 2 и снова осознала, что ее связь с органами по борьбе с контрреволюцией видимо навсегда. Конечно, можно все решить одним махом. Вон она, Нева, шаг шагнуть, раз-два, и нет ничего. Но она молода и пережила столько не для того, чтобы кончить вот так! У неё дети, и она верит, что все еще наладится. В конце концов, есть человек, который её любит.

При мысли о капитане Кроми Мура приободрилась. «Как-то надо ему сказать, что есть необходимость в её отъезде в Москву, сказать, что вызывает Локкарт. Но он может не поверить. Она сделает хитрее: поедет сама в Москву к Локкарту с переводами за месяц и там останется, капитану придется всё объяснять, но потом. Ослушаться Петерса она не могла, значит надо ехать.

Через несколько дней Мура Бенкендорф покинула Петроград, оставив Кроми скучать в огромном полузаброшенном городе.

Спустя годы Локкарт в одной из книг будет вспоминать об этих днях:

«Она приехала в Москву и в 10 утра появилась у нас. Я был занят с посетителями и заставил её ждать почти до часу дня. Потом я сошел на первый этаж в гостиную, где мы обычно обедали, и увидел Муру. Она стояла у стола и весеннее солнце освещало её волосы. Я подошел, поздоровался и почувствовал, что голос мой дрогнул. Что-то неведомое вошло в мою жизнь, и это было сильнее самой жизни. С этого дня Мура уже не покидала меня, пока однажды нас не разлучила сила оружия».

Кроми остался в одиночестве. Он, конечно, скучал по своей женщине, но в жизни капитана была еще одна страсть, которая притупляла страдания. Борьба с большевизмом требовала от офицера напряжения всех сил и полной самоотдачи. Он включился я в эту борьбу еще зимой и теперь, когда ему была предоставлена полная свобода действий, он знал что надо делать.

В России есть много людей, которые не хотят этой власти и с готовностью встанут под знамена оппозиции. Но их надо найти, организовать и направить энергию антибольшевизма в нужное русло. Этим капитан Кроми и планировал заниматься в ближайшие месяцы.

Весной 1918 года недовольство большевистской политикой приняло массовый характер, начали стихийно оформляться «белые» движения. Гражданская война охватывала одну за другой все новые области Российской республики. Военный опыт иностранных специалистов оказался снова востребованным.

Кроми был знаком с доктором Ковалевским еще до революции. Они вместе служили на флоте: Кроми – подводником, Владимир Павлович – военным медиком. В 1917 году доктор вышел в отставку, но связи со старыми морскими приятелями не потерял. Теперь он был полон сил и желания начать борьбу с большевиками, сплотив вокруг себя не только морских офицеров, но и всех, кто хотел воевать за Россию, против «красной заразы».

Кроми от имени английского командования обещал помощь деньгами и самое главное – оружием. Организационная работа закипела.

– Капитан, – как-то раз при встрече сказал ему Ковалевский, – недавно я познакомился с вашим бывшим сотрудником. Толковый молодой человек.

– С кем это? – не понял Кроми.

– С Иваном Петровичем Смысловым.

– Неужели? Он здесь! Я думал, что его арестовали при переходе границы, он, знаете ли, был по моему поручению в Финляндии и блестяще выполнил свою задачу. Мне было жалко потерять такого сотрудника, я рад, что он жив, странно только, почему не появляется в миссии.

– По-моему он очень обижен на вас.

– С какой стати?

– Пока он выполнял ваше задание, бесследно исчезла его невеста.

– Убита анархистами?

– Вряд ли, просто уехала с семьей из Петрограда, не вынесли тягот буржуазного быта. Колоть лед – это, знаете ли, занятие не для слабых.

– Почему же он не найдет ее?

– Где? Россия огромная страна, куда выехала семья этой девушки, неизвестно.

– Может быть, мне удастся выяснить по своим источникам, говорите фамилию.

– Елизавета Мизенер, дочь отставного генерала.

– Я запомню эту фамилию, передам нашей агентуре, и если где-то она появится, мне сообщат. У нас большие возможности.

– Не сомневаюсь.

– Смыслову пока не говорите ничего, не хочу, чтобы он посчитал меня за болтуна, вот найдем его невесту, тогда скажем. Надеюсь, он еще пригласит нас на свадьбу.

