Ила Сафа

Туманный урок: автобиографический роман

© И. Сафа, текст, 2025

© Издательство «Четыре», 2025

Глава 1. Мустафа

19.02.2019

– Можно выйти? Мне какать надо.

Смех раздался по всему классу. Мустафа из девятого «Б» с довольным лицом осматривал ликующих одноклассников и сам не скрывал восторга.

Позже я пойму, что таким способом турецко-немецкий подросток хотел блеснуть. Он жаждал признания, и не важно, насколько ниже плинтуса был уровень его шуток. Видимо, чем ниже, тем лучше. Другими вещами блистать ему не приходилось. Оценки средние, хотя мог бы и подтянуться. Дома – пятый ребёнок из шести. Отец всё время на работе, мать… Мать согревала своими лучами просто так, безусловно. И к этому привыкали. Не ценили. Сёстры – лишь повод посоперничать в красноречии, где девчонки чаще всего одерживали верх. Старшие же братья либо самоутверждались за счёт младших, либо, быстро почувствовав огромную ответственность на своих уже недетских плечах, пытались вразумить ещё бодавшуюся изо всех сил молодёжь. В первом варианте превосходить младших выходило не так уж и долго, так как те в свою очередь впитывали их манеры как губки. Во втором – юношеский максимализм был непробиваемым щитом и достучаться до таких, как Мустафа, обычно не получалось.

Ещё чуть позже я осознаю, что подростки ждали мою реакцию. С нетерпением наблюдали за мной. Что я отвечу? Как отреагирую? Смогу ли постоять за себя? По реакции они распознавали, насколько далеко зашли и можно ли потешаться дальше. Такой вот тест на стрессоустойчивость.

На моём лице явно читалось отвращение, смешанное с дискомфортным чувством унижения. Непроизвольное движение головой вверх и направо сказало бы наблюдателю, что я пытаюсь избежать чего-то неприятного, как будто учуяла что-то зловонное. Незначительно опустившиеся брови, слегка сжатые уголки губ и застывшее отторжение в глазах выдали бы напряжённость. Не почувствовав в первые секунды рук, я отвела взгляд от источника неприятных ощущений и увидела свои пальцы, которые что-то перебирали в воздухе. Мой внутренний критик ухмылялся и ликовал. Он ласково шептал о том, что никогда мне не стать тем авторитетным педагогом, которого всегда мысленно представляла. Второй голос упорно не соглашался. Перебивая скептика, он твердил, что дешёвой провокацией меня не задеть. Он намеревался переиграть мальчишку и отчаянно искал правильную реакцию.

Появлялся и третий. Он бомбардировал вопросами: «Что происходит? Какой это уровень неуважения? Здесь так общаться с учителями нормально? Мне отшутиться или резко отреагировать на подобную лексику?» На самом деле я уже пробовала и то и другое, только не понимала, достигала ли хоть какого-то эффекта. Когда реакция на подобные высказывания была негативно-нравоучительная, то ученики вроде бы притихали, но ненадолго. Одновременно я оказывалась в модусе оскорблённой жертвы. Переключиться из него было сложно – негатив наматывался внутри и порождал болезненно-нервный клубок. Слова путались, ещё и не родные. Выходило так себе.

Когда же хамство отскакивало от моей иллюзорной внешней брони и рикошетом летело прямо в отправителя, то казалось, что как учитель, да и как человек, я спускалась по нравственной лестнице. К тому же надеть покерфейс было не так просто. Получалось неаутентично, а внутри наматывался всё тот же клубок.

Настрой на продуктивную работу летел вниз. Несколько слов классного заводилы в самом начале урока частично лишили меня дара речи. Причём крещение в этой школе я уже прошла и ежедневно готовилась к чему-то подобному, но каждый раз девятиклассники умудрялись выкинуть новую диверсию, и это застигало врасплох. Или их бесцеремонные выпады не укладывались в моей голове, как у человека, который впервые столкнулся с подобной средой.

– Можно. В следующий раз постарайся выбрать более уместную лексику для обращения к учителю, – ответила я серьёзным тоном, приложив усилия, чтобы не поддаться провокации.

Несмотря на то что пятнадцатиминутный перерыв между уроками недавно закончился, не отпустить Мустафу означало бы только одно – начало дебатов о физиологической потребности человека, которая никак не состыковывается с графиком перемен. На это он на самом деле и рассчитывал – развивать тему до абсурда, пока у учителя не закончатся здравые аргументы или терпение, на которые всем плевать. Поэтому, получив разрешение, Мустафа, находившийся в, казалось бы, большой нужде, не торопился покидать кабинет. Он медленно встал, ещё раз осмотрел улыбающиеся лица и не спеша направился к двери. Как в замедленной съёмке, каждое его движение говорило о желании кинуть новый прикол в своих благодарных зрителей, но на ум, как назло, ничего не приходило. Весь его потенциал растратился на продумывании первой фразы.

Я раздала материал для занятия и ждала возвращения Мустафы. Начинать объяснять тему без главного слушателя не имело смысла. Пропустив начало, он точно замучает вопросами и будет тянуть время, чтобы не приступать к самостоятельной части. Ждать долго не пришлось. Через минуту ученик снова был готов к атаке.

– А мы не можем сегодня сделать домашку и пойти домой?

Мустафа снова стремился оказаться в центре всеобщего внимания. Он уже несколько раз встревал, ожидая, что я наконец-то его замечу. Хоть я и привыкла к тому, что меня перебивают во время объяснений, мозг упорно отказывался принимать это как данность.

– Не мог бы ты, пожалуйста, не мешать мне и другим заниматься. Если тебе совсем не хочется работать, посиди тихо.

Это была первая стадия – вежливо попросить. Обычно она никогда не срабатывала. Складывалось ощущение, что в ушах подростков стоял фильтр на вежливость, но парадокс заключался в другом. Как только я переходила к стадии угроз, дети резко вспоминали про мои забытые хорошие манеры: «Можно же было спокойно сказать…»

– Я и так всё знаю! Ща решу ваши задания!

– Если решишь без единой ошибки, можешь сразу уйти домой.

– Да тут их до хрена! Вы что, издеваетесь? – театрально возмутился Мустафа.

– У вас достаточно времени, – я зачем-то вступила в диалог.

– Так! Раз, два, три, пять, восемь заданий! – продолжилась игра на публику.

– Если всё быстро решишь, дам ещё дополнительные, – невольно подыграла я Мустафе.

– Мне кажется, я опять какать хочу! – Мустафа пользовался своим козырем.

Класс – благодарный зритель – снова одарил главного исполнителя овациями. Герой сиял в лучах славы.

– Займись лучше делом, Мустафа. – Мне больше не хотелось продолжать диалог.

Я прекрасно знала, что Мустафа хотя бы раз ошибётся, но и минимальный риск, что решит всё верно, тоже был. Парень отличался сообразительностью, схватывал материал на лету. Жаль только, что торопливость и невнимание к мелочам сводили на нет его способности. А тут ещё и времени на учёбу катастрофически не хватало – ведь нужно же было постоянно развлекать зрительный зал!

– О’кей!

Вызов пришёлся мальчишке по душе. Теперь у меня появилось минут десять на других учеников.

Я объяснила тему, класс затих. Все приступили к заданиям. Чудо! Раньше всегда находились желающие бойкотировать самостоятельную работу – то ручки у них нет, то бумаги, то калькулятора, то ещё чего-нибудь. Чаще всего жаловались, что не поняли принцип решения. Я могла три-четыре раза подряд разжёвывать этот несчастный принцип, причём наглядно и просто, по всем дидактическим правилам. Толку всё равно не было. Наверное, и на объяснения имелись устройства, фильтрующие необходимые для понимания темы слова. Попахивало саботажем. Тогда я решила в начале каждого занятия проговаривать три моих правила. Первое – посещаемость. Если кто-то отсутствовал без уважительной причины – звонок родителям. Второе – ведение документации. Упражнения, которые я давала, необходимо было сортировать по предметам и складывать в папку, которую я в любой момент могла проверить. И третье – на уроке заниматься делом. Так как оценки я не ставила, единственным инструментом воздействия оставался звонок родителям. Ну или разговор с классным руководителем. Они имели хоть какой-то авторитет в отличие от меня. Как попугай, я повторяла правила и последствия их невыполнения, и с каждым разом ситуация улучшалась. Регресс иногда случался, но, когда я поднимала три пальца, каждый знал, что это означает. Правила засели в их головах, оставалось только исполнять. Если с первыми двумя получалось более или менее нормально, то делом заниматься удавалось не всем. Особенно главному клоуну класса. Такой имелся в каждом. Иногда их было двое или трое.

– Готово! Я пошёл! – Довольный собой, Мустафа протянул мне распечатку с выполненными заданиями.

– Не торопись.

Первые три задачи были однотипные и самые простые. Их Мустафа решил верно. Дальше уровень сложности рос. Большое значение имели формулировки вопросов, и нельзя было попадаться во всякого рода ловушки. Там и прятались ошибки. Не исправляя, я пометила места, где они находились. Готовился очередной спектакль, где актёр демонстративно не признаёт своих промахов, а я должна спокойно дождаться окончания его выступления и попытаться наставить заблудшего на путь истинный.

Я подошла к Мустафе и карандашом указала на места, которые нуждались в корректировке. После пронзительных «не может быть» и «у меня всё правильно» началась стадия торга.

– Я потом сделаю. Я устал. Да там почти всё правильно. Я пойду домой? Да?

Торг я рассматривала как риторический и не комментировала, ожидая депрессию. Иногда эту стадию нам удавалось перепрыгнуть, и мы сразу переходили к принятию. Мне казалось – не всё было так безнадёжно, ведь все этапы проходили в ускоренном темпе. До принятия оставалось недолго. Объяснив Мустафе, что не так, я пошла к другим ученикам, чтобы понять, справляются ли они. Стараясь не мешать, ставила карандашом галочку напротив правильного решения и чёрточку напротив ошибки. У некоторых приходилось задерживаться и ещё раз проходиться по тому или иному правилу индивидуально. Так я добивалась максимально положительного результата.

Самостоятельная фаза переходила в обсуждение. Вместе мы анализировали пути решения и останавливались на трудных местах. Я старалась за короткий промежуток времени достичь понимания темы.

Занятие подошло к концу. Я попросила Мустафу задержаться, а с остальными попрощалась. Когда мы остались одни, спросила его:

– Как надо вести урок, чтобы мне не мешали?

– Да я не мешаю… Я просто… Не знаю… Может быть…

Ни одно предложение Мустафа так и не смог завершить. Теперь, без своей публики, он выглядел совсем по-иному. Вся его показуха улетучилась. Он смотрел на меня виноватыми щенячьими глазами и не знал, что сказать.

– Пойми, мне трудно объяснять материал, когда без конца перебивают. Я хочу вам помочь. Хочу, чтобы вы все сдали экзамены на высокий балл.

По правилам успешной коммуникации необходимо было избегать ты-формы, что я и пыталась делать, больше описывая свои чувства. Мустафа же как воды в рот набрал. Вся его речевая активность исчезла.

– Могу я рассчитывать на то, что завтра и впоследствии мы вместе будем идти к нашей цели, не отвлекаясь на глупости?

– Угу, – выдавил из себя Мустафа.

Больше не хотелось мусолить эту тему, да и надежды, что после короткого разговора ситуация изменится, было мало. Я понимала причины такого поведения, но шансов на перевоспитание подростка не видела. К тому же занятие прошло замечательно в отличие от тех, что были раньше.

Я шла по пустым коридорам школьного здания. Молодая женщина в хиджабе заходила в класс, в руках держала ведро и швабру. Избегая столкновения взглядами, она торопилась приступить к своим обязанностям. Первые звуки «хааа» уже сорвались с моего языка, но, поймав явный сигнал непринятия, остаток слова «ло» я произнесла почти беззвучно. «Коллега по эмиграции, – подумала я. – Ещё и без знания языка, скорее всего». Эмоциональная скованность бросалась в глаза моментально. Я была с ней хорошо знакома…

Я эмигрировала в Германию в 2012 году. В Москве познакомилась с русским немцем, потом вышла за него, потом переехала. Мне было тридцать. Розовые очки о счастливой продвинутой западной жизни слетели почти сразу. Начинать жизнь с нуля оказалось не так романтично.

О своём высшем педагогическом образовании я почти позабыла. Ещё на родине, в моём родном городе, найти место учителя иностранного языка было нелегко. В далёком 2004 году я даже предпринимала робкие попытки. Судя по объявлению в газете, в глухую деревню требовался учитель немецкого. По указанному телефону я так и не смогла дозвониться: видимо, даже аппарат противился моему трудоустройству по профессии. Поэтому специальность «филолог» в резюме красовалась, но практического применения не имела. Мечтая о независимости, я переехала в Москву, но идея найти место учителя мне даже в голову не приходила. Я искала какую-нибудь ассистентскую должность, и довольно скоро нашлось место секретаря. Трудоголизм давал свои плоды, я быстро перебралась на одну ступень повыше, затем даже ещё на пару.

С Германией дела обстояли иначе. Она опустила меня до подвального уровня. В моём арсенале имелись два иностранных языка, опыт работы в крупной международной компании; я надеялась, что смогу найти что-то большее, чем должность уборщицы или кассира. Но не тут-то было. Если Москва моим слезам поверила, то Берлин даже не собирался. В столице РФ ждать звонков после размещения резюме долго не приходилось. Последнее место я нашла за три дня, на четвёртый уже трудоустроилась. В столице ФРГ мне понадобилось больше четырёх месяцев, чтобы пройти все круги собеседований, и ждать ещё два до фактического начала работы.

Сперва социальная изоляция напоминала блуждания психа-одиночки. Несмотря на то что мы жили в сердце мегаполиса, чувство пустоты всегда шагало где-то рядом со мной. Муж днями пропадал в офисе. Выходные незаметно пролетали в хлопотах – мы обустраивали съёмную квартиру без мебели. Эта особенность аренды жилья сильно отличалась от московской. В Германии, как говорится, omnia mea mecum porto[1] – все тащили свои шкафы и кровати с собой. Я осознала, что в мои тридцать даже тумбочки собственной не имела.

Заводить новые знакомства не получалось. Резкая смена уклада жизни влияла на психику не лучшим образом, поэтому я фанатично искала работу в полной уверенности, что это и есть ключ к счастью. Трудоустройство обещало исправить ситуацию. И правда, стало как-то повеселее на душе. Мы легко и приятно общались с коллегами, такими же, как и я, эмигрантами из русскоговорящих стран – нас набрали на новый проект. Крупная немецкая компания с филиалами по всему миру предлагала аутсорсинговые услуги: продажи, обслуживание клиентов, решения по поддержке, кадровые услуги, обучение и решения для удалённой занятости. Головной офис базировался в Нюрнберге. Конкретно наша команда занималась проблемными ситуациями клиентов. Они заказывали товары крупной американской компании, которая развивала свой онлайн-сервис в России. По всем вопросам покупатели звонили в службу поддержки, то есть к нам. В итоге проблемные случаи мы решали на русском, устно отчитывались по-немецки, письменно обрабатывали запросы с техническим отделом по-английски.

Я воочию увидела, что такое немецкая дисциплина: карточная система, контроль каждого произнесённого слова (звонки записывались), штрафы и лишения премий за малейшие нарушения, перерывы строго регламентированные, планирование отпуска за семь-восемь месяцев. Все вздрагивали при упоминании имени главного. Он наведывался в берлинский офис с завидной периодичностью и самолично контролировал порядок. Для понимания, что он за человек, никто не описывал его внешность, не называл черты характера – рассказывали одну лишь историю. Однажды он привычно делал обход по офису и увидел мобильный на столе у одного бедолаги. Экран не подавал признаков жизни, но директора это не остановило. Он быстро приблизился к субъекту, нарушившему предписания, взял объект, не имевший права присутствовать на поверхности рабочего стола, открыл окно и избавил от «хаоса» всех присутствующих. После таких историй автоматически прибавлялась мотивация соблюдать правила и искать новое место.

Через три месяца мою жизнь кардинально изменили две полоски на тесте. Это не был сюрприз, наоборот, я ждала аиста с нетерпением. Я очень хотела ребёнка. На чужбине это желание достигло неимоверных размеров. Казалось, я смогу малышу отдать всё, что не тратилось и уже вырывалось наружу. Видимо, нерастраченного тепла было слишком много для одной крохи, ибо врач, фрау Хампель, с восторгом сообщила, что у меня там два бамбинос…

Меня ждали частые походы на осмотры. Как объясняла гинеколог, нормально, когда на одну мамашу один ребёнок, а я – аномалия. Надо вдвойне себя беречь, вдвойне внимательно наблюдать за течением беременности. Примерно с третьего месяца я поняла, что она имела в виду. Сильного токсикоза не испытывала, но был период, когда могла есть только круассаны и апельсины. Вскоре стала замечать, что мне не хватает кислорода: иногда не могла надышаться в открытое окно. Расхождение тазовых костей сопровождалось адской болью, которая, по мнению медиков, не являлась поводом для беспокойства. Иногда я приходила домой в слезах, потому что каждый шаг сопровождался резким уколом. Кроме бесполезного поддерживающего пояса, мне ничего не прописывали. Со временем боли стихли, но к размеру S я так и не вернулась.

На двенадцатой неделе меня послали на УЗИ. Но не на обычное, а со спецэффектами. С нормальной беременностью такое делают по желанию, а меня, аномалию, даже не спросили. Врач измерил кости моих малышей, чтобы понять, есть ли предрасположенность к хромосомным патологиям. Меня ждал первый в жизни такой силы шок. Длина носовой кости у обоих малюток была ниже нормы. Это означало вероятность в 75 %, что оба или один ребёнок родится с синдромом Дауна. Мне объяснили, что есть несколько вариантов – ничего не делать, что-то делать или проверять наверняка. Тест же, который определял, есть патология или нет, в одном случае из ста приводил к выкидышу. Теперь стало ясно, почему этот скрининг назначают на сроке одиннадцать – четырнадцать недель. Отказавшись от психолога, я попросила, чтобы проверяли. Провести процедуру удалось лишь с одним ребёнком, до второго не удалось добраться. Результат обещали дать примерно через неделю…

Ожидание приговора имело интересный побочный эффект. Трава как будто стала зеленее, а небо – бирюзовее. Уличные музыканты на Жандарменмаркт[2] заставляли плакать свои скрипки сильнее привычного. Оголтелые туристы на пивосипеде не так уж и раздражали. Раньше двенадцать молодцов, как правило англичан, старательно крутившие педали деревянной барной стойки на колёсах, выводили меня из равновесия. Спереди крепилась большая бочка пива, из которой без устали наполнялись огромные кружки. Потребляя янтарную жидкость, ездоки орали так громко, что хотелось их всех сбросить в Шпрее[3].

Увидев незнакомый номер, я нажала «Принять вызов». К обычным приветствиям и представлениям собеседников мой слух был готов. Я привыкла с первых секунд разговора напрягать мозг для восприятия иностранной речи. В тот раз ни приветствие, ни представление не прозвучали. Мужской голос громко и чётко повторил дважды одно и то же: «Всё хорошо!» Я поняла, кто звонит и что означает это «хорошо». За второго малыша я не беспокоилась – его показатели отклонялись от нормы, но не так сильно, как у первого, поэтому информацию о возможной патологии тут же удалила из мыслей и больше не возвращалась к ней.

На последних месяцах больше часа ходить было рискованно: начиналось кровотечение. Сидеть и лежать тоже не получалось. Один внутренний жилец обнаружил мои рёбра и упорно стремился расширить временную жилплощадь, давя наверх. Второму казалось разумным пробовать увеличить пространство путём давления вниз. Ноги опухли так, что ни в одни тапки не влезали. Месяце на седьмом очередное кровотечение вызвало беспокойство врача. Меня оставили в больнице на сохранении, и я пролежала там больше недели.

Свекровь ждала внучек, то и дело заводя разговоры о том, что надо бы съехаться поближе друг к другу. Мы с мужем решились на переезд. Пришлось начинать всё с начала. Новый город, квартира, соседи. Медики тоже все новые. Всё новое смело приравнивалось к чужому.

Фрау Хампель откровенно выразила недовольство по поводу переезда на таком большом сроке. Я тоже была не в восторге. Мне совсем не хотелось уезжать из Берлина во Франкфурт. Но именно там муж нашёл новое место, и расстояние до будущих бабушки и дедушки значительно сократилось.

С самого начала всё пошло не по плану. Как я ни старалась найти приличную фирму для отгрузки всех тумбочек, которыми мы как раз обзавелись, грузовик с четырьмя турецкими парнями опоздал на три часа. Мы сидели в пустой новой квартире, глядя на часы и надеясь на чудо. Завхоз дома заранее предупредил: после двадцати ноль-ноль шуметь нельзя – регламент. Но турки не успели. В итоге нам пришлось искать отель, а перевозчики потребовали доплату.

Когда я наконец разобралась с бесконечными коробками (а это заняло примерно три недели, ведь парочка внутри меня не давала расслабиться и активно тренировалась в футбол), наступило время нового приключения. Огромная батарея в ванной решила рухнуть прямо посреди ночи. До завхоза дозвониться? Да он в это время сладко спал. Не спали лишь мы с мужем и семь этажей под нами. Кипяток фонтанировал с такой силой, что я не успевала вычерпывать, пока муж бегал по соседям. Самое интересное, что холодная вода перекрывалась без проблем – вентиль прямо под раковиной, а вот заветный кран от горячей почему-то находился у соседа под нами. И так с каждой квартирой многоэтажного дома. Естественно, товарищ снизу в ту ночь уехал на ночное дежурство. Нам никто не открыл. Через час паники и отчаянных попыток разобраться, куда звонить, приехали пожарные. Целая бригада. Один, самый юркий, осмотрел причину аварии и исчез. Остальные восемь великанов в спецодежде и апельсинового цвета касках окружили меня и успокаивали ласковым многоголосьем. Один говорил, что у него родился ребёнок. Другой спрашивал, на каком я сроке. Третий шутил. Четвёртый на кухне заваривал чай. Все в один голос твердили, что мне нельзя волноваться. Наверное, увидев внушительный живот, вычислили вероятность начала родов из-за стресса.

Примерно через полчаса юркий вернулся. Вода перестала прибывать. Ему пришлось отключить холодную и горячую воду, к которой было привязано отопление, не только у нашего дома, но и у всего района. На дворе стоял ноябрь.

После потопа нам срочно пришлось искать новое пристанище. Чтобы защитить пол от плесени, нужно было просушить его специальными машинами. Когда я их включала, воздух становился тяжёлым, дышать было невозможно, а окна не открыть. Сушить следовало недели две при регулярном тарахтении приборов. Затем следовало поменять пол. Деть я себя никуда не могла, учитывая, что даже час прогулки провоцировал осложнения.

И снова коробки, и снова новый город – недалеко от Франкфурта. В этот раз распаковаться до конца я не успела – один бамбинос объявил забастовку. Видимо, дальше терпеть бардак в столь стеснённых условиях желания он не имел. Я надеялась переходить срок и родить уже в новом году, но малыши решили справлять католическое Рождество уже вне меня.

Я пребывала в абсолютном спокойствии до той самой секунды, пока нам не объявили по телефону, что в больницу, где я наблюдалась, приезжать не надо. Мест не было. Сотрудники скорой помощи уверяли, что другая больница ничем не хуже. У меня же вертелась в голове всего одна мысль: «Опять в неизвестность. Опять чужой город, незнакомая больница, врачи… Это вообще что за бесконечное свидание вслепую с собственной жизнью?!»

На следующий день после кесарева сечения мне предписали встать и сделать пару шагов. Я орала благим матом, разумеется по-русски, – благо, никто в палате, кроме двух крошек-вишенок, меня не слышал. Постепенно привыкла: к боли, к ночным крикам, к вечному недосыпу. Жизнь начала обретать новый ритм.

В канун Рождества персонала в больнице сильно не хватало. Медсёстры носились по отделению, торопясь успеть на каждый вызов свежеиспечённых маменек. Я постоянно думала: как бы всё прошло в той больнице, где меня наблюдал главврач, где специализировались как раз на двойнях и больше, где я уже знала почти каждый угол, потому что лежала там на сохранении? Даже на занятия по родам начала ходить при той больнице. Получить ответы на все те вопросы никак не рассчитывала. Казалось, что везде хорошо, где нас нет. По радио в машине нам дали чёткий ответ…

В день праздника муж зашёл к нам в палату. Лицо его было бледным. «Что с ним? Это из-за новой работы? Или из-за рождения детей? А может быть, не понимает ещё, что вообще произошло?» Когда он шёл с только что приобретённой коляской для двойни ещё по Берлину, два проходящих мимо парня на чистейшем русском прокомментировали: «Во парень вляпался!» Но повод оказался другим. В новостях рассказали, что в больнице, где для меня не хватило места, от инфекции умерли два младенца. Рожениц и малышей разлучили, в больнице установили жёсткий карантин. Мы с мужем смотрели друг на друга и молчали. Тишину прервали проголодавшиеся крикуны.

Больницу я покидала с чувством, что будет непросто, но то, что в доме, куда так сильно хотела въехать, окажется настолько «весело», и представить не могла. Шикарный особняк с бассейном, пальмами и итальянской плиткой принял нас с распростёртыми объятиями. На первом этаже жил владелец, на втором – мы. Тогда я была уверена, что нам повезло, но ошиблась. Чехарда, начавшаяся ещё в Берлине, упорно не желала останавливаться. Приличный на первый взгляд бизнесмен оказался турецким барыгой. Как потом выяснилось, он прокручивал подозрительные сделки с украшениями, мобильными и бриллиантами. К нему периодически наведывались странные гости, и до балкона регулярно доносился запах марихуаны. Со временем становилось всё интереснее. Мы замечали характерные наклоны к столу с зажатой ноздрёй и звон бутылок. Ночные бабочки прилетали на эти звуки и запахи. Однажды одна припорхала на второй этаж и позвонила в дверь. Увидев меня с младенцем на руках, она спешно ретировалась, бросив «экскьюзми» на ломаном английском. Вечеринки не заканчивались, в отличие от моих нервных клеток. Хозяин же со временем тоже перестал умиляться двум ангелочкам с голубыми глазами. Его бесил топот ножек над головой в собственном же доме.

В двадцати метрах от нас располагалась полицейская академия, куда съезжались мажоры со всей округи. Нетрудно догадаться, где все эти Махоуни оставляли свои тачки. Из гаража невозможно было выехать, не вспомнив все нецензурные слова. Однажды я всё-таки «приложилась» задним ходом в одну из этих машин. Следов ни на моей, ни на той не заметила. Двигалась я так медленно, что «поцелуй» получился нежным. Правда, нашёлся очевидец непристойного поведения. Мою машину пробили по всем каналам, опросили всех соседей, но до очной ставки не дошло. Предъявлять-то нечего.

Вишенкой на торте стало ограбление. Никакая школа полиции в двух шагах никого не смутила. Для грабителей мы шли бонусом к зажиточному турку. Так у него хоть было что брать! В сейфе всё аккуратно сложено – и пачки евро, и ролекс, может, и ещё чего. После инцидента осталось омерзительное чувство. И в прямом и в переносном смысле кто-то копался в нашем белье. Всё в квартире валялось вверх дном. Вещи бесцеремонно разбросали. Забрали украшения и часы. Всё не так уж ценно, но пропал медальон с гравировкой и фото дочек. Я всё надеялась, что Робин Гуды одумаются и вернут такую личную вещь – например, подбросят в почтовый ящик.

Как в кино, спецы искали отпечатки, что-то замеряли, советовали закрывать жалюзи на балконе. По горячим следам взяли нескольких бандюганов и даже вернули одни часы и обручальное кольцо мужа. Говорили, что пошла череда налётов. Группа лиц из ближнего зарубежья обчищала дома. Участники скидывали награбленное в общак, делили вслепую и разбегались кто куда. Медальона среди всего барахла мы не нашли…

С появлением детей мыслей о социальных контактах поуменьшилось. Общения не хватало, но другие заботы перевешивали этот дефицит. Мне хотелось успеть всё на свете, чтобы дети гордились своей мамой. В декретном отпуске успела сдать на права и получить немецкую бумажку об образовании в сфере персонала. Мой первый опыт обучения в Германии. Могу поспорить, что большинство русских ожидает какого-то невероятного уровня преподавания от западного учебного заведения. Спешу разочаровать. Немцы – профессора, доценты – обычные люди. Никакими сверхъестественными силами или знаниями не обладают. Мне вообще попался талантливый актёр. Он феноменально пудрил мозги своей харизмой, а научить так, чтобы человек ушёл со знаниями, не умел. Не потому, что он был плохой педагог: просто ничего не смыслил в специализации, которую я выбрала, а именно в сфере персонала. Первые полгода я проучилась, слепо веря в западное образовательное чудо и изучая каждый модуль[4], пока не усилились сомнения в том, что я трачу время не на подготовку к экзаменам, а на стандартизированные, устаревшие методики. Тогда я убрала подальше все шесть толстенных книг, выданных для ознакомления, и пошла в книжный. Там выбрала современную литературу по своей тематике. Сравнив содержание новых книг со списком экзаменационных вопросов, я поняла, что на верном пути. Модули в компьютерной программе забросила и перестала задавать вопросы харизматичному профессору. Всё равно он отвечал уверенно и неверно.

Все четыре письменных экзамена, включавшие теорию по маркетингу, трудовому праву, контроллингу, планированию и обучению персонала, я сдала неожиданно хорошо. Многие студенты остались на пересдачу трудового права: оно оказалось самым коварным. Муж-адвокат с дополнительной квалификацией как раз по трудовому праву всё собирался позаниматься со мной юриспруденцией, но до дела так и не дошло. Наш новый режим хронического недосыпа не оставлял сил ни на что. Поэтому я особенно гордилась своими 74,1 % из ста возможных по этому предмету.

К устному экзамену тоже пришлось готовиться в одиночку. В анкете проставила низкие оценки профессиональным знаниям и умениям профессора по моему предмету, и когда в комиссии её изучили, меня вежливо послали куда подальше. Объяснили, что не могут помочь такой продвинутой студентке своими скудными познаниями в предмете.

Экзамен сдала, но еле-еле – переволновалась. Я не была уверена, что содержание моего доклада удовлетворит ожидания экзаменационной комиссии. Обсудить довольно абстрактно описанное задание было не с кем, ещё и ноутбук не подключился к технике, которую предоставили на экзамене. Экран остался пустым. Я так разнервничалась, что не знаю, как смогла что-то говорить. После «презентации без презентации» экзаменаторы стали задавать вопросы. В разговоре я более-менее собралась с мыслями и рассказала о пяти с половиной годах опыта работы в сфере персонала в Москве, о подготовке к экзаменам без помощи и о своей двойне. На пересдачу меня не отправили…

С большими надеждами и немецкой бумажкой в руке я пыталась себя трудоустроить. Сотни отправленных резюме отклика не нашли. В одно маркетинговое агентство мне всё-таки удалось попасть, но, переехав, я оттуда ушла. Жалеть не пришлось: опыт был неудачный. Вот с этим-то переездом в небольшую баварскую деревушку иллюзия счастливой западной жизни приблизилась к реальности. Мы купили дом, и ощущение жизни на птичьих правах в съёмной квартире наконец-то ушло. Даже с соседями стало легче общаться, с пониманием, что «ты здесь надолго». В знакомствах появился смысл.

На новом месте малыши и домашние дела забирали всё время. Фанатизм охоты за вакансиями поутих, трудоустраиваться я не спешила. Только годами выработанный стиль жизни не давал переквалифицироваться в стопроцентную домохозяйку. Внимание привлекло объявление в газете. Искать там что-то специально я бы не стала – старомодно как-то, но для маленьких городков и деревень Германии вариант вполне нормальный. Насколько я поняла из текста, в школу искали человека, который присматривал бы за детьми на продлёнке. «Почему бы и нет? Пару часов в день, и ехать на машине до школы всего минут пятнадцать».

В декрете, помимо всего другого, я изучала структуру образования в Германии. Чтобы в ней разобраться, не хватит и двухсот грамм. Она довольно разветвлённая, с множеством закоулков. За школьную систему отвечают федеральные земли, которых, как известно, шестнадцать штук. Таким образом, существуют различные виды, планы и типы школ. Мы жили сначала в Берлине, потом в Гессене и окончательную посадку семейного самолёта произвели в Баварии – везде всё устроено по-разному.

Ясли и детский сад напоминают русские. Не знаю, как в России, но здесь далеко не везде можно пристроить ребёнка, не говоря уже о том, чтобы выбрать сад по душе и воспитательному концепту. А нам ещё и два места сразу подавай! Пройдя все круги бюрократии и заполнив всевозможные анкеты, мы целую вечность ждали волшебное письмо от администрации города. Факт, что мы подали заявление в ясли за год до начала посещения, восприняли с улыбкой. В некоторых регионах существовала такая острая нехватка мест, что заявление подавали сразу же, как только на руки приходило свидетельство о рождении малыша. Я попросила мужа позвонить поинтересоваться, как обстоят наши дела. Услышав в трубке пессимистическое «лучше не надейтесь», мой супруг на автомате ответил, что у нас вообще-то права имеются, и процитировал какой-то параграф из какого-то то ли закона, то ли положения. Через неделю письма от администрации города лежали у нас в почтовом ящике: малышек приняли.

Нас встретили две группы в довольно тесных помещениях, по двенадцать малышей в каждой. Воспитательницы все молодые, мотивированные, со знанием дела. Когда спустя шесть часов забирала своих вишенок, девушки мне подробно рассказывали обо всех происшествиях. Иногда я в каких-то вопросах советовалась с профессионалами по дошкольному воспитанию и каждый раз получала дельные советы. Особенно мне нравилась Ольга. Она привязалась к моим двойняшкам-билингвам. Когда другие не понимали, что девчонки имеют в виду, только русская воспитательница могла расшифровать смесь трёх языков: русского, немецкого и сестринского.

Дочки там передружились со всеми детьми, учились мастерить латерны[5] ко Дню святого Мартина, разучивали немецкие песенки, праздновали дни рождения. Девчонок хвалили за отличные социальные навыки и очень удивлялись их всеядности. Обычно в воспитательные заведения обеды поставляли в контейнерах, но в этом, почти семейном, работала кухарка. Она каждый день готовила свежую сбалансированную еду. Местная детвора отказывалась от болгарского перца или салата, к примеру. Большинство ничего, кроме макарон, не желали видеть в своих тарелках. У многих имелся целый букет из разного рода аллергий. Самое распространённое – непереносимость лактозы. Ещё меня неимоверно удивило то, что из меню удалили свинину. Ни одного блюда из «нечистого животного» в яслях и в садах не подавали. Уследить за тем, чтобы многочисленные мусульманские дети не совершали грех, не представлялось возможным. Отказаться от неудобного ингредиента совсем было проще всего. И так почти в каждом детском саду в Германии.

С яслями нам повезло, а вот с трёх лет малышек пришлось перевести в сад с «открытым концептом». Даже не зная всех подробностей, я с настороженностью отнеслась к этой затее. Критиковать эту методику дошкольного воспитания я бы не взялась, но лично убедилась, что «ситуативный подход» и «открытая работа» подходили далеко не всем детям. Как часто бывает, великолепная задумка на практике выглядела не очень. Суть концепта заключалась в том, чтобы позволять малышам «свободно исследовать образовательные пространства». Так они приобретали знания через собственный опыт и наблюдения. Простыми словами, дети разгуливали по саду и забредали в любую комнату, куда их высшие силы потянут. В одной комнате могли играть в кубики, в другой – рисовать, в третьей – собирать конструктор, в четвёртой – упражняться с ножницами и так далее. Мало того что в трёх-четырёхлетнем возрасте малыш уже должен был знать, чего хочет, так и учиться, к примеру, вырезать снежинки он также должен был сам. Правда, эта абсолютная свобода выбора оставалась лишь на бумаге, в теоретическом описании передового подхода. На деле если в комнате для рисования детей собиралось больше, чем стульев, то будь добр ищи себе другое занятие. А то, что ты хочешь рисовать, увы, никого в реальной жизни не интересует.

На группы не делили. Это означало, что дети разных возрастов сообща познавали вкус свободы. Старшие заботились о младших, младшие брали пример со старших. Но хорошо, если слово «забота» понималось правильно. Один раз шестилетняя девочка сняла цепочку с крестиком у трёхлетней, взамен пообещав конфетку. Ни воспитатели, ни родители старшего ребёнка о ситуации так и не узнали бы, если бы не мама младшей девочки. В итоге всем: директрисе, воспитателям, двум мамам и двум девочкам – было очень неприятно разбираться в этом происшествии.

Куда же смотрели или, точнее, что делали воспитатели в таком «новаторском» заведении, если воспитывать никого не надо? У них была задача поважнее. Они внимательно наблюдали за процессом саморазвития и тщательно документировали прогресс. Так, на каждого ребёнка «шили» целое дело с детальными подробностями. Как он прямую и зигзаг вырезал, как справился с архитектурой домика на рисунке, насколько верно соединил все точки и вывел очертания черепахи, как общался с другими детьми, как делился своими чувствами с воспитателями. Спустя год посещения хиппи-детсада нам на память остались две толстенные папки со всевозможными доказательствами успешного саморазвития.

На новом месте мы с несказанной радостью отдали дочек в обычный детсад, куда они и доходили до перехода в школу.

С концептом начальной школы в Германии тоже проблем с понимаем не возникло, хотя различия с моим русским опытом имелись. Например, здесь классные учителя меняются через два года, то есть первые два года детей ведёт один учитель, оставшиеся два – другой. С первого класса вводится изучение религии. У нас такого предмета я не припомню – религиозное воспитание в моей жизни отсутствовало. Лишь взрослым, осознанным человеком я заинтересовалась этой темой, и в сравнении стало немного жаль, что в русскую школьную программу такой предмет не входил. В немецкой школе детей делят на три группы: католики, протестанты и все остальные, у которых предмет называется «Этика». На таких уроках преподаются важные основы веры. Ученики изучают ключевые аспекты мировых религий, что помогает сделать важный шаг к избавлению от предрассудков и стать открытым всему миру.

С каждым годом прибавляются новые дисциплины. Некоторые из них ведёт не классный руководитель, а другие учителя. Например, спорт и плавание. По ним сдают нормативы и получают сертификаты. Так, к примеру, первым достижением в плавании считается статус «морского конька». Для этого необходимо знать как теорию – правила поведения на воде, так и практику. На экзамене ныряют с бортика бассейна и плывут двадцать пять метров в положении лёжа или на спине, а потом поднимают предмет с глубины. Вода доходит детям примерно до плечей.

В четвёртом классе дети сдают теоретический и практический экзамены по вождению велосипеда. Любой десятилетка в Германии знает большинство знаков и правил дорожного движения. В разноцветных шлемах они бесстрашно колесят по дорогам наравне с автомобилистами, указывают рукой поворот направо или налево и спокойно перестраиваются. В этом смысле немецкие школьники обошли меня в развитии: я так и не решилась сесть на двухколёсное транспортное средство.

Ну и шокировало меня то, что к концу начальной школы моих детей ждал курс по сексуальному воспитанию. То, что западные страны в этой теме раскрепощённее, я знала прекрасно: на детских каналах в мультяшном исполнении объясняли, как появляются дети. Но то, что целых десять уроков посвящали совсем неактуальной для возраста теме, не находило во мне ни единого адекватного объяснения. Большинство учителей и сами не приветствовали этот пункт школьной программы. Им приходилось следовать предписаниям. Но были и те, кто с энтузиазмом рассуждал о важности правильной терминологии половых органов. Когда я пришла на выставку материалов по этой теме, организованную специально для родителей, мне стало дурно. Там собрали и выставили всё на свете. С картинками, с разъяснениями, с видеороликами. Как бы оправдываясь, учителя успокаивали, что они не всё планируют показывать и рассказывать, если, конечно, дети сами не начнут задавать вопросы. Контрольной по этой теме тоже не было. Это в Баварии. А вот в Гессене дети писали на оценку. Десятилетний мальчишка должен был подробно расписать – почему женщина не может забеременеть. Чтобы особо чувствительные родители не попадали без чувств, руководство предлагало не посещать эти уроки. Понаблюдав за всем этим, я пришла к выводу, что к категории «особенно чувствительные» относились исключительно «не немцы». На ту выставку пришли мамы с ярко выраженной миграционной идентичностью. Три женщины в одеяниях в пол и в хиджабах, одна итальянка, одна гречанка, две из Сербии и я с подругой – русские.

После начальной школы происходит самое интересное. Детей сортируют на отличников и хорошистов, троечников и недостаточно хороших.

Первый сорт попадает в гимназию. Это школа с гуманитарным и естественно-научным уклоном, призванная готовить к университету. Туда без проблем могут попасть все, у кого в аттестате средний балл не больше 2,33. Всего изучают восемь предметов. Средний балл, правда, рассчитывается только из трёх основных: немецкий язык, математика, обществознание и естествознание (окружающий мир). Ещё важно помнить, что оценки в Германии ставят «наоборот» – по шестибалльной системе, где один – отличная оценка, два – хорошая и так далее. Даже с парой троек в аттестате есть шанс попасть в «бизнес-класс».

Многие родители, несмотря на средний балл для гимназии, отправляют ребёнка в реальшуле. Это «экономкласс». На всевозможных информационных мероприятиях тётеньки из гимназий открыто стращают, что программа достаточно сложная, что ребёнок должен показать развитое абстрактное мышление, грамотную устную и письменную речь, а иначе можно легко вылететь в первом же полугодии. Поэтому, чтобы не перегружать нежную детскую психику, многие выбирают школы, где учебная программа напоминает спринт, а не гонку на выживание.

Есть ещё виртшафтсшуле. Там главенствует экономический уклон, и выпускники имеют подробное представление, как управлять предприятием – той же пекарней. Этот концепт мне нравился. Было одно но. Как понять, есть ли у десятилетнего ребёнка интерес и способности к коммерческим и административным профессиям?

У кого самые плохие оценки за четвёртый класс, приземляются в миттельшуле (раньше хауптшуле) – общеобразовательной школе, где учатся обычно с пятого по девятый класс. Туда же попадают мигранты и беженцы. Для них складывается особенно сложная ситуация: в отличие от малышни, подростки с трудом учат немецкий язык. Многих из них травмировали война и бегство с родины, они переживают половое созревание в чуждой культурной среде, вынуждены взваливать на себя большую ответственность в семье. Новая среда часто вызывает у таких учеников трудности.

От того, куда попадает ученик, зависят его будущие возможности. Прямая дорога к университету выстраивается только из гимназии. Выпускникам других школ открываются двери техникумов и училищ – такое упрощённое представление я для себя сформировала в то время. Переплетений слишком много. Даже после миттельшуле в конце концов некоторые поступают в университет, просто «ехать» до него нужно со множеством «пересадок». Сравнивая с классической российской системой, я находила много расхождений. Сама я с первого класса училась в одной школе. Мы сохраняли состав до девятого. Потом, в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, происходил переход в более взрослую жизнь. С хорошими оценками можно было доучиться до одиннадцатого, с удовлетворительными – получить средне-специальное образование. Выходит, что в Германии дети значительно раньше сталкиваются с сортировкой.

Про специальные школы я почти ничего не знала. Понятно, что они предназначены для тех, кто нуждается в социально-педагогической поддержке на постоянной или долгосрочной основе. К этой группе относятся умственно отсталые и ученики с физическими недостатками: нарушением зрения, слуха и речи, а также с нарушениями обучаемости или проблемами социального и эмоционального развития.

С таким представлением об образовательной системе я пошла на собеседование в миттельшуле. Тогда я ещё не подозревала, что эта школа окажется местом, где мои нервы станут основным учебным материалом…

Глава 2. Кристиан

28.05.2019

– Всем привет! Сегодня мы повторим тему «дас» с одной «с» и «дасс» с двумя «с», – анонсировала я урок в девятом «А».

Написала маркером на доске два слова и приготовилась объяснять. На самом деле меня удивляло, что эта тема входила в экзаменационную программу. Её изучают в третьем и четвёртом классе. Разобраться там, на мой субъективный взгляд, несложно. Но это было моё понимание, и немецкий был для меня иностранным.

Механизмы освоения родного и неродного языков работают в абсолютно противоположном порядке. Когда мы говорим на родном, то не думаем о грамматических связях, о логическом объяснении употребления того или иного слова, о выбранных предлогах, числах или степенях сравнения. Мы просто говорим. Поэтому детям сложно воспринимать всевозможные теоретические правила, когда на практике уже всё довольно неплохо получается. Изъясняются они свободно. Но чтобы грамотно писать, вольного обращения с речью недостаточно. На уроках родного языка они сталкиваются с многочисленными «чудовищами»: падежами, склонениями, деепричастным оборотом и прочей лингвистикой, – которых можно победить, только подружившись с ними. Нужно понять каждое слово и принять исключения, не поддающиеся логике. С иностранным – наоборот. Ты не сможешь произнести и предложения, пока не разберёшься с правилами. Изучая, невольно сравниваешь их с правилами родного языка. С этой точки зрения цитата Гёте: «Если вы не знаете иностранных языков, вы ничего не знаете о своём собственном» – раскрылась мне полностью.

Ещё и объяснение темы «дас» и «дасс» в немецких учебниках меня совершенно не устраивало. Там предлагали заменить слово на одно из нескольких указанных. Если смысл оставался – писать одну «с», если терялся – две. Но замена была довольно условной. Она вызывала больше вопросов, чем давала ответов, и не гарантировала стопроцентной уверенности. Возможно, немецкоговорящим такой принцип проверки проще понять, но если учесть, что две трети моих учеников были выходцами из иммиграционной среды, то я сомневалась, что предложенное объяснение расставит все точки над и.

– А мож, мы погуляем? Смотрите, какая погода прекрасная! – вместо приветствия произнёс Элиас, открывая настежь окно.

Он уселся на заднюю парту и даже не собирался готовиться к уроку. Двое его товарищей также демонстративно сидели на столах вместо стульев.

Несмотря на мелодичное имя, парень с пакистанскими корнями выглядел совсем недружелюбно. Короткие чёрные волосы, такие же чёрные глаза, смуглая кожа. Крепкое телосложение и рост под метр восемьдесят придавали подростку весомость не только в классе, но и во всей школе. Такие физические данные обычно ассоциируются с лидерскими качествами, и Элиас не был исключением. Его всё время окружала свита, не ставящая под сомнение ни одного его слова. Когда я наблюдала за ними, мне открывалась сложная динамика взаимоотношений внутри группы.

Иерархия: лидер устанавливал чёткое разделение ролей. Кого-то подпускал совсем близко, а кто-то мог и подзатыльник схлопотать. Но все стремились удержаться или приблизиться к вершине и стать признанными.

Подчинение: подростки часто стремятся к признанию и принадлежности к группе, что делает их готовыми повиноваться лидеру и следовать установленным нормам. Неповиновение могло привести к исключению или наказанию, поэтому они старались соответствовать ожиданиям Элиаса, разделять его мнение и даже подражать его поведению.

Конформизм: в поисках признания и принятия подростки становились конформистами, подстраиваясь под взгляды и стандарты лидера. В долгосрочной перспективе это приводило к потере индивидуальности и автономии. Но разве это важно в пятнадцать лет?

Конкуренция: внутригрупповая борьба за внимание Элиаса временами вызывала напряжённость и даже враждебность между подростками, так как они конкурировали за признание и статус. Нередко короткие стычки заканчивались драками на школьном дворе. Лидер наблюдал и не вмешивался, пока кто-то из учителей или воспитателей не разнимал конкурентов. Тогда авторитет включался в процесс, показывая, что он рулит на более высоком уровне, решая вопросики со взрослыми представителями.

Страх потери статуса: подростки, зависимые от лидера, часто боялись утратить свой статус, если ослушаются или вступят в спор. Те, кто лишался на время или насовсем места под солнцем, пытались затеряться в толпе. Поджав хвост, они искали удобный момент исправить оплошность. В их глазах читались и страх, и надежда.

Как раз эту свиту мне было жаль больше всего. Никто им не объяснял, что такие отношения имеют разрушительные последствия, включая подавление личности, низкую самооценку и возможные проблемы в общении в будущем.

– Да, погода действительно замечательная. Я бы тоже с удовольствием прогулялась, но у вас через месяц экзамены. Самые сложные темы мы уже проработали, так что на последние занятия остались более-менее простые. Нам надо успеть их повторить.

– А мож, не надо?

Начинался типичный словесный пинг-понг, в который мне приходилось играть каждый урок.

– Элиас, надо. Всем вам в первую очередь.

– Да кому тут надо? Спросите любого. Никто не хочет ваш этот «дас» и «дасс» учить. Мирза, тебе надо? – обратился лидер к одному из своих приближённых.

– Не-а, – ответил нараспев Мирза.

– А тебе, Юзеф? – обратился Элиас к другому подростку.

– Нет конечно, – Юзеф поддержал своего авторитета.

– Вот видите? Никому этот ваш дерьмовый квалитренинг[6] не нужен! Потеря времени!

Последние два предложения Элиас произнёс на повышенном тоне, драматически. Слово «дерьмовый» выплюнул с глубоким чувством и особым акцентом. Вот бы Элиас так на анализе текста высказывался, в тех местах, где разбирали эмоциональный посыл автора! Не-е-ет, там он молча отсиживался. Зато порассуждать о никчёмности моего труда – пожалуйста. Подобные речи вызывали у меня самые мрачные мысли. Они ранили, обесценивая весь мой труд. Я никак не могла подобрать хоть один способ мотивировать таких подростков готовиться к экзаменам. Оценки для большинства в миттельшуле не имели ценности. Система им в этом подыгрывала. Мало того что отсеяла их уже с пятого класса в самую неприглядную школу, так бывали и инциденты, когда «особенным» ученикам переставали ставить оценки. Они просто присутствовали на уроках. Где им было взять мотивацию?

– Тогда зачем ты здесь?

Я прекрасно знала, что ходить на дополнительные занятия перед экзаменами – это желание матери Элиаса. Точнее, приказ, который не обсуждался с сыном. Обычно на моих занятиях протестовали как раз те, кого родители заставляли посещать бесплатный курс. Несовершеннолетние юноши и барышни, не имея возможности противиться авторитету или последствиям за отказ, бойкотировали меня и мои усилия.

– Сам не знаю, мож, вы мне нравитесь, – Элиас произнёс это без малейшего смущения.

Ребята захихикали. Все как по команде.

– Сядь, пожалуйста, на стул и достань пенал. – Я решила проигнорировать последнее высказывание.

Пока сидящие на партах лениво слезали с них, я раздала распечатки с заданиями. Мне не хотелось терять время на мирные переговоры, торопилась начать урок.

– Ладно, только ради вас, фрау Петренко! – торжественно объявил Элиас.

Остальные ученики, не входившие в элитную группировку, сидели молча. Некоторых из них не волновало, что происходит. Другие закатывали глаза, решаясь лишь на такой немой знак несогласия с дебатами. Были и те, кто не решался ничего комментировать.

Мне показалось, что сражение позади. «Сейчас объясню тему, разберём примеры, ребята сделают упражнения, закрепят материал, мы вместе их проверим, и эти полтора часа закончатся». Как же сильно я ошибалась…

Я начала объяснять, и подход мой сводился к тому, что в первую очередь нужно понять смысл предложения. Ведь слово «дасс» с двумя «с» в немецком языке – это союз, а «дас» с одной «с» употребляется в трёх разных функциях: артикль, указательное или относительное местоимение. Каждая часть речи несёт собственную, отличную от других, смысловую нагрузку. Таким образом, нужно разобраться, о чём идёт речь. Запомнить, что союз пишется с двумя «с», в остальных случаях – с одной.

Пока я говорила, элита на галёрке развлекалась. С задних парт передавались бумажки, то и дело по классу летали какие-то предметы. Уровень шума был сносным, поэтому я не прерывалась. Иногда повышая тон, давала понять, что замечаю их возню. Сигнал действовал, но краткосрочно. Как только зрительный контакт прерывался, баловство продолжалось.

Я заметила, что другие ученики тоже отвлекаются на беспорядки. Айше, сидящая за первой партой в третьем ряду, раздражалась. В её взгляде читалось отвращение. Ей хотелось использовать шанс на моих занятиях, чтобы разобраться с как можно большим количеством непонятных ей тонкостей немецкого языка. Обычно она бомбардировала меня вопросами каждый урок. Иногда только я и могла понять её, потому что чётко оформить мысли на чужом языке у неё не получалось. Мне же, такой же иностранке, удавалось уловить суть её затруднений. Однажды Айше призналась, что понимает материал только на моих занятиях. На регулярных уроках она не решалась попросить учителей говорить помедленнее и чётче, так, чтобы ей, бежавшей с семьёй из родной страны в Европу, стало понятно. Она просила меня добавить ей заданий, чтобы заниматься дома. Спрашивала, какую книгу купить для дополнительных тренировок. После занятий подходила, интересовалась личным: сколько у меня детей, как долго живу в Германии, сколько надо времени, чтобы так же научиться говорить по-немецки.

Кристиан, сидевший на первой парте в первом ряду, тоже не одобрял помехи сзади. Иногда он оборачивался, смотрел на источник беспредела и сжимал кулаки. В один момент я услышала громкий хруст – из кулака Кристиана торчал огрызок сломанного карандаша.

Как же хотелось защитить учеников, которые тянулись к свету знаний. В их пытливых взглядах я видела стремление пробиться через стены непонимания или трудности иммиграции. Цель – победить все немецкие артикли и падежи. За пару лет догнать сверстников по английскому, который раньше они не учили в своих школах. Разоблачить икс в конце решения и вычислить гипотенузу. Разобраться с политической, социальной и учебной системами принявшей их страны и виртуозно играть в «город, страна, река»[7].

Записав схематично на доске объяснение и примеры употребления, я спросила, всё ли понятно.

– Мне ваще ничего не понятно! – Элиас и не думал настраиваться на умственную деятельность.

– Если слушать, то всё понятно, – тихо сказал Кристиан.

Он всегда сидел один. Старался вникать как мог, и способности у него явно прослеживались. В других условиях достиг бы оценок намного выше, но он страдал от психического расстройства. Когда я увидела его в первый раз, то не поверила, что у такого спокойного на вид мальчика случаются приступы агрессии и он не может их контролировать. Я пыталась говорить с ним тихим и даже нежным голосом, когда подходила проверять задания. Поначалу он шарахался от меня и не выдерживал моего приближения. Ему нужна была дистанция. Со временем всё же приспособился или просто привык ко мне. Расстояние в двадцать-тридцать сантиметров его уже не напрягало. Ни разу я не видела, чтобы он выходил из себя. Однажды эмоционально отреагировал, когда ошибся в задаче, но так многие реагировали. Ничего агрессивного я в этом не увидела.

– Что ты сказал? – Мирза с последней парты всё-таки услышал замечание.

В направлении доски полетела ручка и попала в голову Кристиану.

– Я сказал, что слушать надо объяснение, тогда всё будет понятно, – стиснув зубы, повторил парень.

Я хорошо видела Кристиана и забеспокоилась. Не разворачиваясь к задирам, он сжимал кулаки, кожа на лице багровела.

– Ты что, самый умный тут? – Мирза продолжал наседать.

– Поумнее вас вместе взятых! – Кристиан поддался провокации.

– Сиди помалкивай, рожа прыщавая! – Юзеф внёс свой вклад в перепалку.

Приближённые Элиаса украдкой посматривали на него, как будто ждали команды «фас», а пока разминались.

– Прекратите! – опомнилась я.

Но никто даже не думал останавливаться. В Кристиана полетели карандаши и ручки. Он резко встал, с шумом оттолкнув парту, обернулся и спросил, кто это сделал. Голос его дрожал от ярости.

– Сядь на место, урод! – Юзеф зарабатывал очки.

– Сам урод! – Кристиан схватился за стул и всем видом показал, что намеревается бросить его в обидчиков.

– Прекратите немедленно! Кристиан, сядь на место! – я максимально повысила тон.

Провокация со стулом подействовала на Элиаса молниеносно. До этого момента он упивался вербальной перестрелкой, но при виде физической угрозы в нём проснулся животный инстинкт. Как это ему посмели пригрозить? Да ещё и при всех. Он вскочил, поднял соседний свободный стул и с окаменелым жёстким лицом швырнул его в моём направлении.

Уровень стресса во мне зашкалил. Ткань рубашки отскакивала от груди, дышать стало труднее. На призывы прекратить никто не реагировал. У дальней стены трое подростков, плечом к плечу, с искрами азарта в глазах и жестах, выжидали. Остальные ученики стихли настолько, что казалось, в помещении присутствует всего пять человек.

Каким-то чудом стул не долетел ни до меня, ни до Кристиана. С оглушающим грохотом железные ножки приземлились между первым и вторым рядами, задев угол парты. Понимая, что одна я не справлюсь, я показала Айше взглядом на дверь. Она сразу поняла, что делать. Выбежала в коридор, чтобы привести классного руководителя.

Тем временем Кристиан замедлился на секунду, словно сдерживая агрессию, но попытка управлять эмоциями провалилась. Бросив взгляд на лежащий стул, он с яростным воплем бросил свой, которым вначале только припугивал. Бросок был слабым, но ножки громыхнули о пол так же сильно. Путь между рядами заблокировался.

– Успокойся, псих! – Юзеф всё складывал в копилку очки.

– Сам ты псих!!! – неистово заорал Кристиан.

– Иди мамочке пожалуйся, сукин сын. – Мирза тоже не упускал шанса.

В Германии на сайте одного издательства лингвисты, да и сами подростки, входящие в комиссию, определяли «молодёжное слово года». Из чаще всего мелькающих словечек выбирали более или менее культурные, похожие на сленг: кринж, лост, смомби. Но молодое поколение не позволило навязать им их «слово года». Они проголосовали за то выражение, которое в реальности использовали все: сукин сын.

Согласно параграфу 185 Уголовного кодекса Германии, использовать выражение «сукин сын» запрещено, по крайней мере, это даёт повод обратиться в полицию. За подобное оскорбление можно получить денежный штраф и угодить в тюрьму на срок до года, а за публичное – до двух лет.

Я слышала это ругательство в стенах школы так часто, что становилось тошно. Вероятно, лингвист ухом улавливает больше, чем остальные. Слова не просто звучали на поверхности, передавая сигнал – например, призыв к действию или информацию. Они глубоко проникали в сознание.

Выражение «сукин сын» считалось одним из самых страшных оскорблений. Причём, если дословно перевести, это даже не «сукин», а «шлюхин сын». Оно оскорбляло адресата и его семью, точнее честь матери. Прямое оскорбление матери было побочным, скорее придавало враждебности и остроты. И оно всегда действовало.

Кристиан шагнул в сторону стоявших подростков, но стулья преградили путь. Тогда он развернулся и решительно направился в моём направлении.

Всё в том же шоковом состоянии я потянулась к разъярённому ученику. Очевидно, хотела его остановить. Действовала я неосознанно, скорее машинально в стрессе. Кристиан резким движением вырвал руку и ускорил шаг. В этот момент перед моими глазами пронеслась жуткая картина. Мой мозг, зафиксировав чуть раньше информацию об открытом окне, проложил к нему путь мальчишки и, уловив вопли «Как вы все меня достали!», дорисовал драматическую развязку. Я бросилась вслед за Кристианом. Схватила его за руки так сильно, как только могла. До открытого окна на четвёртом этаже оставалось не больше двух метров.

– Закройте окно! – крикнула я стоящим подросткам.

Никто не двинулся с места. Кристиан не вырывался, а тащил меня вместе с собой вперёд.

– Элиас! Закрой окно!!! – ещё громче прокричала я.

Было уже не до шуток. Элиас взглядом отреагировал на мою интонацию: я увидела, что он понял – они переступили черту. Взглянув на пульсирующие вены на лице Кристиана, он протиснулся между нами и окном и закрыл его.

Казалось, прошла целая вечность между моментом, когда Айше выбежала из кабинета, и её возвращением с фрау Бергманн. На самом деле прошло несколько минут.

Классный руководитель пользовался авторитетом. Одним из инструментов воздействия были оценки. Хорошие отметки не стимулировали учёбу, зато остаться на второй год никто не хотел. Это считалось совсем некруто. Такие кандидаты имелись в каждом классе, но даже они старались этого избежать. Поэтому хоть какой-то минимум всё же надо было учить. Второй инструмент – разговор с родителями. Как правило, он эффективно действовал на учеников. Я не знала, какие отношения царили в той или иной семье, но угроза звонка родителям по далеко не приятному поводу работала всегда. После нескольких телефонных бесед я выделила схожие реакции. Почти все, узнав, что я из школы, делали глубокий выдох, который я отчётливо слышала в трубку. В ответ на мои вежливые и зачастую приуменьшенные претензии и просьбу провести беседу о важности занятий они занимали позицию осуждения и наказания. Никто даже не пытался встать на сторону своего ребёнка. Причём я не ждала оправданий или защиты. Я желала, чтобы отец или мать задумались о возможных причинах проблемы, подумали, что они, как семья, могут сделать.

Одно присутствие фрау Бергманн значительно разрядило обстановку, накалившуюся до предела.

– Что тут происходит? – строго и громко спросила она, обращаясь к Элиасу и двум его друзьям.

– Он первый начал, – Юсуф показал на Кристиана, которого я всё ещё держала за руки.

Удостоверившись, что парень больше никуда не рвётся, я попыталась повернуть его к себе лицом. Делая это, попросила пришедшую мне на помощь учительницу увести его в другой кабинет и присмотреть. Единственное, что я могла понимать в тот момент, – это то, что Кристиана надо на время изолировать, дать ему возможность успокоиться. Находясь в туннеле эмоций, он не воспринимал внешнюю информацию.

В классе образовалась абсолютная тишина. Буря стихла, и создалось ощущение, что время остановилось. Я села за учительский стол, больше не ощущала ничего. Шок прошёл, обострённая тревога исчезла. Грозовая туча больше никому не угрожала. Я подавляла остаточный страх, который рвался наружу, заставляла разум перестать дорисовывать альтернативный финал ситуации, приказывала рукам не трястись. «Потом. Всё потом. Не при детях». До конца урока оставалось ещё тридцать девять минут.

– Кто-то хочет что-то сказать? – спросила я, осматривая каждого. Ответа не последовало. – Тогда начинайте делать задания, которые я раздала. Если возникнут вопросы, поднимайте руку, я подойду.

Шуршание бумаги означало, что все принялись за упражнения. Даже галёрка.

Я подошла к первому перевёрнутому стулу, поставила его за парту, где ещё минут пять назад сидел Кристиан. Путь ко второму стулу освободился, его я отнесла в конец ряда и поставила у последней парты. Потом взяла карандаш и пошла по рядам, останавливаясь у каждого ученика. Я смотрела на вставленные в пропуски слова. Если находила ошибку, то помечала её на полях. Возможно, пропускала недочёты или исправляла верные ответы…

Примерно через двадцать минут фрау Бергманн вернулась с Кристианом. Она проводила его до места и снова ушла, теперь уже с троицей с галёрки.

Занятие подошло к концу. Ученики разошлись, а мы с фрау Бергманн сели за парты. Она расспросила меня об инциденте, потом по большому секрету поведала о разговоре с Кристианом. Уйдя в другой класс, он, захлёбываясь слезами, всё повторял, что больше не хочет жить.

Фрау Бергманн ушла, а я ещё минут десять сидела, уставившись в одну точку. Потом снова запретила себе давать волю чувствам. Запрет продлился до момента, когда вечером вышла из детской. Прочитав сказку на ночь, пожелала дочкам спокойной ночи. Только закрыла за собой дверь, как вырвались слёзы, ещё и с такой силой, что казалось, не прекратятся никогда. С этого дня у меня началась бессонница.

Я знала, что по протоколу будет разбор полётов. Мне придётся в докладной записке описать инцидент, поговорить с фрау Харт и с директором школы. Знала, что придётся пообщаться со школьным психологом о Кристиане. Задирам грозили вызов родителей и письмо о грубом нарушении дисциплины. Возможно, кто-то из троих уже получал первое предупреждение, тогда оставалось готовиться к исключению. Родителей Кристиана ждал разговор. Самого юношу направят к психологу. Я знала, что с классом проведут поучительную беседу, что так делать нельзя, и что через пару дней все забудут про инцидент. Но я одна навсегда сохранила в сердце образ пятнадцатилетнего юноши, чьё сердце вырывалось из груди, словно птица, стремящаяся уйти от жестокости этого мира к открытому, наполненному светом окну.

На собеседование я пришла абсолютно спокойная. Понимала, что являюсь достойным кандидатом, но что-то крепко вцепилось в мою самооценку и тянуло её всё ниже и ниже. Проблема касалась не только ситуаций, связанных с поиском работы. Когда я хотела записаться к местному окулисту, мне сказали, что новых пациентов не берут. С гинекологом та же история. Записаться на стрижку смогла лишь через месяц, а косметолог в нашей деревне и подавно не водился. При любой светской беседе спрашивали, откуда я родом. Услышав ответ, любопытствующие реагировали одинаково – на их лицах читалось: «Лучше с ней не связываться». Разговор заканчивался быстро. Мои попытки пристроить себя в новую реальность каждый раз разбивались о местный колорит. В большинстве случаев я объясняла их реакции моим происхождением. В итоге просила мужа позвонить и записать меня к врачу или в парикмахерскую. Думала, что отказывали мне, услышав русский акцент.

В двухэтажном жёлтом здании я сидела напротив двух бионемок. Био – это как коренные москвичи. Исчезающий вид. Они скептически рассматривали мой деловой стиль одежды, непривычный для них.

Строгий дресс-код в воспитательных и учебных заведениях Германии в принципе отсутствует. Ещё со времён детсада я пребывала в культурном недоумении от внешнего вида некоторых воспитателей. У одной девушки, видимо недавно окончившей обучение, каждый открытый участок тела покрывали татуировки. Причём на одном плече красовался чёрный череп в ярко-красных розах, а на другом – крупная чёрная змея с раздвоенным красным языком. Круглое и довольно симпатичное лицо её казалось находкой для металлоискателей. Когда мы поговорили, я поняла, что и на языке тоже был пирсинг. Классические предметы гардероба отсутствовали, а вот джинса и кожа даже в жаркие летние дни не менялись на хлопок. Сейчас таким стилем не удивить, но среди детей этот образ я увидела впервые. Учителя свободно ходят в кедах, джинсах, футболках. Встречаются и те, кто предпочитает классический стиль одежды. Таким образом, строгих рамок для выбора гардероба нет. Это мне пришлось по душе. Главное – не заходить слишком далеко в дремучий лес самовыражения.

Разговор проходил довольно приятно, хотя я заметила, что моё резюме просмотрели весьма поверхностно. Попросили рассказать всю биографию.

Тогда я ещё не понимала, что у будущей руководительницы наметились большие планы. Фрау Харт и фрау Вайс собеседовали меня и то и дело переглядывались между собой. Как позже выяснилось, на такую должность обычно приходят без педагогического образования. Максимум – помощник воспитателя в детском саду, и то это большая редкость. Найти ценного кадра, пусть и русскую, – большая удача. Ещё и повод не выделять зарплатой чрезмерно квалифицированного сотрудника был самый что ни на есть весомый – образование-то не местное. Этот аспект больше волновал фрау Вайс, так как она представляла город, к которому относилось учебное заведение.

Фрау Харт, подобно многим другим наставникам продлёнки, не обладала специальным образованием, однако это не становилось преградой на её пути к успешному руководству. Кстати, название «продлёнка» или «группа продлённого дня» неточное. По-немецки оно звучит гордо – «открытая школа полного дня». Таким образом, фрау Харт в душе была воплощением директора. Так она себя и ощущала. Подобно своей фамилии[8], она твёрдо верила в то, что трудится на благо общества, и брала на себя всё больше обязанностей и всякого рода инициатив. Помимо руководства и организации послеурочного досуга учащихся, она состояла в городском совете, должность в котором оставалась загадкой, но в ней таился весомый вклад в жизнь города, вела курс подготовки к выпускным экзаменам и возглавляла дневной лагерь для детей от семи до одиннадцати лет в пасхальные и летние каникулы. Ещё фрау Харт то и дело видели с пятиклассниками: она им читала вслух, организовывала какие-то игры, да и просто выгуливала во внутреннем дворе. Как потом оказалось, в классах, где уроки продолжались после обеда, был продолжительный перерыв. В эту перемену дети нуждались в присмотре, как и их учитель – в паузе. Таким образом, фрау Харт ввела новую должность и успешно подрабатывала аниматором один час в день.

На собеседовании задавали немного странные вопросы, нехарактерные для деятельности воспитателя в группе продлённого дня. Я примерно представляла, чем придётся заниматься: присматривать за школьниками после занятий, помогать с уроками и своевременно отправлять их домой. Собственные дети – девочки-двойняшки ещё ходили в садик, и практического опыта внутри школьной системы я не имела. Но фрау Харт интересовало, как у русской эмигрантки обстоят дела с математикой и английским? Или как я смотрю на то, что в каникулы придётся работать полный рабочий день? Я положительно отвечала на все вопросы, слепо стремилась заполучить должность. Надо освежить математику за все классы? Конечно! В каникулы трудиться без отдыха? Не вопрос! Оплата невысокая? Разумеется, я же всё понимаю. Кивала и говорила, что всё смогу и всё устраивает. Познавать свою ценность мне предстояло на примере самих немцев. Но разрушить ту неясную преграду, что отделяла меня от истинного чувства принадлежности, я так и не смогла.

Глава 3. Девятый «А»

22.10.2019

– Вы не собираетесь заходить?

За пару минут до начала урока я поздоровалась с несколькими ребятами, которые сидели перед запертой дверью. Открыла кабинет ключом, зашла внутрь. То, что никто в ответ не поздоровался, меня уже не задевало, скорее это стало привычным. Но на этот раз даже заходить в кабинет никто не торопился.

Я доставала свои вещи, готовилась к уроку. Дополнительные занятия проходили после учебного дня, звонки в это время уже не звенели. Посмотрела на часы – мы должны были начать минуту назад. Ученики не двигались с места. К ним подошли остальные ребята и так же молча уселись рядом на пол.

Прошло ещё пять минут. Ситуация не менялась. Меня жутко напрягала эта игра, правил которой никто не объяснил. Оставаться спокойной не получалось: я не понимала смысла забастовки. Вышла с журналом посещаемости и отметила в нём сидящих в коридоре. Спросила, не входит ли в их планы проследовать в класс, но ответа не дождалась. Они упорно меня игнорировали. Я вернулась в пустой кабинет. Много мыслей душило меня в тот момент, но больше вопросов. «Как же надоели эти протесты! Каждый раз обязательно что-то происходит! Что это? Детство в одном мягком месте не даёт покоя? Подростковый максимализм? Неуважение? Почему я на это каждый раз соглашаюсь?! Зачем делаю это? Если им ничего не надо, почему я должна?»

Прошло ещё десять минут, но по ощущениям не меньше часа. Я достала мобильный и набрала номер школы полного дня. Ответила фрау Харт. Я попросила её заглянуть к нам в соседнее здание, чтобы собственными глазами посмотреть на «мотивированный» девятый «А».

Из коридора доносились тихие голоса. Видимо, условия забастовки пересматривались в ускоренном порядке. Услышав возню, я краем глаза заметила, как один из саботажников подошёл к окну. По его возгласу поняла, что он увидел выходящую из жёлтого здания фрау Харт и доложил обстановку остальным анархистам. Пассивное сопротивление спешно меняло дислокацию.

Рассевшись по партам, заговорщики даже достали пеналы и изобразили всеобщую готовность к занятию. Меня жёстко одурачили. Разум искал выход из западни.

– Как хорошо на вас действует приближение фрау Харт. – Я старалась говорить как можно спокойнее.

Дети молчали. В другой ситуации я была бы счастлива такому безмолвию, но теперь отсутствие каких-либо звуков означало только одно – я для них пустое место.

– Наверное, мне следует попросить её вести у вас квалитренинг.

В этот момент я опустила взгляд на первую парту среднего ряда, где развалился Лукас. Всем видом он показывал, насколько ему скучно. Руки положил на столешницу, а голову сверху, скрывая лицо. Услышав мои слова про фрау Харт и предложение поменяться с ней местами, он приподнял одну руку из-под головы. Кисть изначально была сжата в кулак, но теперь средний палец медленно выпрямлялся, явно неся мне послание.

В первый момент я даже не осознала оскорбления. К тому же перед учениками я стояла словно в бронежилете, не разрешая себе проявить эмоции. «Нельзя. Нужно достоять до конца». Помогало умение перенаправить поток мыслей в другое направление, подальше от того, в котором они автоматически бежали. В голове включился анализ невербальной коммуникации.

Некоторые жесты в разных культурах и странах мира можно растолковать по-разному. Например, когда «всё о’кей», большой и указательный палец соединяют в кольцо, а остальные пальцы остаются прямыми. Знак появился ещё в древней Греции и означал согласие, одобрение и даже любовь. Если обратить внимание на форму, созданную этим жестом, то можно увидеть круг – символ совершенства. Неудивительно, что в буддизме и индуизме он означает внутреннюю гармонию. Отсюда и произошло межкультурное значение, символизирующее, что всё «абсолютно правильно» или «идеально». Во многих странах, таких как Россия, Австралия, Великобритания, США и Канада, толкование жеста «о’кей» осталось положительным. Он означает, что всё в порядке. Дайверы используют его, чтобы спросить, всё ли нормально, и им же могут утвердительно ответить. Главное – не спутать с жестом «палец вверх», потому что он означает, что подводник должен всплыть.

Но вот французам увидеть «о’кей» будет не очень приятно. Во Франции этот знак могут показать, когда посчитают тебя нулём без палочки или предмет разговора не стоит внимания. В Бразилии, Аргентине и Чили жест могут интерпретировать как вульгарное выражение или оскорбление, изображающее пятую точку. В Турции и Греции им пользуются, если хотят сказать о нетрадиционной ориентации человека. А в Тунисе вообще местное значение – «я тебя убью». Но фак, как говорится, он и в Африке фак.

Лукас считал себя слишком продвинутым, чтобы посещать дополнительные занятия по чему бы то ни было. Он умудрялся исправлять моё произношение на уроке английского. Имитировал мою интонацию для того, чтобы повеселить остальных. Демонстративно не выполнял задания, которые я раздавала, а занимался своими, более важными на его взгляд, делами. Говорил прямо, что приходит только из-за отца, который заставляет посещать дополнительную подготовку к экзаменам. С этим единоличным решением Лукас был категорически не согласен. Он и вправду в учёбе был уровнем выше среднего, но той же грамотной аргументацией, как в случае с отцом, которая входила в программу тренинга по немецкому, не владел. Да и с математикой не всё выходило гладко. Даже в английском, с его идеальной фонетикой, Лукасу было чему ещё поучиться.

Я не знала, как реагировать на «послание». Прогуляться так далеко меня ещё не посылали, максимум предлагали разойтись по домам. Единственное, что поняла: с моим предложением насчёт фрау Харт он был не согласен. Хотя если разбираться дотошнее, то жест означал требование оставить в покое, но Лукаса в тот момент никто и не домогался. Мысленный вопрос, зачем парень продемонстрировал мне свой средний палец, символизирующий мужской половой орган, так и остался без ответа. Зато навёл на мысль, что хорошо бы провести со старшеклассниками ликбез по теме жестов.

И всё же в дилемме «Ученик правда показал мне фак?!» я немного застряла. Ни одной достойной ответной реакции мой мозг так и не выдал. Я перевела взгляд на остальных. Подростки молча переглядывались, чувствовалось оживление. Я прекрасно знала, что никто не хотел фрау Харт вместо меня. Во-первых, с ней их фокусы не проходили: она подняла бы на уши всю школу. Сначала отчитала бы всех вместе и каждого по отдельности, потом пошла бы к классной, к директору, к завучу. Не поленилась бы обзвонить родителей, настучала бы на каждого, ещё и добавила бы драмы. Добилась бы каких-нибудь штрафных санкций, типа уборки территории или мытья посуды в столовой. Во-вторых, её занятия отличались от моих. Она требовала стопроцентного внимания и беспрекословного выполнения указаний. Я же пыталась выстроить диалог, старалась сообща обсудить тему и разобраться с каждым непонятным пунктом. Даже во время объяснения пыталась наводящими вопросами подтолкнуть на правильную мысль – так они почти сами разбирались с проблемой. Жаль, что зачастую не было шанса превратить отведённое тренингу время в полноценный педагогический процесс: меня всё время втягивали в игры трудных подростков.

В кабинет зашла фрау Харт. Она поздоровалась и не услышала приветствия в ответ. Наверное, мальчиши-плохиши не успели переключить модус игнора. Но взгляд фрау Харт заставил нажать нужный рычаг, и речь снова вернулась. Тихие «халло» послышались с разных мест.

– Ну? Что тут у вас происходит?

– Ничего, – ответил главный по всякого рода затеям.

Эдуард был крепкого телосложения и высокого роста, каштановые волосы закрывали лоб. Оливкового цвета глаза и слегка смуглая кожа выдавали южное происхождение. Его родители были сербами.

– Тогда почему вы до сих пор не работаете? – Фрау Харт в упор посмотрела на Эдуарда.

– А нам ничего не дали, – ответил он, избегая моего взгляда.

Мне хотелось уйти. Ещё хотелось спросить, почему у них у всех вдруг прорезался голос? Почему они так ведут себя именно со мной? Потому что я женщина? Потому что я русская? Почему?! Почему тот же Эдуард здоровается со мной, случайно столкнувшись в магазине, а тут показательно издевается? Но я ничего не сказала. Смотрела ему в глаза, но ответов там не нашла. Никто не знал точный ответ. Даже сам Эдуард.

Фрау Харт одарила меня сочувствующим взглядом. Я поняла, что она догадывалась о причинах звонка. Не раз я пыталась донести до неё, что большого смысла в принудительной подаче тренинга нет – мы детей как будто в секту заманивали. В начале учебного года родителям представили яркую концепцию дополнительных занятий, активное участие в которых якобы гарантировало успешную сдачу экзаменов. Естественно, они подписывали договор, в котором ребёнок обязывался посещать тренинг до конца учебного года. Большинство учеников не имели права голоса – участвовать в этом благом мероприятии или нет. Досрочно выйти из «секты» тоже не могли. В итоге у меня куча недовольных подростков, которые любым способом пытались отстоять свои права. Их не убедили и даже не спросили, наоборот – дали понять, что их мнение ничего не значит.

На мой скромный взгляд, дело это должно было быть исключительно добровольным. И выбирать должны были подростки. Когда, как не в таких ситуациях, им учиться самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность? Знаю по своему опыту, что родителю, желающему своему ребёнку самого лучшего, переложить на него груз ответственности непросто. Да и начинать с этим надо значительно раньше. Нужно давать возможность действовать самостоятельно. Сначала простыми задачами, потом посложнее. Интересно выходит: ребёнка в три года учат свободе выбора, а в пятнадцать от этой свободы не остаётся и следа. Внедрить бы тот «открытый концепт» детского сада теперь, а не в дошкольном возрасте.

У фрау Харт же была своя схема. За счёт её инициативы собиралось большое количество часов, которые она распределяла между своим персоналом. К тому же миссия – бесплатная подготовка к выпускным экзаменам – воспринималась директором и градоначальством как благородное дело.

– А ты не хочешь рассказать, почему вы ещё не получили ваши задания? – обратилась я к Эдуарду.

– Я не знаю, – пожал плечами подросток.

Игра меня совсем не веселила. Я раздала материал. Сказала, что время на объяснения мы, увы, потеряли, теперь каждый должен был работать самостоятельно.

Так, с моим личным стражем остаток урока прошёл под девизом «Сиди молча и делай задания». Никто не решался что-либо спросить, все уткнулись в листки. Фрау Харт прогуливалась по рядам и то и дело останавливалась возле какого-нибудь «счастливчика».

Эдуард не решался посмотреть мне в глаза, как и все остальные. Никто из нас не победил. Вдобавок пришлось вызывать «скорую помощь», чтобы заставить бунтарей зайти в класс. Им пришлось больше часа корпеть над уравнениями в одиночку, а я не смогла провести урок как планировала.

После фрау Харт расспросила меня о подробностях, но я лишь коротко описала немую забастовку. Напоследок сказала, что у меня нет квалификации работать с трудными подростками, и в очередной раз попросила снять с меня обязанность вести эти занятия. У меня не было элементарных знаний, как реагировать на бойкоты. В университете нас этому не учили. Но, как и в прошлые разы, просьбу мою не удовлетворили.

Попрощавшись, я вышла в пустой двор и направилась на парковку. Сидя в машине, всё никак не могла повернуть ключ. «Бронежилет» не помог, бесполезно валялся на заднем сиденье. Откуда-то сверху на меня обрушивались гнев, обида, отчаяние, стыд, беспомощность. Дурацкий розыгрыш ранил в самое сердце. Перед глазами стоял вытянутый средний палец. Я злилась на саму себя. «Почему я не могу с ними справиться? Что я делаю не так?» Меня возмущало то, что каждый раз их выходки пробивали любую защиту. Как бомба с замедленным действием. «Как не воспринимать это лично? Я не способна справиться с подростками? Что во мне не так?» А ещё я знала, что заберу детей из сада, приедем домой и каждое их слово будет меня раздражать. Ведь они будут о чём-то спорить, кто-то бросит куртку на пол в коридоре, или притащит кучу ненужных поделок, или скажет, что салат на ужин уже надоел. И я не смогу сдержаться и накричу на них. Не потому, что они это заслужат, а потому, что я не смогу контролировать свой гнев, который пропитал меня с головы до ног. Потом я буду тихо плакать, закрывшись в какой-нибудь комнате, и не смогу заснуть до утра.

После интервью на место в продлёнке меня попросили остаться на несколько часов, чтобы своими глазами увидеть происходящее. Я согласилась. Около тринадцати ноль-ноль начиналась бурная жизнь в открытой школе полного дня. Пяти-, шести-, семи-, восьмиклассники заполняли жёлтое здание, стоявшее рядом со школьным. На первом этаже находились кухня и столовая, просторная комната для подвижных игр, туалеты для учеников и подсобные помещения для техперсонала. На втором расположились кабинет руководителя фрау Харт, три помещения с партами и туалет для сотрудников.