– Было бы вдвойне хорошо, если бы эта свадьба состоялась уже в Свободной России, – сказал Ковалевский.

– Кстати, – Кроми вдруг что-то вспомнил, – мне очень нужен капитан второго ранга Георгий Ермолаевич Чаплин, вы случайно не знаете, где он сейчас?

– Отчего же, прекрасно знаем. Но господин Чаплин предпочитает действовать в одиночку, с нами он на контакт не идет.

– Мы с ним старые приятели, – весело сказал Кроми, – и всегда договоримся.

Через пару дней на скамейке в сквере он встретился с Чаплиным, круглолицым мужчиной с глазами на выкате, придававшим его лицу выражение надменности.

– Здравия желаю, господин кавторанг[34], – приветствовал Кроми старого знакомого.

– Чем могу? – Чаплин выглядел напряженным.

– У меня к вам есть предложение.

– Опять что-то связанное с уничтожением флота?

– Помилуй бог, наоборот. Я предлагаю вам начать работу по возрождению российской монархии.

– Каким образом?

– Монархической оппозиции нужно знамя. Это должен быть один из членов дома Романовых, желательно Великий князь, имеющий все права на престол.

– А как же император?

– Николай Второй отрекся за себя и за сына. Его брат Михаил Александрович тоже отрекся, мы не рассматриваем их в качестве будущих хозяев земли Русской. Но есть еще группа Великих князей, которые тоже имеют право на власть, например Кирилл Владимирович.

– Ни за что, он в 1917 году ходил по Петрограду с красным бантом и клялся в верности революции.

– Хорошо, тогда Николай Михайлович?

– Он же главный демократ в правившем Доме. Император, устав от его выходок, отправил Николашу в ссылку.

– Его брат Георгий или Великий князь Павел Александрович, наконец.

– Георгий Михайлович мне симпатичен, но не думаю, что он смог бы возглавить страну, он и со своей женой толку дать не может. Слыхано ли дело, всю войну она просидела в Лондоне, в то время, как даже императрица работала в госпиталях. Отец убийцы Распутина тоже не тот вариант, к тому же он женат на разведенной жене полковника. Морганатический брак недопустим для царствующей особы.

– Ну вам не угодишь, Георгий Ермолаевич. Назовите тогда кандидатуру сами.

– Я подумаю, господин капитан, и над вашим предложением о сотрудничестве тоже.

В конце апреля в Петрограде появился английский моряк мистер Томсон. Он поражал всех превосходным знанием языков, свободно переходя с английского на французский, потом на немецкий и русский. На русском языке он не только чисто и без ошибок говорил, но и виртуозно ругался. Когда Томсон переходил на крик, по струнке вытягивались даже бывалые моряки. На английской субмарине, где он ранее служил, частично был русский экипаж. Там, по словам Томсона, он и научился отборному мату.

«С такой глоткой быть ему адмиралом!» – дружно решали все, кто сталкивался с Томсоном, когда тот на что-то сердился. Те, кто знал, что под этим именем скрывается капитан Чаплин, молчали. Георгий Ермолаевич лично просил всех знакомых обращаться к нему как к Томсону. Говорил, что это нужно для дела.

Весной 1918 года большевики продолжили формировать свою революционную армию. Троцкий не стесняясь говорил теперь о войне против немцев как о войне освободительной и патриотической. Между тем позорный Брестский мир был ратифицирован съездом Советов и советская делегация во главе с печально известным всем дипломатам Антанты заместителем наркома Петром Михайловичем Петровым 16 марта отправилась в Берлин для подписания итоговых документов.

На Западном фронте дела были хуже некуда. Немцы усиливали натиск по нескольким направлениям, войска союзников несли тяжелые потери. Ничего этого не случилось бы, сохрани большевики Восточный фронт. Но правда была в том, что сохранить фронт после успеха большевистской политики развала армии было уже нельзя. Половинчатые лозунги Троцкого: «ни мира, не войны, армию распустить» несомненно были правильными в тактическом смысле. Стратегически от развала армии Россия проиграла значительно больше.

В глазах Европы правительство Ленина навсегда осталось предателем интересов «Сердечного Согласия», а русские – людьми, с которыми нельзя договариваться.