Младшие врывались в отведённый им кабинет диким племенем аборигенов, кидая перегруженные ранцы и мешки со спортивной обувью как попало. Кто-то начинал сразу что-то орать, кто-то бросался к окну, чтобы крикнуть на улицу что-то вроде: «Эй! Чувак!», кто-то хаотично носился по кабинету, сбивая стулья. Небольшой процент детей входил спокойно и отмечался в журнале у воспитателя. Попадались и единицы, которые, войдя, бросали «халло». Потом я поняла, что такое случалось примерно тогда, когда в летние солнечные дни выпадал снег. Уровень шума резко возрастал, и звук так врезался в слух, что хотелось прикрыть уши руками. Смена звукового режима оказалась настолько колоссальной, что даже напугала.

Одна девочка, лет тринадцати, поинтересовалась, кто я вообще такая. Она произвела на меня впечатление спокойного и отрешённого подростка, который считал себя продвинутее других. Белла даже была не из этой группы, но явно не переживала, что её прогонят, как кошка, которая ходит везде, где ей вздумается. Она транслировала пубертатную крутизну и простоту одновременно. Широкие штаны и свитер оверсайз подчёркивали образ девчонки на релаксе. Своя в доску и на любую тему имела собственное мнение. «Вам покажется, что мы все двинутые, но бывают и нормальные дни», – сказала мне Белла всепонимающим тоном.

В мыслях у меня заиграли странные ассоциации. Кино в голове показывало сцену встречи новенькой с бывалой в тюремной камере: хитрый прищур той оценивал меня с ног до головы, а мои расширенные зрачки бегали по сторонам, чтобы сориентироваться на местности. Из «камеры» открывался вид на остальных обитателей, с которыми предстояло познакомиться. Блатные отсутствовали, зато остальная «братва» куражилась по полной. Жить по понятиям не получалось, потому что иерархию не установили. Авторитетов никто не признавал – наверное, претенденты менялись слишком часто. Зато такие паханы, как Белла, и в блатные не лезли, но и над всеми «мастями» немного возвышались.

Себя я в этом бардаке не идентифицировала. Моя функция хоть и относилась к надзирательной, но уверенности в том, что контролирую происходящее, я не испытывала. Словно охране не выдали ни ключей от камер, ни оружия. Роль ей отводилась номинальная, лишь «начальница тюрьмы» имела хоть и не беспредельную, но всё же власть. Она была вооружена персональными данными и телефоном, а из кармана торчала огромная связка ключей. Что они открывали или, скорее, запирали, я ещё не знала. Для полного погружения в атмосферу киноленты оставалось только, чтобы Белла меня приобняла за плечи и отвела в сторонку для первой инструкции по выживанию в местных условиях. Мол, с этим в капюшоне не связывайся, никакого смысла: с собой вечно ничего нет, домашку не делает, на обеде хлебом кидается, на улице всё время во что-то влипает. Этот в очках – на таблетках, так что спокойный, но если забудет утром принять, ищи беруши – каждые тридцать секунд выдаёт неконтролируемые выкрики. Вон тот, самый мелкий, может что-то стырить, поэтому личные вещи без присмотра не оставляй. Этот бритый адекватный, но по-немецки ни бум-бум и по-английски тоже, будешь на пальцах с ним изъясняться. Та, опрятная, из твоих будет. Из Молдавии, кажется. Лепечет по-русски, слишком культурная, когда уходит, говорит «хорошего дня». Присмотрщицы, или как там вас, каждый раз в шоке. Те две – ну сама видишь. Лучше тоже не цепляйся: рада не будешь, что связалась. Ты им слово – они тебе двадцать пять, и жаргон у них – мама не горюй. Из хорошего – редко в школе бывают, так что норм. Та большая негритянка, не спутаешь, – жертва расизма. Готовь платочки. Если врежет, лететь будешь долго, но всегда есть отмазка: мол, нигером или чёрной называют. Вон та – худющая, конопатая – задолбает кого хочешь. Если она не в духе, лучше игнорь. Тот – в зелёной толстовке – тихий, но тупой, домашку – или под твою диктовку, или никак. Выбирай сама. Вон тот – шпала здоровенная – только на вид грозный. Он тут самый джентльмен, типа всё по кодексу чести делает, легко впишется за мелочь какую-нибудь. Жаль, что скоро откинется: вроде как с семьёй переезжают куда-то. Тот дрищ в синем свитере – дятел. Дятлы обычно долго не живут, но этот живучий попался. Один раз даже мусоров сюда сам вызвал, мол, угроза жизни и всё такое. Стучит на всех подряд по пять раз на дню. Тот, что с мячом носится, – боксёр, мочит всех подряд. Поаккуратней с ним. Остальные гасятся, с ними проблем не возникнет. Ты, чтобы не бортануться, мотай на ус и не кипишуй. Наблатуешься – и всё будет чики-пуки…

Глава 4. Кейтлин

04.11.2019

– Первым делом надо избавиться от дробей, тогда остаётся простое уравнение, с которым быстро разделаемся.

По математике у меня была четвёрка. Как решать уравнения или вычислять проценты, я ещё помнила, но всю школьную программу, конечно же, в голове не держала. К тому же теперь мне приходилось врабатываться не только в материал, но и в иностранную терминологию. В обыденной жизни в мой словарный запас немецкого языка не входили такие слова, как дроби, знаменатели, числители, производные, множители. Однажды я произнесла «теорема Пифагóра» вместо «Питáгорос», и никто меня не понял. Ещё и способы решения в учебниках часто отличались от тех, которыми пользовалась я. Вольничать не разрешалось, потому что учителя давали материал по учебнику. Так что вечерами мне было чем заняться. Я штудировала программу девятого класса по математике, немецкому и английскому, как будто сама готовилась к выпускным экзаменам.

Вообще, экзамены не обязательны, свидетельство об образовании получают и без них. Главное, чтобы средняя оценка была не ниже четвёрки. Четвёрка означает не как в России – «хорошо», а «достаточно». Потом идут пятёрка – «неудовлетворительно» и шестёрка – «недостаточно». Добровольцы, успешно сдавшие квалификационные экзамены, получают дополнительный аттестат, который открывает новые возможности. Например, переход в десятый класс. Если и там сдать экзамен, то окончание миттельшуле приравнивается к реальшуле. Также аттестат позволяет перейти в профессиональное училище или бизнес-школу. Отучившись там два года, можно получить квалификацию, чтобы поступить в высшее учебное заведение.

Это не все возможные варианты, но даже подобного понимания у многих учеников не было. Когда я задавала вопрос, что дают высокие баллы за экзамены, никто не мог ответить. Складывалось ощущение, что подростки плыли по течению жизни и не задумывались, куда оно принесёт. Ранняя сортировка в их представлении ставила на них крест, и большинство не пыталось ничего изменить. Если фанатичная сортировка мусора в Германии меня полностью устраивала по экологическим соображениям, то разделение детей очень настораживало. Я вспоминала себя в начальной школе. Оценки у меня были так себе, но с пятого класса я сильно подтянулась. Никогда не была лучшей, но и отстающей себя не ощущала. Наверняка это чувство появилось бы, если бы меня отправили со всеми троечниками куда подальше. Помню, как наши учителя сажали слабых к отличникам, чтобы те их подтянули. Нам не ставили на лоб печать с оценкой. Мы просто были разные, и это считалось нормальным – всем давались равные шансы.

Однажды на уроке я сделала замечание девушке, которая параллельно со мной что-то рассказывала соседке по парте: «Пожалуйста, послушай тему. Когда ты будешь на моём месте, сможешь говорить сколько тебе угодно». На это пятнадцатилетняя русская немка Ольга ответила: «Я никогда не буду на вашем месте. Я в миттельшуле». Эти слова врезались мне в память. Она не видела перспектив в школе третьего сорта, хотя они, безусловно, были доступны.

Как правило, девятиклассников ждут пять экзаменов. Немецкий язык и математику сдают все. Дальше нужно выбрать два предмета из трёх: английский, природу и технику, ИПГ – симбиоз из истории, географии и политики. Большинство выбирают английский и ИПГ. Пятый экзамен выбирается из следующих предметов: религия, этика, исламоведение, физкультура, музыка, искусство, информатика, компьютерные науки, цифровой дизайн, бухгалтерский учёт.

Как ни странно, но желающих сдавать квалификационные экзамены набиралось много. Вот поэтому квалитренинг и был нужным мероприятием. Он давал возможность точечно готовиться к тестам по трём предметам: математике, куда входила геометрия, немецкому и английскому. Языки включали в себя письменный и устный экзамены. Я брала темы, которые входили в экзаменационную программу, а тренировались мы на заданиях из тестов прошлых лет. Их публиковали вместе с правильными ответами в отдельных сборниках.

– Так как же нам избавится от дробей? Есть идеи? – обратилась я к ученикам.

Девятый «ВМ» был непривычно сильным. Я провела в нём несколько занятий и поняла, что уровень знаний там выше по сравнению со всеми другими классами прошлых лет. О высоком уровне говорила и вторая буква «М» в названии. Ещё один признак сортировки, который происходит в миттельшуле начиная с седьмого класса. Буква автоматически открывает двери в десятый. Учебный план отличается интенсивностью, особенно по главным предметам.

На мой вопрос никто не ответил, что было странно, ведь я начала привыкать, что «ВМ» щёлкает задания как орешки. К тому же пока, тьфу-тьфу, признаков неуважения в свой адрес я не замечала. Все работали активно, и с таким настроем я проводила урок с безграничным удовольствием. Это был мой второй год в школе, я питала робкую надежду, что опыт прибавляет мне педагогической мудрости.

– В первую очередь сокращаем знаменатели, – одновременно с объяснением я записывала на доске пример решения.

– Что надо делать? – вопрос с задних рядов прозвучал с большой претензией.

– Сократить знаменатели.

– Что сократить? – переспросил всё тот же раздражённый голос.

Я присмотрелась к источнику непонимания. Эту девушку видела впервые. В журнале значилось, что ученица отсутствовала по болезни, причём четыре недели подряд.

– Знаменатели, – показывая маркером на нижнее число в дроби, ответила я.

– Что такое знаменатель? – нервозность в голосе усилилась.

– Это нижнее число в дроби. Под чертой.

– А-а-а. А вверху что за хрень?

– Это числительное.

– Ненавижу дроби, – Кейтлин всё больше раздражалась.

«Со знаменателем разобрались, надеюсь, можно продолжать».

Сразу я не заметила, но в тот день атмосфера в классе была другой, не такой, как на прошлых занятиях. Никто не отвечал на вопросы, не тянул руку, не вступал в диалоги.

– Так вот, нам надо умножить обе части уравнения на одно и то же число. Но не на какое попало, а на такое, чтобы все знаменатели сократились одним разом.

– Что значит сократились? – Кейтлин снова поставили в тупик математические термины.

Кто-то на первых партах шумно вздохнул. Я расценила это как знак осуждения в сторону ученицы, которая переспрашивала каждое слово. Ещё в глазах остальных учеников я видела, что они понимают, о чём я говорю.

– Это значит, что если вверху и внизу нашей дроби будут стоять одинаковые числа или выражения, то мы можем убрать их. А если в знаменателе, внизу дроби, ничего не останется, то и дроби больше не будет, чего мы и добиваемся, – указывая на пример на доске, я пыталась объяснить его простым языком.

– А что значит выражение?

– Выражение – это не одно число, а совокупность математических знаков. Ими могут быть числа, скобки, буквы. Например, три – это число, а икс плюс три – это выражение.

– Не понимаю! – истеричным тоном выкрикнула Кейтлин.

– Кейтлин, предлагаю послушать до конца. Когда увидишь весь путь решения, тебе станет ясно.

Ответа я не получила. Тема действительно была непростой. Мы повторили обычные дроби и все манипуляции с ними, потом к ним прибавился икс в знаменателе. Конечно, если пропустил первые занятия, разобраться труднее.

– Понятно, что в левой части, перед знаком равно, для ликвидации знаменателя нам необходимо (х + 3) умножить на какое-то число или выражение. А в правой – три – на то же число или выражение. Это число должно одновременно делиться на (х + 3) и на тройку. И какое же это выражение? – В вопросе была подсказка. Опять тишина. – Очевидно, это 3 (х + 3). То есть, по сути, общий знаменатель обеих дробей.

– Ничего не очевидно. Я ничего не понимаю! – Кейтлин швырнула ручку о парту с такой силой, что та отскочила почти до потолка.

– Кейтлин, ты пропустила несколько занятий. Понятно, что тебе сейчас сложно сразу во всём разобраться. Подожди, я позже подойду к тебе, и мы решим вместе.

Ответа снова не последовало. Остальные продолжали сидеть молча.

– Итак, для ликвидации всех дробей наше уравнение надо умножать на выражение 3 (х + 3).

– Да откуда я должна знать, что умножать надо именно на это, как его там? Выражение! – Истерия в голосе Кейтлин уже слышалась отчётливо.

– Смотрите, выражение 3 (х + 3) содержит как число три, от которого нам надо избавиться справа, после знака равно, так и выражение (х + 3), от которого мы также хотим избавиться слева, перед знаком равно. Если мы представим его в виде дроби, то оно очутится наверху, в числителе. А внизу будет единица. Таким…

– Что за бред!

– Кейтлин, потерпи, я к тебе подойду.

– Зачем? Я не тупая! Ты вообще объяснять не умеешь! Что за ахинея! Херня какая-то! – Кейтлин перешла на крик.

Её тон и резкий переход на ты заставили моё сердце биться чаще. Уровень стресса устремился вверх. Мы летели по ступеням эскалации конфликта, всё глубже погружаясь в бездну недопонимания и переплетённых эмоций, сложных как самый запутанный узел. Этот эскалатор вёз нас прямо в пропасть. Первую фазу «настроение ухудшается» мы уже миновали. Вторую – «вербальный пинг-понг» – тоже успешно прошли. Третью – «радиомолчание» – даже перепрыгнули. Наступало время для поиска союзников.

– Кому ещё не понятно? – собирая в кучу мысли, я задала вопрос, надеясь на поддержку остальных.

– Мне! – бойко ответила ещё одна девушка, которую я также раньше не видела у себя на уроке.

Дженнифер была не только старостой в классе, но и главной ученицей во всей школе, председательницей профсоюза, защищавшей интересы учеников. Она смело вступала в полемику с руководством, преподавательским составом и родительским комитетом. Выбрали её на такой почётный пост посредством демократических выборов.

– Кому ещё? – Я начинала понимать, что мы играем в морской бой и в меня уже улетело два ядра.

Все молчали. Я не узнавала учеников. Они отводили взгляды, и никто, кроме этих двух мадам, не решался произнести ни слова.

– Мне понятно. Можно мы просто дослушаем и начнём наконец делом заниматься? – сказал Роберт.

Дженнифер бросила ядовитый взгляд на революционера.

– Если тебе, зубрила, всё понятно, это не значит, что остальных можно игнорить! – Дженнифер обращалась к Роберту, но имела в виду меня.

Роберт больше не осмелился комментировать слова старосты.

– Дженнифер, Кейтлин, я предлагаю перейти к задачам. Пока другие будут их выполнять, мы с вами разберём решение ещё раз. – Я всё ещё питала надежду на мирный исход.

– Она хочет сказать, что мы с тобой, Джеф, самые тупые в классе! Прикинь?! – Кейтлин со злобной усмешкой обратилась к Дженнифер.

– Мне тоже кажется, что вы предвзято к нам относитесь! – староста продолжила обострять обстановку.

– Нет, я так не считаю. Но то, что вы пропустили несколько занятий, – факт. Мы разбирали дроби в прошлые разы, теперь тема усложнилась. – Мне всё труднее было оставаться вежливой, спокойной и уверенной в своих силах.

Фаза «вместе мы сильнее» была пройдена. Теперь пришла очередь стратегии, защищающей от нападок и оказывающей давление на другую сторону.

Комментариев не последовало. Я приложила все усилия для того, чтобы закончить объяснение этой несчастной дроби с иксом в знаменателе, будь он неладен.

– Итак, умножаем на выражение 3 (х + 3) и левую, и правую стороны уравнения.

Я записала:

– Это самое обычное умножение дробей. На прошлом занятии мы как раз имели с ним дело. Но распишем ещё раз подробно.

– Она общается с нами как со слабоумными.

Кейтлин не кричала как раньше, но я отчётливо слышала каждое слово и продолжала писать на доске:

– Обратите внимание, что скобки не трогаем, оставляем так. И вот теперь мы видим, что в левой части всё, что стоит в скобках, можем с лёгкостью сократить, а в правой – тройку. Таким образом, избавляемся от знаменателя.

Получилось следующее:

– Теперь мы имеем простое линейное уравнение: 2 × 3 = х + 3. Его вы решите без труда и узнаете, что скрывалось за иксом.

Мне немного полегчало от того, что я наконец-то смогла закончить разбор примера. Теперь класс мог приступить к заданиям.

– Дженнифер, пересядь, пожалуйста, к Кейтлин, – попросила я.

– Мне и тут хорошо.

– Ты не хочешь, чтобы я вам помогла?

– Неа, мне всё понятно. К тому же я не собираюсь сейчас заниматься этой темой.

– В смысле? – я растерялась.

– Ну, фрау Вайзель сказала, что сегодня на квалитренинге нам надо домашку делать. Этим и займусь. – Дженнифер подливала масла в огонь, который стремительно приближался ко мне.

Я думала, что дебаты об использовании тренингов в своих целях вместо подготовки к экзаменам остались в прошлом. К тому же фрау Вайзель, классная девятого «ВМ», была очень приятная и мы хорошо сотрудничали. Она дала мне свой учебный план, и я подстраивала занятия так, чтобы темы шли параллельно.

– Послушайте, это квалитренинг, и здесь мы готовимся к экзаменам, – я попыталась отстоять значимость этого чёртова тренинга.

– Мне плевать, что вы там думаете. Фрау Вайзель нам разрешила. – Дженнифер ещё выкала, но тон звучал по-хамски.

Я не стала продолжать прения и пошла к Кейтлин.

– Не надо мне ваших объяснений! Я уже наслушалась! – вдруг заорала Кейтлин, когда я приблизилась.

Я внимательно всмотрелась в раздражённое лицо и вдруг поняла, кого её внешность и манера поведения мне всё время напоминали. На продлёнке в одну из групп ходила пятиклассница Амели. У неё был взрывной характер – в одиночку она легко могла затеять драку со сверстницами, даже если их было несколько, после уроков не желала заниматься домашкой. В её дневнике часто красовались записи от моих коллег о том, что ученица отказалась выполнять задания. До родителей девочки не получалось дозвониться, чтобы пригласить на беседу. Это была сводная сестра Кейтлин.

– Я знаю твою сестру, Амели, она ходит на продлёнку. Очень на тебя похожа. Такая же, как ты, – сказала я, пытаясь отвлечь Кейтлин, чтобы потом незаметно перейти к объяснению. Но я жестоко ошиблась…

– Ты что, совсем охренела?! При чём тут моя семья? При чём тут моя сестра? Не трогай мою семью! – крик зазвенел на весь кабинет.

Я стремительно летела по конфликтной лестнице в пропасть, в направлении тотальной войны.

– Я просто сказала, что вы внешне похожи, – оправдывалась я.

– Да, но с какой интонацией! Ты бы видела своё лицо при этом! Думаешь, не понятно, что ты имела в виду?

Я перестала что-либо понимать. Лицо Кейтлин раскраснелось, руки тряслись, на глазах выступили слёзы.

– Это недопустимо! Вы не имеете права так разговаривать с нами! – подхватила Дженнифер.

– Да, что вы такое говорите! – ещё один защитник слабых и униженных, сидевший рядом с Кейтлин, решил выступить.

– А если я начну про твою семью говорить? Тебе понравится? Я такое наговорю – ты рыдать тут в три ручья будешь! Дом твой подожгу! – со злостью кричала мне в лицо Кейтлин.

Я никак не могла понять, что происходит. «Чем так оскорбили мои слова? Да что такого я сказала?»

В любом случае хотелось срочно деэскалировать ситуацию.

– Прошу прощения, если я чем-то тебя обидела. Ничего такого не имела в виду. – Внутри у меня всё заледенело.

Я пошла на место учителя. Ноги подкашивались. Села на стул, но сесть оказалось недостаточным. Тело отказывалось поддерживать верхнюю часть. Упираясь локтями в поверхность стола, я обхватила голову руками так, словно пыталась укрыться от внешнего мира. Перед глазами всё поплыло, ничего больше не слышала. Внутри тисками сжало каждый орган. Мысли и восприятие образов становились сквозными и неясными. Разум переполнился впечатлениями от криков настолько, что сфокусироваться на чём бы то ни было не получалось. Полная дезориентация во времени и пространстве накрыла с головой, и казалось, туман не рассеется никогда. На какое-то время я застыла под невидимой пеленой, потом отчаянно захотелось исчезнуть, вырваться, снова увидеть направление, почувствовать ясность. Но бежать было некуда. Я посмотрела на часы. До конца урока оставалось тридцать минут. Целая вечность…

Остаток урока прошёл в каком-то странном режиме. Большинство учеников погрузились в задания. Некоторые делали вид, что заняты. Было тихо. Когда стрелка часов доползла до пятнадцати тридцати, я объявила, что урок окончен.

Опустевший кабинет не давал ощущения, что всё позади. Физические тела покинули его стены, а сгусток негативной энергии всё так же заполнял каждый квадратный миллиметр. Я торопилась покинуть класс. Закрыв дверь, я двигалась бездумно, механически. Отдалялась от места моего распятия, но облегчение не наступало. Злобные духи следовали за мной, обнимая за плечи. Этот «шарф» душил, пока я шла к фрау Харт. Рассказала ей об инциденте. В ответ – новый шок. Выяснилось, что Кейтлин психически больна. Её состояние то улучшалось, то ухудшалось. Последние четыре недели она провела в больнице для пациентов с душевными расстройствами после очередного приступа. Подробности не раскрывались, но даже этой информации хватило бы, чтобы быть готовой к сюрпризам. Меня же никто не предупредил…

Последствия того урока были такими же горькими, как и он сам. Фрау Харт устроила скандал из-за неуважительного тона девятого «ВМ» в лице двух учениц по отношению ко мне. В жёсткой форме отчитала весь класс в присутствии фрау Вайзель. Предоставила директору отчёт о произошедшем и высказала своё фи по поводу того, что ученица, тон которой ставит под сомнение её моральные принципы, носит почётный титул старосты школы. Ни фрау Вайзель, ни директор ничего внятного на претензию возразить не смогли. Мол, надо учитывать психические особенности ученицы, а старосту выбрала вся школа: «У нас демократия!» После эмоционального выступления на имейл фрау Харт пришло письмо от мамы Кейтлин. Та, не стесняясь в выражениях и не обращая внимания на грамматику и правила построения немецкого предложения, написала всё, что думает о низком качестве квалитренинга и обо мне как о преподавателе. Ситуация накалилась. Я упрашивала освободить меня от участи вести занятия и даже написала заявление по собственному желанию, но фрау Харт клятвенно пообещала, что такого больше не повторится. Она вызвалась сопровождать меня каждый урок, чтобы не позволить никому даже косо взглянуть в мою сторону. Оказывается, за мной надо было приглядывать, чтобы не обидели. Вариант с бебиситтером меня вообще не устраивал. Я согласилась остаться при условии, если старшеклассникам дадут право самим решать, ходить на занятия или нет. Причём не только классу, который довёл меня до заявления по собственному, а всем. Таким образом, заложники квалитренинга получили карт-бланш. Кто соглашался, тот подписывался на осознанную подготовку к экзаменам по моим правилам. Остались все, кроме девятого «ВМ». Лишь два смельчака выразили желание продолжать посещать тренинг, их прикрепили к другой группе. Так две «звезды» утащили на своё дно всех одноклассников. Видимо, звёзды они были морские.

Фрау Харт предложила сразу перейти на ты. В Германии быстро устанавливаются неформальные отношения. Конечно, в профессиональной среде, общаясь с незнакомыми людьми, к ним обычно обращаются на вы. Но если в России эта форма считается не только официальной, но и в первую очередь уважительной, то в Германии скорее формальной. Тыканье не считается бескультурьем или оскорблением. При этом разница в возрасте роли не играет. Подружки моих шестилетних дочек мне тыкали, и это было нормально. Я так общалась со своей восьмидесятилетней соседкой. В рабочих коллективах тоже часто обходились без формальностей. Поэтому фрау Харт с первого дня знакомства стала для меня просто Ингрид. Но в отношениях учитель – ученик сохранялась дистанция, и обращение на вы не обсуждалось.

Ингрид была маленького роста. Иногда её трудно было отыскать глазами среди множества детей. Спортивная фигура демонстрировала уверенность в себе и преданность здоровому образу жизни. Это была энергичная и решительная женщина. Железный характер этой пробивной и динамичной персоны делал её великолепным лидером. Она умела принимать сложные решения и грамотно руководила коллективом, обладала ясным видением целей и мастерски мотивировала других к их достижению. Почему-то у меня возник образ жёлтого, как здание продлёнки, чемоданчика на колёсиках. Несмотря на компактные размеры, он, как и Ингрид, обладал непревзойдённой мобильностью и эффективностью.

Несмотря на строгость, директриса чутко относилась к своим сотрудникам и школьникам. Она готова была выслушать их и помочь решить любые вопросы. Проблема заключалась лишь в том, чтобы застать её в кабинете в рабочее время. Фигаро была то здесь, то там.

Своих детей у Ингрид не было. В мой первый день на продлёнке она спросила, сколько мне лет. Подсчитав что-то в уме, сказала, что могла бы быть моей мамой. Я не поняла, прозвучала ли в этих словах печаль; во взгляде проскользнула тень сожаления. Возможно, мне просто показалось.

С другими коллегами знакомились постепенно. Для начала меня прикрепили к Катарине. Она была по происхождению полькой, и на самом деле её звали Катарджина. Мягкий вариант имени был более привычным для немецкого уха и комфортнее для языка. Она гордо носила титул заместителя директора открытой школы полного дня, курировала одну из групп продлёнки и так же, как и Ингрид, вела ненавистный квалитренинг. У меня сложилось впечатление, что ей хотелось представлять собой уверенную, стремящуюся к самовыражению личность с активным и оптимистичным отношением к жизни. Однако внешнее проявление этих качеств казалось неестественным, как и её наращённые ресницы, ногти и волосы. Поэтому она представилась мне хорошей подделкой, скорее всего «Прада». Бежевая компактная сумочка с ремешком для ношения на плече.

В Германию она перебралась давно. Выучилась на воспитателя детского сада и успела набраться опыта на разных позициях. В школе её всё устраивало: надёжное рабочее место от администрации города, неполный день, регулярные надбавки к зарплате, за переработки давались отпускные дни. Отдыхали больше, чем обычно, тем более до пенсии оставалось дотянуть пару лет.

Катарина встретила меня дружелюбно. Она старалась рассказать обо всех и обо всём, давала советы и предостережения. Объясняла распорядок рабочего дня и правила, которым нужно следовать. Мне даже подумалось, что мы могли бы подружиться в будущем, но это была иллюзия.

Ингрид сразу назначила меня вместо себя вести квалитренинг. Сама занималась делами поважнее. Так русская и полька учили немцев немецкому. Анекдот. Ещё английскому и математике. Следовало, конечно, признать, что в этом ералаше участвовали дети из иммиграционной среды, а представители коренного населения были в меньшинстве. Из списка учеников на меня смотрели не Йохана, Пауль и Берта, а Маха, Израэль и Абдул. Когда я в первый раз пыталась прочитать имена, меня тут же поправляли: «Не Экрин, а Эджри́н! Не Ойлёль, а Эйлю́ль! Не Цейнеп, а Зейнéп!» С фамилиями дела обстояли ещё хуже – я даже не пыталась угадать, как они правильно произносятся.

«Пригодились наконец-то пять лет университета». Меня охватили энтузиазм и радость, что начну преподавать. Иронично получалось. В России я выучилась на учителя, но никогда не работала по профессии – трудилась в отделе персонала без каких-либо квалификаций в этой сфере, уже в процессе окончила курс по кадровому делопроизводству и далее самообучалась. В Германии мне поручили преподавать в школе, хотя тут я окончила учёбу на специалиста по персоналу. У Вселенной отменное чувство юмора. Или я неправильно загадывала желания.

Когда посмотрела, как ведут тренинг Ингрид и Катарина, сразу поняла, что так делать не буду. Они раздавали распечатки с заданиями и потом сверяли решения с ответами. Иногда вызывали кого-то к доске и вместе разбирали примеры. Случалось и так, что дети уговаривали Катарину вместо тренинга заниматься домашкой. Тогда она дожидалась окончания урока, и все мирно расходились по домам.

Я же подошла к порученной мне миссии – готовить учеников к экзаменам – с маниакальной идеей «Спасти этот мир». Перелопатив все учебники за девятый класс по трём предметам, взялась за экзаменационную программу. Распределила все темы по продолжительности и уровню сложности. Каждый год запрашивала у классных руководителей учебный план. Я видела пользу в параллельности тем, которые ученики проходили со мной и на регулярных уроках. Так мы не теряли время на детальный разбор, а отрабатывали учебную программу до автоматизма. Я не только подбирала задачи для тренировки, но и готовила объяснения всех тем. У меня всегда находились задачки с повышенным уровнем сложности на случай, если самые продвинутые быстро справятся с основными.

Первый год был самым интенсивным по врабатыванию в материал. К летним каникулам у меня сформировались три пузатые папки. Потом я лишь дополняла их или заменяла какие-то материалы. Например, для английского находила таблицы с наглядным сравнением разных времён с примерами, к устному экзамену составляла диалоги для общения в различных ситуациях. Для немецкого рисовала схемы, помогающие лучше запомнить правила расстановки запятых. По математике подготовила сборник с формулами вычисления объёма разных геометрических фигур и так далее. Каждую папку доводила до совершенства и верила, что это кому-то действительно нужно…

Глава 5. Миша

28.01.2020

– Привет, Миша, а где остальные? – спросила я единственного прибывшего на квалитренинг.

Имя Миша произносила с удовольствием. Такое родное сочетание звуков каждый раз согревало. Носил его немецкий парень, и оно не было сокращённым. Я уже перестала удивляться родным именам, которые здесь встречаю. Мне нравится, что маленькую девочку Валентину так и называют, не сокращая. Знаю немецкую семью с двумя дочками – Верой и Катей. Они так в паспортах и записаны. Подружку моих дочек зовут Нина, а соседский мальчишка носит имя Саша.

– У них сегодня сдача проекта по информатике, – ответил Миша.

Поставить меня в известность учитель не удосужился. В принципе, многие педагоги предпочитали не замечать сотрудников продлёнки. Взаимодействовать получалось далеко не со всеми, а с парой учителей знакомство началось практически с конфликта.

Тогда я только-только приступила к урокам с группой из двух классов. На первом занятии полчаса пыталась добиться тишины. Конкурирующие между собой «А» и «Б» даже не собирались утихомириваться, погрузились в свои разборки. А где лучше всего выяснять отношения, как не на квалитренинге, куда их всех вместе пригласили?

И так и сяк пыталась я начать занятие. Диспуты группировок не прекращались. Через полчаса тщетных просьб перешла на крик – это подействовало. Наконец спорщики закрыли рты и обратили внимание на стоящего перед ними взрослого человека. Мне же стало совсем некомфортно. Напрягать голосовые связки я не любила: если шумели, то брала какой-нибудь предмет и ударяла им по парте до тех пор, пока все не замолчат. Однажды трюк не сработал. Юные бунтовщики взяли в руки карандаши, ручки, пеналы и тоже начали стучать по партам. Этот метод достижения тишины я больше не считала эффективным. А вот кричать в ответ ещё никто не решался.

Я раздала материал и коротко объяснила, что делать: предстояло понять уровень знаний у этих учеников. Меньше половины ребят уткнулись в листы. Некоторые изображали деятельность. Но самые важные птицы обоих классов даже не старались скрыть своё безразличие, демонстративно не делали ни-че-го. Им хотелось возобновить дебаты. На этот случай годился лишь один приём – встать рядом с источником звука: тогда нарушители притихали. Жаль, что я не могла клонироваться. С парочкой «копий» эффективнее держала бы дисциплину.

В кабинете было тихо. Далеко не все занимались делом, но и это считалось большой победой. Только рано я обрадовалась. Без стука и приветствия уверенно вошли два преподавателя. Первый, огромных размеров персонаж, похожий на кита, был классным руководителем девятого «А». Вторая, стройная молодая женщина лет двадцати семи, руководила девятым «Б». «Кит» занял место учителя. Развалился в кресле, всем видом демонстрируя свой авторитет. Не обращая внимания ни на меня, ни на тот факт, что идёт тренинг, герр Джонсон заговорил с учениками.

– Моамед, ты когда сдашь деньги на Лондон? – обратился он к парню, рядом с которым стояла я.

– Завтра, честное слово.

– А то не поедешь с нами в увлекательную поездку в кэпитал оф Британ.

Потом учитель с американской фамилией начал демонстрировать своё чувство юмора.

– А знаешь ли ты, Моамед, вай воз зе мэс бук сэд?[9]

– Почему? – Моамед скалился от удовольствия, что именно с ним общается единственный авторитет в помещении.

– Бикоз ит хэд ту мэни проблемс![10] – с нескрываемым восторгом закончил шутку герр Джонсон и расхохотался так сильно, что чуть не свалился со стула.

Раздался смех. Развеселились все, кроме меня. Шутка мне понравилась, но я никак не могла поверить, что учителя тоже не замечают моего присутствия. О каком уважении от подростков могла идти речь, если взрослые показывали явное пренебрежение?

Пока герр Джонсон развлекал аудиторию, фрау Нойбаум обсуждала со своими учениками сдачу проекта по изобразительному искусству. Я стояла в ступоре, а они рассматривали рисунки и комментировали правильность перспективы.

Надо отметить, что классные руководители являются кем-то вроде опекунов. В отличие от других типов среднеобразовательных заведений, в миттельшуле классный ведёт не один, не два, а большинство предметов, как в начальной школе. Хотя в университете будущие педагоги штудируют два, максимально три, причём первый – профильный, а второй и третий – факультативные. Но тут трудились универсальные солдаты. Неважно, что фрау Нойбаум – учитель математики и физкультуры, она явно разбиралась и в тонкостях импрессионизма девятнадцатого века. А герр Джонсон – учитель английского и информатики, но ему была не чужда история. Следуя такой логике, можно и ортопеду предложить место в стоматологии. Никто ничего не заметит…

Примерно через четверть часа незваные гости покинули класс, всё так же меня игнорируя. Я не могла понять, что это было за представление, но то, что урок сорвали, понимала отлично. Ученики не собирались возвращаться к заданиям, каждый занялся своим делом. Галдёж возобновился. Перекрикивать пару дюжин подростков я больше не стала. Первое знакомство пообещало мне весёлую жизнь в ближайшие месяцы. Я чувствовала себя беспомощной. Желание хлопнуть дверью росло с каждой минутой, но я дала себе обещание пережить первый год. Казалось, что надо день простоять и ночь продержаться, и всё образуется – освоюсь, наберусь опыта и буду знать, как действовать в любых ситуациях.

До конца урока я просидела на стуле, даже не пытаясь выполнять свои обязанности.

Ингрид эмоционально отреагировала на мой пересказ случившегося. Её возмутило вопиющее неуважение к её сотруднице. Мне же хотелось понять, в чём заключался их посыл? Зудела лишь одна мысль – учителя не согласны с моей кандидатурой на место квалитренера. На следующий день Ингрид сообщила, что в тринадцать ноль-ноль у нас назначена встреча с герром Джонсоном и фрау Нойбаум. «Только этого мне не хватало…»

Разговор сразу повернул не в то русло. «Кит» возмущался тем фактом, что его вызвали на беседу с какой-то русской. На повышенных тонах он вербально негодовал и считал, что моя реакция на их визит является «аси». Аси – это сокращение от слова «асоциальный» и описывает человека, не способного жить в обществе, эдакого аутсайдера, который не вписывается в социум, не следует правилам, что в худшем случае даже вредит окружающим. Что-то типа нашего маргинала. Пришлось переспросить – не поверила своим ушам. «Он действительно назвал меня асоциальной?» Но последовало уточнение, что «аси» не я, а моё восприятие.

Я настраивалась выслушать всё, не перебивая, пыталась остаться спокойной и рассудительной. План не сработал. Я не уловила сути их претензий. Возмущённый монолог господина Джонсона стал настоящей тирадой, в которой он смешал все возможные рекламации, связанные с Ингрид и её инициативой по поводу квалитренинга. В дело пошли старые истории, которых я не знала. Ингрид на немое выслушивание истеричного потока речи явно не настраивалась, то и дело перебивала герра Джонсона его же тоном.

Фрау Нойбаум, как и я, молчала. Мне показалось, что ситуация, в которой мы все находились, совсем ей не нравилась и она понимала суть моей претензии.

Мне надоел бессмысленный монолог герра Джонсона с регулярными вставками от фрау Харт, и я набралась смелости прервать их «обмен любезностями».

– Могу я высказать своё мнение? – громко и чётко вставила я в непрерывающуюся перепалку Ингрид и герра Джонсона. Спор прервался. Не дожидаясь разрешения, продолжила: – Вчера, во время квалитренинга, как раз когда ученики наконец-то приступили к делу, вы зашли в класс. Не спросив разрешения. Не поздоровавшись. Крайне неуважительно по отношению ко мне. Вы решали свои вопросы, не обращая на меня никакого внимания. И всё это происходило в официально отведённое время для моего урока. Когда вы ушли, ученики не только не продолжили заниматься, но, как и их авторитетные руководители, перестали замечать меня как преподавателя. И как человека.

– Да мы не… – Герр Джонсон хотел что-то вставить, но я решительно не дала ему этой возможности. Так же следовало действовать накануне.

– Стоп, дайте, пожалуйста, договорить. Я здесь новенькая, и мне необходима ваша поддержка, а не наоборот. Все прекрасно знают, что квалитренинг не самое любимое занятие у детей. У них напрочь отсутствует мотивация. Дисциплины тоже не наблюдаю. Поэтому так важно, чтобы вы немного посодействовали мне. Хотя бы в самом начале. Вас они слушают, вы для них доверенные лица. И вчера своим же примером вы разрешили им относиться ко мне как к пустому месту! – Я выдохнула.

– Мы, наоборот, хотели помочь! Мы с фрау Нойбаум пришли в своё свободное время, чтобы помочь! Вы же всё время жалуетесь, что наши дети у вас на ушах стоят. Мы и заходим иногда, чтобы приструнить, – герр Джонсон выдал свою версию их поведения.

– Приструнили? – спросила я.

Ответа не последовало.

– Как вы хотели это сделать? Прерывая урок и рассказывая шутки?

– Почему же вчера ничего не сказали?

– Да, это была ошибка. Вы застали меня врасплох.

Атмосфера менялась. Фрау Нойбаум молча избегала моего взгляда, но выглядела уже не так напряжённо. Ингрид наблюдала за мной и одновременно была готова атаковать противника. А герр Джонсон, как хамелеон, менял окрас в зависимости от интонации. Когда эмоциональные дебаты с фрау Харт прекратились, он внял моей аргументированной речи и сам продолжил общаться обдуманнее. И то, что я признала ошибку, подействовало чудотворно. Это обезоружило настолько, что оппонент уже почти согласился со мной по всем пунктам. Ещё чуть-чуть, и переговоры завершились бы миром. На извинения я, конечно, не рассчитывала – это было бы чересчур. Как же кит мог снизойти до извинений перед какой-то рыбёшкой, ведь океан его величия не позволял такой мелочности!

– О’кей, мы больше вам не помешаем, – уже спокойно сказал герр Джонсон.

– Я не против вашего присутствия, но на моём занятии ученики должны готовиться к экзаменам, а не обсуждать ваши текущие проекты или что бы там ни было.

– У нас время поджимает: проекты надо сдавать, а не все их доделали, – наконец-то заговорила фрау Нойбаум извиняющимся тоном.

Дальше разговор пошёл в рациональном русле, пусть и с претензией, но без надрыва. Конец беседы даже напомнил цивилизованную коммуникацию взрослых людей. Взглянув на часы, я поспешила откланяться – начинался тренинг в девятом «ВМ». С этого момента герр Джонсон и фрау Нойбаум здоровались со мной первыми. Друзьями мы не стали.

– Ну давай тогда заниматься индивидуально, – сказала я Мише.

Положила на его стол подготовленные листы с заданиями и подошла к доске, чтобы записать пример.

Это был лучший урок. Меня никто не перебивал, никто не пародировал моё произношение немецких слов, никто не кричал и не кидал предметы.

Миша всё схватывал на лету и быстро включился в работу. С первыми уравнениями он справился без ошибок. Я хвалила его.

– Миша, а как ты оказался в миттельшуле? Твой уровень точно не ниже реальшуле, а то и гимназии. – Этот вопрос интересовал меня давно. Парень хорошо учился, и я замечала, что он не вписывался в мир третьего сорта.

Миша был из интеллигентной семьи, и это особенно проявлялось в его манере общения. Однажды на английском мы описывали картинку, изображающую молодёжную музыкальную группу. Вокалистка с микрофоном в руке стояла в центре, остальные музыканты играли на синтезаторе, барабанах и гитаре. В последнем вопросе спрашивалось: «Играете ли вы на музыкальном инструменте?» Для примера я поделилась, что играю на пианино, и заметила интерес в глазах одного ученика. Это был Миша. Он ответил на английском, что умеет играть на гитаре. Я поинтересовалась, в каком стиле, и разговор увёл нас минут на десять от темы урока. Миша с энтузиазмом рассказывал о том, что рок цепляет его больше всего, о коллекции своих гитар и что каждая звучит по-своему. Наш разговор не поддержали. Если не считать Аслана, который в совершенстве владел треугольником, никто на инструментах не играл.

Ещё как-то раз Миша спросил о моём родном городе. Потом рассказал, что его двоюродный брат – немец – учится в Казани, а его дядя – знаменитый журналист международного уровня, брал интервью у самого Путина. Такая информация не могла не впечатлить. Погуглила дома фамилию парня – данные подтвердились.

– Я два года назад перешёл из реальшуле сюда.

Вопрос «почему» вертелся у меня на языке, но я ждала, что он сам расскажет.

– Было время, меня всё так достало, и я… ну… – Миша провёл указательным пальцем правой руки по запястью левой. – Вот ещё шрам остался.

О таких случаях и учениках в этой школе я слышала всё чаще, но каждый раз меня словно кипятком обдавало. «Сколько же боли внутри этих подростков, что её хватает на шаг в никуда?»

– А сейчас? Как ты себя ощущаешь здесь?

– Нормально. Если приспособиться, даже ничего, – спокойно рассуждал Миша. – Балбесов везде хватает – и в реальшуле, и в гимназии. Тут даже как-то честнее, что ли. Сразу понятно, кто есть кто.

В таком ключе я о миттельшуле никогда не думала. Миша подарил мне возможность пересмотреть свою точку зрения и взглянуть на вещи под другим углом. Я задумалась.

Катарина познакомила меня с остальными коллегами. Хайке мне сразу понравилась. В ней чувствовались твёрдость и решительность немецкой женщины; олицетворение силы и энергии – так выглядит хороший спортивный рюкзак. На вид я дала ей чуть больше пятидесяти. Невысокого роста, крепкое телосложение подчёркивало её физическую выносливость и готовность преодолевать любые препятствия. Она выдерживала большие нагрузки и оставалась надёжным партнёром в любых ситуациях. Короткая стрижка подчёркивала практичность и активный образ жизни, а сильный голос звучал убедительно и авторитетно. В её группе никогда не возникали беспорядки, школьники следовали правилам. Они знали, что фрау Шнайдер не даст нарушать дисциплину. В то же время она проявляла по отношению к ученикам щедрую заботу, всегда приходила на помощь. Её часто можно было застать объясняющей тему подопечному, с ней делились личными историями и ждали совета. Для коллектива Хайке была ценным кадром, легко брала ответственность на себя, не боялась сложностей. Единственное, против чего активно выступала, – это квалитренинг. Пару раз заместила Ингрид и после наотрез отказалась от этой «занимательной» деятельности.

Роза всматривалась в меня своими большими карими глазами, как будто изучая каждый сантиметр. Её живое любопытство и жизнерадостность заражали всех вокруг. Хоть она и прожила в Германии почти всю сознательную жизнь, итальянские корни бросались в глаза сразу. В свои шестьдесят два она отлично выглядела. Небольшого роста, стройная, с пышной шевелюрой, она излучала доброту и элегантность в каждом движении. Ей обычно доверяли самых младших – пятиклассников, потому что она заботилась о них как мама: приносила конфеты, печенье и раздавала. Могла часами сидеть с одним бездельником, делать с ним домашку под диктовку. Пальцем вела то по учебнику, чтобы взгляд не бегал туда-сюда, то по тетради – чтобы писал через строчку, а не где вздумается. Ни разу не повысила свой мелодичный голос, даже если в классе шумели. Она готова была всех обнять и согреть душевным теплом. Я наблюдала и удивлялась такой безграничной эмпатии. Если Розу перевоплотить в дамский аксессуар, то она стала бы эксклюзивной сумочкой «Дольче и Габбана» из плетёной кожи с яркими акцентами. Весёлая, добрая, она передавала дух итальянской культуры, яркость и красоту жизни, тепло и милосердие.

Клара не желала наслаждаться пенсионным бездельем и воплощала в жизнь свою давнюю мечту – поработать с детьми. В прошлом руководила крупным предприятием по пошиву одежды. Сотрудничала с именитыми лейблами, такими как «Эспри», владела производством в Китае, самолично контролировала процесс. Но всё это осталось лишь в воспоминаниях, которыми она охотно делилась. Её легко можно представить в виде сумочки на длинной цепочке «Карл Лагерфельд». В ней было всё: и заявление о себе, и шик, и стиль, и функциональность. В стенах учебного заведения Клара сразу выделялась внешним видом. Её гардероб был бесконечен. Каждый день я с интересом наблюдала, какой модный лук выберет наша икона стиля «шестьдесят плюс». И каждый раз она выглядела восхитительно. Многие не замечали, как цветовая гамма гармонирует с её цветом кожи и волос, как подобранные аксессуары идеально дополняют образ и как лёгкость, с которой Клара презентовала все эти вещи, автоматически списывает ей возраст.

Если бы меня попросили описать Берту одним словом, то я бы сказала – авоська. Хрупкая на вид, она была сплетена из суровых нитей. Немодная, некрасивая, зато практичная и очень прочная. Я понимала, что там что-то есть внутри, но до конца не осознавала, что именно. Чувствовала, что она наполнена сюрпризами и неожиданными качествами, но там надо было покопаться как следует. Внутри скрывались таланты или увлечения, которые не сразу раскрывались. Как и авоська, фитнес-тренер не боялась тяжеловесных задач, но решала их по-своему, не слушала ничьих советов и указаний сверху. Убедить её в чём-то не представлялось возможным.

Юдит сразу произвела отталкивающее впечатление. Её глаза скрывали толстенные двойные линзы, попробуй загляни – бесполезно. Слова – скупые, чёткие и громкие – иногда даже заставляли вздрагивать. Атташе-кейс чёрного цвета с кодовым замком, как в фильме про шпионов. Туда лучше не заглядывать. Её постоянная напряжённость передавалась на расстоянии нескольких метров. Если дистанция сокращалась, то становилось не по себе. Ученики предпочитали с ней не связываться, как и я. Лишь Клара находила подход и брала над ней шефство. С другими коллегами у Юдит то и дело вспыхивали неприятные дискуссии. Все понимали, что дело не в отсутствии педагогического призвания, причина – психическое расстройство. Какое именно, я не знала. Администрация города, как работодатель Юдит, перепробовала все варианты, чтобы подобрать для неё место. Только наш дружный коллектив смиренно принял такой «бонус». Все остальные отказались.

Вот такие семь гномов во главе с Белоснежкой трудились в открытой школе полного дня. Меня прозвали цыплёнком. В свои тридцать шесть я была самым молодым гномом среди коллег.

Глава 6. Беньямин

05.02.2020

– Привет, фрау Водка! – прокричал на весь школьный двор Беньямин, обращаясь ко мне.

В одиннадцать сорок пять наступала продолжительная перемена, и всех детей выгоняли на улицу. Мой трудовой день начался с приветствия «под мухой». Многие обернулись, чтобы узреть фрау Водку. Я посмотрела на Беньямина. Его конопатое лицо сияло от восторга. Он стоял метрах в двадцати от меня вместе с ребятами из десятого класса. Сам ходил в девятый, заодно и в группу квалитренинга. Я пошла дальше своей дорогой. Внутри всё сжалось. Слишком хорошо уже знала боль от этих внутренних плоскогубцев.

– А правда, что вы каждый день пьёте водку? – ни с того ни с сего спросил меня Беньямин в самом начале урока.

– Конечно. С утра приняла – и сразу к вам! Ещё в России медведи по улицам гуляют, не знал? – ответила я.

Стереотипы о России и русских людях выводили меня из равновесия. До работы в школе мне почти не приходилось сталкиваться с подобными вопросами. Но теперь я узнавала столько нового о себе и своей родине. Предрассудки, связанные с употреблением водки, встречаются очень часто. Говорят, что Россия – самая пьющая страна в мире. На самом деле по уровню потребления алкоголя Россию можно сопоставить с Францией или Германией. Когда из Москвы меня отправили в командировку в главный офис компании в Мюнхен, первое, что удивило, – это наличие в офисе ящиков с пивом. Пропустить бутылочку «Радлера» после обеда прямо на рабочем месте было обычным делом.

Многие думают, что в России всегда минусовая погода, а русские биологически устроены так, чтобы не чувствовать холода. Однажды на собеседовании на вопрос, как я добралась, ответила, что погода застала врасплох: сильный дождь сменился снегом и создал опасные условия на дороге. На это мне в шутку бросили, что, мол, вам не привыкать – вы же из России.

Не только знаменитые клише кололи своими шипами. Я замечала конкретные факты, вызывающие во мне негодование, будто меня вместе со всем родом соплеменников хотят послать в лес.

Таблицу Менделеева под его именем никто не знал! Русского учёного, открывшего периодический закон, трижды номинированного на Нобелевскую премию, никто даже не упомянул в учебниках. Периодическая система химических элементов так и висела там безымянной. Про Гагарина не слышали, зато про Армстронга – почти каждый. Имена Пушкина, Толстого и Чайковского ученикам ничего не говорили, зато рекламу водки «Горбачёв» знали все. Хотя на вопрос, кто это такой, большинство детей пожимали плечами. Матрёшку, конечно же, видели многие. Но это как с макаронами: многие думают, что их родина – Италия, а на самом деле всех опередили китайцы. Ходили слухи, что и матрёшку родили совсем не русские мастера, а японские[11].

В отличие от школьников, у взрослых представление обо всём, что касалось самой большой страны в мире, было жёстче. Когда заходила речь о русских спортсменах, то в первую очередь я слышала про допинг. В политике – диктатура, в обществе – отсутствие прав и свободы слова. Всему миру угрожали, конечно же, русские бандиты и хакеры.

Как я ни старалась обострить слух и поймать что-то положительное о соотечественниках, не получалось. Я и перестала искать.

– А «сука блиять» – это очень обидное ругательство? – Беньямин хотел блеснуть знаниями о русском языке.

– Да, и попрошу больше так не выражаться.

Я не знала, вышло ли замаскировать удивление, перемешанное с отвращением. Эти ругательства знали многие подростки из школы, но далеко не все понимали, что они означают и насколько режут слух русскоговорящим людям, не употребляющим мат.

– А что это значит? – не унимался Беньямин.

Мои познания о русском мате или сленге, которые благодаря онлайн-играм вошли в другие языки, были ограничены. Я предложила сменить тему и наконец перейти к его родному языку, а именно – изучению карикатур.

Ученикам предлагалось описать картинку, которая сатирически поднимала социальную или политическую тему. Затем проанализировать изображение, уловить посыл автора и подобрать название для иллюстрации, в конце – высказать своё мнение.

– Что вы здесь видите?

Обсуждать изображение никто не спешил.

На письменном экзамене могли разбирать карикатуры. Оценивали как содержание написанного – богатство мысли, достоверность, структуру, так и языковой состав – например, выбор формы изложения.

– Ну всё же понятно! Чувак тупой, не умеет писать.

Беньямин сразу перешёл к анализу. Самой острой проблемой у детей было то, что они не слушали вопрос. Когда читали задание в учебнике, элементарно не дочитывали его до конца, в результате постоянно ошибались. Феномен «обезьяньего разума»[12]. Стремясь быстро закончить работу, упускали важные детали; словно обезьяны, скачущие по веткам, не задерживались на одном месте достаточно долго, чтобы понять суть.

– Первое, что нужно сделать, – описать. Что вы видите? – терпеливо направляла я.

Изображённая на карикатуре женщина сидела в офисе за компьютером. Она протягивала мужчине документ и ручку для подписи. В её речевом облаке стояло: «…Пожалуйста, подпишите!» Мимика мужчины выдавала сильное удивление. Он спрашивал: «А где клавиатура?»

– Ну она ему – подписывай, а он ей – где клавиатура, – Беньямин, недолго думая, озвучил первое, что увидел.

– Чтобы что-то описать, нужно смотреть внимательнее, использовать больше деталей. Ты должен так рассказать, чтобы, даже не видя рисунок, я могла воспроизвести его в голове.

– Ну тётка и мужик, она ему – подписывай…

– Так, ещё раз. Ты говори, а я по твоим словам воссоздам рисунок на доске. Должно выйти похоже на нашу карикатуру.

– Тётка сидит на стуле. За столом. Похоже, в офисе. – Беньямин нашёл «крошки, разбросанные Гензель и Гретель».

Не глядя на картинку, я рисовала только то, что он произносил.

– Там ещё компьютер, вон монитор торчит, – подхватила Сара.

– Да, но нет. На первом плане – монитор, а тётка за ним! Она смотрит направо, и мужик стоит справа! Вот! – Беньямин с энтузиазмом контролировал мой набросок.

– У неё очки ещё! – Сара активно включилась в процесс.

– А стол угловой, большой такой, – присоединился Доминик.

– За тёткой окно! – выкрикнули с задних рядов.

– А за мужиком дверь! – послышался чей-то голос.

– У мужика сумка бабья! – галёрка активизировалась.

– А у тётки сиськи маленькие!

Ученики замечали всё больше и больше деталей, и каждый старался своим указанием дополнить рисунок. Такой точности первое задание не требовало, но теперь каждый уяснил, что означало – описать картинку.

– Достаточно. Неплохо. Теперь нам нужно интерпретировать карикатуру, объяснив её смысл. На что ссылается карикатурист? Что именно он критикует? И, разобравшись, надо подобрать подходящее название.

– Ну что этот чурбан тупой и не умеет писать, – озвучил свой вариант Беньямин.

– А почему он не умеет писать?

– Потому что тупой? – Беньямин стремился не к правильному, а к смешному комментарию.

– Экзаменаторы твой юмор не оценят.

– А чё? По нему же сразу видно, что он тупой.

– Копаем глубже. Что критикует автор? Что он хочет нам сказать этой сценой?

– То, что он писать не может? – повторился Беньямин.

– Помните, что карикатуры обычно указывают на проблему гипертрофированно. Преувеличивают, чтобы обратить на неё внимание, – не сдавалась я.

– А-а-а! Я поняла! Автор показывает, что все только на компьютерах печатают, а рукой писать разучились. – Сара просияла от своего озарения.

– Правильно! В наши дни почти ничто не работает без компьютера. Автор показывает, что в некоторых ситуациях приходится обходиться без него.

Мне казалось, что задание слишком простое, но формулировать мысли в полноценные предложения у многих не получалось. У них отсутствовало чёткое понимание вопроса и следом – оформление мыслей в качественную устную и письменную речь.

С вариантами, как назвать карикатуру, мы тоже буксовали. «Тупой, ещё тупее», «Что за хрень?» и подобные высказывания я не учитывала. Когда предложила назвать картинку «Подпись», восторга не заметила. «Гениальные версии с хренью», по мнению большинства, смотрелись куда круче.

Осталось обсудить, согласны ли ученики с мнением автора или у них оно своё.

– Согласен! – выкрикнул Беньямин.

– С чем ты согласен?

– Ну что мужик тупой! – опять не задумываясь ляпнул классный активист.

– Так. Ещё раз. Что критикует автор?

– Что люди только на компьютере печатают, а писать не умеют! – Сара повернулась к Беньямину.

– Правильно, Сара. Автор показывает тотальную дигитализацию[13] и призывает не забывать о том, что нам всё ещё необходимо уметь писать вручную. – Дальше я обратилась уже к Беньямину: – Ты с этим согласен или нет?

На самом деле я не верила, что слово, которое Беньямин употребил за урок раз десять, относилось к нему лично – скорее всего, клоунада привлекала парня больше, чем подготовка к экзамену. Как и все его «цирковые собратья», таким путём он добивался признания.

– Да. Нет. А хрен его знает.

– А что в ответах стоит? – спросил Доминик.

– Правильного или неправильного мнения нет. Оно же ваше. Вы должны его обозначить и аргументировать. Ответьте на вопрос: согласны с автором или нет. Потом объясните, почему вы так считаете, и приведите пример из жизни. Это всё, что от вас требуется. Базовая структура любого аргумента: утверждение, обоснование и доказательство. Это мы уже тренировали.

С трудом верилось, что пятнадцатилетних подростков ставит в тупик вопрос об их мнении. Многие его просто-напросто не имели. Когда они номинально выбирали, например, согласиться с автором, то вопрос «почему?» также заставал врасплох. Примеров из жизни и вовсе не вспоминали.

Я зачитала мнение из книги. Тут же сочинила другое с противоположной аргументацией и третье, где чётко сторону не выбирала. Теперь ученикам предстояло попрактиковаться с другими карикатурами.

Самостоятельная работа не задалась. Мало кто смог составить подходящие предложения и записать их. Нам пришлось разбирать ещё один сюжет. В этот раз я настаивала на том, чтобы они записали каждый ответ. Не надеялась на то, что они потренируются дома, но настоятельно это рекомендовала.

Когда приехала в детсад за дочками, меня ждал сюрприз. Припарковавшись, вышла из машины и направилась к воротам, которые вели во внутренний двор. С другой стороны улицы ко мне приблизился худощавый парень и вежливо поздоровался:

– Здравствуйте, фрау Петренко.

Когда я узнала его, не поверила глазам.

– Здравствуй, Беньямин. А ты что тут делаешь?

На самом деле меня больше удивило не его присутствие в детсадовском дворе, куда ходили мои дети, а кардинально изменившийся тон. Ещё полчаса назад этот нахальный выскочка не церемонился в высказываниях. Теперь же передо мной стояло его альтер эго.

– Я младшего брата забираю.

– А я дочек.

– Ну ладно, хорошего дня вам, до свидания, – спокойно, без иронии сказал Беньямин.

Я даже усомнилась на секунду, со мной ли он разговаривал. Но мы были одни.

– До свидания, – растерянно повторила его последние слова.

Мы приехали с девочками домой. Я знала, что уже время ужина, но сил готовить не осталось совершенно. Легла на диван. С верхнего этажа раздались громкий смех, визг, беготня. Казалось, что резвятся слонята, а не шестилетние девочки. С каждой секундой разрасталось и накалялось раздражение. Комок внутри мешал дышать, нервозность овладела телом. В ярости я поднялась на второй этаж, и вдруг дом наполнился моими неконтролируемыми криками. Взрослая образованная женщина – я не сдержалась. Моё тщательно выстроенное самообладание рухнуло, как карточный домик. Слова, которые выкрикивала, неслись эхом по коридорам, и я поняла, что граница между разумом и эмоциями столь же тонка, как натянутая струна, готовая порваться в любой момент. В эти секунды мозг констатировал мой полный провал как матери. Многосложные эмоции и мысли вихрем закружили голову, острая вина впилась в самое сердце. Бессилие моего самоконтроля расщепило разум на атомы. Я до дрожи испугалась внезапной беспомощности перед гневом, перед риском совершить непоправимое. Сожаление и жгучее желание всё исправить не находили выхода. Каждый раз уверяла себя, что больше не сорвусь, категорически не верила в то, что нетерпимость, раздражение и автоматический выплеск эмоций мне не подвластны.

Эмоциональная боль перестала быть эпизодической – она не проходила ни на секунду. Тот комок, что мешал дышать, больше не уменьшался. Наоборот, он разрастался. Я решила обратиться за помощью, чтобы научиться справляться с новыми для меня неприятными чувствами и реагировать на них более конструктивно.

По четвергам в школе продлённого дня проводились летучки. Как только ученики расходились по домам, Хайке включала кофемашину и доставала чашки. Остальные расставляли кругом столы и стулья. Мы приносили домашнюю или покупную выпечку. Это был наш маленький ритуал, который помогал снять напряжение. Мы обговаривали наболевшие вопросы, узнавали новости от администрации, планировали мероприятия и так далее. На своём первом собрании я с блокнотом и ручкой приготовилась записывать важное. Отличилась. Больше ни у кого такой идеи не возникло. Чистый лист тогда остался нетронутым…

– Малик сегодня опять пришёл ни с чем! Ни дневника, ни тетрадей, ни книг! Что нам с ним делать? Может, снова старшего брата вызвать? – эмоционально начала Клара.

– Как с ним учитель на уроках справляется? – спросила Хайке у Ингрид.

– Это же пятый «А»? У них классная – Элизабет, вы же знаете её, – ответила Ингрид.

– Но это просто невыносимо! Я всё понимаю, что он девятый, или какой там по счёту, ребёнок в семье, и родителям не до него. Получается, никому не до него. Что с ним дальше-то будет? Вы видели его рюкзак? Там какая-то бумага мятая, надорванная, ни ручек, ни карандашей. Сегодня в одной тонкой кофточке пришёл. Сказал – куртки нет. За окном плюс два, утром холод собачий, и он так по улице ходит! Говорит, ему не холодно. – Клара, не сдерживая эмоций, жестикулировала так рьяно, что то и дело ударялась рукой о парту.

– Да, я тоже его сегодня отправляла за курткой, и мне ответил, что нет её, – подтвердила Роза.

– Мальчишка, конечно, совсем не приучен находиться в группе. Всё время куда-то бежит, на месте не сидится, на стуле ёрзает, постоянно отвлекается сам и других отвлекает, – продолжала Клара.

– Что с ним Элизабет на уроках делает? – Хайке держала чашку, но, слушая Клару, будто забыла о своём кофе.

– Да ничего, выгоняет из класса. Думаете, он только тут такой? – ответила Ингрид.

– Да, но с нас спрос по домашней работе! Помните, как нам в упрёк ставили, что Малик домашку у нас не делает? А как делать, если у него ничего с собой нет?! У меня по всем предметам давно учебники готовы, ждут Малика. Сейчас придёт и разорётся, что всё в школе забыл. Ходить туда-сюда с ним желания нет. Там уборщицы на меня уже косо смотрят. И вообще, он привык, что к нему особое отношение. Роза с ним почти каждый день в обнимку сидит. Если мы, конечно, каким-то чудом докопаемся, что ему задали. Ничем он не хочет заниматься. Ничем! – Клару несло по волнам возмущения и бессилия.

Малик и правда был гвоздём программы каждый день на продлёнке. За его группой присматривали Клара и Роза. Они помогали детям из пятых «А» и «Б» с домашними заданиями. За мной конкретная группа не числилась, так как большую часть времени я пропадала на квалитренинге. Поэтому, когда я не была занята борьбой за здоровье моей психики с представителями среднего пубертатного возраста, приходила на помощь тем, кто проливал кровь в сражениях с их младшими собратьями.

Пятиклассник Малик, метр с кепкой в прыжке, с арабскими корнями и проблемами поведения, вёл себя дико. Подобно Маугли, он представлял собой сложный психологический портрет. Девятый ребёнок в многодетной семье – уже особый случай. А как им всем со своими национальными самоварами жилось в Европе? Вопрос завис в воздухе огромной боксёрской грушей. По ней периодически били, но никто не пытался привести в равновесие или совсем снять с крюка.

Мать никто никогда не видел и не слышал – женщины в таких семьях, считай, невидимки. Не могут одни сходить в магазин, к врачу или на родительское собрание – мешают языковой барьер и традиции. Но даже, скажем, со старшими детьми, которые могли бы переводить, не замечены. Этих женщин не увидеть за рулём автомобиля. Даже на пассажирском сиденье застать мать огромного семейства трудно. Зато мальчишку, вылезающего на стоянке супермаркета из багажника, – запросто. Ему тоже хотелось поехать за продуктами в большой магазин, а мест в авто на всех не хватило. Отцы тоже явление очень редкое, не попадающееся на глаза. Главы семейств зачастую всё время трудятся, их задача – прокормить многочисленную семью. Одна надежда на старших детей, которые быстро взрослеют в таких условиях. Они говорят на хорошем немецком, вежливы в общении, не спорят со старшими, а пытаются, как могут, уменьшить риск всевозможных последствий асоциального поведения младших сестёр и братьев. Они уже понимают, как тяжело живётся родителям.

Такое многодетное семейство режет глаза европейцам. В Германии средний коэффициент рождаемости составляет 1,46 ребёнка на одну женщину[14], и двое детей в семье уже считается выше нормы. Однако не только плодовитость вызывает неоднозначную реакцию у немцев. Например, две сестры из Сирии однажды уточнили, что номер телефона в нашем списке не принадлежит их отцу – его убили на войне, и они бежали с матерью и младшим братом к дяде. Дядя женился на их матери, чтобы взять на себя заботу о семье погибшего брата и обеспечить их будущее. Вскоре у них появился ещё один брат. Такие истории показывают сложную, зачастую шокирующую реальность, в которой мы все живём.

Мальчуган никак не мог приспособиться к правилам школьной жизни. Учился ли он раньше где-то, мы не знали. Казалось, что он не понимает, где находится. Напрочь не признавал правила элементарной дисциплины. С учениками – лишь словесные перепалки, а чаще драки. Трудности адаптации к школьной среде не заканчивались, хотя на дворе уже стоял ноябрь.

– Ингрид, а что нам делать с обедами? Он так и не принёс подписанный договор со столовой. И с собой ничего, никогда. Куда смотрит мать? Ребёнок голодный весь день. Хотя будь у меня девять детей… Не знаю, там, наверно, целыми днями на кухне? А может, она и даёт обеды, а он меняет на что-то? Я и такое прекрасно представить могу! Кстати, куртку, возможно, он сам и профукал. Ещё на прошлой неделе носил же, помните? Мы бы сразу заметили, если бы раздетый ходил. – Клара напрочь забыла про свой кофе, а я боялась, что кружка полетит со стола – так сильно она махала руками.

– К тому же для них обеды бесплатные! – Ингрид вклинилась в поток возмущения.

– Да, Ингрид, бесплатные. Только, чтобы им оплачивались обеды, надо один формуляр заполнить, потом другой, потом отослать кому надо и тэдэ и тэпэ, – Роза неудачно попыталась оправдать бездействие семьи иммигрантов и, видимо понимая это, замолчала и потянулась к пачке овсяного печенья.

– Я дозвониться не могу ни матери, ни отцу. Хоть сама заполняй и отсылай куда надо. – Тон Ингрид говорил о том, что ей не понравилось, что её вроде как критикуют.

– А если старшего брата вызвать? Он тогда приходил, мы хоть что-то выяснили, – предложила Хайке.

– Хорошо, я попробую. Хотя он подписывать ничего не может. Нужны родители. – Ингрид что-то пометила в блокноте.

– Он дома сможет родителям на подпись документы дать и снова нам принести. А там, глядишь, ребёнок хоть обедать начнёт, – сказала Клара.

– Может, поэтому он такой дёрганый? И сконцентрироваться не может. Какая домашка на голодный желудок? – рассудила Роза, стряхивая крошки с пиджака.

Я уже имела удовольствие познакомиться с Маликом. Он действительно ставил на уши всё наше здание. Лично несколько раз снимала его с перил лестницы, где он болтался вниз головой. Особенно его привлекало окно – первым делом открывал его и высовывался наружу. Стянуть с подоконника Малика можно было лишь силой. Под его крики: «Я в свободной демократической стране!» – я стаскивала его за штаны и закрывала окно. Складывалось впечатление, что он нуждался в индивидуальном присмотре. За ним одним я и наблюдала, чтобы в критический момент успеть среагировать, а моментов этих за три часа случалось великое множество.

– На автобус мы его тоже отпускаем пораньше, хотя письменного разрешения от родителей так и не дождались! – Клара, видимо, в запасе имела много историй о Малике и жаждала их обсудить.

– Брат же обещал с этим разобраться!

– Да, видите, выходит, и от старшего брата толку мало.

– А как ты наш договор от их семьи получила?

– Его вместе с другими бумагами отправляют родителям ещё до начала учебного года. Разово всё подписывают и посылают директору, – объяснила Ингрид.

– Значит, и у Малика всё сделали, а дальше не интересуются. Учится, и ладно, – Катарина включилась в беседу.

– А почему со столовой так же не делать? Сразу полным пакетом на подпись отдавать? – спросила я.

– Столовая – отдельная организация. У них так рано ничего не готово. Они в первый месяц только раскачиваются, – ответила Ингрид.

Как я поняла, взаимодействие со столовой не всегда проходило без сбоев. Мы хоть и сотрудничали с ней, но выгоды от сделки между родителями и столовой не имели. Другое дело – школа. Там в вопросах кооперации Ингрид прикладывала все свои усилия. Перед родителями она рекламировала группы продлённого дня с большой страстью. От количества детей, остающихся у нас после занятий, зависело многое, в первую очередь кадровый состав. Почти все «гномы продлёнки» держались на этих цифрах. Договоры с нами администрация заключала на один учебный год, продлевала их с условием, что наберутся те, за кем надо было присматривать. В принципе, логично, но и нелогично, с другой стороны. Даже на собеседовании фрау Вайс дала мне понять, что каждый год число учеников, посещавших открытую школу, только росло. Так что это вроде бы как незначительное для меня, но очень удобное для работодателя обстоятельство никаким образом не должно было смущать. Мол, всех устраивает. Хайке уже десять лет так трудилась, Берта тоже, и Роза, и другие. Я была не согласна с таким подходом. Как кадровику мне казалось неприемлемым – держать персонал в подвешенном состоянии на протяжении многих лет. Каждый год человек должен ждать пролонгации или что? Предупреждать заранее об изменениях никто не собирался. Иногда и новый договор забывали вовремя прислать. Такой подход мне виделся незаконным. Срочные договоры без существенной причины обычно разрешены только на максимальный срок в два года. Но у города была существенная причина – а вдруг все ученики куда-то денутся? Вдруг никто из родителей не захочет своих пяти-, шести-, семи-, восьмиклассников отдавать на продлёнку? Они нашли какой-то параграф, который позволял использовать срочные соглашения неопределённое количество лет.

К тому же на птичьих правах сотрудники оставались на рабочих местах в летние каникулы. Чтобы получить минимальную оплату труда, необходимо было заранее зарегистрироваться в центре по трудоустройству. Как и всё в Германии, это тянуло за собой огромную бюрократическую волокиту. Скажем, не успел за три месяца до конца срока действия договора зарегистрироваться в центре – в первое время выплаты по безработице не получишь.

Но самое противоречивое было то, что в летние каникулы мы должны были продолжать трудиться. Первые три недели летних и неделю пасхальных каникул город предлагал семьям платную услугу по присмотру за их чадами – дневной лагерь. По инициативе Ингрид проворачивал это наш коллектив.

Мы старательно записывали отработанные часы в табличку, копили сверхурочные. Их использовали для отдыха в остальные дни каникул, разбросанных по всему учебному году. Таким образом, официальный отпуск плюс сверхурочные давали возможность отдыхать дольше.

– Может, с Элизабет поговорить? Предложить, чтобы она нас информировала, какое домашнее задание с Маликом выполнять? – предложила Катарина.

– Забудь! Элизабет стоит на своём – дети должны учиться работать самостоятельно. За них она ничего делать не будет. – Ингрид качала головой в задумчивости.

– А разве у других детей из его класса нельзя спросить?

– Мы уже пробовали. Там такая неразбериха! Дети поделены на две или даже три группы. Каждой задают разные упражнения на дом. Кому посложнее, кому попроще. У кого бы из детей ни спросила, отвечают: «Он не в моей группе». А я что, провидица? – Клара и здесь дала готовый ответ. Казалось, с Маликом она уже все варианты перепробовала.

«Опять сортировка. Как же тут любят всех делить на школы, классы, группы». Сразу на ум приходила ассоциация с разноцветными контейнерами. Она выглядела неуместной, но упорно не хотела покидать мои мысли.

Вот голубой. Именно сюда мы выбрасываем бумагу: газеты, брошюры, книги, картон, тетради, упаковки от яиц. Туда разрешается кидать самый чистый мусор.

Коричневый – для органики. Тут я обратилась за помощью к свекрови. Она простым языком объяснила, что туда выбрасывают отходы от овощей и фруктов в сыром виде, а также всё лишнее из сада, те же сорняки. Но в некоторых регионах, видимо самых увлечённых вопросами разделения, имеются и зелёные контейнеры, главным образом для отходов из сада. В некоторых районах существуют специальные сборные площадки, куда жители самостоятельно привозят крупные ветки, листву, сорняки и прочее.

Жёлтый – упаковки из пластика. Это даже не контейнеры, а мешки, пачку которых можно получить в местной администрации.

Для стекла – отдельные большие сооружения с четырьмя отверстиями для белой, зелёной, коричневой стеклотары и крышек от неё.

Чёрный ящик – для всего того, что не попадает в предыдущие категории. Он так и называется – «Прочие отходы». Это те, которые не могут перерабатываться.

Но это ещё не всё!

Есть и особый хлам. Обычно он остаётся после ремонта: аэрозольные баллоны, химикаты с символами опасных веществ, чистящие средства. Для них не придумали контейнер, и вывозить их надо в специальные пункты сбора.

И это ещё не всё.

Старые батарейки относим в супермаркет, там есть специальное место для сбора. А вот крупногабаритные отходы, например старую мебель, матрасы, ковры, нужно регистрировать. Пару раз за год их бесплатно забирают прямо у дома.

На первый взгляд – ничего трудного. Поначалу я осваивала утилизацию и пыталась ничего не перепутать. Однако в тему сортировки всё-таки нужно как следует вникнуть. Рука с картонной коробкой от пиццы тянулась к голубому контейнеру. «Это же бумага», – думала я. Но нет, упаковки с пищевыми отходами должны приземляться в чёрный ящик. А вот пакеты от молока или сока разрешается выкинуть в пластик – жёлтый мешок. Простой бумажный конверт не возражал приземлиться в макулатуре, однако конверты с прозрачным окном вместе не перейдут «в мир иной» – окно попадёт в пластик. Мясо и рыба – это не биомусор. Их следует выкидывать не в коричневый контейнер, а в чёрный.

Глубокий смысл шуток про то, как русский человек стоит перед разноцветными контейнерами, матерится вслух и наугад выбрасывает свой прозрачный мешок со всем подряд, стал мне совершенно понятен. К тому же существуют штрафы за нарушение в этом процессе – от десяти до ста евро. Но если выбросить крупногабаритный диван где-нибудь в лесу, то такая утилизация считается уголовным преступлением. Тут и присесть вполне реально.

Цель такого тщательного подхода знает каждый школьник в Германии. Принцип ресайклинга прост: из старой бумаги, к примеру, можно создать новую. Она немного темнее по цвету, но более экологична. Это связано с тем, что для её производства не требуется древесина, в ход идёт меньше воды и энергии.

Таким образом, разделение детей на отличников, средних по успеваемости и двоечников можно сравнить с системой сортировки отходов.

Отличники походят на бумагу – подобно тому, как бумага является важным материалом для повторного использования.

Хорошисты и троечники – пластик. Они также обладают определёнными качествами, которые выделяют их, но уровня первых им всё равно не достичь. Эти ученики обладают своей ценностью. Пластик можно повторно использовать, но как бумага он цениться не будет.

Двоечники же соответствуют остаточному мусору – не отличаются особыми достижениями. Однако, как и содержимое чёрного ящика, они являются частью системы и требуют внимания и «обработки».

У меня в голове болтался вопрос: неужели эта бесконечная делёжка помогает эффективно обучать и поддерживать самые разные потребности будущего поколения страны? Я не могла дать себе чёткого ответа. Если отличники имели большой плюс в том, что они не топтались на месте из-за двоечников и активно двигались дальше, то такие, как Малик, оставались за бортом и не видели смысла плыть дальше. «Что с ними-то делать?»

В не такие далёкие времена сортировка касалась не только учащихся. Это были золотые дни, когда учителя имели шанс узнать, насколько велика разница в зарплате в зависимости от того, где и кого они учат. Коллеги из гимназий – элита педагогического мира. Их зарплата сияла, словно корона Елизаветы II, на фоне коллег из других «королевств». В остальных школах, включая начальные, реальшуле и миттельшуле, получали значительно меньше. Ситуация усугубляется и тем, что зарплаты зависят от региона. Представьте себе, один и тот же учитель, с одинаковым опытом и знаниями, может зарабатывать на несколько сотен или даже тысяч евро меньше всего лишь потому, что трудится не в той федеральной земле. Переезд в соседний регион способен существенно изменить финансовое положение – словно в волшебной сказке, где переход через мост превращает бедного крестьянина в богатого землевладельца.

Но тут молчать не стали. Профсоюз работников образования и науки (GEW) и по сей день критикует тот факт, что в некоторых федеральных землях до сих пор не всем педагогам платят одинаково. Проходят протесты, на табличках демонстрантов красуется надпись: «Приходи и выгорай». Пока что примерно половина федеральных земель ввела стандартную для всех стартовую зарплату. Остальные планируют или хорошенько задумались. Сфера образования нуждается в сорока тысячах квалифицированных педагогов. Скоро цифра утроится. Если ещё и оставшиеся сбегут в соседнюю область, то политики это дело провалят окончательно. Так что если вы думаете, что сортировка учеников, против которой никто не бастует, – это единственный способ придать интерес школьной жизни, вспомните и о педагогах, выполняющих свой долг в условиях неравенства.

Результатом такого распределения является то, что в миттельшуле концентрация негатива достигает своего апогея. Кажется, что здесь собираются все те, кого остальные храмы знаний единогласно решили отсеять. Того же Малика. Ученики с психическими расстройствами, дети, не владеющие языком, и те, чьё поведение ставит в тупик даже опытных педагогов, создают атмосферу, которую можно смело назвать «идеальным штормом». Это место похоже на резервуар для самых непростых случаев, где каждый день напоминает съёмки драматического сериала с элементами хоррора. Учителя и социальные педагоги здесь не просто наставники, а настоящие гладиаторы. Они ежедневно сражаются с армией невидимых врагов: стрессом, истериками и бесконечными нарушениями дисциплины. А дети становятся заложниками системы, оказавшись в условиях, где вместо поддержки они сталкиваются с постоянными трудностями. Они не развиваются, не растут, вынуждены бороться за выживание в школе, которая скорее подавляет, чем помогает преодолеть проблемы.

В тот день другие темы мы не затрагивали. Весь час обсуждали нашего Малика и так и не придумали рабочего варианта, чтобы как-то помочь ему социализироваться. Нам было до него дело, но мы чувствовали бессилие, потому что Малик был не единственным нашим Маугли. Потому что мы не родители и даже не школа, мы не друзья и не старшие братья. Мы просто делали что могли. Обычно Роза брала его за руку и садилась с ним за уроки. Только общение один на один помогало мальчишке почувствовать, что он кому-то нужен. На Кларе же были все остальные семнадцать человек в группе.

Глава 7. Флориан

20.02.2020

Я шла по коридору пустой школы. Шаги автоматически замедлились перед лифтом. Во-первых, на том месте я каждый раз решала: орёл или решка – идти пешком на пятый этаж или подняться на лифте. Во-вторых, справа на стене висел огромный плакат с изображением России. На нём стояли цифры, обозначающие площадь страны, – 17 098 242. Каждый раз я останавливала на них взгляд, но ни разу не смогла представить безграничный масштаб этой территории. Огромное пятно на карте, похожее на крупного хищного зверя, по традиции на медведя, вызывало многослойный коктейль чувств. Тёплую ностальгию с примесью грусти о том, что прошлое больше недоступно. Тоску с горстью одиночества, которая щедро дарила мне статус чужой среди чужих. Гордость с гранёным стаканом обиды на однолинейную накачку информацией простых людей за пределами очерченных границ.

Как и всегда выбрав ступеньки, я поднялась на нужный этаж. Настроение у меня колебалось на уровне «продержаться». Девятые «А» и «Б» почему-то всегда враждовали, как будто соперничали. Причин я не знала, но агрессию ощущала кожей, даже если «костры» не разжигались.

На пятом этаже до меня донеслись голоса. Тон был явно не дружеский. Первое, что удивило, – то, что дверь в кабинет была открыта и дискуссия происходила внутри. Я всегда открывала кабинет своим ключом, так как учителя в это время уже уходили домой.

Мне резко захотелось развернуться и бежать в противоположную сторону. Все мои психосоматические импульсы сигналили красным. Но разве у меня был выбор?

Вошла в класс и увидела двух подростков, стоящих друг напротив друга. Керем, который не вступал ни в какие разборки и вёл себя спокойно, выглядел испуганно и угрожающе одновременно. Мышцы лица напряжены, чёрные, как смола, брови сдвинуты к центру. Напротив него стоял Флориан. На его лице также читалось напряжение, но совсем другое. Адреналин готовил его к физическому конфликту. Ухмыляясь, он тикал бомбой, которая вот-вот взорвётся. Как раз Флориан, несмотря на своё по-ангельски звучавшее имя и золотые кудри, закрывавшие лоб, славился жёсткими провокациями. Он упивался процессом, подковыривая других, насаживая их на острый крючок мерзких оскорблений до тех пор, пока не срабатывала обратная реакция. Обладая крепким телосложением, Флориан горел желанием выпустить скопившуюся силу наружу в виде удара. Но он не бил первым. Прелюдия перед выбросом негативной энергии представляла для него не меньшую ценность. Поэтому в словарный запас подростка входили самые омерзительные выражения.

– Что происходит? – Мой вопрос остался без ответа. – Садитесь на места, давайте начнём. – Я пыталась не выдать беспокойства.

Наивно было полагать, что первое побудительное по цели высказывания предложение сразу подействует.

– Керем, иди на своё место, пожалуйста, – я подкрутила громкость в голосе и напор в тоне.

Подействовало. Керем ухватился за спасительную соломинку, развернулся и пошёл на своё место в третьем ряду за первой партой. Флориан демонстративно медленно уселся на стул. Его парта была последней.