Горстка интернациональных авантюристов определила на столетие отношение европейцев к русскому народу, который сам стал жертвой тех же авантюристов, поверив словам и обещаниям о лучшей доле.

Недовольные политикой большевиков, бывшие офицеры первыми организовали сопротивление новой власти. Целые регионы на Дону и других местах изгнали большевиков. Но до тех пор, пока в руках Ленина находились столицы, власть в стране оставалась большевистской. Именно поэтому в среде офицерства, остававшегося в Петрограде и Москве весной 1918 года, возникли антибольшевистские заговоры. В одном из них и принял участие Иван Петрович Смыслов. Офицеры хотели взорвать ситуацию изнутри и надеялись на помощь извне, которую обещали союзники. Назревал гнойник Гражданской войны.

Глава 29

В Петрограде вернувшиеся из Финляндии члены французского посольства пробыли совсем недолго, только пока формировался состав на Урал, к которому до Вологды прицепили дипломатические вагоны. На вокзале к ним никто не пришел. Все ответственные, включая главу военной миссии генерала Лаверня и капитана-социалиста Жака Садуля, были в Москве.

Де Робиен ненадолго вышел в город, чтобы разведать обстановку. Он поразился запущенности городского хозяйства, утрате еще недавнего столичного блеска, как будто с отъездом в Москву большевистского правительства исчезла какая-то едва уловимая составляющая и город на Неве превратился в большой и грязный провинциальный центр, откуда уезжают все, кому есть куда ехать. Вместо них в город прибывали новые личности.

На каждом углу Робиен видел немецких офицеров, представляющих какие-то комитеты и «нахрихтен бюро»[35]. Немцы фланировали по Невскому, сидели в ресторанах, которые по случаю обретения новых клиентов пытались навести порядок в помещениях, почистить интерьеры и обновить меню. Но главное было ясно – немцы-победители повсюду фактические хозяева положения. Робиену сказали, что нечто подобное творится и в Москве. Только в провинции немцев нет и там по-прежнему воспринимают Германию как врага.

Секретарь рассказал об увиденном послу. Нуланс выслушал молча, он остро почувствовал, что ситуация ушла из-под контроля. В военной миссии, которая должна была во всем подчиняться послу, разумеется, знали о его возвращении, но не удосужились даже послать кого-нибудь с докладом на Финляндский вокзал.

От всего увиденного впору было впасть в уныние, но не таков был посол Франции, чтобы смириться с создавшимся положением. Он вызвал де Робиена к себе в вагон.

– Пишите, граф!

«Господину министру иностранных дел.

Принимая во внимание Ваше согласие с моей инициативой по возвращению в Россию, прошу Вас предоставить мне едино лично решать вопросы контактов с правительством большевиков. Прошу отозвать на родину капитана военной миссии Жака Садуля, который своей безответственной деятельностью поставил союзные миссии в России в весьма сложное положение. Прошу особых полномочий на контакты с людьми, имеющими отличную от большевиков точку зрения на развитие событий. Нуланс».

Французский посол решил, что он немедленно по приезде в Вологду развернет сеть агентуры по сбору информации и подготовит свержение большевистского режима. Да, да именно свержение, это будет его, Нуланса, ответ на унижения представителей стран Антанты в последние месяцы. Конечно, всё будет сделано руками русских, но идеологом контрреволюции станет именно он, Жозеф Нуланс. И это в конечном итоге в этом качестве войдет в анналы истории.

– Господин губернатор, у нас новости, да какие! – Норман Армор, который жил на вокзале в дипломатическом вагоне, сломя голову примчался на Дворянскую улицу в американское посольство. – Только что в Вологду прибыли наши коллеги из Финляндии, целый состав, французское посольство, сербы, итальянцы.

– Что такое? – изумился посол, – я полагал, что они уже давно дома.

– Они не смогли попасть в Швецию из-за войны.

– Какой еще войны?

– Гражданской войны в Финляндии.

– Что за чушь, кто хотел, тот уехал. Мне сообщали, что Эдгар Сиссон, выполнив свою миссию в России, держит путь в Штаты, он, кстати, выезжал тоже через Финляндию. Господин Линдлей в Лондоне уже устал принимать поздравления по случаю окончания своей одиссеи в России, я полагал, что и остальные уже счастливо миновали невзгоды дальнего пути и наслаждаются отдыхом.

– Увы, господин посол, – ответил Армор, – я только что разговаривал с атташе французского посольства графом де Робиеном, и он поведал мне историю их пребывания в Финляндии. Скажу вам, что это малоприятный рассказ.

– Очень любопытно, – живо отреагировал Френсис, – сегодня же Вы мне составите по этому поводу подробный отчет, думаю, в Вашингтоне будет очередь, чтобы почитать о приключениях наших коллег в Скандинавии. Но хорошо, что всё у них закончилось благополучно, теперь здесь в Вологде они в совершеннейшей безопасности, к тому же под защитой американского флага.

– Слушаюсь, – наклонил голову Армор, – отчет будет готов к утру, прикажете организовать прием в честь воссоединения дипломатического корпуса стран Антанты.

– В самое ближайшее время, – улыбнулся Френсис, – мне будет приятно обнять моего друга посла Нуланса, нам не хватает здесь французской рассудительности и ясности ума.

Армор понимал, что посол шутит, но шутки, по мнению секретаря, были весьма саркастическими.

– Жаль, что вместе с нами нет представителей Великобритании, не унимался Френсис, – господин Линдлей с его высокомерием и чопорностью очень подошел бы на роль переговорщика с Советским правительством.

– Но, господин посол, в Вологде есть английское представительство. Две недели назад из Москвы сюда прибыли британские джентльмены и сняли дом под свои нужды.

– Они дипломаты?

– Не знаю, раньше я их никогда не видел, но говорят, что это вице-консульство.

– Почему же тогда они не представились? – Френсис недовольно нахмурился, – я дуайен дипкорпуса, должен был принять этих господ и определить их полномочия в общем деле.

– Не знаю, – пожал плечами Армор, – англичане никогда ни с кем не советуются и всегда поступают только в собственных интересах. Видимо, им не дано указания вступать с нами в какие-либо сношения.

– Странно, – удивился Френсис, – в любом случае, Армор, Вы должны найти этих джентльменов и пригласить на наше пятичасовое чаепитие. Кстати, вы не находите, что мне надо позаниматься французским? В ближайшее время потребуется выслушивать на этом замечательном языке от господина Нуланса много всяких важных предложений.

– У нас в штате есть переводчик.

– Это скучно, Армор, я хочу лично понимать, о чем будет говорить мой друг и коллега Нуланс. Найдите мне толковую учительницу по французскому.

Армор понял все. Начальник загрустил в Вологде без женского общества. В Петрограде у него не было недостатка в приятном общении даже после отъезда жены. После февральской революции Френсис, как и некоторые другие дипломаты, отправил свою супругу на родину. Это был предусмотрительный шаг. Мадам Нуланс с племянницей, например, осталась с мужем и теперь вынуждена терпеть вся тяготы и невзгоды революционного времени. Кроме того, риск потерять жизнь или здоровье был тоже весьма велик.

В отсутствие жены в посольство зачастила одна дама. Звали ее Матильда де Крамм. Френсис уверял всех, что берет у нее уроки французского. Что там было на самом деле, знали только ближайшие к послу лица, но они молчали. Армор был среди них и поэтому очень хорошо понимал, что значит фраза «найти толковую учительницу по французскому». Посол в свои 67 лет еще не утратил интереса к женскому полу. Но говорить об этом было неприлично.

С приездом новой партии дипломатов обстановка в Вологде снова изменилась. У местной власти возникла еще одна «головная боль». Для французского посольства было необходимо подыскать дом не хуже чем тот, где разместились американцы. Но подходящего пустующего здания в городе больше не нашлось. К вящему неудовольствию Нуланса, он со штатом снова был вынужден жить в вагонах на станции.

Несмотря на опасения французского посла, дипломатическая колония приняла его очень радушно, никто не подшучивал по поводу неудачного вояжа в Финляндию, местные власти были вежливы и предупредительны.

Первые дни французы посвятили изучению Вологды. В мемуарах Нуланса помещены описания этих апрельских дней, когда северная природа начинает проявлять первые признаки весеннего пробуждения.

За время пребывания в Вологде Нуланс весьма основательно осмотрел город, побывав даже в пригородном Спасо-Прилуцком монастыре. При нем часто видели фотографический аппарат. Летопись города обогатилась заметками и фотографиями знаменитого гостя, запечатлевшего уездную Вологду весной 1918 года.