Рассадка помогала безошибочно определить намерение ученика на занятии. Первые парты часто пустовали. Но в те редкие случаи, когда кто-то садился впереди, можно было со стопроцентной уверенностью утверждать, что он хочет получить что-то ценное взамен своего времени. Такие ученики находились ближе к учителю и имели прямой доступ к его вниманию и информации. Их мотивировало получение знаний, они проявляли склонность к активному участию на уроках и легко вовлекались в обсуждения.

Середина ряда – неопределившиеся, которым вроде и надо впитывать знания, но так неохота. В положении «ни туда ни сюда» они чувствовали себя комфортно, находясь на сравнительном удалении от учительского внимания. Проявляли заинтересованность учёбой, но далеко не всегда стремились к активному участию или инициативе.

Ну и галёрка никогда не пустовала. Билеты на задние ряды были раскуплены каждый раз. Ни за какие коврижки таких в партер не заманишь. Первые месяцы я отчаянно пыталась пересадить бездельников с задних парт поближе. Никто даже с места не двигался. Видимо, они путали галёрку с бельэтажем и считали, что возвышаются над остальными. Их не смущало расстояние до учителя и доски, где демонстрировались ценные примеры, не беспокоил ограниченный доступ к информации. Действие на «сцене» казалось им чуждым, немодным, не по кайфу.

На тот урок я подготовила не совсем стандартный материал. Хотелось поговорить о тонкостях первого собеседования. Знания и опыт имелись – я не раз была в роли кандидата и интервьюировала сама. К тому же тема для девятиклассников была очень актуальна. Весной в соответствии со школьной программой они проходили обязательную производственную практику на каком-либо предприятии. На каком именно – всё равно, лишь бы у подростков появилось хоть приблизительное представление о взрослой жизни. Пятнадцатилетним предстояло трудиться полный рабочий день – восемь часов. Тем, кто младше, закон о защите прав молодёжи предписывал практиковаться на час меньше. В конечном счёте продолжительность зависела от конкретного случая. Например, стажёр приходил всего на пять часов в день. Такая занятость, в зависимости от школы, могла длиться от двух до четырёх недель, в конце ученики предоставляли отчёт.

Если резюме и сопроводительное письмо ученики лепили под руководством учителя, то мастер-класс «Как успешно пройти интервью» в учебной программе отсутствовал. Часто на таких встречах кандидат в практиканты мог пройти тест, вопросы которого касались общих знаний, математики, визуального и логического мышления, концентрации внимания или языковых навыков. Попадались там и технические вопросы, относящиеся к роду деятельности компании, куда пытался попасть кандидат.

Требования к уровню специфических знаний подростков, которые хотели или были вынуждены пройти бесплатную практику, например в супермаркете или в стоматологической клинике, были минимальными. А вот первое впечатление решало, как правило, всё.

Я раздала подготовленный материал.

– Давайте поговорим сегодня про важность первого впечатления и как успешно пройти собеседование. Кто из вас уже пробовал поискать места для практики?

Никто не поднял руки.

– Ну как, мы уже составляли резюме на уроке, – сказал Керем.

– Как так? У вас же осталось месяца два?

– Я уже занимаюсь, – ответил Фати.

– Сколько ты послал заявок? – спросила я в надежде, что хоть кто-то своим примером покажет, что давно надо было проявить активность в этом вопросе.

– Одну, – удивлённый моим вопросом ответил Фати.

Моя надежда помахала мне белым платочком.

– О’кей, и куда ты хочешь попасть?

– «Мерседес-Бенц»! – гордо ответил Фати.

Класс не оценил серьёзность намерений амбициозного парня и зашёлся волной смеха. В городе действительно был крупный офис автомобильной компании, поэтому выбору я не удивилась. Больше меня волновали шансы вообще туда попасть, в частности, именно Фати.

– И давно ты документы подал?

– Да, дерьмо, уже две недели прошло, прикиньте! Эти суки не ответили. – На полном серьёзе Фати удивлялся, что ему не пришло приглашение.

– Не думал рассмотреть и другие варианты? – аккуратно попыталась я навести Фати на мысль, что одного отправленного резюме недостаточно.

– Не-а, больше мне ничего тут не нравится. Мне остальное не подходит.

– Я вам всем советую активно заняться поиском, на это потребуется время, – обратилась я ко всем.

– Да я к бате в автосервис пойду, – выкрикнул Заир.

– Ладно, в любом случае следующий шаг после того, как рассмотрят ваше резюме, – собеседование. Если вы убедительны на бумаге, с вами захотят встретиться лично. Как вы думаете, для чего нужно интервью?

Все молчали. Никто не хотел говорить, никто не хотел думать.

– Ну представьте, вы приходите в фирму, куда хотите устроиться. Что там происходит? Может быть, у кого-то уже опыт имеется? Кто-нибудь был на интервью?

– Ну я был, – неохотно сказал Юлиан.

– И как прошло? – я тянула клещами ответ из парнишки с задних рядов.

– Да хрен его знает. Посидели да разошлись. – Голос Юлиана звучал недовольно.

– Наверняка тебе задавали вопросы, просили рассказать о себе, – продолжала я вытягивать информацию.

– Ну типа того.

Я смотрела на равнодушные лица ребят, которым не хотелось отвечать на мои вопросы, и не видела ни малейшей искры мотивации, ни капли интереса.

– Так, просыпаемся! Керем, для чего устраивают собеседование? – Я упорно пыталась реанимировать сонное царство.

– Ну чтобы познакомиться, наверное, – смог из себя выжать Керем.

– Правильно! Познакомиться, составить первое впечатление. И работодателю, и вам важно увидеть друг друга лично. И тут самое главное – показать себя с лучшей стороны. От этого зависит, предложат вам место практиканта или нет. Так как же вам произвести хорошее впечатление? – Я не сдавалась и хотела полноценной дискуссии.

– А хрен его знает, – выкрикнули с задних рядов.

Я посмотрела на Флориана.

– А что вы на меня смотрите? Я не при делах. Мне эта ваша практика не сдалась, – чётко дал понять Флориан своё отношение к поиску обязательной учебной практики.

– Хорошо. Я расскажу вам о том, как важно невербальное общение, – начала я, от бессилия перестроив стратегию.

– Какое общение? – Флориан всё же проявил интерес.

– Невербальное. Вербальная коммуникация – это то, что вы говорите. А невербальная включает в себя всё остальное: внешний вид, позу, одежду, жесты, мимику, интонацию, даже громкость голоса. Самое интересное, что всё это играет бóльшую роль и влияет на решение работодателя сильнее, чем ваши слова. Как вы думаете, насколько важнее внешнее, невербальное, чем вербальное? В процентах, – задала я вопрос всем.

– Фифти-фифти, – предположил Фати. Он не уловил подсказки в формулировке самого вопроса.

– Фати, слушай внимательно вопрос. Если я уже говорю «насколько важнее», то очевидно, что невербальная коммуникация по значимости перевешивает вербальную.

– Ну шестьдесят на сорок, – поправил себя Фати.

Остальные молчали.

– Нет. Невербальное общение на девяносто пять процентов является решающим! Представляете?! Содержание речи, по мнению учёных, составляет всего пять процентов. – Интонацией я выделила удивительный факт.

Возможно, интерес к теме у кого-то и зарождался, но они его тщательно скрывали. Активности не наблюдалось. Дискуссия не завязывалась. Я продолжила:

– Ваша манера поведения особенно важна. Если вы покажетесь людям приятным, они автоматически будут больше вам доверять. Поэтому обратите внимание на своё поведение, язык тела и одежду. Например, открытая поза соискателя воспринимается как уверенность в себе. Если наклоняетесь вперёд – вы сигнализируете собеседнику о своей заинтересованности. Даже чувства можно считать: сгорбленные плечи выражают внутренние страхи, а депрессивное настроение можно распознать по сутулости и взгляду в пол. Полезно знать определённые правила. Следуйте практическим советам и легко произведёте положительное первое впечатление. – Я жестом показала на памятку, которую раздала заранее.

В таблице были прописаны элементарные вещи, такие как пунктуальность, опрятная одежда, вежливость и прочее. В колонке справа я разместила советы по расслабленной позе, уверенному тону, темпу речи. Затем шла табличка с вопросами, выявляющими заинтересованность кандидата, и о чём лучше на интервью не спрашивать. Весь предыдущий вечер я составляла эту памятку, оформляла её картинками, пыталась коротко и наглядно передать самое важное. Но отклика в сердцах будущих практикантов не увидела. Сложилось ощущение, что меня одну волновала приближающаяся практика.

С горем пополам закончили первую часть урока, перешли к тесту. На просторах интернета я нашла множество вариантов. Проанализировала полтора десятка и решила попробовать провести самый лёгкий по уровню сложности. Я объяснила детям, что работодатели используют подобные тесты для оценки базовых знаний, интеллекта, концентрации. Хотелось подчеркнуть важность такой подготовки. Я коротко объяснила задачи. На выполнение дала стандартные пятнадцать минут. Время пошло, а энтузиазма не наблюдалось, хоть все и уткнулись в распечатки.

– Время кончилось, давайте вместе обсудим каждое задание.

Первый тест по интеллектуальным способностям включал в себя логические расчёты. Предлагалось продолжить ряды цифр, букв или фигур, образуя аналогии.

Первое же упражнение никто не решил. В нём нужно было понять закономерность в числовых рядах и написать следующее число, следуя логике. Пришлось объяснять все двенадцать рядов. Я не ждала, что решат все-все, но к ним никто даже не притронулся и не попытался поразмышлять. Мой совет о том, что не стоит терять время на задачи, поставившие в тупик, и лучше идти дальше, похоже, подошёл абсолютному большинству. Пока объясняла, периодически слышалось: «А-а-а!» или «Конечно!» Например, цифровой ряд: 4, 5, 7, 10, 14 – скрывал в себе лишь действие прибавления. Сначала плюс один, потом к новому числу прибавлялось два, затем три и так далее. Таким образом, после четырнадцати нужно было вписать девятнадцать. Или в ряду: 64, 32, 16, 8, 4, где каждое последующее число делилось пополам, – правильным ответом было число два.

– Флориан, посмотри внимательно на эти цифры – шесть, девять, двенадцать, пятнадцать, восемнадцать. Что происходит с числом каждый раз? – пыталась я научить их думать.

Флориан молчал, зато несколько рук потянулись вверх. Этот факт заметно смутил подростка, особенно учитывая, что в названии теста явно сквозило скрытое оскорбление – если ты не можешь его решить, значит, ты тупой. Именно так восприняли его одноклассники.

– Флориан, возможно, числа равномерно увеличиваются? – Я не замечала очевидного – Флориан не мог сконцентрироваться на числах. Его волновали поднятые руки.

– Оставь меня в покое! – заорал Флориан, обращаясь ко мне.

Я вздрогнула. Мои подсказки и желание включить мальчишку в работу расценились как издевательство и унижение перед всеми.

– Хорошо. Керем, что ты думаешь? – Я перевела взгляд на первые парты.

– Плюс три, – спокойно ответил отличник.

– Верно.

Тот факт, что соперник из другого класса правильно ответил на вопрос, разозлил Флориана так сильно, что он начал действовать так, как умел.

– Умная жопа.

Мой взгляд, невербально выказывающий неодобрение, Флориан игнорировал. Он лишь коротко усмехнулся, как будто моё мнение его совсем не касалось. Это только усилило раздражение, но я понимала, что любые попытки его отчитать бесполезны.

Со следующим алгоритмом справились многие. В нём были аналогии. Предлагалось вычеркнуть лишнее слово, которое не подходило по каким-либо характеристикам. Но всё же и тут меня ждал сюрприз. Никто из присутствующих не знал значения слова Eber, которое означает мужской пол свиньи. На русский язык, вероятно, переводится как «хряк». Честно сказать, я и сама до теста это слово не знала. Но то, что немецкие подростки не знали его значения, удивило.

– Ну это же ты, Керем. Ты хряк!

– Флориан, прекрати оскорблять, – строго произнесла я.

Флориан, который внешне больше походил на хряка, чем Керем, ухмылялся и смотрел прямо на объект своей травли, мимо меня. Керем сидел молча и не поворачивался. Он делал вид, что не слышит высказывания в свой адрес. Флориан не продолжил. Я этим воспользовалась, чтобы продвинуться в разборе теста дальше.

Осталось последнее задание на тестирование умственных способностей. В нём использовались ряды домино. Снова нужно было увидеть закономерность и продолжить ряд. Пока я разъясняла его, отметила, что Керем и ещё пара ребят втянулись в процесс – поднимали руки и по ходу обсуждения выдавали правильные ответы. Вместе мы быстро разобрались.

Следующий тест включал прогон общих знаний по разным предметам. Первое препятствие – языковое. К иностранному слову, прижившемуся в немецком языке, нужно было найти родной эквивалент. Тут я уже предугадывала трудности. Мы проходили тему заимствований из других языков, и знания в этой области почти равнялись нулю. Никто не пользовался в своей речи такими словами, как «амбиенте»[15] или «дресс-код». Никто из класса понятия не имел, какая характеристика скрывается под прилагательными «прагматичный» или «инфантильный». Как я и предполагала, трудности возникли со словами «диагональ» и «консонант». Разобравшись со значениями, мы перешли к проверке базовых знаний по математике.

– Сколько секунд составляют две с половиной минуты? Варианты ответа: двести пятьдесят, полторы тысячи, сто пятьдесят, двадцать пять.

Снова я недоумевала, что никто не отвечает на вопрос. «За отведённые пятнадцать минут вообще хоть кто-то что-то решил?»

– Ну? Фати? Что ты написал? – обратилась я с надеждой.

– Двести пятьдесят, – без сомнений ответил Фати.

– Керем, а ты что думаешь? Согласен?

– Сейчас… Нет, в минуте же шестьдесят секунд, значит, сто двадцать плюс полминуты – это тридцать… Сто пятьдесят! – досчитал Керем.

– Ну как так? Вы что, не помните, сколько в минуте секунд? – в моём тоне сквозило разочарование.

– Умная жопа помнит! – Флориан не прекращал свои выпады.

– Ещё раз услышу такие или похожие слова, и ты выйдешь за дверь!

– Да хоть щас! – Он и не думал воспринимать мои слова всерьёз.

– По-моему, тебе и другим не мешало бы сконцентрироваться на разборе ответов.

– Да вы просто хотите показать, что мы тут все дебилы! – в голосе Флориана звучала неприкрытая претензия.

Скачки обращения с ты на вы были типичными для трудных подростков. Уважительного тона не несло ни то, ни другое. Мне не давал покоя вопрос – почему меня воспринимают в качестве врага? Я не могла согласиться с обвинением, что мои слова или тон как-то унижают учеников. Возможно, раньше я не умела тщательно скрывать удивление или разочарование, но школа и этому меня научила. Я опустила показатели шкалы ожидания до нулевого уровня. Когда кто-то их превышал, радовалась как ребёнок.

– И зачем мне это? Я хочу помочь! Вам сдавать экзамены, не мне. Вам проходить тесты, не мне. Вам отвечать на вопросы на собеседовании! – Я зачем-то вступила в бессмысленный диалог, оправдываясь перед Флорианом и другими учениками.

Он злился. Это было видно невооружённым взглядом. Но сдерживался. Видимо, играть со мной в свою игру ещё не решался.

– Давайте продолжим. У нас осталось не так много времени, а неразобранных заданий полно. – Я посмотрела на часы. – Семнадцать минут до конца урока.

В чём-то Флориан был прав. То, что идея с тестом провалится, я не ожидала, но самое интересное ждало впереди…

Ещё две задачи по математике мы обсудили кратко. Я уже боялась сказать что-то лишнее, что могли расценить как высмеивание умственных способностей. Просто назвала правильные варианты ответов на вопросы, сколько часов в двух с половиной днях и произведение от операции 3 × 6 034. По тому, что многие использовали ручки, когда оглашались ответы, стало ясно, что решения отсутствовали или были ошибочными.

Мы перешли к трём финальным вопросам – проверялись общие знания по географии, истории и политике. Составители теста интересовались, как зовут нынешнего федерального канцлера или канцлершу и к какой партии он или она принадлежат. Фрау Меркель знали все. Мне уже полегчало. Но назвать партию, в которой она состояла, не мог никто. Робкие попытки угадать верную комбинацию из трёх букв провалились. Расшифровать ХДС[16] также не смогли. Объяснив, что сокращение означает Христианско-демократический союз, я поспешила перейти к следующему вопросу, опасаясь самой получить статус «умной жопы».

Из четырёх вариантов – 1945, 1990, 1952, 1992 – нужно было выбрать год воссоединения Германии. Примерно четверть группы угадала. Они честно признались, что ставили крестик наугад.

С географией дела обстояли ещё хуже. Хотя, казалось бы, хуже уже некуда.

– Ну? Пять названий планет Солнечной системы? – умоляющим голосом взывала я к поискам в уголках памяти.

– Марс! – гордо произнёс Фати.

– Да. Ещё?

– Мы это сто лет назад проходили! – Флориану были не по душе такие вопросы, я отчётливо это видела.

– Флориан, на какой планете мы все живём? – мой тон звучал нейтрально.

– Земля! То-о-очно! Её тоже можно было записать? – спросил Фати.

– Ну ты и тупой! – крикнул Флориан с галёрки.

– Вспомните какие-то ассоциации с планетами. Например: говорят, что мужчины с Марса, а женщины?

Молчание. Ассоциативный ряд не срабатывал. Мне пришлось назвать все оставшиеся планеты, чтобы ученики их записали. Они, конечно, знали эти названия, но вот так с ходу вспомнить никто не смог.

Наверное, это сквернейшее чувство, когда осознание своих пробелов полностью накрывает. Как они справлялись с негативными ощущениями? Со стыдом и смущением за свою неспособность ответить на простые вопросы, которые после разбора казались очевидными. С разочарованием и тревогой, вопрошающими: «Что, так трудно ответить на простые вопросы?» С недовольством и фрустрацией. Как бы хотелось, чтобы такой опыт мог стать источником мотивации улучшить свои навыки, заполнить пробелы в знаниях, логике, памяти и концентрации. Возможно, кому-то удавалось преодолеть барьер и измениться. Но далеко не всем.

– Назовите три реки в Германии, – прочитала я следующий вопрос.

В этот момент проходила по рядам, заглядывая в тесты. Я надеялась, что все записывают правильные ответы. Подошла к Флориану. Место для названий рек осталось пустым.

– Флориан, как называется регион, где мы живём? – направила я его.

Название состояло из двух рек, но никто вопроса не понял. Мол, при чём тут название региона?

– Да оставьте меня в покое! Вон пусть умная жопа отвечает, – огрызнулся Флориан, показывая на Керема.

– Флориан, прекрати так выражаться! – Словосочетание «умная жопа», которое в немецком языке было одним сочным словом, испытывало моё терпение на прочность.

– А что будет? Выгоните? – провоцировал подросток.

– Если так сильно хочешь покинуть класс, то да! – ответила я.

– Не, я ещё посижу! – Флориан не двигался с места.

– Тогда ответь на вопрос.

– На какой? – Мышцы его лица напряглись.

– В каком регионе мы живём? Как он называется?

– Да хрен его знает!!! – Флориан перешёл на ор.

– Почему ты кричишь?! – почти таким же тоном ответила я.

– Да насрать на эти речки, партии, планеты ваши! Кому это всё нужно?! Что из этого всего пригодится в реальной жизни?! Ты вообще ничего не знаешь о реальной жизни! Реальная жизнь – это совсем другое! Это про борьбу за выживание, про то, как от кулака правильно увернуться! Приходишь тут такая нафуфыренная! Ездишь на ауди! Думаешь, ты лучше нас? А чем? Что названия речек знаешь? Ха! А может, и не знаешь! С ответами-то легко из себя умную корчить! И вы все дебилы! Тупые овцы, следующие за системой. А я не буду таким!!!

Флориан орал и собирал свои малочисленные вещи в рюкзак. Страницы с тестом он демонстративно порвал, кинул на пол и вышел.

Не знаю точно, в каком состоянии я выслушивала ту тираду в свой адрес. Помню только, что даже легче стало, когда Флориан хлопнул дверью. В голове лишь крутилось, что я отвечаю за него во время квалитренинга. Посмотрев на часы, поняла, что до конца оставалось семь минут. «Плевать. Потом позвоню родителям. Там, как всегда, никто не подойдёт. Наговорю после сигнала, что Флориан покинул занятие преждевременно».

– Что это было? – обратилась я к оставшимся ученикам.

– У него бывает, – отозвался Фати.

Мне показалось, что и остальные выдохнули после пламенной сцены.

Я села за стол. Пару секунд собиралась с мыслями. Туман сгустился, накрывая меня невидимой пеленой. Отголоски криков ещё звенели в ушах, как эхо далёкой грозы. Из сумрачного плена меня вырвал Керем своей репликой:

– Регион Рейн-Майн!

– Да! Вот вам сразу две реки.

– А Рейн разве река? Я думала, это название региона, – сказал кто-то тихо, стараясь быть неузнанным.

Меня не удивили эти слова. Я радовалась уже тому, что Керем вспомнил название региона, где сам живёт.

Проверка пятнадцатиминутного теста растянулась на целый час. Мы как будто изучали китайский, причём и ученики, и я с ними. Они удивлялись иероглифам, а я – их удивлению. Моральных сил разбирать тест на концентрацию у меня не осталось. Уткнувшись в лист с ответами, медленно их зачитала. Дети провалили их тест, а я – свой…

Всё ещё сидя в уже пустом кабинете, ощутила острую головную боль. Сил не хватало даже со стула подняться. Виски стиснуло чем-то железным. Работа в этой школе имела полный набор инструментов для пыток и каждый раз подбирала новый.

Когда «клещи» чуть ослабили зажим, я подняла голову и увидела, что стулья стоят на полу. Забыла сказать ученикам, чтобы подняли. Хотя каждый знал, что после последнего урока их надо поставить на парты для уборки. Однако если не напомнить, то никто ничего не собирался поднимать. Подходя к каждому месту, я чувствовала, как напрягаются мышцы рук. Подняла все обрывки бумаги и выкинула в ведро, собрала свои вещи, проверила окна, жалюзи и закрыла дверь.

– Ингрид, я больше не могу вести квалитренинг. Пожалуйста, – беззвучным голосом проговорила я.

– Что случилось? – озабоченно спросила начальница.

После урока я пошла в кабинет Ингрид с твёрдым намерением больше не мучить себя. Описав инцидент, попросила её позвонить родителям Флориана и сообщить, что несовершеннолетний школьник преждевременно, без разрешения покинул территорию школы. Голова раскалывалась так, что я не могла связать и двух слов, да ещё и немецких.

– Я записала тебя на семинар! Сейчас! Вот, почитай! – Ингрид протянула мне цветную брошюру.

Вместо того чтобы прислушаться к моим мольбам, она упорно искала другие пути решения проблемы. Выбрала для меня трёхдневный семинар на тему трудных детей и подростков. Мне пришлось напрячься, чтобы прочитать название: «Устанавливать границы, не применяя силы». «Какие силы? Нет уже у меня никаких сил! Какие границы? Их тут перешагивают со свистом. Никакого уважения ко взрослым, к педагогам. Никакой дисциплины. Никакого учебного процесса».

Ингрид была убедительной. Она ловко переключила моё внимание на супер-пупер-семинар, который, по её словам, открыл бы мне все тайны взаимодействия с асоциальными учениками. Тем более смена обстановки – поездка в Мюнхен – обещала вдохнуть в меня второе дыхание. Многие, в том числе сама Ингрид, уже посещали этот центр и вернулись довольными. А под конец был озвучен почему-то самый весомый аргумент, что «кормили там очень хорошо».

С брошюрой в сумке я, такая «нафуфыренная» – в кроссовках, джинсах, футболке и лёгком жакете, подошла к своей машине. «Нафуфыренная? Видел бы ты меня в Москве – вот где нафуфыренные. Каблуки, платья, юбки-карандаш, деловые костюмы. Там даже у бабушек на лавочке сумки от „Шанель“ – кормят себе голубей и обсуждают тренды. Или стоишь в метро, а рядом девушка в таком наряде, будто сошла с подиума Парижской недели моды. Это такое место, где даже собаки выглядят так, как будто собираются на бал». Тут я давно перешла на удобную обувь, джинсы и наверх что попроще. Ауди моя была маленькой простушкой по сравнению со своими родственниками. Не крутой внедорожник, но надёжная. Лет с семнадцати я мечтала о собственном автомобиле, и этот стал моим первым. Купила я его в тридцать три года. Окружающие видят внешнюю оболочку и даже не пытаются приглядеться чуть внимательнее, тогда, быть может, поняли бы, что шмотки мои зачастую не стоили состояния и машина в кредит. А на дом мы вообще еле наскребли первый взнос, и то приняв помощь родителей мужа. Мало того, что, скорее всего, нашим детям придётся выплачивать по нему кредит, так и постоянно нужно что-то ремонтировать или менять полностью.

На местах для парковки, забитых под завязку в дообеденное время, стояло лишь моё авто. Я нажала на кнопку пульта, открыла машину, кинула сумку на заднее сиденье. Закрыв дверь, заметила длинную, начинавшуюся с заднего и заканчивавшуюся на переднем крыле, царапину. Словно свежая рана на коже, она кричала о том, что у моих иллюзий нет шанса. Отпечатки реальной жизни оглушили своей аморальностью. «Клещи» снова со страшной силой впились в височные доли, сердце застучало, будто кто-то подставил нож к горлу. Ключ выпал из руки…

Я долго не решалась набрать указанный на сайте номер. Пойти к психологу означало для меня признать, что я провалила все экзамены жизни, причём одновременно. Меня охватывало отвращение к самой себе. Стыд из-за стереотипа о том, что психологическая помощь подразумевает, будто с человеком «что-то не так», создавал огромное сопротивление и страх перед этим шагом.

Обострилось желание посетить православный храм, но в районе пятидесяти километров не было ни одной русской церкви. Среди недели, при всём желании, я не могла бы найти время, чтобы доехать до места, которое казалось мне успокоением для растерзанной души. Католические и протестантские храмы встречались на каждом шагу. Все они были величественные и красивые, но отклика я там не ощущала. Не хватало им той намоленной русской душой атмосферы. Не спадала из-под купола благодать на плечи грешников. Не текли слёзы под звон колоколов, очищая душу. Не смотрели на тебя с икон глаза, пробираясь в самое сердце. Не хотелось там встать на колени. Убранство больше напоминало светское мероприятие: лавочки для прихожан, листы бумаги с текстом молитв. Помню, однажды мне подарили билет на концерт классической музыки – «Времена года» Вивальди. Когда я пришла по указанному адресу, не сразу поняла, что прямо в храме и будут играть музыку. Место для молитвы оказалось залом для мероприятия. Вместо тишины, которая должна обвивать тебя, как уютное покрывало, – шум, суета, разговоры. Люди, как в метро, спешили занять лучшие места. Я поняла, что мне не хватает того ощущения, когда находишься в храме, который, несмотря на свою скромность, вызывает в тебе желание замереть, закрыть глаза и просто быть.

В выходные постоянно находились срочные дела или, наоборот, сил не хватало сползти с кровати. Дочки пошли в первый класс, и главной «белке» в семье предстояло залезть в колесо побольше. Каждый день приходили письма из школы – то тетради нужны, то книги, то обложки на тетради и книги, перьевые ручки (и никакие другие!), папка для важных бумаг (в первом-то классе!), коробка для поделок, сменка, сдать на театр, прийти нарядными, потому что делают общее фото. И так далее и тому подобное, бесконечное. По выходным я занималась с девочками русским языком. Раздобыла прописи, русские учебники и книги. На родительском вечере учитель восхитился, что девочки не только знают кириллицу, но и грамотно рассказывают про буквы русского алфавита. Раз в неделю я водила их на теннис. Затем они попросились в музыкалку. Имея в доме аж два пианино, дочки хотели научиться играть красивые мелодии, как мама. Вишенки мечтали заниматься всем и сразу. Мы побывали на конюшне, так как им безумно нравилось кататься на лошадях. Но когда я услышала стоимость и сколько всего там надо, постаралась переключить их внимание на другие секции. Они попробовали спортивную акробатику, каратэ и записались в духовой оркестр. Одна дудела на кларнете, другой достался эуфониум. Так я стала ещё и таксистом – развозила детей по всевозможным кружкам. Уборка, стирка, глажка, закупка продуктов, готовка, сад, планирование детских праздников и каникул – колесо вертелось с неимоверной скоростью. На себя времени не оставалось. А мне оно было так нужно.

Я понимала, что стресс, который испытывала на работе, бездушными мощными ударами толкал меня к пропасти. Зароки, которые давала себе в самом начале, о том, что надо продержаться в школе первый год, мол, потом станет проще, обнулялись и автоматически пролонгировались на следующий период, пока не стали бессрочными.

Перенапряжение выжигало меня на физическом уровне. Простуды участились, и длительность их не ограничивалась одной неделей. Я продлевала больничный два-три раза. Мой зубной врач удивлялась резкому ухудшению, передние зубы просто разваливались: их пришлось даже подпиливать, так как каждый день у меня отваливался маленький кусочек. Когда вечером я ложилась в кровать, боль в спине позволяла мне лишь скручиваться в позу эмбриона. Терапевт разводил руками и давал направление на гимнастику. Обычные анализы показывали, что организм в норме. После того как я ни с того ни с сего упала в обморок, врач назначил комплексное обследование. Снова показатели не вызвали беспокойства. Внимание же привлекли ожоги на руках – я постоянно обжигалась на кухне, каждый раз сотрудничество с духовкой кончалось пятном. Я почему-то хваталась за раскалённую кастрюлю и умудрялась обжечься даже паром от чайника. В шутку сказала, что обожаю ставить себе ожоги, – врач не воспринял самоиронию и долго осматривал пострадавшие места. Потом предложил записаться на приём психиатра. Он как раз имел эту дополнительную квалификацию и советовал воспользоваться предложением. Снотворное, даже лёгкое, мне не выписывали. Такое заполучить можно было только после приёма у психиатра. Рекомендовали валерьянку и лавандовые чаи. Без этих друзей я и так уже не обходилась. Постоянный недосып рисовал под глазами синяки, которые я тщательно замазывала толстым слоем косметики. Даже когда вроде бы удавалось проспать всю ночь, отдохнувшей себя не чувствовала. А иногда засыпать не хотелось… стали сниться кошмары. Разница между бессонной и сонной ночью стёрлась. В течение дня мне хотелось принять горизонтальное положение и закрыть глаза. На столе в кухне обосновалась пачка обезболивающих таблеток, я принимала как минимум две сразу – от одной толку не было. Иногда казалось, что боль не уходит, а приглушается, и это ужасное постоянство изматывало.

Дотронувшись кончиками пальцев до дна физического и эмоционального, я перестала ждать понимания от мужа, чуда сверху и начала пробовать всё подряд. В очередной раз напомнила себе прописную истину: спасение утопающего – дело рук самого утопающего. «В твою шкуру никому залезать не хочется. Им со своей бы разобраться». Я долго злилась на супруга. «Почему он меня не понимает? Почему не спасает? Почему не настаивает на том, чтобы я бросила эту чёртову школу?» И тут же пилила его, что сидеть дома в четырёх стенах тоже не хочу – «так я чокнусь, и мне нужен социальный контакт». Мысли об этом крутились у меня в голове, как заезженная пластинка. Я металась между желанием найти поддержку и страхом потерять себя в рутине домашних дел. Вечерами мы ссорились, утром старались не встречаться взглядами за завтраком. Я была уверена, что он должен понимать меня без слов, угадывать желания и страхи. Но он стоически выдерживал мои эмоциональные бури, хотя я видела, как нелегко ему это даётся. Однажды вечером, после особенно напряжённого дня, я сидела на кухне, глядя в окно. Внезапно осознала, что моя злость на мужа – это в основном злость на себя. Я была недовольна своей жизнью, своей работой, ожиданиями, которые никто, кроме меня самой, не мог изменить.

В противовес разрывающему на мелкие кусочки напряжению на работе я искала занятие для души. Что-то, что уносило бы тяжёлые мысли в противоположном направлении. Как раз тогда я нашла на ноутбуке документ под названием «Х». В тоскливые дни после переезда в новую страну я отвлекалась писаниной. Перечитала и продолжила сочинять. В какой-то степени описывала свою альтернативную реальность. Вырисовывалась история девушки-карьеристки, которую сама жизнь подталкивает на поиск гармонии и истинного счастья. В рукопись я вложила все накопленные знания о рекрутинге и жизни в мегаполисе. Вплетая в повествование серьёзные феминистические темы на злобу дня, я пыталась создать лёгкую историю о важном. Ни о какой печати тогда даже не думала, но творческий эксперимент привёл к изданию небольшого тиража.

Я стояла на таможне. Женщина в форме попросила открыть коробку и показать содержимое. Помню, как объясняла ей, что десять экземпляров не на продажу, что поставок больше не будет, что это моя книга. Недоверчивая, но милая проверяющая хотела послушать, о чём роман. Минут десять я пересказывала сюжет. Выйдя потом из серого здания, положила коробку в багажник. Одну книгу держала в руках. Мой первый книжный «ребёнок» сидел впереди, рядом со мной.

Этот момент был лишь одним из многих шагов, которые предстояло сделать на пути к душевному и физическому исцелению. Постучаться в нужные двери – пойти к психологу, на йогу, записаться к врачу – стоило больших усилий. Эмоциональная скованность, низкая самооценка, зависимость от чужого мнения и целый багаж всякой психологической мишуры повышали цены на мои усилия в сотни раз. Точно даже и не объяснить, что именно в то время направляло и давало сил. Я много раз представляла, что всё закончится, совсем. Меня не станет, и не станет всей этой боли. И тогда появлялся гнев. Гнев интеллигентный, который не разрушал, а заставлял действовать сквозь зубы. Он транслировал понимание, что я заслуживаю совсем других состояний.

Занятия йогой почти сразу помогли мышцам спины. Первый курс взяла пробный, для начинающих. Туда ходили бабульки и я. Потом меня переправили в другую группу, на следующий уровень, где нагрузки усложнились. Первый год я с энтузиазмом ездила каждый вторник в центр йоги в соседний город. Со временем становилось тягостней. Я пропускала занятия, потому что к девятнадцати ноль-ноль мой статус «Никакая» возводился в квадрат. Муж не успевал приехать вовремя, чтобы остаться с детьми. Я психовала. Хозяйка студии, которая вела занятия, продала бизнес и уехала, меняя свою реальность. Заодно поменяла и мою, правда не в лучшую сторону. Только я привыкла к новой рутине моей жизни, только меня всё устроило, перестала чувствовать напряжение от чужого окружения, как снова пришлось принимать изменение внешних факторов. Сформировались новые группы, другое расписание. Новая владелица не пришлась мне по сердцу. Спина больше не тревожила, и йогу я бросила. Ресурса хватило на какое-то время, но постепенно боли вернулись.

Направление к остеопату я получила без труда. Первый приём напомнил психотерапию. То и дело в формулировках вопросов проскальзывало слово «стресс». Поводя руками то там, то сям, приятная молодая женщина сообщила о паре проблемных зон. По её словам, биомеханику тела она поправила и «в помощь мне гомеопатия». Проговорилась про какой-то анализ крови, который больше мог бы рассказать о психологических расстройствах – корне всего. Через полчаса на моём пальце красовался пластырь, а результат анализа вещал, что творится у меня внутри. Расшифровав послание из капли красной жидкости, целительница озвучила: «У вас как будто землю из-под ног выбили. Вы не можете стоять». Оплатив счёт, я пошла заказывать пузырёк с шариками, которые должны были вернуть мне под ноги хотя бы дощечку.

Психотерапевт-натуропат Сандра Ванг действовала на меня гипнотически. Мне не хватало часа, чтобы высказать всё, что накопилось внутри. Она так располагала к себе, что мои исповеди не кончались. Разговоры с психологом активировали мыслительные процессы и давали всё больше ключей к запертым наглухо дверям. Разгребая обильно опавшую листву собственного детства, потом взросления, потом настоящего, я осознавала всю тяжесть груза на своих плечах. Гонка не кончалась, а рюкзак за спиной только наполнялся, башмаки утяжелялись, запасов воды катастрофически не хватало. Со временем и эта эйфория от сеансов поутихла. Я понимала, что не достаточно разглагольствовать, одними беседами и озарениями вытянуть себя не получится. У меня кончались темы. Сандра проделывала со мной всякие психологические штучки, которые снимали старые блоки. Но все старания перечёркивал новый рабочий день. Когда после занятий садилась в машину, начинали трястись руки. Я спрашивала совета, уходить мне или нет, но на свои вопросы должна была отыскивать ответы сама. Я пожимала плечами и цеплялась за глухонемую веру, что скоро всё изменится. Почему-то уволиться самой означало для меня что-то вроде сдачи в плен. Не справиться с поставленной задачей – признать поражение, объявить себя слабой и немощной, эмоционально неустойчивой и недееспособной. Короче говоря, ничтожеством.

Глава 8. Ковид

19.05.2020

– Почему вы маски сняли? – спросила я.

– На местах можно, – ответил Давид.

Наступили времена, когда каждый день мы ждали новых указаний: что можно, а что нельзя. Школу то закрывали и переходили на онлайн-обучение, то снова открывали с множеством ограничений. Ингрид распечатывала тонны бумаг с актуальными изменениями от министерства образования и раздавала всем нам. В добровольно-принудительном порядке нас обязали привиться от ковида. Сначала один раз, потом второй, а потом и третий. У персонала школьных и дошкольных заведений выбора как такового не было. Если ты не привит, то на работу выходить не положено. Даже по сравнению со старыми и больными людьми мы привилегированно стояли в самом начале очереди на волшебный укол. Не носить маску строжайше воспрещалось, их нам выдавали упаковками. Регулярно получали тесты на ковид и два раза в неделю были обязаны их делать. Потом письменно подтверждали, что поковыряли палочкой в носу и узрели две полоски.

Коллеги подчинялись указаниям беспрекословно, а то и с большим рвением. При первой же возможности все укололись и даже соперничали, кто раньше привился и какой вакциной. Я тянула до самого конца, пока ходить без прививки стало проблемой – никуда не попасть. Ни на работу, ни к врачу, ни в поезд, ни в самолёт.

Масочный режим тоже соблюдался безоговорочно, тем же педагогическим составом. На всю школу выявили всего один случай неповиновения. Мать ученицы все считали сумасшедшей, так как из-за отказа носить маску ребёнок не мог посещать уроки. Это создавало множество неудобств. С одной стороны, юный гражданин обязан ходить в школу, с другой – его мать имеет право на личные убеждения о вреде здоровью и бесполезности ношения средства индивидуальной защиты.

После перехода на домашнее обучение продлёнка осталась не у дел. Мы использовали свои сверхурочные, моих всё равно оставалось с лихвой. По договору я обязывалась «безвозвратно терять свои нервные клетки» пятнадцать часов в неделю. Со временем попросила освободить пятницу. Даже без неё получалось больше, чем по договорному лимиту. К тому же по пятницам на продлёнку ходили не все дети, а лишь малая часть. Одной коллеги вполне хватало. Катарина, Хайке, Роза и Берта по очереди выходили. С Кларой были отдельные договорённости. Юдит одну с детьми не оставляли.

В те бездетные дни трудовую деятельность мы высасывали из пальца. Сначала готовили программу для дневного лагеря, не понимая, разрешат ли власти подобные мероприятия. Потом я предложила сделать доклады по важным для нас вопросам. Что-то вроде семинара. Каждый мог выбрать тему и выступить перед коллегами. Первое, что пришло на ум, – это управление конфликтными ситуациями. Я подготовила брошюру и презентацию. Она включала в себя терминологию, ступени конфликта, методы деэскалации, конфликты в школе и способы их решения. В конце я провела тест, который показывал, какого конфликтного стиля придерживался каждый из присутствующих. По результатам Ингрид и Клара являлись мудрыми совами, в конфликте стремящимися к беспроигрышному варианту для обеих сторон. Если Ингрид я поверила, то Клару видела не филином, а акулой, продавливающей свои интересы, игнорируя мнение других. Катарине, Берте и Хайке выпало быть лисами в конфликтных ситуациях. Они отчаянно пытались найти компромисс. Розе, неконфликтной по натуре, досталась черепаха, которая при малейшем запахе жареного прятала голову в панцирь. Юдит не показала свой тест. Я же выявилась плюшевым мишкой, который хотел угодить другим, поступаясь своими интересами.

Сделать что-то подобное изъявили желание Ингрид и Клара. На этом самообразование закончилось.

Мы занялись генеральной уборкой кабинетов, стали разбирать все шкафы и тумбочки. Там скопилось столько барахла, хоть музей открывай для продлёночных реликвий. Нашлись старые отчёты, просроченные календари, куча непишущих ручек, фломастеров, маркеров и целый арсенал кабелей, предназначение которых никто уже не помнил. Украдкой выносили мусор мешками, старались, чтобы Ингрид не застукала. Она неохотно расставалась с ненужными вещами, как Плюшкин, складировала старые плакаты, поделки ко всевозможным праздникам, декор к каждому времени года и прочее. Мне же, наоборот, доставляло удовольствие наводить порядок, избавляться от хлама. Я много раз заговаривала о том, не прикупить ли нам в кабинеты новую мебель, потому что старая отжила своё. Дверцы одного шкафа постоянно отваливались, что на самом деле представляло опасность. Однажды так чуть не пришибло нашу Розу. После очередной попытки прикрутить дверцу на место наш завхоз Артур плюнул и приговорил шкаф к помойке. Рваные места виднелись на небольших ярко-красных диванах, которые так и просились составить компанию шкафу на свалке.

Кабинеты перегружались множеством стульев, парт, стеллажей. Казалось, помещения хотели растянуть. Окна не мылись годами. Помню, Клара взялась за них, не понимая, как можно было так запустить. Со всеми моими аргументами в пользу замены старья Ингрид неохотно соглашалась, но просить в администрации деньги не стала. Самое интересное, что ежегодно бюджет выделялся, но мы лишь частично его тратили. В конце года на собрании Ингрид в срочном порядке составляла список покупок для продлёнки. Если бы средства остались нерастраченными, то в следующем году денег выделили бы меньше. К тому же на такие вещи, как мебель или новые компьютеры, можно было оформить заявку. Начальница искренне признавалась мне, что сама по натуре очень экономная. Получалось – ни себе ни людям. Мы закупали много дешёвой мелочи: мячи, мелки, маркеры, шарики, – которая через пару месяцев испускала дух. Как-то раз Ингрид меня отфутболила, мол, сама с городом договаривайся, раз без новой техники больше жить не можешь. Так я её достала с напоминаниями. Пришлось очаровывать главу айтишников, чтобы нам заменили компьютеры – старые уже давно не включались. Раньше мы разрешали детям пользоваться ими только в учебных целях. Теперь же, во избежание навязчивых уговоров, на вопрос «Можно мне к компу?» я отвечала утвердительно. Первые пятнадцать минут он просто тарахтел, потом появлялась картинка, но курсор вертелся кружком. Ещё минут пятнадцать мы его выключали.

Мои чары подействовали: примерно через два месяца после запроса у нас появились новенькие умные машины.

Я поделилась идеей – составить красочное письмо для всех детей продлёнки и послать его по почте. Подготовила его в виде яркого буклета с ребусами, рецептами, рекомендациями книг, инструкцией самодельной открытки и прочим. Задумка всем понравилась. Делала всё я одна.

Еженедельные собрания продолжались. Обсудить было что. Ингрид передавала нам сплетни. К примеру, что Владимир, учитель и русский немец по совместительству, перестарался в стремлении продолжать учебный процесс во время карантина. Тем ученикам, которые оставили учебники в школе, он самолично развёз их. В одной семье его приветствовали со словами: «Что ты сюда припёрся? Грёбаный иностранец». Позже пятиклассница из этой семьи, как ярый революционер, добивалась замены учителя для своего класса. Она собирала подписи, чтобы им дали другого учителя. Этот не приглянулся по национальному признаку. Никто из её одноклассников не изъявил желания подписать самодельный документ. В ход пошли угрозы, потом просто подделка автографов. Нашлись и те, кого активистка так задолбала, что история всплыла в родительском чате, потом и до директора дошли неприятные известия. Учителя не заменили, активистке сделали выговор.

Сразу всем стало ясно, что предписания по соблюдению дистанции – условные. Кабинеты, коридоры, лестничные проёмы были не резиновые. Иногда казалось, что все мы занимаемся самообманом. Ленты, которые понаклеивали на пол, придавали учебным помещениям вид места преступления. Стрелки, указывающие направление, в котором разрешалось идти, сбивали с толка. На туалетах повесили красный круг, который при входе переворачивали, а когда выходили, он становился зелёным – это означало, что вход свободен. Посещать столь жизненно необходимое заведение разрешалось по одному. Можно ли было ожидать от школьников, что каждый дождётся зелёного светофора и не забудет потом перевернуть указатель?

Маски у детей то и дело висели в районе подбородка. Появилась новая игра – заметит-не-заметит. После пятнадцатого замечания у меня кончалось терпение, а дети начинали жаловаться на головные боли и нехватку кислорода. У масок рвались завязки, они терялись, ронялись в грязь. На этот случай держался стратегически ценный запас в шкафу.

В начале урока перед умывальниками, установленными в каждом кабинете, выстраивалась очередь. Вернее, начиналась толкотня. Мальчишки выпихивали девчонок, те психовали и садились за парты, не помыв руки. Над умывальниками висели таблички, что мылить надо две минуты. Некоторые так и делали, но не потому, что в этом был смысл, а чтобы позлить сзади стоящих. Бумажные полотенца валялись на двух квадратных метрах вокруг диспенсера. В кабинетах стоял стерильный запах дезинфицирующих средств. Комнаты проветривались каждые пятнадцать минут. Поначалу мы использовали будильники, в конце концов в большинство кабинетов поставили огромные приборы, которые замеряли уровень кислорода. Когда воздух становился непригодным к вдыханию, загоралась красная лампочка и жуткий резкий писк заставлял вздрагивать всем телом.

В столовой мест не хватало – всё-таки с маской на лице ещё никому поесть не удавалось. Садиться надо было подальше друг от друга. Вместимость сократилась в два раза, и начались споры: кто когда обедает. Столовая обслуживала не только миттельшуле, но и соседнюю реальшуле. После каждой группы работники старались успеть протереть и продезинфицировать столы. Персонала не хватало, и мы вооружились тряпками, вёдрами и химическими средствами. Во временные рамки мы всё равно не укладывались – приходилось торопить детей заканчивать свой обед. Воспитатели из реальшуле со своими учениками терпеть никаких задержек не собирались. На повышенных тонах начинались разборки. Сотрудники школы, словно представители высшего сословия, не упускали случая подчеркнуть своё превосходство. «У нас в реальшуле всё организовано как часы, – высокомерно заявляли они. – Мы не можем себе позволить таких проволочек, как в вашей миттельшуле». Подобные комментарии становились частью обеденного ритуала. Наши были вынуждены жевать в темпе вальса, а мы – низшее сословие – утирать пот со лба, пытаясь угнаться за более «организованными» коллегами.

Территорию во дворе тоже делили – классы нельзя было смешивать. Для продлёнки сделали исключение, так как группы формировались из всех параллелей. Ученикам даже на улице не разрешалось общаться с друзьями из других классов. Братьев или сестёр не подпускали друг к другу, если они учились раздельно. За футбольное поле возникла ожесточённая борьба. Группировки мальчишек, которые должны были успеть за пять минут наиграться с мячом и уступить следующей группе, с мирной передачей тянули до последнего. Пока ответственный взрослый не начинал во всё горло орать и требовать освободить поле, никто и не собирался заканчивать.

Мне так сильно хотелось, чтобы все эти министры, которые каждый день сочиняли новые правила во время пандемии, пришли в школу и посмотрели, как предписания выглядят на практике. Мы все из кожи вон лезли, чтобы их соблюсти. Только за воротами всё обстояло иначе. Ученики стояли на автобусной остановке без масок. Дистанция? Нет, не слышали. «Кого мы хотели спасти этими ограничениями?»

– Опять что-то новенькое, – сказала я.

– Да, с сегодняшнего дня можно на месте без маски сидеть, – подтвердил Давид.

О масках больше всего дискутировали. Их то разрешали снимать за партой, то лишь на улице и с дистанцией в два метра. Позже привитым ученикам стали делать поблажки, но и тут быстро передумали. Устанавливали различия по возрастам. Младшим разрешалось носить любые маски: медицинские или матерчатые, старшим – исключительно с классом защиты FPP2. Потом опять всё перемешалось, и я уже не знала, что и кому было разрешено. Несовершеннолетние граждане никакими правилами не интересовались, то и дело их бойкотировали.

На самом деле я осторожно относилась к подобным высказываниям детей о каких-либо нововведениях. Если достоверно не знала о чём-либо, принять сказанное школьниками за чистую монету было бы неразумно. Много раз они проделывали фокусы с дезинформацией для собственной пользы или забавы ради. Если не удавалось с одним учителем, шли к другому и так далее. Удача, как правило, улыбалась им. Взрослые, перегруженные постоянно меняющейся действительностью, время от времени верили.

– И мне можно снять, если сижу? – больше саму себя спросила я.

– Конечно! Вы что, не человек? – смеясь ответил Давид на мой риторический вопрос.

Иногда я сомневалась. То есть, конечно, я была человеком, но каким-то ущербным, что ли. Миссия – подготовить учеников к экзаменам – мне казалась настолько важной, что требовала отдачи на двести процентов. Однако после каждого урока я не могла поручиться, что передала знания, научила чему-то или подготовила кого-то. Оставалось чувство пустоты, словно бросаешь камень в колодец и ждёшь звука всплеска воды, но так ничего и не слышишь. Бездонная пропасть пугала. Бессилие порождало чувство, что я отдаю все силы без остатка, взамен же получаю что-то разрушительное, что ломает изнутри. Мысль о несовместимости с данной реальностью не покидала меня. И всё же я упорно прогоняла сомнения, что поступаю неправильно. Не знала, как ещё можно выполнять свою работу. Как Катарина? Как Берта? Как Юдит? А может, так и надо было…

Ещё мне не давали покоя воспоминания. В студенческие годы мы проходили практику в школах. Мне так нравился этот процесс! До сих пор помню пятый класс, в котором вела немецкий язык. Детишки с любопытством смотрели на юную практикантку и тянули руки на каждый мой вопрос. Забавно: половина желающих ответов не знали, просто мотивация поучаствовать в уроке зашкаливала. В другой школе я провела у пятиклашек открытый урок английского языка с викторинами и играми так, что самая строгая учительница пересмотрела оценки за практику предыдущих студентов. Вместо оговорённых пятёрок поставила им четвёрки. Два вопроса волновали моих сокурсников: как мне удалось так выпендриться и что такого я провернула на уроке? Светлана Николаевна, та строгая учительница, бросила мне, что таким, как я, место в школе, но они туда не идут. В Москве, когда трудилась в отделе персонала, меня попросили провести пару уроков в одном колледже на тему кадрового делопроизводства. Я подготовила доклад по основам документации, но приправила теорию реальными историями из своей профессиональной деятельности. Ребята с интересом слушали, как надо вести себя на собеседовании, чтобы понравиться рекрутеру, или о том, что делают кадровики в компаниях, мол, не только чай с баранками пьют? Мальчишки и девчонки не хотели меня отпускать, задавали вопросы, желали знать всё на свете. После таких уроков я выходила рок-звездой. Отдача была колоссальной. И то чувство не стиралось из памяти. Оно давало уверенность в том, что я могу, я знаю, как надо. «Почему же тут не получается?»

Я сняла маску. Особенно трудно давалось в ней объяснение материала. Приходилось говорить громче, и уже после пяти минут я спешила за дверь, чтобы на пару секунд освободить лицо от этого аксессуара. Спустя несколько часов начинали болеть уши в тех местах, где крепились резинки. Недолго заставляла себя ждать и головная боль.

В класс зашла Ингрид. Видимо, была неподалёку и решила заглянуть на тренинг. Лица её я не видела, но по глазам считала сильное удивление. Некоторые ученики спешно натянули маски.

– Добрый день, – поприветствовала Ингрид всех присутствующих.

– Добрый день, – тихим хором пролетело в ответ.

– А что это мы без масок сидим? – Ингрид в упор смотрела на Давида.

– А вы не знали? С сегодняшнего дня так можно! – уверенно ответил подросток.

– И кто же это вам сказал? – спросила Ингрид.

– Фрау Майер! – без раздумий выпалил Давид.

Фрау Майер руководила девятым «Б». В это время она обычно уже уходила домой, и проверить достоверность сказанного не представлялось возможным.

– Давид, я бы знала, если бы новое правило по поводу масок вступило в силу даже с сегодняшнего дня. Такой информации не слышала. – Ингрид слишком приблизилась к парню, не соблюдая предписанную дистанцию в минимум полтора метра.

Давид молча потянулся за маской, которая лежала на парте. Все остальные безмасочные повторили движение за ним. Я тоже.

После ухода Ингрид к теме масок я не возвращалась, не читала нотации о том, что обманывать нехорошо. Даже злилась на то, что обман разоблачили. Как же сильно хотелось навсегда избавиться от белоснежного пенополиуретана на своём лице. Видимо, в благодарность за отсутствие комментариев остаток урока прошёл спокойно.

На семинар в Мюнхен, а точнее – в его пригород, я поехала на поезде. Получив свободное окошко в плотном графике автосервиса, я отдала машину на закраску царапины. Это было моё первое происшествие такого рода, и понятия даже о приблизительных расходах я не имела. Дружелюбный герр Винтер поспешил сделать более выгодное предложение, увидев мои округлившиеся глаза, когда объявил счёт за ремонт. Он сетовал на длину царапины, которая сильно увеличивала объём работ, поэтому сумма не могла быть маленькой. Она затронула четыре части кузова: заднее и переднее крылья плюс две двери. Для того чтобы автомобиль выглядел как прежде, требовались большие усилия, а именно разборка, сборка, шпаклёвка, нанесение нескольких слоёв краски. Вот если бы царапина задела лишь один съёмный элемент, то стоимость уменьшилась бы в разы. А так предстояло оплатить больше тысячи евро, чему я ещё должна была радоваться. Сумма прилично превышала мою месячную зарплату после вычета грандиозных местных налогов и разнообразных взносов, суть которых даже не все немцы понимали. В следующий раз буду на всякий случай предупреждать злоумышленников, чтобы ограничивались компактным и креативным рисунком на одной детали авто, а не корябали скучную длинную линию, лишённую смысловой нагрузки.

Я шла от платформы, куда меня привёз сверхбыстрый поезд, по указаниям карты в телефоне. Ничего примечательного в местности я не заметила. Обычная немецкая деревушка, ухоженные домики, такие же садики. Мой глаз привык к опрятным и чистым дворикам, подстриженной сочно-зелёной травке и аккуратно подрезанным кустикам. Я заметила других людей, как и я, идущих в одном направлении. У кого-то был небольшой чемодан, у кого-то увесистый рюкзак. Все как один с мобильным в руке. «Похоже, мы все ехали одним поездом».

Описание программы семинара давало надежду пусть не научиться полностью управлять конфликтными ситуациями с трудными детьми и подростками, но хотя бы лучше понять их причины. С таким пониманием можно выстраивать стратегию диалога и помогать на деле. В идеале хотелось и практических советов: как вести себя в провокационной ситуации. Я же была уверена, что дело во мне! Что ошибаюсь, упускаю момент, не дотягиваю. Вера в то, что углубление в конфронтационную педагогику совершит волшебство, окрыляла меня.

В холле быстро нашла окошко, где помогали сориентироваться на новом месте. Нужно было зарегистрироваться и взять ключ от комнаты. От внутреннего убранства центра мои общие ожидания поползли вниз: на стенах тусклого бежевого цвета местами облупилась краска, обшарпанные двери, старые ступеньки, ведущие наверх. Полы, покрытые пятнами и царапинами, казались вечными свидетелями всех проходивших здесь мероприятий. Вокруг стояли скромные деревянные стулья с потёртыми сиденьями, а на окнах уныло висели пластиковые жалюзи. Сотрудница в регистрационном окне долго искала моё имя, ведя пальцем по списку, который выглядел так, будто его печатали на последнем издыхании старого принтера.

– Как ещё раз? – недовольно произнесла она.

– Полина Петренко, Пэ как Паула, Э как Эмиль, Тэ как Томас, Эр как Рихард, Э как Эмиль, Эн как Николаус, Ка как Катарина, О как Отто, – отбарабанила я все буквы с именами.

Это не было моей придумкой. Это стандартная немецкая система для проговаривания по буквам своего имени или фамилии. Часто такое изобретение пригождалось в телефонных разговорах, когда диктовались данные. Проблема заключалась в том, что многие буквы звучали одинаково или не произносились вовсе. Чтобы избежать неправильного написания, использовали этот нехитрый приём. Наизусть все имена по стандартизированному списку к соответствующим буквам я не помнила, или мне казалось, что другое имя больше подходит. Например, для Тэ по системе почему-то выбрали Теодора, мне же в голову первым делом приходил Томас. Такая замена не рассматривалась как ошибка. Главное, чтобы собеседник распознал первую букву.

Не только у немцев своя система. Существует таблица для звонков по всему миру, которую создал Международный союз электросвязи[17]. Речь идёт о латинском алфавите. Вместо имён в ней подобраны преимущественно названия городов. А – Амстердам, Бэ – Балтимор и так далее. В списке можно найти города и даже целые страны, как, например, Дэ – Дания или Гэ – Галлиполи, маленький итальянский островной городок. На некоторые буквы города не нашлось, или для разнообразия создатели подошли к поиску креативно. Букву Икс они нарекли Ксантиппой. Так звали жену древнегреческого философа Сократа. А буква Ка почему-то не удостоилась ни названия города, ни имени. Ка соответствует килограмму.

Похожим принципом пользуются и радиолюбители во всех странах. Там буквы также обозначаются именами, по крайней мере большинство из них. Если вы услышите сообщение: «Встречайте, я в Ольга, Роман, Леонид, Елена», искать источник следует на родине Ивана Тургенева.

Для немцев фамилия Петренко всегда вызывала фонетические трудности. Это вам не Мюллер или Браун. Увидев её написание, они каждый раз удивлялись, что на самом деле она простая. Имя Полина вызывало меньше сопротивления: оно напоминало их знакомое Паула или Паулина. Хорошо, что родители нарекли меня именно этой разговорной формой и так записали в документах. Если бы пришлось представляться полной версией – Аполлинария, то пока я его разбирала бы по буквам, можно было бы сменить работу, получить повышение и уйти на пенсию. И только после этого наконец-то объяснить, как меня зовут!

Длинные коридоры второго этажа были напичканы одинаковыми дверьми с номерами. Найдя свою, я вставила ключ и повернула несколько раз по часовой стрелке. Зашла внутрь. «Ну о’кей. Не “Хилтон”, конечно, но и я не английская принцесса». Встроенный шкаф в коридоре гордо предлагал разместить одежду на целых двух вешалках. Дизайну ванной комнаты обзавидовались бы изобретатели советских хрущёвок: туалет, раковина и душевая кабина находились не то чтобы на расстоянии в один шаг, скорее нужно было потоптаться вокруг себя. Комнатушка оказалась малюсенькой. Места свободно хватало на односпальную кровать, стул и консоль, а я бочком, бочком. Ничто не должно было отвлекать от главной цели пребывания в институте по работе с детьми и молодёжью. Учиться, учиться и ещё раз учиться! Часы показали, что через пять минут начнётся семинар.

Зайдя в нужный конференц-зал, я поздоровалась с присутствующими и заняла одно из свободных мест. Стулья для участников выстроились полукругом перед экраном, где уже транслировался первый слайд презентации, изображающий красно-белый шлагбаум. Безликий человечек поднимал его за край. Посередине преграждающей путь палки, которую правильно называть стрелой, висел восьмиугольный стоп-знак. Белые буквы на красном фоне символизировали, видимо, те самые границы, которые необходимо устанавливать, общаясь с трудными детьми. Причём, как гласило название, в установке границ применение силы или власти не приветствовалось. Лёгкость, с которой мультяшный герой поднимал стрелу, метафорически показывала, что сделать это проще простого, но я сразу подумала, что «стоп» предназначался именно мне и означал что-то типа «Не влезай – убьёт!». Не те границы, которые я должна была устанавливать, а за которые мне не следовало заходить.

Когда все участники заняли стулья, ведущая начала семинар. Сначала она представилась, и количество её квалификаций автоматически вызвало доверие. Фрау Дагма Кордес имела высшее образование социального педагога, являлась медиатором по уголовным делам несовершеннолетних и преподавателем-медиатором в образовательной сфере. Её привлекали к непростым ситуациям, где главная роль отводилась игнорирующим правила подросткам. Она разрабатывала для каждого конкретного случая концепт, корректирующий поведение нарушителя. Он включал работу как с самим ребёнком, так и с преподавателями и, конечно, родителями. Несмотря на свой статус, Дагма предложила перейти на ты. Все участники согласились.

Дальше представились мы. Жаждущих знаний набралось десять человек. Все женщины, за исключением одного молодого мужчины. Его звали Клаус. На Санту он не походил, скорее на антипода главного по подаркам на Рождество. В глаза сразу бросался его внешний вид – символ свободы и индивидуальности. Длинные дреды ярко контрастировали с общепринятыми стандартами, подчёркивая уникальность и самовыражение. Облик транслировал непосредственность и независимость от социальных ограничений и конформизма. Джинсы с потёртостями, расстёгнутая рубашка в бело-зелёную клетку, под которой виднелась футболка с какой-то рок-группой. Академического образования Клаус не получил, он только намеревался посвятить себя учёбе в социально-педагогическом направлении. Представляясь, упомянул, что работает в молодёжном центре, и мой пазл сложился. Я сразу вспомнила один такой по соседству с моей школой. Многих подростков тянуло туда магнитом, но что именно там происходило, для нас оставалось загадкой. Официальные источники сообщали, что «центры для молодёжи являются важной дополнительной сферой образования и помогают молодым людям приобщаться к социальным обязательствам и ответственности». Посетители центра действительно могли встречаться с друзьями, играть в настольный теннис, бильярд, участвовать в разнообразных мастер-классах и семинарах во время каникул. Однако мы, надсмотрщицы с продлёнки, пока гуляли с учениками по школьной территории, через забор наблюдали немного иную картину. Самые популярные подростки разгуливали по дворику центра с банками энергетиков и пакетами чипсов, некоторые умудрялись покуривать. Обрывки речи, доносящиеся до нас, содержали исключительно иностранную лексику, а именно чистейший американский мат. Эти «ругалочки» впечатляли своим количеством и разнообразием. При этом никто никого не оскорблял – они так общались. Я не раз спрашивала старшеклассников, чем они обычно там занимаются. «Чилим», – отвечали они. В общем-то, это не противоречило тому, для чего и создавались эти учреждения по официальной версии: «общение детей и молодёжи, содержательная организация их совместного досуга, способствование отдыху, расслаблению, расширению индивидуальных перспектив благодаря непринуждённым, неформальным беседам с руководством заведения».

Остальные участницы семинара сотрудничали с продлёнкой начальной школы либо, как я, среднеобразовательной. После всех представлений я снова отметила, что была единственной с педагогическим образованием, ещё и с огромным «бонусом» в качестве допнагрузки – ведением тренинга у девятиклассников. Таким образом, все участники были «кверайнштайгерами». Русского эквивалента этому слову не нашла, но суть заключается в том, что человек переходит из одной сферы деятельности в новую без «классической» профессиональной подготовки или обучения, характерного для профессии. В прошлом кто-то трудился кассиром, кто-то секретарём, парикмахером. Я не критиковала такую концепцию и в то же время понимала, что сама слишком серьёзно отношусь к своим должностным обязанностям. Действительно, есть множество профессий, которые не требуют ни высшего, ни даже среднего профессионального образования. Они, как правило, либо низкооплачиваемые, либо творческие, где важнее опыт и портфолио, чем «корочка». На ум приходили официанты, курьеры, вахтёры, почтальоны, а также блогеры, модели, фотографы. В эти списки можно было смело включить сотрудников продлёнки. Ну какие профессиональные знания им нужны, чтобы проследить за детьми, когда те идут в столовую, делают домашнюю работу, дышат свежим воздухом? И тут же возникал другой вопрос. Почему мы оказались здесь, на этом семинаре? Даже Клаус, которому всего-навсего нужно было не мешать «чилить» другим?

После короткого знакомства по сценарию программы мы разделились на пары. Предлагалось примерить на себя две роли по очереди. Одна – ребёнка, размахивающего огромной палкой, что создавало опасность по отношению к другим детям и воспитателям. Другая – взрослого, где сразу же все участники попали в ловушку чрезмерного анализа. Учитывая название семинара, все как один пытались вежливо, не применяя власть и даже не повышая голос, убедить играющего партнёра с невидимой палкой оставить это занятие. Надо отметить, что играть хулиганку мне было намного приятнее. На каждый здравый аргумент, почему не стоит играться с палкой в школе, находилось множество обычных: «А я хочу поиграть, что тут такого?», «Это моя палка, почему я должна её отдавать?» или «Я никого не трогаю! Я просто спокойно стою со своей палкой!» И хорошо знакомое бессилие сопровождало меня, когда я играла взрослого.

Дагма наблюдала за всеми с нескрываемой улыбкой. Именно эту вежливую реакцию участников она и ожидала.

– Когда вы видите угрозу увечья, то ни о каких деликатных уговорах не может быть и речи. Вы должны громким голосом в приказном тоне потребовать сию же секунду отдать вам палку! Важно упомянуть, что действие должно быть совершено без отлагательств, – объясняла она. – Если полицейский начнёт манерничать с преступником, то до ареста дело так и не дойдёт. Если пожарный видит горящий дом, он не будет сначала беседовать с зеваками и объяснять им, как опасно находиться рядом с огнём. Он заорёт во всё горло, чтобы люди немедленно покинули территорию.

Со всем, что говорила Дагма, я соглашалась на сто процентов. В то же время приходило осознание: чтобы правильно реагировать в кризисных моментах, нужно быть тем самым авторитетным, уверенным в своих силах, опытным и профессиональным полицейским или пожарным. Я же только училась пользоваться «бронежилетом». И то какой-то он оказался слабенький – синяки по всему телу, иногда с кровоподтёками. А тут, оказывается, надо проходить спецподготовку. Нет, не так я себе работу с детьми представляла. Посмотрев на окружающих меня тётенек и Клауса повнимательнее, уловила что-то до боли знакомое. Потухший огонёк в глазах, разочарование, усталость, бессилие.

В тот момент я поняла, почему в миттельшуле, скорее всего не только в нашей, много учителей-мужчин. Удивительная аномалия – в любом учебном заведении бросается в глаза женская гегемония: там, где, по идее, должен царить педагогический паритет, в реальности царит явный матриархат. О’кей, есть физрук и трудовик, ну ещё обэжешник. И всё. Здесь же преобладают мужчины, словно это скрытая тренировочная база для полицейских.

Оказывается, для миттельшуле требуются стальные нервы и голос громче сирены на пожарной машине. Кажется, что изначально сюда отбирают тех, кто прошёл курс командования в армии или хотя бы рыкания на львов в зоопарке. Мужчины с лёгкостью командуют классами, где шум и хаос – это привычный рабочий фон.

Ирония в том, что в мире, где профессия учителя ассоциируется с мягкостью и заботой, здесь вынуждают походить на сержанта. Тут же вспомнила, что в некоторых классах поддерживать порядок и уровень обучения одному учителю невозможно. В такие «горячие точки» направляют и социального педагога – дуэт защитников знаний и дисциплины. В классах, где ученики ведут себя как анархисты, действует педагогический спецназ. Пара напоминает супергероев, спасающих мир от надвигающегося хаоса. Учитель – Мозг Операции, соцпедагог – Сила и Порядок. Это как если бы Бэтмен и Робин вдруг решили бы, что спасать Готэм уже не так интересно, и пришли работать в школу.

Эффектное начало семинара переросло в не менее занимательный рассказ об истоках конфронтационной педагогики. Американский педагог Козимо Феррайнола, который в 1975 году возглавил школу «Глен Миллс» в Филадельфии, изобрёл новую социально-педагогическую концепцию по отношению к малолетним преступникам. Насколько я поняла, «Глен Миллс» – это закрытые школы-интернаты для делинквентной молодёжи. Они находились на стыке между социальными центрами помощи несовершеннолетним и службой исполнения наказаний. Там содержались молодые люди от одиннадцати до двадцати одного года, преимущественно афроамериканского происхождения, которых не принимали другие учреждения из-за их правонарушений. Наконец заговорили о том, что с проблемной молодёжью нужно работать более тактично. Как известно, «от улыбки станет всем светлей…».

Первым делом новый руководитель настоял на ремонте и обустройстве зданий. В прежних условиях их легко можно было перепутать с детской колонией. Главным требованием к педагогам было абсолютное эмпатическое принятие подростка, но категорическое непринятие его разрушительного поведения. Предусматривался авторитарный стиль лидерства, в котором чёткая линия проводилась с сердцем. Звучало прекрасно, но что же выходило на практике? Родоначальник педагогической концепции пытался создать среду, в которой зрелое уважительное поведение считали обычным явлением. В идеале ученики должны были научиться хорошим манерам, уважению по отношению к одноклассникам, учителям и посетителям, заботливо относиться ко всему их окружающему. Никакого вандализма. Мне это напомнило сценарий голливудского фильма. Некая фабрика, где из плохих парней делали хороших.

Феррайнола исходил из того, что преступность – это не психиатрическая проблема, а социальная, можно сравнить с бедностью или разводом. Поэтому, по задумке педагога, стоило поменять окружение молодых людей, чтобы изменить их поведение. В «Глен Миллс» подросткам предлагали среду со всеми удобствами, в которой им оставалось следовать установленным нормам и правилам. У них был строгий распорядок дня. Философия сходилась к жёсткой дисциплине, а вознаграждались подопечные уважительным отношением и бытовым комфортом. Даже за развязанные шнурки следовали санкции. Там не закрывали глаза даже на малейшие проступки. На любое нарушение сразу обращали внимание, проводя нравоучительные беседы. Если же проступки имели более серьёзный характер, несколько педагогов слетались на ситуацию мгновенно и заставали нарушителя врасплох своей гиперреакцией. Суть педагогического эксперимента заключалась в том, чтобы наказывать за мелкие нарушения, не доводя до серьёзных. Соблюдение же правил открывало новые перспективы. Ученики получали возможность овладеть приличной профессией, регулярно заниматься спортом, а главное – выйти на свободу полноценными и полезными членами общества. В интернате верили, что таким образом можно не только исправить, но и направить молодых людей на верный путь, даря им шанс на достойное будущее.

Я пока не понимала, как эти знания пригодятся в моей реальности. Если в 1970-е годы человек считался жертвой социального неблагополучия, в 1980-е в проблемной биографии и социальных бедствиях винили неправильный образ жизни, то сегодня человек считается творцом своего собственного образа жизни, даже если находится в ограниченных жизненных обстоятельствах. Можно ли сравнивать разные эпохи и педагогические методы?

Перед глазами пробежали кадры из фильмов про школу с трудными подростками, куда приходил чудо-педагог, и именно к нему пусть не сразу, но начинали прислушиваться. Например, немецкий фильм «Фак ю, Гёте», который на русский перевели как «Зачётный препод». Главный герой отсидел срок за ограбление, затем проник в стены школы в поиске своей заначки. Волшебным образом занял место учителя и в кратчайшие сроки заделался авторитетом для самого буйного класса. Приструнить десятиклассников помогала не педагогика, а пейнтбольный автомат, ненормативная лексика, пинки под зад. По классике жанра, у подростков происходила переоценка ценностей, и перед ними открывалась дверь с табличкой «Путь истинный». К сожалению, мой личный сценарий писала сама Жизнь, и на свет в конце туннеля при использовании таких методов надежды было мало.

Мы углублялись в теоретические принципы и основы конфронтационной педагогики. Я подчёркивала в конспекте важные, на мой взгляд, места, думала о продуктивности на семинаре и очень хотела верить в его эффективность на деле.

На второй день нас ждала лекция по доктринам от Хаима Омера[18] о концепции нового авторитета в школьной практике. Одна участница, Сабрина, вдруг восторженно объявила, что их педагоги придерживаются этой доктрины. Директриса – ярая поклонница Омера и муштрует весь педагогический состав по его принципам. Там и «не ставь крест на хулигане», и «понять не равно быть согласным», и «обсуждать не унижая», и «один за всех и все за одного». Мне остро захотелось в ту школу, хоть одним глазком подсмотреть, как бравые «мушкетёры» борются за «мир, дружбу, жвачку». Но на вопрос Дагмы, все ли учителя придерживаются такой идеологии, Сабрина мило улыбнулась и ответила риторически – а что мы сами думаем?

В конце второго дня я раскрыла секрет успеха педагогической практики. Поняла, почему в реальности ничего не работало. Поговорку «Один в поле не воин» смело можно было адаптировать в «Один мотивированный педагог не вытянет всех бегемотов из болота». Оставалась надежда на последний день семинара, когда участники могли задать вопросы или обсудить насущные ситуации из практики.

– Вот у нас на продлёнке в группе пять учеников. Воспитателей тоже пять. Если мы остаёмся втроём или вдвоём, то уже не справляемся. Что делать в таких ситуациях? – задала свой вопрос одна участница.

Айгуль была турчанкой, но немецким владела как родным. Родилась, выросла и выучилась в Германии. Растила двух малышей. По её словам, сидеть с ними дома она больше не могла, поэтому искала место на пару часов и очутилась в начальной школе на продлёнке. Ни о каком профильном образовании речи не шло – раньше она консультировала в парфюмерном магазине.

– Сколько вас там на пятерых? – я не удержалась и переспросила, подумав, что не расслышала.

– Тоже пять. Там меньше нельзя, они у нас того, все с СДВГ[19], – на полном серьёзе ответила Айгуль.

– Обычно соотношение один воспитатель на восемь детей, – сообщила Дагма.

– Да, у нас даже чуть больше на воспитателя выходит на практике, но чтобы пять на пять? – удивилась Сабрина.

– Вы втроём не можете уследить за пятью? – я всё ещё не могла поверить своим ушам.

– Я так с прошлой работы ушла: они меня оставили одну с десятью школьниками. Это такой стресс! – ответила Айгуль.

– Почему же они тебя одну оставили? – поинтересовалась Дагма.

– Две коллеги ушли на больничный, одна в отпуск, те, кто остались, занимались в других группах, а начальница на совещаниях пропадала. Там даже, извиняюсь за подробности, в туалет не выйдешь! – делилась Айгуль своим опытом.

Действительно, на воспитателях и учителях кроме их педагогической деятельности лежит огромная ответственность, когда они присматривают за детьми. Нехватка персонала, неумелое кадровое планирование – одна из болезненных тем наверняка не только в Германии. Нередко приходилось выслушивать в свой адрес критику от родителей о недосмотрах или домашней работе с ошибками. Культура обвинения без желания разобраться оставляла горький след в сердцах трудящихся. Не прибавляла оптимизма и статистика детских диагнозов, таких как дислексия или синдром дефицита внимания и гиперактивности.

Наша дискуссия плавно переключилась на расстройства в поведении, и первоначальный вопрос Айгуль остался неосвещённым. Когда я заговорила о подростках с психическими заболеваниями, все замолчали. Пара примеров из моей уже на тот момент богатой практики привела Дагму в замешательство.

– Как и любой педагогический концепт, конфронтационная педагогика, или «новый авторитет» Омана, не обходится без критики. Несмотря на преимущественно позитивные изменения, эти методы подходят далеко не всем индивидам. Критики отмечают, что в такой программе подростки снова сталкиваются с агрессивным поведением. Следовательно, не учатся адекватно справляться с соответствующими ситуациями. Также важно отметить, что методы конфронтационной педагогики не должны использоваться на подростках, имеющих травматический опыт, или на тех, кто дополнительно находится на психиатрическом лечении. Это уже совсем другая история. Тут в игру вступают социальные педагоги, психологи и психиатры. – Дагма внимательно смотрела мне в глаза.

Я поняла, что мои вопросы остались без ответа. Или, скорее, я уже знала сама, как на них ответить. Просто эти варианты не вписывались в устоявшуюся систему.

Уезжала я, несмотря на печальные выводы, с лёгким чувством. Я увидела, что многие сталкиваются с теми же трудностями. Школа, в которой я работала, не единственная, где ученики одаривают педагогов не цветами, а головной болью. Что система не идеальна и что никто, даже Дагма Кордес, не знает ответов на все вопросы.

Глава 9. Смартфоны

18.01.2021

– Патрик, убери телефон в рюкзак, пожалуйста. – Первое моё замечание не достигло цели.

– Да, щас, момент. – Не глядя на меня, он продолжил что-то печатать на мобильном.

– Сейчас, – мой тон стал строже.

– Да хорош, щас уберу, – ответил Патрик, всё так же не смотря на меня и продолжая переписку.

Весь класс ждал, пока мы с Патриком закончим переговоры.

Бавария была единственной федеральной землёй в Германии, где действовал строгий запрет на использование мобильных от начальной школы до профессиональных училищ. Возраст детей значения не имел. Им разрешалось приносить мобильные, но не пользоваться ими. Даже на переменах. Запрет ввели в 2006 году, и тогда же начались дискуссии. Они не заканчивались ни в политических кругах, ни в педагогических. Кто-то продвигал идею о том, что смартфоны давно стали частью культуры и пользоваться ими в стенах школы необходимо, устанавливая определённые правила. Кто-то высказывался, чтобы запрет не сняли, а смягчили – разрешили пользоваться телефонами на переменах. Участники спора и сами не понимали, где табу имело смысл, а где нет. Я хотела, чтобы отсутствие мобильного на уроке воспринимали как норму, а не санкцию. Как в библиотеке или в церкви. Также все благополучно забыли, почему ввели такие строгие меры. Цель заключалась в предотвращении обмена порнографией и видеороликами с насилием. Началось всё с того, что родители ученика миттельшуле в Баварии узнали о жестоких видео, которыми молодые люди обменивались друг с другом. Сообщили директору. Тот в свою очередь обратился в полицию, та провела рейд. Внезапно, без предупреждения полицейские проверили мобильники всех учащихся. Говорили, что даже закалённые защитники правопорядка были в ужасе и шоке от изображений, которые увидели на экранах. Подростки четырнадцати-семнадцати лет смотрели жуткие сцены насилия с ранеными людьми, избиениями и даже убийствами, порнографические изображения, изнасилования и сексуальные действия с животными. Видеоролики включали во время перемен и передавали по блютусу. Староста, ученица девятого класса, рассказывала, что многие из её одноклассников не знали о видео. Возмущённый этим происшествием, премьер-министр Баварии призывал принять положение, которое запретило бы продажу гаджетов с функцией видеозаписи детям младше шестнадцати лет. Но даже после этого скандала многие не увидели смысла в тотальном запрете. Винили во всём не школу, не родителей, не самих подростков, не воспитание, не уровень нравственности. Винили интернет. Вседоступность и возможность скачать такого рода видео и фото провозгласили корнем проблемы.

– Мне забрать твой телефон? – Ситуация начинала меня напрягать.

– Да щас! Допишу и уберу! – уже возмущённо ответил подросток.

Отбирать мобильник совсем не хотелось, особенно учитывая недавнюю историю, прогремевшую на всю школу. После нескольких замечаний на уроке фрау Байер потребовала от пятиклассника Али отдать ей телефон. Тот подчинился, но ярость, которая вскипела в мальчишке, росла с каждой минутой, пока его драгоценный самсунг находился во власти учителя. На перемене он потребовал вернуть сокровище. Фрау Байер отказалась, за что получила сильный удар кулаком в солнечное сплетение. У учительницы кратковременно остановилось дыхание, она потеряла сознание. Приехала скорая, молодую женщину увезли в больницу. Официально информация не подтверждалась, но Ингрид нам сказала, что фрау Байер не вернётся на работу. Самой шокирующей во всём этом была реакция детей. Свидетели восторженно пересказывали остросюжетный боевик «Али и его кулак», приукрашая детали. Пятиклассники вели себя так оживлённо, будто в Диснейленде побывали. Никакого сочувствия к учителю, никакого осуждения напавшего. Али стал звездой, хоть и получил строгое предупреждение, что вылетит из школы. Ещё вызвали родителей. Про учительницу никто и не вспоминал. Подумаешь, новую дадут. Такая ситуация мне казалась сюрреалистической. Я не могла поверить, что такая вопиющая дикость произошла на самом деле. Несмотря на то что я третий год по полной программе проходила шок-терапию в этой школе, большая часть меня не принимала эту жестокость.

Наконец Патрик убрал телефон. Я начала занятие. За последней партой Мехмед открыл пачку чипсов и стал хрустеть. Раньше я реагировала на такие моменты с раздражением – как посмели проявить неуважение? Теперь же первое, что приходило на ум, – бедный мальчик, наверное, он голодный. Ещё и портит себе желудок гадостью.

После семинара, где мы подробно рассматривали причины девиантного поведения детей, я уже не злилась на них – я их жалела. Злилась я на систему в широком смысле. «Почему здесь недостаточно мотивируют, чтобы дети хотели учиться? Почему в обществе дискутируют о матерных словах, а не об уважительном отношении друг к другу? Почему семьи помещаются в такие условия, где дети оказываются далеко не на первом месте? Почему в туалетах появляется третья дверь – с табличкой “Другие”? Почему девочки начинают мяукать и требовать относиться к ним как к кошкам? Почему уже в детском саду детям забивают голову “радужными” семьями и объясняют, что однополые браки – это норма?»

Я полезла в свой рюкзак и нашла там шоколадную конфету. Жёлто-оранжевая упаковка блестела, на ней красовалась голова льва. По-русски было написано: «Лёвушка». Я покупала эти и другие сладости в русском магазине. Такие можно найти по всей Германии, особенно в крупных городах. Существуют даже целые сети, туда завозят широкий ассортимент русских товаров, от баранок и сгущёнки до докторской колбасы и квашеной капусты.

– Убери чипсы, пожалуйста. Лучше съесть немного шоколада – это поможет продержаться до конца занятия. – Я протянула Мехмеду конфету. Иногда я приносила что-нибудь для всех, но в тот раз в рюкзаке завалялась лишь она. Остальные знали, что, имей я больше, обязательно раздала бы всем.

– Спасибо! – очень удивился подросток.

– Пожалуйста.

Математика девятого класса уже стала для меня чем-то родным. Тема банковских процентов и процентных ставок играла ключевую роль на экзамене. Нужно было запомнить все формулы и обозначения.

В одной задаче мы брали кредит в размере двенадцать тысяч евро под процентную ставку пять и шесть десятых и погашали его через семь месяцев. Следовало рассчитать сумму выплаты, учитывая проценты и комиссию за обработку – ноль целых девять десятых процента. В другом упражнении мы копили одиннадцать месяцев на путешествие по Южной Америке, чтобы отметить окончание школы. Получалось откладывать по сто двадцать евро в месяц. Всем классом радовались карманным деньгам от бабули, которые составляли одну третью от накопления. А предусмотрительные родители положили полторы тысячи евро в банк под один и два десятых процента годовых. Всего на поездку надо было набрать три с половиной тысячи евро, где пятьсот евро откладывались на карманные расходы. Интересно, что в итоге выясняли, сколько денег дала бабуля, будет ли толк от банка и сколько процентов составит доля карманных денег. Никого не волновало, наскребём ли мы полную сумму на поездку.

– Мехмед, почему ты бездельничаешь? – тихо спросила я, увидев нетронутый лист.

Мехмед не ответил. Сделал вид, что начал читать вопросы. Как только я отошла от него, перестал притворяться. Каждый раз я наблюдала, как подросткам после шести уроков не хватало ресурсов ещё полтора часа работать головой. Но и ранний тренинг не приносил результатов. С одной группой я занималась с восьми ноль-ноль. Так вышло, что в тот учебный год в расписании одного девятого класса пустовала графа напротив двух первых уроков по средам. Мне казалось, что утром мозги учеников должны функционировать намного лучше, чем после обеда. Но и тут далеко не у всех случалась та самая синхронизация внутренних часов. Проще говоря, в ранние часы дети не успевали проснуться, а к четырнадцати ноль-ноль уже утомлялись. Несчастный квалитренинг становился для всех мучением. Даже с точки зрения неоптимального времени проведения.

– Патрик, – строгим голосом я снова обратилась к подростку.

Он опять держал мобильник в руках. Я хотела игнорировать нарушение, но это значило бы, что всем остальным тоже можно пользоваться смартфонами. Однозначного отношения к этой теме у меня не сложилось: практика показала, что запреты – не самые действенные методы. Мне просто хотелось, чтобы никто не отвлекался. Роли надзирателя хватало и на продлёнке, здесь же передо мной сидели без пяти минут взрослые люди.

Баварская ассоциация учителей назвала вето на мобильники нереальным. Президент ассоциации выступал красноречиво: «У наших учителей действительно есть дела поважнее, чем искать телефоны, как собаки-ищейки». Кто-то предлагал разрешить использовать планшеты и телефоны на уроках для поиска информации, а на переменах убирать, чтобы дети общались и играли друг с другом. На самом деле лишь незначительное количество учеников придерживались правил и держали гаджет выключенным в рюкзаке. Родился своего рода челлендж – со смартфонами прятаться от взрослых. Штрафные очки получали те, кого застукают. Многие считали, что обходить запрет и играть в онлайн-игры во время уроков круто.

Дописав сообщение, Патрик снова убрал телефон в рюкзак. «Надолго ли?» Сильная тяга к устройству связи с внешним миром пугала. Словно наркозависимые, подростки ни на минуту не выпускали из рук свои драгоценные игрушки. У них проявлялись тревога и беспокойство, если теряли доступ к сотовому. Постоянная потребность в информационном обновлении превращалась в маниакальность. Некоторым погружение в экран помогало уйти от стресса или проблем. Во время уроков листая ленту, они могли ненадолго отвлечься от учебных задач или неприятностей.

Безусловно, смартфоны плотно вошли в жизнь современных подростков. Проводники в мир соцсетей, мессенджеров, игр, музыки, видео, они стали основным источником общения и развлечений. Через эти маленькие коробочки подростки самовыражаются и самоидентифицируются. В блогах они создают свои образы, контактируют с друзьями и окружающим миром, подтверждают свой статус и значимость. Всё ли это идёт во благо? Большой вопрос. Игнорирование правил – это одно, а незрелое обращение с интернетом и персональными данными – совсем другое.

Со школьниками постоянно случались, мягко говоря, неприятные ситуации. Одна ученица активно вела личную страницу в широко известной социальной сети, откровенно делилась подробностями интимной жизни. Вся школа знала, с кем, когда и как она проводит время. Фото, которые она регулярно выставляла, граничили с порнографическими. На учительских собраниях почти каждый раз обсуждали её новый пост, но никто не знал, как правильно реагировать. Мать была в курсе. Ученица гордилась своим образом жизни.

Мессенджеры в руках половосозревающих молодых людей та ещё штучка. Я пропустила то полнолуние, когда пришла мода обмениваться своими интимными фотографиями. Юный максимализм, назовём это так, заставляет незрелые умы верить в то, что снимок дальше адресата не пойдёт. Но чаще всего запечатлённое сокровенное место сливали в классный чат. Один девятиклассник остался на второй год из-за такого унижения. Сам сфоткал, сам отправил, а потом не смог прийти на учёбу. Несколько месяцев просидел дома, не выходя даже на улицу. Налицо были серьёзные психосоциальные последствия.

По статистике более чем в двух третях случаев учителя и администрация школы знали хотя бы об одном таком случае пересылки фотографий. Тогда информировали родителей всех вовлечённых лиц и инициировали «обмен мнениями» между учащимися. Последствия для пострадавших подростков были тяжёлыми. Они социально замыкались, страдали психологически, испытывали проблемы с успеваемостью, подвергались кибербуллингу. В некоторых случаях меняли школу.

Нередко к таким случаям привлекали и полицию. Несмотря на какую-никакую просветительскую работу в школе, подростки даже не догадывались, что могут встать на учёт или попасть на крупный штраф. Однажды в рамках подготовки программы для дневного лагеря я связалась с местной криминальной полицией. Экскурсия по участку наилучшим образом подходила к выбранной теме «Детективы». Мне хотелось привести юных Шерлоков в участок, чтобы там всё наглядно им показали: наручники, комнаты для допроса, папки с делами, машины с мигалками, собаку-ищейку и прочее. Я вела переговоры с начальником уголовного розыска. Приятный немолодой человек, герр Штюрмер, ответил готовностью провести встречу. Он даже намеревался привести свою служебную собаку, но вау-эффекта не обещал, потому что пёс вышел на пенсию. Спицы в колёса нашим планам вставляли всё новые и новые ковидные ограничения. Мы следили за цифрами и молились, чтобы они не превысили красную черту. С моей стороны я сделала всё возможное и невозможное: предоставила информацию по количеству и возрасту детей, отправила наш концепт по гигиене, а также письменное согласие мэра города на мероприятие. К сожалению, поход так и не состоялся. Количество инфицированных взлетело до небес, соответственно, все организации обязались принимать повышенные меры предосторожности. Приятным сюрпризом стала посылка от герра Штюрмера детям. Он собрал целую коробку презентов. Туда входили брошюры «Полиция для тебя» – информация о профессии полицейского для учеников начальной школы, брошюры «Вызов насилию» – памятка для специалистов в области образования, DVD и брошюры о киберзапугивании, подготовленные одним центральным немецким телеканалом в сотрудничестве с полицией, DVD «Дети в Сети в безопасности» с Бастианом Швайнштайгером, известным немецким футболистом, детские полицейские удостоверения личности, сувенирные ручки с полицейской символикой, брелки в виде миниатюрных полицейских дубинок. Как же впечатлился наш завхоз Артур, когда принёс мне эту посылку. Глядя на меня огромными удивлёнными глазами, он сообщил, что криминальная полиция явилась по мою душу и просила передать это. На языке у него вертелся вопрос – что такого я натворила? Я подарила ему ручку. Кстати, он был милым и всегда приходил нам на помощь.

Дети из дневного лагеря пришли в восторг от подарков. Правда, просветительские фильмы им не подходили по возрасту, а вот на продлёнке показать видео было уместно. Я изучила все материалы и предложила Ингрид и коллегам включить их просмотр в каждую группу. Все согласились, до просмотра так и не дошло…

– Патрик, у тебя там что-то очень важное? – задала я вопрос ученику, который и на минуту не мог расстаться с телефоном.

– Да! – не поднимая глаз, ответил он.

– Тогда выйди в коридор, реши свои суперсрочные дела. Потом зайди, убери его до конца урока и больше не отвлекайся.

– Да-да, – пробубнил Патрик.

Послышались смешки. Все знали, что «да-да» в переносном смысле означало «поцелуй меня в задницу». Но придраться на официальном уровне не представлялось возможным.

– Мне всё-таки придётся забрать твою драгоценность, если не перестанешь ею пользоваться. – Я неохотно увеличила громкость, суровость и серьёзность в голосе.

– Да ладно вам! Учителя на уроках пользуются мобильниками! Почему вам можно, а нам нет? – в голосе Патрика звучало возмущение.

– Это кто из учителей так делает? – вопрос вылетел автоматически.

– Фрау Брумбахер, например! Герр Зегель!

– Может, они искали какую-то информацию или отвечали на что-то срочное? – заступилась я за незнакомых мне коллег.

– Да-да! Нам задают целый урок читать текст и миллион заданий к нему, а сами в телефоне сидят!

Странно было услышать такие обвинения в адрес учителей. Неужели кто-то из педагогического состава действительно позволял себе такое? Исключать это я не могла. Сама тоже без телефона чувствовала себя как без рук. Иногда замечала, что теряю столько времени на бездумные движения пальцем туда-сюда, находясь на своей же странице в соцсети. Особенно после выставленного на всеобщее обозрение нового фото, которое мало кто обозревал, частота захода в приложение возрастала в разы. Безусловно, и взрослые были под действием виртуальной чумы. Вместо того чтобы устраивать себе «гаджетные детоксы», все смотрели видео о том, как это делать, пересылали их друзьям, сохраняли и снова пересматривали. Подавать пример подросткам получалось так себе. Много раз я ловила себя на желании заглянуть в телефон во время урока, когда дети работали самостоятельно. Меня даже настораживала постоянная тяга к неодушевлённому прибору. «Пару часов можно же обойтись без него? Мир же не рухнет за это время?» В такие моменты я вставала и шла по рядам. И для того чтобы приносить пользу ученикам, и для того чтобы не отвлекаться на ерунду.

Я сдалась, не нашла аргументов. Мы начали обсуждать то, что все нарешали. Ошибки выявились у каждого. За разъяснениями урок дотянулся до конца. Я была рада больше не возвращаться к телефонной теме.

После занятия меня ждала знакомая головная боль. Таблетка ибупрофена не действовала, пришлось проглотить вторую. Попрощавшись с Ингрид и коллегами, я поехала в ближний крупный город в медцентр, который специализировался в том числе на заболеваниях щитовидной железы. Мне давно надо было её проверить. До беременности у меня наблюдалась острая нехватка йода, во время и после – его переизбыток от всяких витаминов для беременных. Чтобы найти врача, дозвониться и записаться, мне понадобилось около семи лет. То мы переезжали с места на место, то по телефону отвечали, что новых пациентов не берут, то предлагали свободную дату через пять-шесть месяцев. Если ты не умираешь, то запись за полгода. Это возмутительное явление перестало меня удивлять, я соглашалась на продолжительное ожидание.

И вот день икс настал. Я ехала в незнакомое место. Хоть и чувствовала себя за рулём уверенно, но новые маршруты всегда напрягали. На парковке центрального вокзала достаточно быстро нашла свободное место. Разобралась, что клиника находилась в том же здании и попасть туда можно прямо с парковки.

В комнате для ожидания проторчала чуть больше часа – обычная практика для любой поликлиники и частного врача. Пациентов записывали так, чтобы они шли как конвейер, без простоя специалиста. Человек в белом поло не терял ни секунды, пациенты же могли подождать. Меня приняла молодая женщина с польской фамилией. Она задала пару вопросов и сделала УЗИ. Ей не понравилось то, что увидела, но что именно, говорить не спешила, лишь спросила, как у меня обстоят дела со стрессом. А мы с ним очень тесно дружили. С началом работы в школе наша дружба переросла во что-то большее. Врач направила сдавать кровь. Всё заняло минут десять. Через неделю меня ждали, чтобы обсудить результаты.

Диагноз гипертиреоз[20] мне ни о чём не говорил. Медицинскую лексику на родном-то языке не всегда удавалось понять, на иностранном – тем более. Может, это и к лучшему? Из немецкого названия я поняла, что моя щитовидная железа перегружена. Все органы работали на износ. «Наверное, поэтому такая нервозная. И кофе не могу пить – сердце выскакивает из груди даже после глотка», – первое, что пришло на ум. Привести в норму показатели должны были волшебные таблетки, ещё витамин Д, которого критически не хватало. А самое главное – уменьшить стресс…

– Кто сможет приютить Ханну? – спросила Ингрид, внимательно осматривая всех, кроме меня.

Не успела я приступить к обязанностям, как на меня повесили квалитренинг. На этом расширение полномочий не закончилось. На одном из моих первых собраний мы обсуждали планирование недели пасхальных каникул. Раньше организацией занималась Ханна, которая нашла новое место по своей профессии – инженер-эколог – и переехала в другую федеральную землю. Ингрид ангажировала её обратно в коллектив на какое-то время, чтобы она придумала программу дневного лагеря для городских детей начальной школы и воплотила её с уже бывшими коллегами.

Сначала Ингрид зачитала электронное письмо от Ханны. В паре предложений бывшая сотрудница описала главную тему программы – «На природе». Что-то типа «пойдём в лес», «пойдём на речку», «пойдём в парк». Для похода к реке нужно было пригласить некую Монику, которая займёт детей всевозможными активностями. В её арсенал входило множество инструментов для поделок, игр и даже детских научных экспериментов. Моника была членом клуба по защите природы.

Все одобрительно кивали, слушая программу, или что это было, и со всем соглашались, но принять у себя на несколько дней свою коллегу никто желания не изъявлял. Ингрид ждала добровольцев, и пауза затянулась до неприличия.

– В прошлый раз она останавливалась у Розы. Но так как Роза на больничном, это, конечно, невозможно, – добавила Ингрид.

Тогда я ещё не имела представления о жилищных условиях коллег. Большинство из них были предпенсионного возраста. Дети, скорее всего, давно вылетели из родительских гнёзд. Все, кроме Розы, которая была вдовой, жили со своими супругами вдвоём. Я ещё не знала, что у Ингрид свой двухэтажный дом с огромным участком земли, где они с мужем жили долго и счастливо. Не знала я и о вилле с резными колоннами, где Катарина наслаждалась жизнью со своим супругом. Хайке со своей второй половиной занимала одну из двух квартир в дуплексе. Клара владела внушительным особняком, всё так же со своим благоверным. Про Берту и Юдит я почти ничего и не узнала за все годы сотрудничества. У них тоже были мужья, у Берты – два сына.

Почему-то стало неудобно, хотя я даже не знала эту Ханну. У нас в доме была комната для гостей, которой часто пользовались родители мужа. Я сомневалась, будет ли уместным именно мне предлагать ночлег незнакомке. «Неужели никто не приютит Ханну?»

– У нас есть комната для гостей… Она могла бы остановиться у нас… – растерянно сказала я.

– У вас есть комната для гостей? – воскликнула Ингрид так, будто я сообщила о владении личным космодромом.

– Да, – подтвердила я, стараясь скрыть саркастическую нотку. «Да уж, видимо, наличие комнаты для гостей теперь признак аристократии».

– Ну и отлично! Я дам твои контакты Ханне, пусть с тобой свяжется. Она очень милая, вот увидишь! – Ингрид обрадовалась чуть быстрее, чем следовало.

Я заметила, что факт владения домом с комнатой для гостей впечатлил не одну Ингрид, которая спешно пыталась реабилитироваться после вопроса, но и коллег. А может, мне показалось…

– Да-да! Она очень милая, – подхватила Берта.

Ханна и правда вызывала симпатию. Никто в семье неудобств от её присутствия не ощутил. Вдвоём мы ездили на работу, вместе возвращались домой. Вечерами она уезжала навестить друзей. Неделя пролетела незаметно.

Мне показалось, что никакой особой подготовки для детского лагеря не было. Кабинеты переоборудовали под детский досуг. Парты соединили по четыре, образуя островки для игр, рукоделия и творчества. Ещё одна стала местом для напитков. Ингрид составила список участников с контактами родителей. Всего набралось тридцать два ребёнка.

Детей с их маленькими рюкзачками приводили рано утром в жёлтое здание. С собой каждый имел бокс с завтраком, сменную одежду, кепку и бутылку воды. Некоторые девчонки приносили своих плюшевых друзей. Первый час все просто собирались. Кто-то жевал бутерброд, кто-то рисовал, кто-то играл в настольные игры. Хайке готовила чай и набирала воду в пластиковые кувшины. Потом, если позволяла погода, мы шли в мини-поход: в парк недалеко, в лес – значительно дальше или на речку, до которой доходили пешком минут за десять-пятнадцать.

После обеда наступала спокойная фаза, на которой Ингрид настаивала особенно. Для некоторых добровольцев мы стелили маты в комнате для подвижных игр, опускали жалюзи и читали сказку. Многие дети засыпали, и некоторые так крепко, что их приходилось позже будить. Другие в это время соревновались в настольных играх, рисовали, разгадывали ребусы.

Во второй половине дня мы гуляли с детьми на свежем воздухе. Мальчишки гоняли мяч на школьном футбольном поле. Девчонки рисовали на асфальте, прыгали на скакалках или играли в бадминтон.

Лагерь закрывался в семнадцать ноль-ноль, но родители обычно забирали детей пораньше. Подготовив всё для следующего дня, мы с Ханной проверяли окна, жалюзи и закрывали все двери на ключ.

Хайке всегда просилась на кухню. Она с удовольствием принимала от поставщиков обеды, ловко раздавала порции и лихо расправлялась с грязными тарелками и приборами вручную и с помощью посудомоечной машины. Через час после обеда кухня сверкала чистотой, мусор исчезал, пустые контейнеры для поставщиков были сложены и ждали, когда за ними приедут. Довольная собой Хайке махала нам рукой. Её смена была окончена.

Пасхальные каникулы выпадали на апрель. У немцев есть любимая поговорка про этот самый непредсказуемый месяц: «Апрель, апрель, он что хочет, то и делает». Иногда казалось, что июль на дворе, потому что сильно припекало солнце и температура поднималась аж до +26 ºС. Но через пару по-настоящему летних деньков возвращались тучи, дожди, ветер; в горных регионах даже снег мог выпасть.

В те каникулы был как раз тот случай, когда, выходя из дома, готовились и к снегу, и к жаре. В один из таких дней мы пошли к речке. Туда нас провожали солнечные лучи, а возвращались мы бегом под проливным дождём. Хотя всех родителей заранее проинформировали, чтобы каждому ребёнку дали с собой резиновые сапоги, имелись и бессапожные товарищи. Зато в реку лезть и живность ловить хотели все без исключения.

Моника действительно увлекательно рассказывала о живности, обитающей в местной речушке. На самом деле река была не такой уж и маленькой, длина её достигала сорока километров. Ребятня, вооружившись металлическими ковшами с мелкой сеткой, похожей на сито, вылавливала водомерок, водяных жуков, клопов и тараканов. Они сами разбились на группы и слаженными командами занимались делом. Одни внимательно искали зоркими глазками любые признаки жизни под водой или на поверхности. Другие с ковшом вылавливали обнаруженных сущностей, третьи спешили с наполненными водой ведёрками навстречу вторым, чтобы переместить добычу. Потом все вместе шли к Монике спрашивать, кого они там наловили. Отсутствие обмундирования не смущало юных натуралистов. Некоторые поснимали обувь с носками, закатали штаны и полезли в воду. Я, мерзлявая по натуре, смотрела на эти голые ноги по колено в холодной воде и думала только об одном: «Моих детей я бы точно в воду не пустила босыми, тут же сопли подхватили бы». Хоть солнце и баловало нас золотистыми лучами, но по ощущениям было не больше +12 ºС. Тучи бегали по небу, то закрывая огненный шар, то снова его открывая. «Слава богу, все в куртках с капюшонами, того и гляди ливанёт».

Как я и предполагала, речные приключения прервал дождь. Сначала он еле капал, потом усилился. Всё-таки одна туча решила покапризничать как следует. Почему-то я, самая неопытная, начала в срочном порядке собирать маленьких исследователей в обратный путь. Ханна не торопилась. Моника разбиралась со всякими водяными букашками, которых надо было аккуратно вернуть домой. Юдит стояла на берегу декорацией. Ни во что не вмешивалась, ничего не предлагала, ни с кем не разговаривала. Просто была.

Пока одни дети сдавали инвентарь, я строила по парам других. Двое ребят отказывались надевать обувь – ступни были не только мокрыми, но и грязными. Уговорив их обтереть ноги о траву и обуться без носков, я посчитала всех, кто стоял. Число сошлось с количеством по списку. Ханна и Моника ещё разбирались с инвентарём, а я с детьми торопилась вернуться в лагерь. Юдит молча замыкала колонну. На полпути, не успев дойти до жёлтого здания, мы попали под дождь, он лил как из ведра.

Я открыла кабинет для подвижных игр и скомандовала, чтобы все сняли мокрую одежду. Почти у всех промокли штаны и носки. Все вещи мы развесили на батареи. У большинства была сменная одежда, но всё те же ребята, которые на берегу бойкотировали обувь, остались в одних трусах и футболках. Им я выдала одеяла и попросила Хайке сделать на всех горячий чай. В кладовой я нашла полотенца и раздала просушить волосы. Несмотря на капюшоны, у большинства причёски подмокли. Позвонив родителям мальчишек, которые остались без одежды, и попросив завезти что-нибудь сухое, я проверила, все ли переоделись. В таком ускоренном режиме начинала понимать, сколько всего надо предусмотреть, организуя лагерь для школьников. Также я сделала вывод, что исследование речной экосистемы надо бы проводить в летние каникулы, когда погода этому благоволит.

Никого, кроме меня, не смущали водные процедуры. Ханна была уверена, что это только на пользу и укрепляет иммунитет. Хайке веселила картина развешанных на батареях штанов и проходящих туда-сюда мальчишек, обёрнутых с головы до ног в пледы. Юдит присутствовала, ничего не выражая. Пришедшая к двенадцати часам Катарина также не сочла поход на речку чем-то предосудительным. Но когда после обеда пришла Ингрид, всем стало не по себе. Судя по всему, увиденное её совершенно не устроило. Она вызвала Ханну и меня к себе в кабинет и спросила, почему дети в таком виде и что за новый декор на батареях. Ханна спокойно объяснила, что мы попали под дождь – ничего особенного, так бывает. Позже наедине с Ингрид я честно, но дипломатично высказала своё мнение. Ей оно понравилось.

– Смотри, тут у нас склад всяких вещей для лагеря. Здесь и кастрюли, как видишь, и игры ещё есть, и для всяких поделок материала достаточно. Ты сначала осмотрись, а если чего недостаёт, можешь Ингрид сказать, чтобы купила. – Ханна показывала мне шкаф в школьном здании, который использовали в целях складирования всякой всячины.

– В смысле – я должна смотреть и заказывать? – не поняла я такого напутствия.

Ханна каждый день подробно рассказывала мне об организации детского досуга. Где взять контейнер для чая, где аптечка, которую надо всегда иметь с собой, как перенаправить звонки со стационарного на кнопочный телефон, который также необходимо было иметь при себе, покидая здание. Я предполагала, что все должны это знать и меня просто вводят в курс дела.

– Ну, в следующие каникулы будешь всё сама организовывать. Ты что, не знала? – Ханна невозмутимо встретила моё удивление.

Ингрид, оказывается, и эту почётную функцию – руководить дневным лагерем – планировала передать мне. Только услышала я это впервые почему-то от Ханны.

Как и с квалитренингом, идея заниматься ещё одним важным делом меня поначалу воодушевила. Единственное, смущало то, что я совсем не ориентировалась на местности. Мы недавно переехали в эту область, и планирование походов и поездок казалось мне проблематичным. Но в голове уже закрутились идеи, как придумать действительно увлекательную и в то же время познавательную программу для детей. Не только гулять и играть, а объединить все виды деятельности в один концепт. Придумать тему, например «Животные», и поехать к фермерам на экскурсию. Потом рисовать барана в стиле поп-арт, смотреть занимательные видео, устроить пикник на берегу, искать сокровища, делать огромные разноцветные мыльные пузыри, смастерить из цветного картона поделки своими руками, устроить спортивные соревнования, решать ребусы про коров, свиней и овец, всю неделю узнавать забавные факты о друзьях наших меньших, а в конце устроить тематическую викторину с победителями и призами для всех. Меня с головой охватило желание устроить настоящий развлекательно-обучающий праздник для детей. И я точно не планировала делать так, как это выглядело в мой первый раз с Ханной.

Глава 10. СВО

07.03.2022

– Сегодня мы с вами попробуем написать первую часть экзаменационной работы по математике. Как я уже рассказывала, на экзамене будет часть А, на которую отводится тридцать минут, потом перерыв – и ещё десять. Вторая содержит примерно в два раза больше заданий, соответственно, и времени у вас будет больше, а именно один час и десять минут.

В классе было непривычно тихо. Я и сама говорила тише обычного.

– Важно помнить, что всё в первой части нужно решать в уме. Пользоваться калькуляторами запрещено. Я засекаю время, у вас полчаса.

Ученики всё так же молча взяли ручки и начали записывать ответы. Я села на учительское кресло. На столе царил жуткий бардак. Это был кабинет девятого «А», над которым шефствовал герр Фридманн. Видимо, это был его «почерк» и стиль работы. На столе не просматривалось ни единого островка столешницы. Кучи бумаг, маркеры, карандаши, скрепки, папки – всё валялось в хаотическом порядке. Один листок привлёк моё внимание. Скорее всего, это было домашнее задание по предмету, где в том числе изучались основы политической системы. Текст занимал большую часть листа А4 и всю его обратную сторону. В нём виднелись пробелы, которые следовало заполнить. В вопросах к тексту давались ссылки на видеоролики в интернете, которые перед выполнением упражнения следовало посмотреть. Я прочитала заголовок: «Война в Украине».

Урок напоминал тихую реку или утренний туман. Мои слова скользили по классу, словно мягкие облака, растворяясь в воздухе, а ученики, погружённые в мысли, плавно двигались сквозь серую дымку знаний, не нарушая спокойствия. Казалось, что время замедлилось, как в безветренный день, когда туман висит над землёй, не спеша рассеиваясь.

Примерно четырнадцать дней прошло, как грянул гром под названием СВО. Всю прошлую неделю школа пустовала из-за зимних каникул. Но уже в понедельник все коридоры и кабинеты учебного заведения увесили жёлто-голубыми плакатами. На большинстве из них был изображён белый голубь, на некоторых – свечи, на других – надпись: «За мир».

Чувства, которые тогда захватили меня, не смогу описать словами. Но одно доминировало – вина. Хоть я и понимала, что это абсурдное состояние, но игнорировать его никак не могла. Этим чувством меня щедро одаривали все вокруг. Теперь я кожей, а не из книг про холокост, ощутила, что значит коллективная вина и почему не всё можно и нужно прощать. Важно помнить, чтобы не повторять чудовищных ошибок в будущем. Кто пропустил тот урок?

Когда я непривычно робко, словно в первый раз, переступала ступеньку за ступенькой, в голове вертелась мысль, что я слишком много думаю о реакциях людей на работе. Но нет, не слишком. Поднимаясь на второй этаж здания продлёнки, я слышала громкие голоса. Увидев меня, шесть пар глаз обратились ко мне, и голоса смолкли. Мои коллеги, бурно обсуждавшие последние мировые новости, однозначно связали меня со всем происходящим через пару границ от Германии.

– Скажи, ты вообще знаешь, как можно помочь этим несчастным беженцам? Ты, наверное, больше знаешь? – Клара первая решилась со мной заговорить.

– Нет, я пока ничего не слышала. – Я не могла собрать мысли в кучу. Растерялась. Меня как будто допрашивали о чём-то, что я должна была знать.

– Ну, если узнаешь, дай знать! Какой кошмар творится! Я ночи не сплю! Мне сегодня приснилось, что Путин ввёл войска в Германию и нам всем надо куда-то бежать! Я в такой панике была. Жуть! – Клара не отходила от меня ни на шаг.

Я пыталась начать день, но преследование сбивало с толку.

– Да, это ужасно.

В отличие от товарищей по цеху, я видела два кардинально разных подхода к одной и той же информации – в российских СМИ и немецких. Я отлично понимала, что в Германии краски сгущены до предела не в пользу России, но меня пугал всеобщий настрой.

– Да не то слово ужасно! Представь, тебе с детьми надо от бомбёжки убегать! – не успокаивалась Клара.

Я изо всех сил сдерживала слёзы. Клара прервалась. Всё это время я уходила от неё, сначала в помещение, где мы вешали куртки и оставляли личные вещи, потом в кабинет к раковине, чтобы помыть руки. Вытерев их, я подошла к одному из первых столов, попыталась разобрать вещи для квалитренинга и понять, сколько копий заданий необходимо ещё сделать. Клара не отступала ни на шаг. После слов о моих детях я резко развернулась и ушла в кабинет к начальнице.

– Как ты? – спросила Ингрид.

В отличие от Клары, Ингрид смотрела на меня с озабоченностью.

В последующие дни коллеги стали разговорчивей, но как прежде мы уже не общались. Как будто боясь от меня подцепить заразную болезнь, все эмоционально отгораживались. Сводки новостей при мне почти не обсуждали. Без меня – безусловно. Ингрид интересовалась моим мнением и другой стороной медали, вроде бы понимала, что нельзя слепо верить всему, что говорят по ящику. Внезапно проснулся большой интерес к политике – она взахлёб читала книги по этой теме. Я заметила, что ей пришёлся по душе статус эрудированной особы, которая знает больше других. Про пандемию все резко забыли, словно её и не было. Официально ограничения полностью сняли примерно через год, но они стали невидимыми на фоне нового несчастья. Теперь всех волновали война и беженцы.

Вскоре из администрации пришла информация про три варианта помощи украинцам, прибывающим в Германию. Желающие могли внести пожертвования, приютить людей у себя или зарегистрироваться как переводчик-волонтёр. Я воспользовалась третьей возможностью и переслала информацию о возможных вариантах помощи Кларе, как она и просила. Кроме пожертвований, ей ничего не подходило, как, впрочем, и всем. Переводить она не могла, жить с чужими людьми под одной крышей ей казалось неприемлемым, к тому же дети с внуками регулярно наведывались в гости – куда их девать? Меня же, не выражая этого вслух, обязали пожизненно помогать всем, чем только могла и не могла, каждому бежавшему из зоны боевых действий. Ингрид рассказала о своей подруге, считающей, что русские, которые тут живут, просто обязаны чуть ли не в ножки кланяться украинцам. У меня на языке вертелось сравнение с историей не так давно минувших лет, когда по такой логике немцы должны были бы целовать ноги всем русским. Озвучивать свой эмоциональный порыв я не стала.

Всем было любопытно, как я сходила в лагерь для беженцев, где требовался переводчик. Первый раз идти было страшно. Если даже коллеги на меня стали косо поглядывать, то как реагировать украинским беженцам? Как же часто в жизни я шла в неизвестность, зажмурившись.

В часы дежурства в лагере я убеждалась в том, что никого нет на свете более героичного и стойкого, чем женщина, которая защищает своих детей. Большинство пассажиров огромных автобусов были именно молодыми мамами. Кто-то с одним ребёнком, кто-то с двумя и тремя, кто-то со старушкой-мамой и дитём, кто-то с младшей сестрой на костылях. Все уставшие и измотанные, но без страха в глазах, а с решимостью. Каждый раз меня спрашивали – откуда я. В отличие от всех немцев и не немцев в Германии, реагировали нормально. Одна женщина даже сказала: «Ну и хорошо!»

Я слышала много историй о неадекватности беженцев, но сама ничего такого не наблюдала, что можно было бы осудить. Ну прихватили женщины на пару шампуней больше положенного с продовольственного склада, или на кухне кто-то за собой не убрал – ничего криминального. Особенно возмущало немцев то, что новые соседи не придерживались дисциплины в жёстких карантинных правилах: не носили маски или не сидели взаперти с положительным тестом на коронавирус. Некоторые, ещё не познав острого дефицита съёмного жилья, отказывались переезжать в предложенные квартиры и даже дома. То их собака соседская пугала, то условия неподходящие. Я рассуждала, примеряя на себя обстоятельства, в которых они оказались. Ещё неизвестно, как бы сама реагировала на такой стресс. Скорее, меня восхищали их стойкость и разумность. Особенно это стало заметно, когда прошёл первый шок. Постепенно приходило понимание совершенно новой реальности. Надежды скоро вернуться домой становилось всё меньше и меньше. Малочисленные мужчины пытались устроиться куда-нибудь, не выбирали, не торговались, хотя прекрасно знали, что получали смешные деньги за свой труд. Женщины начинали учить язык и заботились о детях, с ребятнёй школьного возраста занимались по разным предметам, устраивали в школы.

Были, конечно, и иные истории. Моя подруга, тоже русская, работала в аэропорту, так она не могла спокойно говорить на эту тему. Однажды, как и я, сходив в лагерь для беженцев в качестве переводчицы, она наотрез отказалась от такого рода благотворительности. Одна женщина, видимо на эмоциональном пределе, орала на подругу так, словно та лично устроила им всем «сладкую» жизнь. Причём разборки адресовались не именно ей – претензии летели представителям Красного Креста. Но на них орать смысла не было, они не знали языка, а вот переводчица всё понимала. Ей и досталось по полной программе. В аэропорту она также часто наталкивалась на сильное сопротивление. Почему-то русский язык вынужденные «туристы», летевшие преимущественно в Америку, вспоминали лишь тогда, когда другого выбора не оставалось. На английском изъясняться не получалось, на немецком подавно, украинский никто не понимал.

Администрация области пыталась угнаться за всеми нововведениями свыше. Только народ привык к ковидным заморочкам, как пришла беда откуда не ждали. Она с лёгкостью вытеснила масочный режим, прививки, карантины и прочее, хотя все эти меры официально никто ещё не отменял. Теперь ежедневно поступали новые указания, которые исполнить надо было ещё вчера. Бюрократия обрела новый виток своего расцвета. Принтеры дымились от выдаваемых тонн бумаг, формуляры попадали на столы для заполнений и подписей. Оформлялись разрешения на пребывание, пособия на детей, медстраховки, разрешения на работу, опросники по болезням и прививкам, бесплатные сим-карты и ещё много чего. Украинцев посылали в банк оформить счёт, в администрацию города – зарегистрироваться по месту жительства, к врачу – получить помощь. Везде они натыкались на трудности общения, но личных переводчиков государство не выделяло. В лагерях сидели русскоговорящие дежурные на случай недопонимания, но выездных, как правило, было мало, и только для критических случаев.

Остро ощущалась нехватка жилых помещений, куда можно было бы расселить беженцев, ведь лагеря рассматривались как временное убежище со скромными, порой спартанскими условиями. Но реальность переплюнуть никто не мог. Горе-добровольцы, приютившие беженцев в самом начале, околачивались у местной администрации с единственным вопросом: когда же их заберут? Некоторые требовали компенсаций за неожиданно возросшие траты. Администрация ничего не могла ответить, сама ждала указаний сверху. Потом пытались обязать арендодателей сдавать жильё в первую очередь владельцам синего паспорта. Но чиновники опять натыкались на свои же правила – столько-то человек на квадратный метр, даже если это младенец. Стоимость аренды значительно превышала выплаты от государства и тому подобное. К тому же такая практика шла вразрез с демократическими принципами и ущемляла права самих же немцев. Точно так же дело обстояло с устройством украинских детей в сады и школы. Там не хватало мест на всех желающих, и подвинуть своих для не своих было бы странно.

Однажды меня попросили пригласить для разговора некую Гиту. Мне предстояло переводить переговоры. Я отправилась в комнату номер шесть и спросила, где найти женщину с таким именем. Меня послали в столовую. Когда я громко, на всё помещение, попросила откликнуться Гиту, ко мне подошли сразу пять женщин. Я стояла, окружённая «старшими» цыганского табора. К ним стали подтягиваться родственники. Всего их было семнадцать человек. Мы пошли на улицу, сели за стол и начали обсуждать переселение в дом части их большой, но, видимо, не особо дружной семьи. Милая молодая сотрудница Красного Креста не имела понятия, с кем связывалась. Впрочем, я тоже.

Не знаю, можно ли было назвать этих цыган украинцами, но прибыли они оттуда. Очень грустили, что пришлось покидать их большой дом, где места хватало каждому. Теперь они требовали найти им такой же. На всех. И никак иначе. Представить, что кто-то обоснуется на соседней улице или ещё хуже – в соседнем городе, они не могли. Девушка в белом поло с красным крестом пыталась объяснить, что для них и так сделали невозможное – нашли двухэтажный дом с мебелью, посудой и всем необходимым аж на десять человек! Остальным в ближайшее время предоставят две квартиры в том же городке. Гита, Роза, Наталия, Людмила и Злата одновременно задавали множество вопросов, перебивая друг друга. Их не смущало, что отвечала я одна, сперва переведя и потом снова переведя. Их интересовало, есть ли поблизости магазин, вокзал, врач, парк для прогулок, школа, детсад. Но в основном вся дискуссия сводилась к тому, что цыгане рьяно стремились из десяти мест сделать семнадцать, а молодая немка безуспешно пыталась сослаться на какие-то нормы проживания.

– А если мы в каждой комнате ещё по кровати поставим? – не унималась Наталия.

Ситуация сложилась тупиковая. Цыгане не хотели разделяться, точнее, не могли выбрать, кого исключить из семьи. Немцы не могли расширить дом. На всю округу развернулись многоголосые дебаты. Девушка с папкой смотрела на меня расширенными от шока глазами и спрашивала, о чём они так ругаются. Я не понимала ни слова. Орали они на цыганском.

Напоследок поступила дополнительная информация. Женский табор она воодушевила, а вот сторона Красного Креста взволновалась. Мне стало любопытно.

– В доме есть небольшая пристройка в виде двухкомнатной квартиры, но она сдаётся. Там люди живут. Они очень милые и тихие. – Я переводила, в душе жалея этих жильцов-«счастливчиков», кем бы они ни были.

– А нельзя их, ну, того? – Наталия подёргала кистью руки, как будто стряхивала невидимый мусор.

– Мне это переводить? – тихо спросила я.

Пауза. Переглядки.

– Нет, не надо. – Наталья передумала спрашивать.

После двух с половиной часов переговоров девушка попросила меня в последний раз перевести, что «завтра в четырнадцать ноль-ноль за ними приедут и отвезут в дом, чтобы были готовы. Если откажутся от предложения, то искать жильё им придётся самостоятельно». Я перевела, девушка с папкой удалилась.

Этими историями я делилась исключительно дома. Их было немного, потому что я достаточно быстро перестала туда ходить. Добровольцев-переводчиков хватало с избытком. Все они стремились «забронировать» максимальное количество часов. Как правило, именно переводом заниматься почти не приходилось, большая часть времени оставалась свободной. Иногда я общалась с беженцами на бытовые темы, иногда сопровождала к дежурному врачу, разносила почту. Борьба за эти часы безделья ожесточилась, когда начали оплачивать услуги волонтёров. Участвовать в этом я не стала.

В школе были другие истории. Там я то и дело натыкалась на обрывки разговоров детей и подростков, от которых становилось мерзко. Однажды один мальчишка сказал что-то вроде того, что русские солдаты взрывают украинские дома, а потом играют в футбол оторванными головами детей. Я не выдержала и закричала, чтобы он хоть немного думал, о чём говорит. Складывалось ощущение, что многие происходящее воспринимали не трагедией двух народов, а увлекательным боевиком. Ученики повторяли родительские слова, и почти всегда звучало что-то типа: «Путин – агрессор, русские – разжигатели войны, всем из-за них плохо». Даже мои дети пару раз попали под раздачу на детской площадке и в школе. Колкие фразы ранили их до слёз. Если учителя строго пресекали подобные комментарии, то на улице это поведение никак не регулировалось. Я не знала, что с этим делать. Оставалось молиться, чтобы этот ужас закончился, чтобы сильные мира сего наигрались в свои игры, а простые люди смогли вернуться к нормальной жизни.

– Катарина, я же лично тебе сказала, чтобы вы после обеда либо в школьном дворе играли, либо отправлялись в наш парк и к трём вернулись – там родители к этому времени хотели детей забрать. Почему вы пошли в дальний парк? До него только идти минут двадцать пять и столько же обратно! После обеда, когда детей забирают в разное время, мы всегда остаёмся поблизости!

Полная разочарования, я беседовала с Катариной, которую оставила за главную в лагере, уходя в половину второго домой. Кроме меня, Ингрид могла себе представить лишь её в качестве ответственного лица, которого можно было оставить до закрытия. Вообще, она хотела, чтобы во время каникул я трубила по девять с половиной часов с коротким перерывом на обед. Все остальные коллеги оставались часа на четыре-пять и в течение дня сменяли друг друга. Я же после первых организованных мною каникул поняла, что работать полный день невероятно трудно. После такой ударной смены сил хватало разве что доползти до кровати. А вымотаться было отчего: я отвечала за тридцать с лишним детей, следила за поставками обедов, координировала поездку с водителем автобуса до зоопарка или крепости, организовывала коллег, которые могли и смену свою перепутать, отвечала на звонки родителей, одновременно водила детей в походы, парки, на детские площадки, устраивала игры, клеила коробки, рисовала обезьян, читала сказки, делала временные блестящие татуировки, успевала параллельно фотографировать яркие моменты, чтобы в конце создать коллаж на память, включала детские познавательно-развлекательные программы, ведь, кроме меня, с проектором и ноутбуком никто не справлялся, проводила викторины и, даже вернувшись домой, выдумывала новые активности. Мои дети уезжали к бабушке с дедушкой, муж был на самообеспечении. Предложение дать мне пару неполных дней среди недели Ингрид восприняла без восторга, но всё-таки согласилась. К тому же у меня скопилось неимоверное число переработок, которые я не знала куда девать. Если бы взяла отпуск на все сверхурочные, то могла бы не появляться в школе весь учебный год. Однажды я попросила бухгалтерию перевести шестьдесят отработанных мною часов в денежный эквивалент – второй вариант их использования. В итоге сумму начислили значительно меньше, чем составляла моя обычная зарплата. В тонкости учётов и вычетов я не вникала, но такая математика мне не понравилась.

– Да, но мы опоздали на пять минут! А Ингрид из этого устроила такую трагедию! – оправдывалась Катарина.

– Мне Ингрид сообщила, что вы пришли в пятнадцать минут четвёртого и одна мама уже ждала ребёнка, крайне недовольная этим обстоятельством. – Я внимательно смотрела на неё.

– На пять минут! И мне, кстати, эта мама ничего такого не говорила, – упорно настаивала Катарина на своей версии.

– Ну, видимо, она всё уже высказала Ингрид. Но меня волнует даже не это. Я же всё записываю в нашем списке – кого когда заберут. Про вчерашних тебя предупредила ещё и устно. У некоторых, например, запись к врачу или ещё какая-то важная встреча. Родители забирают детей раньше не просто так, а по важной причине. Поэтому на месте нужно быть вовремя! И я тебя как раз просила, чтобы вы туда не ходили!

– Ну что тут такого? Мы же пришли почти вовремя!

Казалось, что мои аргументы не имели значения для Катарины. Она на сто процентов была уверена в своей правоте. Не послушав указания, сделала по-своему и считала это решение единственно верным. Меня она воспринимала лишь в качестве массовика-затейника и принять в качестве руководителя дневного лагеря, где решающее слово оставалось за мной, явно не планировала. Подобные моменты уже проскальзывали. Этот случай стал очередным доказательством того, что меня никогда не примут в «стаю». Это усложняло работу и подрывало уверенность в собственных силах. Но больше меня волновал другой вопрос, я даже стеснялась его задать.

– А почему ты Ингрид и другим сказала, что идея с дальним парком моя? Что я вас отправила туда на прогулку, хотя как раз это и просила тебя не делать.

Я долго не могла поверить в то, что не ослышалась, когда Катарина на вопрос Ингрид, зачем умотали с детьми так далеко, при всех заявила, что действовала строго по указаниям Полины, то есть моим. На секунду я даже усомнилась в своих же словах. «Может, я имела в виду наш парк, а озвучила дальний? Может, я сама всё напутала?»

– Ну мне же надо было как-то себя перед Ингрид защитить, – спокойно, не глядя мне в глаза, ответила Катарина.

Я потеряла дар речи. С того момента моё отношение к коллеге с повышенным инстинктом самосохранения резко изменилось. Внешне незаметно, но внутри я чётко понимала, что, кроме деловых отношений, нас ничего связывать не могло.

Остальные, как и Катарина, не воспринимали меня кем-то вроде начальницы. Да я и не сильно пыталась руководить, скорее, хотелось почувствовать командный дух. Мои творческие идеи воспринимались на ура, но реализовывать их никто не спешил. Инициативы тоже никто не проявлял, даже мои просьбы выполнялись наполовину. Со временем я распределяла обязанности, не спрашивая их мнений и пожеланий. Ответ и так знала. Радовала лишь Хайке, готовая взять на себя ещё что-то несложное кроме кухни. Берта тоже согласилась проводить подвижные игры и спортивные соревнования на улице, но тут мне пришлось смириться с тем, как она это делала. Организация любой игры у неё занимала не меньше часа: дети то не хотели идти с ней на улицу, то она что-то забывала принести, то не находила нужные вещи. Роза изъявила готовность и на дальние походы в лес, и на экскурсии, и читать сказки после обеда. Последнее у неё получалось лучше всего. Дети любили Розу, её мелодичный голос убаюкивал, и всё больше любителей историй приходило к ней на чтения. Но в походах я не знала, за кем надо присматривать: за детьми или за Розой. Однажды эта хрупкая итальянка упала в ручей, и мне пришлось её оттуда доставать. В другой раз она при мне выпила три таблетки чего-то и сказала, что должно быстро помочь. После марш-броска по жаре ей нужна была минутка, по её словам. По факту она приходила в себя около часа. Клара в каникулы вообще не работала, так договорилась с Ингрид. На Катарину можно было рассчитывать только на пасхальную и первую летнюю недели, тоже по договорённости. Оставался «бонус» в лице Юдит, но там страшно было доверить что-либо. Как-то я предложила ей взять на себя кухню вместо Хайке. Мне казалось это хорошей идеей. Дежурство на кухне – дело непыльное, сам себе хозяин, а Хайке отлично ладила с детьми и могла принести намного больше пользы вне столовой. Юдит пришлось принять предложение: Ингрид настояла. Но претензий я услышала столько, что отказалась от лишнего воспитателя. Юдит постоянно была недовольна. Беру в поход – истерит, что не успевает вовремя вернуться на кухню и приготовить всё к обеду. Не беру – снова плохо: не дают ей, видите ли, педагогическую деятельность. От проведения игр или мероприятий отказывалась, потому что «это слишком большая нагрузка». В конце концов я настояла на том, чтобы Юдит впредь не привлекали к работе с детьми во время каникул. Последней каплей терпения послужила ситуация, когда на раздаче обедов она так наорала на восьмилетнюю девочку, что та в слезах прибежала ко мне. Поводом для крика стало то, что малышка заболталась с подружкой и не заметила, как подошла её очередь. Ингрид только обрадовалась такому поводу. Опираясь двумя руками на мои железные аргументы, почему Юдит в школе не место, она приняла решение уволить свою сотрудницу. Желание попрощаться возникло у Ингрид давно, но она не хотела всю ответственность брать на себя. Наверняка и тот факт, что именно ей удаётся уже много лет обуздывать проблемного работника, дарил ощущение значимости. Ранее Юдит сменила несколько детских садов и нигде не задержалась. Головная боль фрау Вайс – руководителя отдела по работе с детьми, молодёжью и семьёй – перешла к Ингрид, но и у железной леди кончался запас снисхождения. Юдит почти каждую неделю требовала от начальницы разговора по душам. Там она не прекращала жаловаться на всех и вся: то график её не устраивал, то часов мало дали, то Роза косо посмотрела.

Тем не менее я всё же видела результат своих усилий, хотя и не стремилась к признанию. Счастливые улыбки детей говорили о том, что в лагере им весело и интересно. Я радовалась тому, что родители видят, как хорошо организован досуг их детей. Похоже, самого главного я достигла – содержание дневного лагеря преобразилось. Такого там ещё никто не делал. Многие делились со мной впечатлениями, с каким восторгом рассказывали их дети и внуки о том, что произошло с ними за день. Они восхищались нашими кузнечиками из прищепок и синельной проволоки, бумажными формочками для маффинов с мордашками хрюшек, барашков и львов, акварельными картинами, самодельными свечами из воска, которые дети забирали с собой. Когда в последний день я лично вручала каждому открытку с фотоколлажем, где были запечатлены самые яркие моменты прошедшей недели каникул, меня одаривали восторженными взглядами и словами благодарности.

Вместе с детворой я и сама досконально изучила местность. Мы устроили тематический марафон в заповеднике. Разбившись на команды, разгадывали загадки и передвигались по парку дикой природы от бизонов к фазанам, от оленей к волкам, от кабанов к рысям. Помню, моей команде повезло: увидели кормление этих рыжих бестий с кисточками на ушах. Марафон мы проиграли, потому что не могли пропустить такое зрелище. Там была целая семья: мама, папа и три рысёнка. Хищники высоко подпрыгивали и так грациозно ловили в воздухе куски мяса, которые им бросали сотрудники, что все смотрели заворожённо. Мама в первую очередь кормила детёнышей. Они тоже пытались на лету схватить пищу, но родители всё время срабатывали быстрее.

С большим трудом я договорилась о посещении шоу хищных птиц в живописнейшем месте. Средневековая крепость из жёлто-серого камня возвышалась над зелёным, покрытым деревьями холмом, и желающих увидеть диких птиц ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, собиралась толпа. Если заранее не побеспокоиться о билетах, то останешься с носом, в данном случае с клювом. Нам предстояло выкупить все. На них, плюс на аренду автобуса, бюджет я выбивала у Ингрид. К счастью, усилия оправдались. На высоте около пятисот метров перед нами, окружёнными величественной архитектурой эпохи Возрождения, открывался панорамный вид на долину. В небольшом амфитеатре под открытым небом нас ждали воздушные разбойники. Их полёт завораживал, но и требовал от зрителей немного смелости: соколы, канюки, совы, орлы и другие небесные хищники пролетали прямо над нашими головами. У меня пару раз захватило дыхание, и я держалась за сердце. Особенно запомнился огромный гриф, который пробегал мимо нас, размахивая метровыми крыльями, и даже наступил мне на ногу. Мало того что страшно, так ещё и больно. Весил килограмм двенадцать, не меньше. Орёл грациозно парил высоко в небе и не внушал страха, пока по свисту хозяина не приблизился к нам. Всем пришлось наклониться вперёд, когда этот небесный повелитель пролетел над рядами зрителей. Тут-то все и замерли. Не только дети, но и мы с коллегами увезли домой незабываемые впечатления и интересные факты о хищных птицах.

В другой раз мы посетили детский театр кукол, где дети активно участвовали в спектакле. Актёр спрашивал, что могло произойти дальше, и юные сказочники на ходу придумывали продолжение. Местами это было забавно, моментами – вдохновляюще, а где-то – необыкновенно трогательно.

Мы посещали местный клуб мини-гольфа. Дети постарше без труда справлялись со всеми препятствиями, с младшими же больше доставали мячи из воды, или песка, или ещё откуда-то. Не все справлялись с клюшками, но веселились от души мы полным составом.

Однажды мы стали гостями на ферме. Экскурсию провела хозяйка с немецким сердцем и с русским именем Татьяна. Познакомила со злаковыми, показала овец и даже разрешила их покормить. Я не успевала фотографировать счастливые детские лица. Столько улыбок сразу я ещё не видела! По дороге назад автобус еле вмещал радостные эмоции ребятишек. А после экскурсии, через пару дней, мама девочек-двойняшек поделилась, что они на этой ферме решили отметить их день рождения. Татьяна всё устроила, и праздник оказался таким же незабываемым, как и наша поездка.

Как-то Ингрид предложила взять тему «Родина» для каникул. Речь шла не о Германии в целом, а о родном крае, о местах, где мы жили. Поначалу я скептически отнеслась к этой идее. На ум приходил лишь краеведческий музей, в который могли бы наведаться. Однако в ковидное время многие культурно-развлекательные места посетителей не принимали. Пандемия везде закрутила гайки.

Я искала варианты, но наталкивалась на закрытые двери. Тогда появилась идея приглашать гостей к нам. Тему сформулировала как «Любовь к своему краю: ремесло, природа, культура». Первую неделю мы посвятили ремеслу, вторую – природе и третью – культуре.

К нам пожаловал пчеловод с жужжащим ульем, восковыми сотами, пчёлами, душистым мёдом и множеством сувениров. Примерив по очереди пчеловодный костюм, мальчишки не хотели его снимать и своим видом веселили девчонок. Герр Цимп увлекательно рассказывал о своём ремесле и демонстрировал всё, что принёс. Дети сидели тихо, внимательно слушали, а такое случалось редко. Кто-то соты вертел в руках, кто-то их нюхал, кто-то даже пробовал на вкус. Я и сама с огромным удовольствием узнала о танцевальном языке пчёл, о трудягах-самках и трутнях-самцах, производстве мёда и многом другом.

Герр Рёрс из ассоциации краеведов и историков, сотрудник того самого краеведческого музея, тоже откликнулся на приглашение и с энтузиазмом просвещал детей историями о старинных ремёслах.

Пусть и в масках, но нам удалось побывать в шахте, где раньше добывали медь. На глубине семьсот метров под землёй нам увлекательно описывали былые времена и работу шахты, полную суеверий и забавных историй. Больше всего детей потешали разноцветные каски на их головах и фонарики, которыми освещали путь в тёмных и узких туннелях.

Я снова позвала экологическую активистку Монику, и она отлично вписалась со своими идеями во вторую неделю каникул. Она привела нас в парк, и там из природных материалов: камней, листочков, цветочков, палочек – дети создали целые арт-проекты. Фантазии их не было границ. Получились сногсшибательные картины, нарисованные самой природой с помощью ребят. С собой красоту забрать не могли, но она осталась у каждого желающего на фото.

Ещё нам удалось съездить в экологический центр, похожий на парк с разными станциями – вода, лес, поле, луг и так далее. Студенты разных экологических факультетов продемонстрировали круговорот воды и фильтрации в почве. В игровой викторине они показали, сколько питьевой воды люди используют в повседневных ситуациях и как можно её экономить. В перерыве нас напоили минералкой и угостили кренделями.

– Что вам больше всего запомнилось? Какое самое яркое впечатление? – спросила я у ребят уже в автобусе, когда возвращались.

– Плюх-тубзик! – хором закричали мальчишки-тройняшки.

Аттракцион под названием «Туалет свободного падения» был большинству детей не знаком. Честно говоря, я тоже не ожидала в Германии наткнуться на деревянный домик с дырой и выгребной ямой. Все, кто побывал в этом заведении, не остались равнодушными к пережитому.

На третьей неделе мы отправились на экскурсию в городскую крепость и долго ждали местное привидение. Призрак так и не явил своё лицо и даже не издал устрашающих звуков, но все легенды о том месте мы теперь хорошо знали.

С удовольствием пообщался с детьми и местный историк – бывший бургомистр города герр Шарвиз. Он принёс флешку с презентацией. Чёрно-белые фотографии города многое рассказывали о себе и без его слов.

Действующий мэр города, воспользовавшись один раз моим приглашением, стал приходить каждые каникулы. Ему нравилось разговаривать со своими маленькими бюргерами. Однажды он явился как раз к викторине про мини-гольф. Я усадила его вместе с детьми отвечать на вопросы. Дети его обыграли.

Ингрид была очень довольна мной. К каждым каникулам у меня появлялись новые идеи: пойти в танцевальную школу и выучить хип-хоп-хореографию, в студию йоги – познать там детский дзен, пригласить художника-граффитиста и попрактиковаться в спрей-арте, залезть в аэротрубу, пойти в кино, взять мастер-класс у фокусника. После Нового года я оформляла рекламный флаер лагеря, который распространяли по городу. Договор об организации отдыха ребёнка в лагере с дневным пребыванием нуждался в пересмотре, и с этим я тоже справилась. По моей инициативе ввели скидки на второго и третьего ребёнка. Я готовила красочные письма для родителей с полной информацией обо всём необходимом. Составляла документацию по нормам гигиены на кухне, а во время пандемии – документ по всем мерам предосторожности. Вместе с поставщиками составляла меню для обедов. Тщательно прорабатывала все пункты экскурсий, походов и посещений всяких мероприятий. Составляла план дежурств коллег, распределяла обязанности между ними. Писала списки необходимых покупок, таких как чай, салфетки, материал для поделок и прочее. В конце у Ингрид на полке стояла новая папка, подписанная датами каникул. В ней было всё – от списков участников до шаблонов поделок.

После каникул под девизом «Родной край» Ингрид попросила меня написать статью для местной газеты о том, как прошли каникулы. Написав не статью, а весёлую историю про местного призрака, который всё время преследовал детей из дневного лагеря, я думала, что её не напечатают, по крайней мере в таком виде. В моём повествовании призрак не пугал школьников, а всё время отвлекался на наши приключения и забывал о своей злобной миссии. К тому же на пути ему всё время попадались знакомые и дальние родственники: привидение из крепости, святая Барбара в шахте, русалка из местной реки. В итоге наша активная программа его так умотала, что он не смог осуществить коварный план по устрашению ребят. К моему удивлению, статью не только напечатали, но и не изменили ни единого слова. Я начала сочинять истории после каждых каникул. Одобрения или похвалы в свой адрес не услышала – мой энтузиазм давно считался нормой.

Глава 11. Граница

20.06.2022

– Вы так красиво играете на рояле!

Слова заставили вздрогнуть. Я не слышала, как Захра вошла в актовый зал. Сама я украдкой пробралась туда, думая, что в школе почти никого не осталось. Не хотела, чтобы кто-то застукал меня за игрой. После очередного занятия остановилась у стеклянной двери, в которую заглядывала все четыре года работы. Там стоял старый чёрный рояль. Он манил, но я не решалась прийти к нему в гости. В этот раз что-то подтолкнуло достать связку ключей и открыть замок. Зашла в пустой зал, который использовали для торжеств, собраний или экзаменов. Столы сгруппировались в пирамиду в одном углу, стулья – в другом. Пустое пространство не использовали большую часть времени. Рояль тоже давно не открывали. Нажав на клавиши, я услышала мольбу о помощи. Словно крик в пустоту. Эхо звуков отдавало чем-то до боли знакомым. «Чего прошу я? Чего хочу? Чтобы мои давно расстроенные струны “вылечили”? Чтобы счастливая мелодия заиграла? Пусть не канкан Оффенбаха, пусть Канон Пахельбеля». Пока заведовал всем Бетховен – внутри меня роняла слёзы Лунная соната. Звуки медленно расплывались в пространстве, фальшивя лишь слегка. Неожиданно пальцы вспомнили нежную джазовую мелодию, которую я когда-то любила играть. Негромкая музыка полилась по залу. Грусть окутала нас двоих – меня и никому не нужного скрипичного гиганта.

– Захра? Что ты тут делаешь? Я думала, все ушли домой.

– Я проходила мимо и услышала музыку. Такая красивая мелодия! – восторженно сказала ученица.

– Спасибо.

Захра смотрела на меня и хотела что-то добавить, но не решалась.

– Как вы думаете, я сдам экзамены?

– Конечно! Ты большая молодец. Мы повторили все возможные темы. За тебя я даже не переживаю. Уверена, ты сдашь все экзамены на высокий балл.

Захра робко улыбнулась. Беженка из Ирака отключала всё плохое вокруг и видела только одну цель – пробивать себе дорогу наверх. Она расправлялась с заданиями и просила ещё. Задавала миллион вопросов, пока не разбирала очередное затруднение на атомы. Не обращала внимания на классных задир и клоунов, не вступала в бессмысленные дискуссии. Просто брала мои распечатки с упражнениями и решала одно за другим. Её рука всегда поднималась, девушка слушала вопрос и высказывала мнение. Ей трудно давались немецкий и английский, но сдаваться Захра не собиралась. Она зубрила все правила и формулы, заучивала объёмные тексты и диалоги на темы, которые могли попасться на экзамене, и просила дать ей ещё что-нибудь, что поможет взобраться на ступеньку выше.

– Вы правда так думаете? За математику я не переживаю. А вот английский, да и немецкий…

Большие карие глаза смотрели на меня так, словно просили у великого и ужасного Гудвина смелости, уверенности и успокоения.

– Всё будет хорошо! Ты справишься! – стараясь вложить в свои слова как можно больше тепла и уверенности, сказала я. Девочка их ждала.

Я закрыла крышку рояля, и мы вместе вышли из зала. Заперли дверь и направились в сторону выхода, от него нас отделяли коридор и ступени, ведущие вниз.

– Ой! Я забыла в раздевалке зонт. – Захра поспешила вернуться.

Она бежала по ступенькам наверх, а я продолжала… спускаться…

– У вас что, сильный стресс в последнее время? – спросила меня мой врач.

К глазам подступили слёзы, губы непроизвольно сжались под маской. Слово «стресс» я уже не могла слышать. Оно у меня на лбу было написано. Я пришла на профилактический приём, и меня ошарашили этим вопросом. Если полгода назад проявлялись лишь слабые предпосылки к гинекологическому заболеванию, то теперь я получила направление на срочную операцию. По словам врача, обычно с такой скоростью воспалительные процессы не развиваются, но мои жалобы и УЗИ показали, что проблему надо решать хирургически.

Я и так находилась в шатком состоянии, но новость добила меня окончательно. Начала обзванивать больницы, клянча запись на приём. В самую ближайшую из них очередь набралась до конца года. Не смущало равнодушный женский голос на другом конце провода, что и направление имеется, и срочность обоснована. Усталый от одних и тех же претензий пациентов, он повторял заезженные фразы: «Я вас понимаю. У нас нет свободных мест». Выдыхая и собирая в кулак последние силы, я звонила дальше по списку. «Всё равно куда, только бы взяли». На пятой попытке удалось записаться на приём и сдачу анализов через три недели, на операцию – через пять. Город с больницей, где ещё брали пациентов, находился примерно в шестидесяти пяти километрах от моего дома.

Приближались очередные пасхальные каникулы. Я подготовила программу, хотя энтузиазм заметно убавился. Одна мысль не давала покоя, укрепилась уверенность, что я пашу на износ, выбиваюсь из сил, а другие на это смотрят и смеются надо мной. Ситуацию усугубил один разговор с Ингрид.

К тому времени состав коллектива продлёнки менялся. Роза должна была уйти, её спроваживали на пенсию. Клара тоже объявила, что дорабатывает последний учебный год, потом передумала и решила уйти ещё раньше, в мае. Ингрид искала новых сотрудников. От одной кандидатки пришла в восторг. Некая Сара произвела на начальницу сильное впечатление – она идеально подходила возрастом и характером нашей команде. Меня же от соискательницы сразу оттолкнули два фактора: предпенсионный возраст и отсутствие хоть какого-то намёка на опыт или образование в педагогической сфере. Представляя себя на месте Ингрид, я искала бы кого-то значительно моложе, энергичнее и мотивированнее. И лучше – мужчину, чтобы разбавил этот бабский кружок «Дотянуть до пенсии». Я редко задумывалась о кресле начальницы, да и то потому, что Ингрид, начиная с моего третьего года трудового мазохизма, неустанно заводила разговор о преемственности. Своими соображениями она даже поделилась с фрау Вайс, и та не возражала. Сначала мне польстило такое предложение. Но, наблюдая за тем, что творилось на квалитренингах и продлёнке, за тем, как хромало взаимодействие с учителями, как отсутствовало взаимопонимание с родителями и на каком низком уровне была поддержка со стороны администрации, я поняла, что, придерживаясь своих принципов в работе, я разобьюсь насмерть об эти камни преткновения. Сидеть в кабинете директора открытой школы под девизом «Лишь бы день прошёл» я не смогла бы. Не раз озвучивала своё нет, но Ингрид не сдавалась. Если она чего-то хотела, то… К тому же начальница не могла поверить – как это я отказываюсь от такого подарка судьбы.

Ингрид нахваливала Сару перед всем коллективом и досадовала, что той вознаграждение показалось слишком скромным. Фрау Вайс тоже симпатизировала кандидатке и выбила ей аж седьмую категорию оклада! До Ингрид ей оставался один шаг. Цифры мне стали известны из разговора с начальницей тет-а-тет. Сама того не понимая, Ингрид подтолкнула меня к увольнению. Я, которая никогда раньше не задумывалась о своём положении в таблице с оплатой труда, очутилась на самом дне. В том разговоре начальница не только проболталась о размере зарплаты новой сотрудницы, но и между прочим, чисто для сравнения, упомянула категории нескольких коллег. Выходило так, что Юдит, наш всеобщий «бонус», имела пятую категорию, Сара, которой из обязанностей давали разве что присмотр за учениками на продлёнке, – седьмую. Всё ещё не веря в такую арифметику, я уточнила у Ингрид: что такого сверхъестественного было в этой Саре, чего не было у меня? Ингрид назвала музыкальное образование, которое, кстати, и у меня имелось. На этом аргументы закончились. Там минимум была волшебная флейта, раз с её помощью так легко выдавалась седьмая категория в таблице окладов. Ну или хотя бы гитара, чтобы устраивать на продлёнке песенные вечера. Но и тут я не угадала, Сара играла на органе, причём когда-то давно.

Я задала Ингрид конкретные вопросы. Почему мне изначально присвоили лишь вторую категорию, потом дотянули до четвёртой, отличающейся от «баснословного гонорара» уборщицы на пару евро, а у остальных она выше? Почему мне дали руководство дневным лагерем, доверяют детей на продлёнке и самое «приятное» – разрешают получать «удовольствие» от ведения квалитренинга у девятиклассников, раз по квалификации, судя по заработной плате, я нахожусь ниже всех? Ингрид складывала с себя ответственность, сетовала на администрацию и мой иностранный, не подтверждённый диплом, обещала поговорить с кем надо и повысить мне зарплату, даже снять часть обязанностей, лишь бы я не уходила, ручалась, что освободит от квалитренинга в будущем. От мудрого руководителя в моих глазах не осталось и следа. В ту минуту я осознала, что была всего-навсего удобна. И больше ни-че-го.

Перед запуском дневного лагеря на пасхальных каникулах, где мы развлекали детей из начальной школы, я заболела. Обычная простуда. Медикаменты не помогали, разве что немного заглушали симптомы. Голова соображала только наполовину – и по интенсивности, и по долгосрочности. Персонала на продлёнке не хватало. Сара – новый сотрудник, многого ожидать там не следовало. Ощущая ответственность и злость, я вышла на работу больная. Пандемия всё ещё заставляла нас носить маски и соблюдать меры предосторожности. В первый же день мы тестировали детей, и у одного мальчишки тест показал злополучную полоску. Коллег это обстоятельство застало врасплох. Катарина прибежала ко мне, Ингрид закрылась в своём кабинете. Я же, составлявшая всю документацию и тщательно расписавшая возможные сценарии, знала пошагово, что предстояло сделать. То, что я давала всем коллегам документ для ознакомления и они ничего не прочитали, не удивило. В отдельной комнате я сделала ученику повторный тест, результат повторился. Я позвонила маме, чтобы та забрала ребёнка домой, вручила ей памятки, как поступать в таких случаях и куда сообщать о новом случае инфекции. Она тоже не знала алгоритма действий. Катарину с Хайке отправила гулять с детьми в парк. Пошла к Ингрид и на её компьютере, от её лица написала письмо о случае заражения в ведомство по здравоохранению, указала необходимые данные. Как и школа, мы были обязаны сообщать о каждом случае. На этом запас жизненной силы закончился, и я уехала домой валяться в постели.

Мне было так плохо, что я решила больше не геройствовать и остаться дома. Наконец-то разрешила себе поболеть!

В дни болезни меня поглотили депрессивные мысли. Всё раздражало. После унизительного открытия с зарплатами я сравнивала себя с использованным носовым платком. Единственным желанием было выбросить его в мусорку.

Только немного пришла в себя, как настало время ехать за тридевять земель на приём к новым врачам в больницу, где была назначена операция. Меня ещё раз осмотрели и провели УЗИ. Необходимость ложиться под нож подтвердилась. Анестезиолог зачем-то во всех красках рассказал, как действует наркоз и какие риски с ним связаны. Лучше бы я не знала всех этих подробностей, автограф всё равно бы поставила. Оставалось явиться в назначенный час с вещами.

В палате нас было двое. Девочка-украинка восемнадцати лет не говорила по-немецки, всё твердила, что ей очень повезло со мной. Я снова переводила. Когда медсёстры попеременно приходили и спрашивали, откуда мы, ответы звучали странно для всех. Сочетание двух братских стран теперь воспринималось ужасающе, пауза повисала каждый раз.

Девочку увезли первой. Мне пришлось ждать полдня. Есть нельзя, да и пить не рекомендовалось. Время шло лилипутскими шагами. Думать ни о чём не получалось, я смотрела на закрытую дверь и ждала.

Палаты находились на верхних этажах здания, а операционные – где-то внизу. Именно в тот момент, когда меня повезли на каталке по длинному коридору в одной рубашке, когда стало холодно и жутковато, побежали мысли о смерти. Больничный потолок с мерцающими лампами напоминал кадры из фильмов, где тело везли в морг. Как будто меня туда и катили, забыв проверить пульс. Дребезжащие железные колёса этой то ли кровати, то ли просто телеги придавали зловещего драматизма. «А что, если это всё? Какой-то глупый конец. Ни то ни сё. Детей жаль… Наверняка это будет травма… Бедный муж…»

Наконец мы добрались до чего-то, куда меня собирались переложить. Вставать не разрешали. Каталка должна была подъехать вплотную, стол рядом поднялся бы на уровень выше её, и две крепкие санитарки приподняли бы меня с простынёй, а стол въехал бы под меня. Но там была очередь. Передо мной кто-то ещё ждал аттракциона с движущимся столом.

В дурацкой марлевой шапочке я лежала на чём-то жёстком. Кровать-каталку увезли в неизвестном направлении. Эта станция напоминала границу между условно нормальной жизнью и местом, где тебя отправляют за пределы реальности. И никакой гарантии, что ты вернёшься. Пограничные посты разделяло огромное окно, как на выдаче в столовой. В этом окне я и лежала, представляясь себе куском мяса, который вот-вот возьмут, положат на тарелку и… По венам потекла жидкость… я успела досчитать до трёх, хотя сестра просила до десяти.

Очнулась не в палате, а в комнате, где такие же, как я, пациенты приходили в себя от общего наркоза. Там проверяли, всё ли в порядке, и только потом возвращали тем же путём, на тех же дребезжащих колёсах, наверх. Насладиться поездкой не вышло: придя в себя, через пару секунд я опять отключилась.

Больше всего меня напрягали трубки и шприцы. Они были повсюду. Кисти обеих рук обмотали пластырем, фиксирующим иглы. Когда я наигралась с кнопками на кровати, которые то поднимали спинку, то опускали, стало совсем невыносимо, но до обхода врача ничего трогать не разрешалось.

Я просилась домой каждый день. На четвёртый отпустили. Хоть и еле ходила, но ужасно хотелось вернуться в нормальную жизнь. Лёжа в больничной кровати, осознала, что больше не хочу страдать. Мне не нужно место руководителя, не нужно повышение зарплаты и уменьшение обязанностей. Я точно не нуждаюсь в работе, которая меня калечит. Всё сложилось, когда перевернула картинку. Оказалось, всю дорогу смотрела на неё вверх ногами. Все мои суждения о важности, смысле и самореализации теперь рассматривала с точностью до наоборот.

Очередной больничный заканчивался, и я, замирая от страха, представляла себе жёлтое и соседнее серое здания. Меня пугал не квалитренинг с его трудными подростками и новыми испытаниями, которые они мне готовили. Не продлёнка с оголтелыми школьниками, которых всё задолбало и которые вымещали свой негатив именно на нас. Не коллеги, которым я была по барабану. Не начальница, которая разбила мне сердце своим потребительским отношением, так мастерски замаскированным под неравнодушие. Меня выводило из себя абсолютно всё, любая мелочь, связанная со школой. На физическом уровне происходило отторжение. Такому дисциплинированному и ответственному человеку, как я, стало всё равно, что не выйду на работу без уважительной причины. Ноги не шли в том направлении. При одной только мысли, что надо садиться в машину, заводить мотор и ехать туда, у меня начиналась паника.

Наконец я решила пойти к психиатру. Эффекта от психотерапии с Сандрой с её гомеопатическими шариками приходилось довольно долго ждать. Я хотела волшебную таблетку, чтобы снять напряжение, захватившее моё тело в заложники и не отпускавшее ни на секунду. Я переругалась почти со всеми. Встречи с подругами сводились лишь к моим возмущениям по поводу неблагодарной работы. На детей шипела и ничего не могла с этим поделать. Муж пытался поддержать, но его попытки мне казались ничтожными.

Собрав остатки воли, чтобы не послать Ингрид куда подальше, я позвонила и попросила дать мне паузу. Не хотела врать и спросила, могу ли взять отпуск за сверхурочные или за свой счёт. Голос дрожал. Я пыталась достучаться, говорила, что нуждаюсь в перерыве, что мне плохо. Понимала, что время неподходящее – приближались летние каникулы, и я всё ещё руководила дневным лагерем. Программа была готова, но персонала не хватало. Розу как раз провожали на пенсию, Клара уволилась раньше срока, хоть и обещалась выйти при необходимости, Юдит к тому времени сдала ключи. Моё отсутствие означало одно: Ингрид придётся трудиться в дневном лагере по полной программе, чего она уже давно не делала. Ещё и Катарине понадобится оттрубить все три недели, а не как всегда – только одну. Все коллеги временно перейдут на полный рабочий день. Не смертельно, если подумать, но своим комфортом никто жертвовать не желал. Так что моя просьба была отклонена молниеносно. Видимо, Ингрид и приблизительно не понимала моё состояние. Даже не пыталась. Наверное, она видела в моём поведении каприз, обиженную девчонку, которой немного не доплатили. Причём не так давно она геройски выбила мне повышение зарплаты. В администрации обещали поднять её до седьмой категории, как и у Сары. На деле уже несколько месяцев ничего не происходило. Я не получала новый договор, на письма Ингрид отдел по персоналу отвечал, что «да, да, скоро всё будет». «Что же изменилось? Диплом всё так же иностранный, немецкие бумажки предоставила с самого начала, курсов дополнительных не окончила, квалификаций не приобрела, и даже обязанности хотят поубавить. В честь чего такой прыжок в таблице окладов? Почему мне после первого же года усердной работы не повышали оплату? Циничное лицемерие! Явная дискриминация! Игры с двойными стандартами, где выгода исключительно для своих». Эти вопросы я задавала с надрывом, с истерикой, с гневом. Эмоционально разогналась так сильно, что уже хоть в омут с головой.

Герр Мюллер, мой терапевт и по совместительству психиатр, внимательно слушал мой рассказ. Его приём кардинально отличался от посиделок у Сандры, больше походил на дачу показаний с последующим допросом.

– А вы говорили об этом с начальницей?

– Да, конечно. Много раз. – Моя рука дрожала.

– И что она?

– А что она? Слушает, кивает, но ничего не меняется.

– Вы могли отказаться от тренинга?

– Регулярно просила снять с меня эти обязанности, но к просьбам не прислушивались.

– А почему учителя не ведут этот квалитренинг?

– Не хотят.

– А вы пробовали говорить с градоначальством о зарплате?

– Нет.

– Почему?

– Потому что не хотела перепрыгивать через голову начальницы. Я считала, что это её задача – заботиться о своём коллективе.

На каждый вопрос я отвечала честно, и через пять минут они закончились. В отличие от Сандры, герр Мюллер охотно делился видением ситуации. Он предложил выписать больничный на три недели, потом продлить. И так до тех пор, пока не приму для себя решение – уходить или оставаться. Всё просто. Если не можешь – уходи, если нужна пауза – приходи в себя и продолжай, возможно на своих условиях. Чтобы облегчить моё состояние, врач выписал лёгкие антидепрессанты. По его словам, они не вызывали зависимость и пяти недель приёма вполне хватало. Если эффект от дозы показался бы слабым, разрешалось её увеличить до двух таблеток в день.

Больше я не вступала в диалоги с Ингрид, не просила о паузе, а посылала больничные. Никто из коллег не интересовался, как у меня дела. Я могла бы долго использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу, но Ингрид тоже не стала сидеть сложа руки. Перезванивались мы еженедельно, и она справлялась о моём самочувствии. С гордостью рассказывала, что они отлично справились с лагерем и без меня. На самом же деле её интересовал лишь один вопрос – когда я выйду на работу. Наконец она поняла, что я не вернусь, поэтому поставила ультиматум – выходи или увольняйся.

Я приехала к десяти часам, когда в жёлтом здании, кроме Ингрид, никого не было. Положила ключи на стол. Почувствовала невероятное облегчение – правота приносит удивительное чувство свободы. Антидепрессанты подействовали почти сразу, и комок нервов послушно рассосался. Сидя напротив уже бывшей начальницы, словно тибетский монах, я вела непринуждённый разговор о чём-то постороннем. Она казалась уравновешенной, но я была уверена – это маска. Ингрид поблагодарила меня за работу и пожелала всего хорошего. Напоследок протянула мне самодельную открытку, на лицевой стороне которой от руки было написано: «Благодарна, что познакомилась с тобой». В ней было два вкладыша. Прочитав их, я мысленно улыбнулась. Не потому, что они мне понравились, а потому, что получила очередное подтверждение правильности своих выводов.

В первом стояло личное послание:

«Дорогая Полина,

я желаю тебе всего хорошего на профессиональном пути.

Первым шагом, чтобы понять другого, является попытка

его полюбить. Я живу по такому постулату, будучи

убеждённой христианкой.

Всего доброго тебе и твоей семье».

Во втором – цитата Мартина Лютера:

«Ненависть парализует жизнь – любовь освобождает её.

Ненависть запутывает жизнь – любовь её гармонизирует.

Ненависть омрачает жизнь – любовь освещает её».

Примечания

1

Omnia mea mecum porto (лат.) – Всё своё ношу с собой. Считается, что это крылатая фраза Цицерона. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Жандáрменмаркт (также Жандармская площадь, нем. Gendarmenmarkt – букв. «Жандармский рынок») – площадь в центре Берлина, считается одной из самых красивых площадей столицы Германии.

3

Шпрéе (Spree) – река, протекающая через Берлин.

4

Модуль – здесь: часть образовательной программы для самостоятельной подготовки, информационный мультимедийный блок, включающий теорию по теме, упражнения, методички для обучающихся, проверочные тесты и задания.

5

Латерна (нем. Laterne) – это бумажный фонарик на палочке. Дети клеят его в детских садах и школах, чтобы 11 ноября, в День святого Мартина, пройти с зажжёнными латернами по улицам города.

6

Квалитренинг в миттельшуле в Германии – это дополнительные занятия, предназначенные для подготовки учеников к квалификационному экзамену в конце учебного года в девятом классе. Занятия охватывают основные предметы: немецкий язык, английский язык и математику. Квалитренинг помогает ученикам закрепить свои знания и навыки, чтобы успешно сдать экзамены и получить аттестат о среднем образовании, который необходим для дальнейшего обучения или профессиональной карьеры.

7

Город, страна, река (нем. Stadt, Land, Fluss) – популярная игра в Германии. Участники должны выбирать букву и за определённое время успеть записать слова, начинающиеся на эту букву, в разных категориях: город, страна, река, животное, растение и т. д. Каждый уникальный ответ приносит очки, а тот, кто набрал их больше, побеждает. Игра развивает знания и быстроту мышления.

8

Харт (нем. Hart) – твёрдый, суровый, трудный.

9

Why was the math book sad? (англ.) – Почему учебник математики был грустным?

10

Because it had too many problems! (англ.) – Потому что у него было слишком много нерешённых задач!

11

Информация о происхождении матрёшки есть в статье «Японские корни русской матрёшки» на сайте livemaster.ru.

12

Термин «обезьяний разум» или «разум обезьяны» описывает явление, когда человек или животное действуют интуитивно или механически, без глубокого осознания или анализа ситуации, как обезьяна, перепрыгивающая с ветки на ветку.

13

Дигитализация (или цифровизация) означает перевод аналоговой информации в цифровой формат. Это всё более широкое использование цифровых средств, таких как компьютеры, смартфоны, планшеты, роботы, – как в повседневной жизни, так и в социальной и экономической сферах.

14

По данным статистики от Statista (немецкая онлайн-платформа для сбора статистических данных), в 2022 году коэффициент рождаемости в Германии составил 1,46 ребёнка на женщину. В 2023 году – 1,35.

15

Амбиенте – испанское слово, которое переводится как «окружение», «атмосфера» или «обстановка». Может использоваться для описания настроения или общего ощущения места, события или ситуации.

16

Христианско-демократический союз Германии (нем. Christlich Demokratische Union, CDU) – христианско-демократическая, консервативная и экономически либеральная партия, основанная в Германии в 1945–1950 годах.

17

Международный союз электросвязи (МСЭ) – международная организация, в рамках которой правительствами и частным сектором координируются глобальные сети и услуги электросвязи.

18

Хаим Омер – профессор клинической психологии Тель-Авивского университета и семейный психотерапевт. Он разработал концепцию нового авторитета в области консультирования, образования, школы и общества.

19

Синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) – расстройство поведения и психического развития, начинающееся в детском возрасте. Проявляется такими симптомами, как трудности концентрации внимания, гиперактивность и плохо управляемая импульсивность.

20

Гипертиреóз – синдром, обусловленный гиперфункцией щитовидной железы, проявляющийся повышением содержания гормонов.

Content

Ила Сафа
Туманный урок: автобиографический роман

Глава 1. Мустафа

Глава 2. Кристиан

Глава 3. Девятый «А»

Глава 4. Кейтлин

Глава 5. Миша

Глава 6. Беньямин

Глава 7. Флориан

Глава 8. Ковид

Глава 9. Смартфоны

Глава 10. СВО

Глава 11. Граница

Примечания