«Город покрыт толстым слоем снега, в котором видны ярко окрашенные бревенчатые дома с маленькими палисадами и деревянными заборами. Многочисленные церкви с заснеженными куполами возвышаются над городскими постройками», – написал в блокноте Нуланс, подводя итог первого знакомства с Вологдой.

Через несколько дней, когда воздух неожиданно стал быстро теплеть, там же появилась новая запись: «Наступила оттепель. Эти слова здесь в России созвучны с мыслью о лужах, в которых с утра до вечера все поголовно вынуждены барахтаться, погружаясь порой в вязкую грязь по щиколотку. Спасают только калоши, без которых шагу нельзя шагнуть».

В целом северная весна произвела на посла невероятное впечатление быстротой изменений природы. «Казалось, – писал Нуланс, – еще вчера лежал глубокий снег, а сегодня на деревьях набухли почки и стоит ждать скорого появления листвы».

Они с графом де Робиеном часто по вечерам гуляли по городу. Нулансу льстило, что жители узнают его на улицах и вежливо раскланиваются. Робиен называл Вологду «большой деревней», но тоже был в восторге от пребывания здесь. После Финляндии они наслаждали тишиной и спокойствием.

В середине апреля графу присвоили очередное дипломатическое звание, теперь он третий секретарь посольства, не просто атташе.

Племянница Нуланса мадемуазель Фесса поздравила его с назначением и пожелала успехов на новом посту. Он пригласил её в вологодский синематограф, и они до слез хохотали над экранной комедией, не обращая внимания на яростную фальшь, доносившуюся от аккомпанирующего на рояле тапера.

Как то утром в городе Робиен встретил слугу американского посла.

– Как настроение у господина Френсиса, – спросил он Филипа.

– Отличное настроение, – отвечал чернокожий слуга. – Здесь прекрасный климат, улицы убирают, грязи почти нет. Не то что в Петрограде. Мне нравятся здесь дома, особенно наше здание клуба, нравятся церкви, но главное, что мне нравится больше всего, – Филип показал рукой вверх, – здесь над нами чистое небо и светит солнце, всего этого в Петрограде не было.

– Да ты поэт, Филип, – посмеялся граф.

Про себя он подумал, какая интересная метафора, не иначе ее произнес кто-то из американцев, возможно, сам посол, а этот малый теперь повторяет, как попугай. Он разговорчив, а значит с ним надо общаться, вдруг взболтнет что-то интересное.

– Скажи мне дружище, – спросил он Джордана, – долго ли твой хозяин намерен оставаться в Вологде?

– Это зависит от любезности немцев, – не задумываясь брякнул Филип где-то услышанную фразу.

«Точно, – подумал секретарь посольства, – фраза явно не его. Посол Френсис опрометчиво доверяет этому негру, для нас его длинный язык представляет большой интерес».

Последними среди посольств стран Антанты в Вологду прибыли бельгийцы. Посланник Дэстре так и не смог выбраться из Финляндии. Он пробыл там еще десять полных унижений и опасности дней, чуть не стал жертвой обстрела и, в конце концов, вынужден был вернуться в Россию.

– Все дороги сейчас ведут в Вологду, – приветствовал он на вокзале французского посла.

– Я же говорил Вам, надо было ехать вместе, – довольно усмехнулся Нуланс, он уже освоился в Вологде и мечтал только об одном – получить для посольства здание не хуже, чем у американцев.

– Это лишний раз свидетельствует о вашей прозорливости, – согласился бельгиец.

– Чем планируете заниматься?

– Как и все, делами нашего посольства.

Бельгиец в очередной раз схитрил. Он пробыл в Вологде всего несколько дней, отметился участием в протокольных мероприятиях, обширным и очень важным интервью газете «Вологодский листок», объяснявшим причину неудач дипломатов в Финляндии, и неожиданно для всех покинул город, отправившись на родину самым длинным из возможных путей, через Владивосток.

В это же время из Вологды уехали главы посольств восточных стран. Дипломатическая колония понесла первые потери. Но представители ведущих стран Антанты планировали продолжать здесь свою работу.

После отъезда из Петрограда Френсис переменился до неузнаваемости. В столице первые месяцы после революции он выглядел подавленным, теперь в Вологде вдалеке от всех политических течений, в тихой заводи провинциального городка, где до сих пор работали учреждения, созданные еще при царе и Керенском, он вдруг проявил себя как активный политик, пропагандирующий идеи президента Вильсона. Он первый среди дипломатов Антанты отделил русский народ от большевистской власти.

Именно к нему, к русскому народу Френсис адресовал свои интервью в местных газетах, наделавшие столько шума в столицах и за рубежом. О Вологде заговорили на самом высоком уровне.

Некоторые видные большевики спрашивали, что это за город? Другие отвечали им, что это захолустье, каких мало, туда при царизме ссылали для исправления сотнями неблагонадежных революционеров. Там нет ни крупных заводов, ни рабочего класса, одно мещанство, чиновная братия и бывшие крестьяне – самые несознательные элементы. Мнение отдельных большевиков было основано на личном опыте. После пребывания в этом сонном городишке многие ссыльные, заразившись бациллой обывательщины, свернули с революционного пути. Вологодская жизнь не смогла исправить только самых идейных «товарищей»: Луначарского, Сталина, Богданова и некоторых других. Кто-то ещё в XIX веке назвал Вологду «подстоличной Сибирью».

И вдруг название этого глубоко провинциального места благодаря пребыванию посольств и активности Френсиса стало мелькать на страницах газет и официальных документов. Вологда получила новый статус. В письмах друзьям посол Френсис называл город «Дипломатической столицей России». Об этом же он говорил в речах и писал газетах. Новое название так понравилось вологжанам, истосковавшимся по столичности со времен Ивана Грозного, что стало широко использоваться в общении.

На одном из обедов в ресторане «Золотой якорь» в присутствии местных начальников посол Френсис сказал тост, где предлагал выпить за Вологду, ставшую благодаря приезду посольств «Дипломатической столицей России». Приглашенные вологжане – и большевики, и думцы – в едином порыве закричали: «Ура»!

В Москве схватились за голову. Там первоначально полагали, что в провинции в обстановке изоляции от активной столичной жизни посольства тихо закончат свое политическое существование. Вышло с точностью до наоборот. Именно в Вологде началось противостояние дипломатического корпуса стран Антанты и Советского правительства, которое посредством весьма недальновидного шага выпустило посольства из-под контроля.

Местной власти для соблюдения правил международного гостеприимства тоже приходилось идти на жертвы. 19 апреля по решению президиума Вологодского исполкома для нужд французского посольства было передано здание учительского института. Формулировка о причинах закрытия педагогического ВУЗа была проста и по-революционному категорична: «В связи с тем, что среди студентов учительского института нет ни одного представителя рабочего класса и крестьянства, такого рода учителя Советской власти не нужны».

Нуланс торжествовал, он наконец-то получил долгожданное помещение и может открыть в нем посольский офис. Правда, до переезда пришлось ждать еще месяц. Это время Нуланс прожил в вагоне на Вологодском вокзале, проклиная медлительность местных властей, большевизм и всю Россию.

Временное прибежище дипломатов постепенно превратилось в надежную опорную базу, откуда можно было успешно решать политические вопросы, оставаясь при этом вне зоны влияния центральной большевистской власти.

Это был серьезный дипломатический успех Френсиса. Все это понимали. «Дипломатическая столица» стала головной болью для большевистской власти.

На политические лозунги американского посла нужно было как-то реагировать. В распоряжении большевиков были люди, способные повлиять на вологодских «сидельцев». Несколько безумцев из числа граждан стран Антанты продолжали поддерживать идеи о признании правительства Ленина и установлении с ним фактических отношений. Локкарт, Роббинс и Садуль возглавили эту когорту. У каждого из них свои цели, но все вместе они создали у большевиков иллюзию, что страны Антанты нуждаются в отношениях с Советами. Официальные дипломаты, окопавшиеся в Вологде, мешали этой политике. Их надо было убрать с дороги.

Никогда еще с момента приезда в Россию Френсис не был так неудобен сразу стольким политическим группировкам. Старая дипломатическая система, основанная на безусловном диктате великих европейских держав, рухнула. Ее лидеры поспешили ретироваться с поля боя, в то время как Френсис остался и продолжил выполнять функции посла и старшины дипломатического корпуса.

Он не ждал благодарности от потомков, впоследствии вынужден был оправдываться за свои действия в России перед Конгрессом, получил от знаменитого американского историка обвинения в бездействии и напрасной трате бюджета и лишь спустя семьдесят с лишним лет после смерти, в самом конце двадцатого века, заслуги этого человека потомки признали.

В отличие от Нуланса, Линдлея и других глав дипломатического корпуса, миссуриец, не искушенный в хитростях европейской политики, оставался самим собой, разговаривал в русским народом и находил взаимопонимание. Именно при нем американская дипломатия впервые встала во главе «свободного мира» и обеспечила себе лидерство на столетие вперед.

Историки не знают, был ли у американского посла четкий план действий. Последующие события показали, что его решения были направлены против большевиков, но не против русского народа. Френсис остался верен своим обещаниям, данным еще в начале пребывания в Вологде.

Если бы последующие поколения американских и европейских дипломатов XX века придерживались его позиции относительно России, история ушедшего века могла бы пойти по другому сценарию…

Крах дипломатического «Согласия» дал начало новой эпохе в международных отношениях. Основатель ее, сам не зная об этом, сидел в Вологде в особняке на Дворянской улице и очень хотел сначала приблизить победу стран Антанты в Великой войне, а потом помочь установлению в России справедливого гражданского общества, не понимая, что это означает накал внутренних противоречий и Гражданскую войну, в которой у каждой стороны будет своя правда. Он еще не знал, что «вологодское сидение» войдет в книги по истории мировой дипломатии и даже в учебники по истории СССР, где американский посол будет показан в образе злейшего врага России.

Весной 1918 года эти события еще только назревали. Вологда как будущий дипломатический центр притягивала к себя не только противников большевизма, но и авантюристов всех мастей, от ничтожных политиканов, до фигур всемирного масштаба.

Население Вологды продолжало увеличиваться, город стал похож на раздувшийся бурдюк, в который сливают кипящие жидкости. Он в любую минуту мог лопнуть, и тогда все, что смешалось в его чреве, должно было неминуемо разлиться по улицам города. Так и случилось. Демократические ценности Запада, идеалы революции, суровые постулаты диктатуры пролетариата – все это смешалось и привело к Гражданской войне.

Посольства стран Антанты, так и не договорившись между собой, поддержали разные оппозиционные силы и, как следствие, ослабили антибольшевистский фронт.

Развязав конфликт и не добившись успеха, многие иностранцы поспешили убраться из России, бросив тех, кто поверил союзникам, на произвол судьбы. Френсис не бросил. Он оставался в стране до последнего, и только тяжелый недуг и угроза жизни заставили его покинуть Россию. Но это тема уже другого романа.

Американский посол Дэвид Френсис выступает перед толпой с балкона американского посольства в Петрограде

Буржуазия – жертвы революции

Кабинет в ресторане «Контан»

Петроград 1917 г. Рисунок французского дипломата Луи де Робиена

Художник Иван Владимиров. Разграбление винного погреба в ноябре 1917 г.

Гостиная английского посольства в Петрограде 1917 г.

Сотрудники английского посольства за работой в офисе. Петроград, 1917 г.

Английский посол сэр Джордж Бьюкенен

Мириэль Бьюкенен, дочь посла, сестра милосердия русско-английского госпиталя

Будуар супруги английского посла леди Георгины Бьюкенен

Посольство Северо-американских Соединенных штатов в Петрограде, ул. Фурштадтская 34

Американский посол Френсис и сотрудники посольства с представителями Красного креста 1917 г.

Смольный – штаб революции. Осень 1917 г.

Охрана Смольного получает инструктаж. Осень 1917 г.

Румынский посланник граф Диаманди

Таврический дворец. Место заседаний Всероссийского Учредительного собрания

Граф Луи де Робиен, атташе посольства Франции

Виктор Чернов. Лидер партии эсеров, председатель Учредительного собрания

Американский посол Дэвид Роуленд Френсис

Французский посол Жозеф Нуланс

Английский поверенный в делах Френсис Линдлей

Сербский посол Мирослав Спалайкович

Бельгийский посол Жюль Дестрэ

Глава Американского Красного креста, полковник Раймонд Роббинс

Французы, сочувствовавшие большевикам: Пьер Паскаль, Жак Садуль, Марсель Боди, 1917 г.

Мария Игнатьевна Бенкендорф (Мура)

Специальный представитель Великобритании Роберт Брюс Локкарт

Председатель Петроградской ЧК Якоб Петерс

Британский военный атташе, капитан Френсис Кроми

Русско-польский писатель Фердинанд Антоний Оссендовский

Американский журналист Эдгар Сиссон

«Компромат» на большевиков из «Документов Сиссона»

«Красные» финны, фото перед боем, Финляндия 1918 г.

Сестры милосердия, Финляндия 1918 г.

«Белые» финны на улицах города, Финляндия 1918 г.

Дипломаты Антанты в Финляндии. Шаржи художника Провоста (Франция) март 1918 г.

Вологодский вокзал, снимок из купе поезда, 1918 г.

Вологодский вокзал, фото Дж. Прингла, март 1918 г.

Зимний вид на реку Вологду, с открытки 1910-х годов

Главы союзных миссий и вологодский комиссар И. Саммер (слева) у вагона на ст. Вологда, март 1918 г.

Вологда, клуб приказчиков. Здесь расположилось американское посольство. Март 1918 г. Фото Дж. Прингла

Вологодский зимний пейзаж. Март 1918 г. Фото Дж. Прингла

Примечания

1

Принадлежность письменного прибора в виде округлого бруска с натянутой на нём промокательной бумагой

2

Фр. – еврей

3

Непередаваемый ужас

4

Охранник – нем.

5

Одно из названий союза Германии Австро-Венгрии, Болгарии и Турции

6

В Таврическом дворце до революции располагалась Государственная Дума.

7

Франц. sans-culottes – Революционер, республиканец. Презрительное прозвище, данное во время французской революции 1789 г. аристократами республиканцами (мелким буржуа, ремесленникам), носившим длинные брюки вместо аристократических коротких штанов до колен – culotte.

8

Благо народа – высший закон

9

Поверенный в делах – фр.

10

Обезьяна – англ.

11

Приказ № 1, изданный объединённым Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов 1 (14) марта 1917, во время Февральской революции, передал значительную часть полномочий от офицерского корпуса к советам и солдатским комитетам.

12

Созданная в начале XX века ирландская политическая организациями Шин фейн (ирл. Sinn Fein, букв. – мы сами) объединила в своих рядах патриотические круги национальной буржуазии и радикальной интеллигенции, ставила своей целью освобождение Ирландии от английского колониального господства.

13

По этому адресу в Париже располагается Министерство иностранных дел Франции.

14

Антанта по-французски «Сердечное Согласие», военно-политический блок, направленный против Германии и ее союзников.

15

Лорд-протектор Англии в период Гражданской войны в середине XVII в.

16

Лица, через которых, по мнению ряда авторов, в 1917 году финансировалась партия большевиков.

17

Императорский кредитный билет достоинством в 100 рублей с изображением Екатерины Второй.

18

Министерство иностранных дел.

19

Старое название г. Таллин.

20

Обозначение территории, находившейся в подчинении Верховного командования всеми германскими вооружёнными силами на Востоке, руководства германскими войсками на Восточном фронте во время Первой мировой войны.

21

Жребий брошен – лат.

22

Период в XIV столетии, когда резиденция пап располагалась не в Риме, а в Авиньоне и церковная власть фактически находилась под властью короля Франции.

23

Период в XIV столетии, когда резиденция пап располагалась не в Риме, а в Авиньоне и церковная власть фактически находилась под властью короля Франции.

24

Моисей Урицкий, революционер, в феврале 1918 г. занимал пост начальника штаба обороны Петрограда.

25

Подписи

26

Реальное лицо, работавшее в одном из немецких учреждений в Петрограде.

27

Жорж Клемансо, французский политик и государственный деятель, в конце 1917 г. был назначен Премьер-министром Франции.

28

Известный французский писатель

29

Классик французской литературы

30

Видный большевик, впоследствии дипломат.

31

Дословно «Союзный гюйс», флаг Соединенного Королевства, синее прямоугольное полотнище с изображением красного прямого креста в белой окантовке, наложенного поверх белого и красного косых крестов.

32

Человек, в котором четверть негритянской крови.

33

Русские свиньи – нем.

34

Бытовое сокращенное именование должности, морской сленг.

35

Канцелярии.

Content

Александр Быков
Крах дипломатического «Согласия»

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания