Иван Карпенков

Будни фронтового автобуса

В оформлении обложки использована работа художника М. О. Анаева «Работает Авиация», 2024 г. (Студия военных художников имени М. Б. Грекова Министерства обороны Российской Федерации).

© Карпенков И. В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Автобус

По разбитой, изрытой воронками старых и недавних «прилетов» дороге сквозь снег и вьюгу, жару и зной, под палящим солнцем и кромешно-черной ночью неторопливо ползет уставший пазик. Болотно-зеленого цвета, с желтой светоотражающий полосой по всему борту, кому-то он может показаться старой развалюхой. Но нет. Это вовсе не так. На самом деле этому автобусу едва исполнился год с того момента, как он, новенький и блестящий, бодро сошел с конвейера своего родного завода.

Но тяжелая во всех смыслах жизнь оставила неизгладимые раны на каждом из агрегатов железного коня, включая саму его механическую душу.

От рождения он не мог похвастаться ни своей комплектацией, ни перспективами долгой, счастливой и беззаботной жизни. Все в его салоне от самого начала было произведено не просто в формате «эконом», а скорее «суперэконом». Его кондово сваренные из железных труб сиденья обтянуты самым дешевым дерматином, а обшивка салона и вовсе незатейливо сделана из строительной ДВП, которая уже через месяц была необратимо испачкана запекшейся кровью вперемешку с глубоко въевшейся грязью.

Только не подумайте, что водители данного агрегата не ухаживали за ним. Напротив, всякую свободную минуту, в жару и на морозе, они, грязно ругаясь по матери, что-то делали в его механизмах, каждый раз возвращая их к жизни. На вопросы эстетики времени оставалось совсем мало. Но после каждого рейса салон мыли. Сначала ведрами воды и тряпками, потом, поняв полную бесперспективность этого занятия, стали просто смывать кровь, смешанную с черноземом, из поливочного шланга.

Дело в том, что основной задачей автобуса была доставка раненых, которых не считали особо тяжелыми, с линии боестолкновения до эвакуационно-распределительного госпиталя. Требования и нормы перевозки личного состава тут давно забыты. А потому в салон забивается столько народу, сколько только можно туда запихнуть. Плюс еще немного. Пустым автобус крайний раз ехал разве что только, когда его перегоняли с завода к месту службы. На этом вся его лафа закончилась. Да и отдыхать между рейсами долго не приходилось. Ну что тут скажешь – служба. Она и трудна, и почетна, а главное – точно очень нужна и незаменима. Это автобус своими железными мозгами понимал четко. А потому из последних своих лошадиных сил преодолевал все трудности и лишения воинской службы ровно так, как завещал ему Дисциплинарный устав Вооруженных сил.

Пассажиры в подавляющем большинстве своем в начале погрузки в автобус бывают слегка растерянны и молчаливы. Однако впоследствии осознание того, что каждый километр пройденного пути удаляет их от ЛБС и приближает к мирным, живущим «на всю катушку» городам, несколько поднимает настроение. Нет-нет да кто-то и заведет разговор. В ход идут позывные и наименования частей. Непременно находятся общие знакомые и друзья. И вот уже через какой-нибудь час-другой в салоне автобуса царит совершенно иная – дружеская обстановка.

Раненые потяжелее ровно стонут в такт раскачивающемуся кузову, скрежещут зубами от боли. А те, что полегче, с пониманием своей сопричастности дают им пить из своих припасенных в дорогу пластиковых бутылок. Ничем другим помочь они не могут. А чувство необходимого соучастия почему-то в этот момент просыпается практически у каждого.

Всякий раз среди легкораненых находились те, кто по ходу движения из состояния легкого коматоза периодически заваливался в полностью бессознательное состояние. Сопровождавший бойцов фельдшер, как контролер на гражданском рейсе, не торопился поднимать панику и предпринимать какие-либо реанимационные действия. Во-первых, он уже столько раз проделал этот маршрут, сопровождая подобный контингент, что уже привык и давно не реагировал на то, что в мирной жизни у многих вызвало бы шок и панику. Ну, а во-вторых, а что, собственно говоря, он мог сделать? Это вам не госпиталь и даже не полковой медицинский пункт. Да и он не особо-то фельдшер. Ну уж, по крайней мере, не врач, это точно. Врачи в этих местах на вес золота, да и грамотные фельдшера тоже. А потому его обязанности по сопровождению легкораненых свелись к оформлению соответствующих документов и контролю доставки личного состава согласно списку. Ничего более героического или профессионального от него тут никто не требовал, да и не ждал. Ну и почетное наименование «фельдшер» – это точно не уровень знаний и профессиональных компетенций, и, скорее всего, даже не должность. Это, вероятно, штатное наименование единицы комплектации эвакуационного автобуса. Как домкрат, огнетушитель и аптечка.

За все время на этом месте побывали и выпускник ветеринарного колледжа, работавший на гражданке зоотехником, и рыжий волонтер, сразу после школы прошедший двухнедельные курсы тактической медицины где-то в Питере, после чего срочно решивший непременно испытать себя и применить свежеполученные знания на практике. Пару раз, конечно, попадались и парни, реально окончившие средние профессиональные учреждения с медицинским уклоном. Но они были тут, скорее, исключением из правил. Потому как тех, кто реально что-то мог по медицинской части, быстро разобрали себе госпиталя и хозяйственные отцы-командиры.

Однако в любом случае фронт на фельдшерском месте в автобусе прикрывал тот, кто хоть какое-то отношение к медицине имел. Ну или, по крайней мере, так думал. В любом случае начальство этому не противилось.

Фельдшеров категорически не хватает. А потому, как говорил один из персонажей культового российского фильма про армию: «Нет преград для патриотов!» И если начальство сказало, что ты – фельдшер, значит, ты – фельдшер. А если ты фельдшер, то изволь принять это достойно. И, как говорится, хочешь не хочешь, а соответствуй…

Вероятно, именно с такой мотивационной позицией на сборном пункте в фельдшера записывали всех, кто особо этому не противился. Возможное отсутствие необходимой компетенции у вновь прибывающих «фельдшеров» в моральном плане военные комиссары прикрывали для себя убеждением, что, мол, все равно все бойцы перед отправкой на СВО пройдут необходимую подготовку в военных учебных центрах. В том числе и по профессиональным направлениям. А там тех, кого надо, подтянут, освежат в памяти забытые знания и добавят новых. Ну а тех, кто окажется неспособным, отправят в пехоту.

На полигонах в учебных ротах, напротив, целиком и полностью были уверены в военкомах, отобравших из тысяч запасников именно этих, вероятно, самых достойных и профессиональных специалистов. В результате система делала свое дело, по итогу выдавая фронту именно тот контингент личного состава, который в конце концов четко и надежно, как автомат Калашникова, невзирая ни на что, умело и качественно нес свою службу, справляясь со всеми трудностями и неурядицами. В общем, тяжелая работа кует серьезных работников.

Конечно, отдельные «элементы» какое-то время пытаются сопротивляться системе, противопоставляя ей свой взгляд на жизнь и на службу. Именно таким поначалу был питерский Рыжий – выпускник курсов тактической медицины. Казалось, нет такого направления в здравоохранении, в котором он не имел бы своего мнения. Причем, как ему казалось, непременно единственно верного и обоснованного, которое он регулярно порывался испытать и реализовать на практике, пытаясь спасти и реанимировать всякого, кому, с его точки зрения, была необходима его экстренная помощь.

Но для того система и существует, чтобы медленно и монотонно шлифовать разнородную субстанцию до состояния однообразной, четко предсказуемой и эффективно работающей массы. В данном случае «шлифовальным инструментом» системы стали несколько бойцов, которые жестко «приземлили» Рыжего парамедика (так, на модный иностранный манер, по началу прибытия на СВО он представлялся при знакомстве) в тот момент, когда он старался «по науке» оказать первую доврачебную…

Итоговую огранку произвел здоровенный детина-десантник, который имел неосторожность прямо на глазах парамедика временно потерять сознание от травматической контузии, полученной от прилетевшего по бронежилету осколка.

Наш парамедик посчитал, что, согласно какому-то пункту наставления по тактической медицине, ему необходимо срочно снять с потерпевшего бронежилет и произвести экстренную СЛР[1]. Однако пострадавший боец ВДВ, видимо, не читал подобного наставления. А если и читал, то не запомнил. Должно быть, поэтому, периодически приходя в сознание, он решил, что неизвестно откуда появившийся рыжий малолетка, пытающийся сорвать с него его невероятно модный и дорогущий бронежилет и при этом зачем-то ломающий ему грудную клетку, – не кто иной, как мародер. И хотя после травмы силы и сознание начали оставлять бойца крылатой пехоты, изначальные физические данные и подготовка явно были не в пользу Рыжего. А после того как, по мнению десантника, мародер еще и полез к нему целоваться, у бойца открылось второе дыхание. И оставляющие его силы, подхваченные справедливым гневом и яростью, вызванной патологическим неприятием толерантных западных ценностей, невесть откуда вернулись к нему вместе с помутненным сознанием. Отработанные до автоматизма, действующие на подсознательном уровне, движения гвардейца сделали свое дело… В общем, недели через две Рыжий уже вполне мог перемещаться самостоятельно.

Увидев это «чудо исцеления», командир попросил горе-лекаря после завтрака зайти к нему. Там, в палатке, без всякой злобы и особых нравоучений, «парамедику» было разъяснено, что его невероятные «заслуги» на фронте были учтены командованием и он переводится на повышение фельдшером эвакуационного автобуса. Да, начальству виднее, именно поэтому оно и поступает всегда мудро и справедливо.

На сопровождении эвакуированных Рыжий, похоже, несколько растерял свой «парамедицинский» запал, подзабыл некоторые пункты наставления по тактической медицине и вовсе перестал представляться «парамедиком».

Но зато в любое время суток, порою в полной темноте, он научился четко и абсолютно точно считать по головам раненых, наваленных штабелями в проходах, на сиденьях и под ними, без ошибок, быстро и в нужном месте заполнять сопроводительные бумаги и, не глядя, вслепую, расписываться в двадцати местах, размещая при этом документы на любой поверхности.

По бортам, на капоте и на крыше автобуса, помимо тактических знаков быстрого распознавания, которые постоянно менялись то с буквы «Z» на «Черепаху», то снова на «Z», но уже в ромбике, красовался «оберег» в виде белого круга с красным крестом. Почему-то на заводе, в малярном цеху, все были уверены, что эти магические символы уберегут их детище от напастей и невзгод. Что касается невзгод, сказать сложно. Но точно одно: за время своей короткой службы железный Анти-Харон неоднократно подвергался обстрелу «с той стороны» и атакам дронов неприятеля. И только мастерство его водителей, да, возможно, какой-либо специальный автобусный ангел-хранитель каждый раз берегли его и его пассажиров от прямого попадания. Правда, его борта имели неброские, но четко просматривающиеся входные отверстия и отметины от осколков. Да и стекла в нем уже были поменяны по кругу не один раз.

С водителями, а их было двое, автобусу повезло гораздо больше, нежели многим его сослуживцам. Первым был молодой деревенский парень из-под Рязани. И хотя в миру его звали Даней, он незатейливо решил взять себе гордый позывной «Рязань». А что? Он гордился своим краем, а Рязань считал самым красивым и цивилизованным городом в мире, в который, безусловно, мечтали и стремились сбежать все жители его родного поселка. Да и, к слову сказать, ни в каком другом месте Даня до армии-то и не был вовсе. Ну и на самом деле едва ли кто сможет утверждать, что Рязань не красивый и не привлекательный город.

А еще в Рязани располагается лучшее и единственное в России и, пожалуй, что и в мире училище Воздушно-десантных войск. И редкий мальчишка нашей страны не прошел в своей жизни этапа мечтаний о поступлении в эту кузницу голубых беретов.

Даня тоже не избежал такой участи. Правда, многими «мудрыми» взрослыми, которые наперебой рассказывали ему о тяжести, глупости и бесперспективности офицерской службы в данный исторический момент, убедительно указывая на то, что миром правят олигархи и бизнесмены, была посеяна определенная тень сомнения.

Далее с ним произошел один непредсказуемый инцидент, который нанес серьезный удар исподтишка по его мечте. Красивая и некогда горячо любимая девушка Рита, с которой он дружил еще со школьной скамьи и строил взаимные грандиозные планы на будущее про то, как они «и в горе, и в радости, пока кто-то или что-то не разлучит…», в один из зимних вечеров доходчиво растолковала ему, что все их некогда совместно разработанные и согласованные лунной ночью при звездах планы – не что иное, как детский сад мечтательного романтика, за которым нет надежной «каменной стены». И уже на следующий день упорхнула в гнездышко столичного, не очень-то молодого, но респектабельного олигарха, которого знала до этого едва ли неделю. Вероятно, вопрос с «каменной стеной» там был решен существенно лучше.

Окончательно желание стать офицером было утрачено на срочной службе, куда Даня решил сходить с тем, чтобы изнутри понять и прочувствовать все те аргументы, которые ему влили в уши старшие советчики. Возможно, что-то не доработали в армии отцы-командиры, так как после службы, в определенный момент, Даня решил вернуться в родной рязанский поселок, подзаработать в местном АО денег на стартовый капитал и непременно открыть невероятно доходный, нереально продуманный, небывалый собственный бизнес и в ближайшем будущем непременно так же стать респектабельным успешным олигархом. Только помоложе.

Нет, он уже не хотел вернуть свою прежнюю любовь. Но и офицером становиться ему тоже как-то расхотелось. С детства имея дело с техникой, от мопеда до отцовских «Жигулей», Даня, не став пока еще олигархом, быстро дорос до механизатора с большой буквы. Почему с большой? Да потому, что начальник колхозной автоколонны, исполняя приказ директора АО, решившего восстановить лучшие традиции прошлого и создать Доску почета передовиков производства, не нашел ничего лучше, как назначить ударником нашего Даню.

И на это были веские причины. Во-первых, за почти полтора года работы в автоколонне он ни разу не был пойман на продаже на сторону запчастей и солярки. А во-вторых, Данил был самым фотогеничным, молодым и перспективным на фоне остальных коллег, регулярно употребляющих горькую по вечерам и выходным.

Когда объявили мобилизацию, из района в АО приехал тучный и потный военком с красным лицом. Они долго о чем-то говорили с директором, после чего в кабинет был вызван Даня. Два взрослых авторитетных дяди очень популярно и доходчиво разъяснили Данилу, что служба в армии – это не только почетно, но и выгодно. Директор многословно распинался про авторитет в коллективе, про сознательность, про чувство долга и патриотизма. А толстый военком мямлил, как скороговорку, заученную наизусть и явно уже многократно произнесенную мантру про статусы, льготы и выплаты. Тему подытожил директор, сказав, что, мол, Данил Сергеевич, ты один в нашем коллективе неженатый, да и детей у тебя нет. В общем, кому как не тебе, которого никто не ждет…

Даня было задумался… Вспомнил срочку, которая, надо отметить, прошла весело и беззаботно. И, подумав: «А почему бы и нет?», на радость обоим уважаемым начальникам подписал повестку.

Эту байку о том, как его портрет висел на самом видном месте Доски почета в родном АО и как его, как лоха, развели и добровольно подвели под мобилизацию, Даня многократно, с шутками и прибаутками, шумно рассказывал знакомым и незнакомым собеседникам, так что многие фельдшера, сопровождающие рейсы, могли бы сами повторить ее слово в слово.

Он аккуратно отводил автобус около восьми месяцев, постепенно впадая в уныние и грусть. Его история появления на СВО с каждым разом становилась все менее веселой и более короткой.

И вот однажды Даня пришел в чистом мультикаме[2], с огромным тактическим рюкзаком за спиной. И в первый раз автобус вез Даню на Большую землю в качестве пассажира. Ему наконец-то дали положенный и такой долгожданный отпуск.

Данил был счастлив от скорой встречи с родным домом, своими родственниками, друзьями и даже директором АО. Громко смеясь, он в тысячный раз рассказал случайным попутчикам историю своего появления на СВО и то, как сейчас все обалдеют, увидев его живым. На этот раз это была полная версия истории, со всеми смешными и курьезными моментами. Даня был счастлив.

С той поры прошло уже немало месяцев. Многое поменялось. Фронт сдвинулся. А от Дани остались только красный флаг со Спасителем, аккуратно развешенный за спиной водителя, да фото красивой девушки, закрепленное на солнцезащитном козырьке. Где и в качестве кого он теперь выполнял свои боевые обязанности на полуторатысячекилометровом фронте, информации не было. А потому веселого балагура Даню постепенно начали в этих местах забывать.

Ему на смену пришел молчаливый крепкий мужик с большущими руками. На вид ему было лет сорок пять – пятьдесят. Но он до сих пор умудрился сохранить хорошую физическую форму. А через его тактическую рубашку проступали четко очерченные крупные рельефные мышцы. Очевидно, что детство и юность свои он провел на стадионе и в спортивном зале. Да и сейчас, вероятно, в свободное время, которого у него вроде как и вовсе не было, он нет-нет да и умудрялся где-нибудь украдкой покидать какую-нибудь железку или выполнить пару комплексов на турнике.

Его суровый и тяжелый взгляд, немногословность и испещренное глубокими морщинами лицо, дополненное кантом коротко остриженных седых волос, как-то не позволяли называть его без отчества. То ли это уважение к сединам и явно непростым прожитым годам, то ли этот взгляд… Но только все, даже командиры, называли его исключительно по имени и отчеству. Для своих он был Сан Саныч. И лишь очень узкий круг людей знал, что этому умудренному годами и убеленному сединами «старцу» не стукнуло еще и тридцати пяти.

Они иногда, оставаясь с ним один на один, могли в круговерти забот и вездесущей суеты, назвать его Санычем. Но тут же осекались, как будто сделали что-то плохое, ожидая получить замечание. Однако Сан Саныч был, как всегда, безэмоционален, словно и не слышал этого. И ситуация как бы сама собой разрешалась. При этом изредка имевшие место подобные случаи не привели, как могло бы показаться логичным, ни к панибратству, ни к сокращению дистанции. Водитель был немного отшельником и всегда оставался Сан Санычем. Многие посторонние искренне считали, что «Сан Саныч» – это не имя и отчество, а позывной этого хмурого и сурового воина.

Мало кто знал, что он не всю жизнь был водителем. Он добровольно пришел в военкомат, как только началась СВО. Свою новую службу проходил в одном из штурмовых отрядов. И выраженное припадание при ходьбе на левую сторону давало почву для не подтвержденных слухов о том, что Сан Саныч был некогда тяжело ранен и в связи с этим переведен из штурмовиков в водители.

Автобус для него стал не просто местом работы, но и домом. Все свои вещи, которые без труда умещались в небольшой тактический рюкзак, он хранил тут же, в кабине, за сиденьем. На нем гармонично разместились патчи какого-то из подразделений спецназа ГРУ, ЧВК «Вагнер» и местного штурмового отряда.

Наличие шевронов на рюкзаке, вероятно, указывало на непростой, пусть и не особо долгий боевой путь их обладателя, что опять же вызывало еще больше слухов о недавнем героическом прошлом Сан Саныча.

Кто-то вполголоса говорил, что Сан Саныч служил когда-то в ГРУ, потом вместе с «музыкантами» отправился на войну в САР[3]. Вроде даже был награжден Черным крестом «Вагнера» и государственными наградами Российской Федерации. Так это или нет, точно никто не знал, потому как Сан Саныч, будучи в принципе немногословным человеком, этой темы и вовсе старался не касаться.

Свою работу он делал исправно, автобус любил, заботился и ухаживал за ним, как только мог, и всегда находился поблизости от него. Старый затертый туристический спальник, резиновый коврик и кусок толстой фанеры, убираемые во время движения за заднее сиденье, заменяли ему постель и при необходимости стол. Сан Саныч в прямом смысле слова жил в автобусе. Всех, включая начальство, это вполне устраивало. А потому никто против не был.

Красный флаг с образом Спасителя и фотографию девушки, перешедшие ему по наследству вместе с автобусом, он снимать не стал. Со Спасителем у него явно были свои, известные только им обоим и не выносимые напоказ отношения. А девушка? Девушка и вправду была хороша и красива. Может, поэтому ее фото и сохранило свое почетное место в кабине. И не так уж теперь и важно, что никто тут не знал, кто это и как ее зовут, и где она живет. Эта фотография, сама того не зная, открывала портал в ту мирную, прошлую жизнь воспоминаний, полную счастья и надежд, всем тем сотням, а может, и тысячам бойцов – пассажирам эвакуационного автобуса, уносившего их в неизвестность диагнозов, госпиталей, реабилитаций и туманных перспектив.

Девушка на фото искренне улыбалась всем и каждому персонально, как будто подбадривала парней: «Все будет хорошо! Обязательно! Скоро все будет очень хорошо. Нужно только немного потерпеть».

Вот таким был переменный и постоянный состав автобуса. Много, очень много народу прошло через его салон. Кто-то, в коматозе и полузабытьи, едва ли понимал и помнил происходящие здесь события, кто-то, превозмогая боль и страдания, каждой клеточкой своего организма ощущая рытвины и неровности дороги, считал секундочки до прибытия на место в надежде на то, что там уж точно окажутся профессиональные эскулапы, вооруженные всеми передовыми технологиями и средствами. Уж они-то наверняка смогут незамедлительно сделать что-нибудь такое, что непременно облегчит боль и страдания.

Среди пассажиров было много и тех, кто ехал в приподнятом настроении, так как только сейчас, словно легкий магический туман, их начинало накрывать понимание того, что перспектива поехать домой в «цинковом ящике» постепенно отступает, а смерть, которая все это время ходила за каждым из них по пятам, понемногу начинает ослаблять свою железную хватку. И, невзирая на полученные контузии, травмы и раны, призрачно замаячила перспектива встречи с кусочком той мирной жизни, которую не ценили тогда и о которой каждый мечтал теперь.

За пеленой внезапно нахлынувшего неведомо откуда и по какому поводу счастья парни не то чтобы понимали – ощущали, что в этот раз им удалось обмануть костлявую. А это значит, что все мы еще поживем! За каждым из них была своя судьба, своя история, свои фронтовые байки. Частью из них кто-то делился вслух с друзьями и случайными попутчиками.

Много их переслушал за свою пока недолгую жизнь и автобус. Были среди них грустные истории и рассказы со счастливым концом. Но все они в той или иной мере отражали текущие события, раскрывали характеры и судьбы их участников, приукрашенные легкой интерпретацией рассказчиков. Почему легкой? Может, и не только легкой.

Солдатская фантазия неуемна. Дай только повод. И потом, бывало, реальные участники данных случаев, услышав такие, без сомнения, «правдивые» истории, не то что не могли узнать в них себя, но и, более того, зачастую не понимали до конца, о каких событиях тут вообще идет речь. Ну да это и не главное. Важно то, что байки были интересные. Привлекали внимание и полностью принимались служивым контингентом. А значит, имели право на жизнь.

Часть таких баек, наиболее запомнившихся и тронувших железное нутро машины, автобус наскрипел мне своими рессорами, амортизаторами и сайлентблоками. А я перескажу их вам. Сразу прошу прощения за слог и нечеткость изложения. Что-то мог подзабыть или приукрасить автобус, а что-то за гулом мотора и громыханием подвески не совсем точно расслышал я.

Фартовый

³³ Некий же самарянин, проезжая, подошел к нему и, увидев его, сжалился

³⁴ и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем;

³⁵ а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: «Позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе».

³⁶ Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?

³⁷ Он сказал: «Оказавший ему милость». Тогда Иисус сказал ему: «Иди и поступай так же».

Евангелие от Луки 10:33–37

В автобус ему помогла погрузиться молоденькая девчушка-доктор. Не то чтобы он не мог дойти сам, но все же испытывал сейчас какие-то особые чувства, приобняв ее за плечи, и не сильно, но очень демонстративно опираясь на ее руку. Упустить такой шанс прикоснуться к прекрасному он просто не мог. Вторая рука бойца была занята выданным ему дежурным костылем. В этих импровизированных объятиях сквозь медицинский халат он явственно ощущал нежное, хрупкое и наверняка красивое тельце. Все это, несмотря на окружающую его боевую обстановку, с ее кровью и бесконечными смертями, гармонично дополняло картину какого-то животного счастья, откуда-то изнутри нахлынувшего на него день назад и никак не отпускающего до сих пор.

Передав фельдшеру сопроводительные документы и слегка подсадив раненого на ступеньку автобуса, девушка по-особенному искренне, со знанием дела, пожелала ему скорейшего выздоровления и улыбнулась невероятно нежной и абсолютно неповторимой улыбкой. И даже смущенно и еле заметно украдкой помахала ему на прощание тоненькой изящной ручкой.

Бросив на ее руку мгновенный взгляд, он абсолютно точно заметил отсутствие кольца на безымянном пальце. «Женюсь! Вот вылечусь, найду ее и обязательно женюсь! Ей-богу, женюсь!» – подумал он про себя и начал выискивать такое свободное место в автобусе, где бы можно было вытянуть покалеченную и наспех облаченную в гипсовый каркас ногу.

Отведя в сторону плотную черную занавеску, наглухо закрывающую окно, он сквозь стекло любовался ею. В лучах палящего летнего солнца ее белый халатик сверкал каким-то особым, неестественно ярким неземным цветом. Словно бабочка, порхая от одного раненого к другому, она, нежно прикасаясь к ним и ободряя каждого добрым словом надежды, точно ангел, одаряла их своей лучезарной, возвращающей к жизни улыбкой.

«Сколько в ней силы! Сколько любви и сострадания в этом почти еще ребенке! – вдруг почему-то задумался он. – Как ей удается после всего тут увиденного и пережитого сохранять этот удивительный внешний образ? Каких сил стоит ее нежность, человечность и эта улыбка, знает, наверное, только она сама, Бог да подушка, в которую ночи напролет она, наверное, изливает слезами свою душу».

По роду своей деятельности пройдя не одну войну, он не раз видел всякого рода военных медиков. Безусловно, были среди них и женщины. Чаще более похожие на брутальных мужчин, они, куря в перерывах между работой крепкие сигареты и ругаясь по матери, давно уже спрятали свою женскую сущность где-то в далеких глубинах израненных, немало повидавших и переживших измученных душ.

Но эта! Она была какая-то неземная. Не иначе, ее облик – это всего лишь мираж, плод больного воображения контуженного человека. Такой, как она, ну просто не может быть хотя бы потому, что такого не может быть вообще. Тем более тут. Но она была. И именно здесь! Он не только видел, но даже реально чувствовал ее.

«Сколько таких же, как я, прошедших через ее нежные руки и напрочь потерявших голову, готовых прямо сейчас, не задумываясь, взять ее в жены? – не унимался в своих размышлениях он. – Интересно, многим она вот так, на прощание, машет рукой?» – поймав себя на мысли о том, что он ее уже ревнует, забеспокоился боец.

Его терзания прервал грузно рухнувший рядом на сиденье огромный парень с перемотанной головой и висящей на перевязи загипсованной рукой.

– Хороша Маришка! Ничего не скажешь, – растягивая слова, констатировал он, заметив пристальное внимание спутника к доктору. – Но неприступная совсем. Кто только к ней не подкатывал! И полковники, и генералы, и спецназ, и пехота – все клинья к ней подбивать пытались. Однако все попусту. Всем дала от ворот поворот, – протягивая здоровую руку для рукопожатия, произнес он. – Саня! Позывной Бешеный! – крепко сжав руку, представился попутчик.

– Леха – Севастополь! Можно просто Сева, – ответил боец и снова устремил свой взор за окно.

После слов Сани он еще больше зауважал ее, и словно теплота разлилась по всему его телу. Ведь ему, а не кому-нибудь другому она помахала ручкой. Кто-то может подумать, что ему это показалось. Но он был твердо уверен, что это было, и было не случайно.

В этот момент автобус, резко дернувшись, тронулся и, глухо набирая обороты, выехал в распахнутые ворота. В клубах пыли и дыма остались раненые и персонал эвакуационного пункта. И среди них была та самая, единственная, которая, похоже, теперь навсегда поселилась в его сердце.

Сколько было возможно, он до последнего пытался смотреть на нее, а она, как будто на мгновение остановившись и поймав через оконное стекло его взгляд, вновь одарила его сводящей с ума улыбкой. Может быть, кто-то в автобусе так же в это время смотрел на доктора, и ему тоже могло показаться, что это он перехватил адресованную ему улыбку. Но только один Сева точно знал, что эта внезапно возникшая, незримая связь установилась исключительно между ними. И улыбнулась она только ему одному. И никому другому. Он был в этом абсолютно уверен. А потому делить ее с кем-то, даже в мыслях, он был не готов.

Качаясь в трясущемся салоне автобуса, невзирая на отдающую болью на каждой кочке раздробленную ногу и легкую контузию, после всего пережитого Сева сейчас чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Почему? Он и сам точно ответить не мог. Может, потому что остался жив, а может, потому что встретил Марину. А может, оттого, что в крайние два дня просто все складывалось как нельзя лучше.

Разговорчивый сосед Саня, словно старому другу, всю дорогу без умолку, с упоением рассказывал про свое десантно-штурмовое подразделение. Про их славные подвиги, смешные и курьезные моменты службы. Ну а что еще могут обсуждать в санитарно-эвакуационном автобусе обманувшие смерть воины?

– А сам-то где служишь? – переводя дух в перерыве между своими историями, уточнил Саня. Настроение у Бешеного было отличное.

– На самом деле – нигде. Так-то я вообще не военный… – к удивлению собеседника, ответил Сева, реально осознавая, насколько абсурдно сейчас прозвучали эти слова из уст одетого, как и многие тут, в тактический камуфляж расцветки «мультикам», находящегося в военном автобусе человека, с ранениями, явно полученными не в уличной драке.

Он прекрасно понимал причину изумленного взгляда своего попутчика. А потому, не дожидаясь лишних вопросов, начал рассказ о своем тернистом и совсем не банальном пути до появления в этом автобусе.

А начался он вовсе даже не со срочной службы, которую довелось пройти Севе в прекрасном городе у самого Черного моря, рядом с подножием красивейших, покрытых снежными шапками гор. Хотя, безусловно, время, проведенное в воздушно-десантных войсках, не прошло для него даром, сформировав в нем особый взгляд на жизнь и ее проблемы, и навсегда оставив неизгладимый след в его душе и наколку на ребре ладони правой руки «За ВДВ!»

По окончании службы, несмотря на десяток прыжков с парашютом и звание кандидата в мастера спорта по боксу, ему все же удалось поступить в Санкт-Петербургский политехнический университет. По его окончании Леха занял почетную и абсолютно бесполезную должность младшего научного сотрудника в одном из НИИ, в котором сотрудники, работающие еще со времен СССР, даже не пытались изображать бурную и кипучую деятельность. Государство, будучи взаимно вежливым, абсолютно честно отвечало им тем же, изредка выплачивая зарплату в размере и объеме аккурат хватавшим на то, чтобы сразу не протянуть от голода ноги. В связи с чем место это было, вероятно, для кого-то весьма желанным.

Невзирая на многолетнее ничегонеделание и протертые до дыр штаны, сотрудники удивительным образом никуда не разбегались. Одни стойко и мужественно дорабатывали оставшиеся годы до пенсии, другие, уже перешагнувшие эту черту и перешедшие в почетный разряд пенсионеров, по привычке продолжали приходить на ставшее таким родным и знакомым за долгие десятилетия место под названием «работа».

Но Сева был молод! Его душа требовала прогресса и перспектив. Потому в один из зимних новогодних вечеров, после активного возлияния (пиво, замешанное на водке), предусмотрительно закушенного трехдневным оливье, между Севой и еще одним «великим» ученым, его сокурсником, произошел многообещающий, грозящий огромными перспективами вселенского масштаба диалог. Его результатом стало принятие решения о создании не чего-нибудь барыжно-коммерческого, типа ларька у метро, а целой научно-технической фирмы.

Последующие дни новогодних каникул партнеры помнили плохо. И только постоянно поступающий в организм в качестве обмытия гениального проекта алкоголь с каждым разом все больше и больше расширял границы потенциального, неизбежно ожидающего их успеха.

В связи с этим уже к первому рабочему дню нового трудового года все глобальные и стратегические решения были приняты, а заявление об оставлении научной должности в НИИ написано. И как ни старались седовласые корифеи науки удержать Севу на стабильной дорожке службы в государственном учреждении, тлетворный дух свободы уже проник в ум и пожирал сознание несостоявшегося пока академика.

Жестокая реальность победившего капитализма очень скоро и в достаточно жесткой форме показала, что хорошее образование, таланты и умения ничего не стоят без огранки великих кормчих – менеджеров по продажам. Любые научные разработки оказались ничем на фоне «великого таланта» менеджеров-продажников, которые, вставая между исполнителем и заказчиком, мастерски выкручивали руки и тем и другим. Так что в результате внакладе оставались все, кроме них самих.

Почувствовав себя крепостным крестьянином, денно и нощно пашущим на барина-менеджера за скудную миску риса, догадливые молодые ученые быстро пришли к выводу, что бизнес – это не совсем их тема. Более того, Сева отчасти начал понимать своих коллег из НИИ и порой даже немного тосковал по нему. Но два раза войти в одну и ту же реку нельзя – вспомнил он известное выражение. Потому возвращаться на «блатную» должность младшего научного сотрудника не решился.

А время текло стремительно и неумолимо, забирая свое и приводя все в соответствие, в связи с чем вскоре на горизонте Алексея появилась хорошенькая девушка, ненавязчиво, но очень доходчиво давшая ему понять, что вполне созрела для семьи, домашнего очага, потенциальных детей и отдыха на курортах Турции и Таиланда – за счет мужа.

Не имея сил устоять от столь заманчивых перспектив, Леха-Сева оказался бессильным перед ее чарами и неписаной красотой. И невзирая на то, что на фоне всевозможных бьюти-блогерш из Интернета она не так уж много и просила, расходы Севы совершенно перестали попадать хотя бы в один порядок с доходами.

Лучшие годы потенциальной невесты стремительно и бесполезно улетали в никуда, унося с собой красоту, молодость и отложенные родителями Алексея деньги на квартиру. В связи с чем ею было принято обязательное к исполнению Севой решение: «Быть мужиком, засунуть свою гордость куда подальше и пойти на поклон к какому-либо олигарху-миллионеру, чтобы тот взял к себе в подмастерья нуждающегося в средствах ученика-работника».

К великому удивлению, судьба и тут ткнула его носом, убедив, что годы, проведенные в высшем учебном заведении, были без толку потраченным временем. И пока он, как последний ботаник, стирая зубы, грыз никому не нужный гранит науки, умные, находчивые и предприимчивые сверстники, начав с должностей продавцов коммерческих палаток, уже давно продвинулись по карьерной лестнице как раз до тех самых менеджеров-продажников, на которых стоит и от которых в итоге зависит вся мировая экономика.

В общем, в ближайшем окружении находящихся в поисках подсобников, учеников и преемников миллионеров не нашлось. А потому Сева, естественно временно, исключительно до появления на горизонте первого подходящего олигарха, пристроился в научно-техническую фирму, которая занималась проектированием и разработкой какой-то фигни. По крайней мере, именно так воспринимала сложившуюся ситуацию его будущая жена.

Зарплата тут, конечно, не позволяла покрыть существующие расходы и вернуть накапливающиеся, словно снежный ком, долги. Но все же разительно отличалась от доходов, которые он имел в НИИ, не говоря уже о его собственной бизнес-практике. А потому благоверная, ужав во всем свои «самые необходимые» женские потребности, в «нищете» проживающая свои лучшие годы, любезно, словно Золушка, согласилась подождать еще некоторое время, пока «тыква»-Алексей наконец-то не превратится в миллионера.

Перспективы на работе у него складывались так себе. И хотя он брался за все, что было по его силам, и работал без обеда и выходных, с каждым новым проектом его мечты потихоньку стирались ластиком реальности, а перспектива попасть в список «Форбс» таяла на глазах. Но, дабы не ранить и без того надорванную Севой нервную систему суженой, он, ничего не говоря ей о своих догадках и разочарованиях и все еще надеясь на чудо, продолжал работать и еще раз работать. Возможно, кто-то там, совсем наверху, оценил его старания, и вот однажды то самое чудо, в которое он так верил и надеялся, явилось в образе директора его фирмы, то есть оттуда, откуда его совершенно никто не ждал.

Поймав Алексея в коридоре в процессе перебежек между кабинетами проектировщиков, конструкторов и программистов, директор, непонятно к чему, вдруг спросил:

– Мне тут доложили, ты в десанте служил?

– Ну это… да, – не до конца понимая сути вопроса, утвердительно промямлил Сева.

С одной стороны, на календаре еще было довольно далеко до второго августа – Дня ВДВ, а с другой – двадцать третье февраля уже давно отпраздновали. А потому подобные слова из уст директора прозвучали особенно подозрительно. За ними явно чувствовался какой-то подвох.

Услышав ответ Алексея, шеф как будто воспрял духом и, словно вспомнив или узнав что-то очень важное, быстро поспешил в сторону своего кабинета, бросив на ходу:

– После обеда заскочи ко мне на пятнадцать минут. Дело есть!

Едва дождавшись окончания обеденного перерыва, Сева, измученный любопытством, прибежал в кабинет директора.

– Значит, в десанте, говоришь, служил? – то ли с сомнением, то ли утвердительно протянул он и выдержал мхатовскую паузу.

Алексей, не понимая до конца ситуации, на всякий случай молча кивнул. Отвечать вслух он не посчитал нужным, так как уже все сказал до этого в коридоре. И теперь тихо сидел и наблюдал за развитием событий.

– Ну, значит, ты у нас ничего не боишься, – продолжил свои логические рассуждения директор.

В воздухе повисла тяжелая пауза. И по тому, как надолго она затянулась, Алексей понял: это был не совсем риторический вопрос, и, значит, подразумевал какой-то ответ на него. Он хотел было отшутиться, типа «не боятся только дураки», или признаться, что, невзирая на свои прыжки с парашютом и прочие геройства, все же боится собственную невесту и ее мать. Но, взглянув на шефа, понял, что его юмор в данный момент тут совершенно не уместен и что совсем не такого ответа от него здесь ждали.

– Ну… Выходит, что так… – не смея уронить престиж десантного братства, едва слышно подтвердил Сева и непроизвольно гордо приподнял голову.

– В общем, так! Есть тут у нас один интересный проект… – многообещающе начал шеф.

В получасовой беседе он рассказал, что их фирма уже почти год в инициативном порядке занимается разработкой беспилотных авиационных систем, проча им уверенное будущее. И вот, совсем недавно, на горизонте компании появились некие заинтересованные лица. Перед конструкторами они сразу поставили весьма своеобразные, специфические задачи. А потому работы пришлось немного не то чтобы засекретить, но перевести как минимум в разряд не особо обсуждаемых среди не участвующего в разработке коллектива. В связи с чем об этом знал только весьма ограниченный круг привлекаемых к делу сотрудников.

Работа по проекту движется в сторону завершения и начала ресурсно-технических испытаний. И все бы ничего, но заказчик настаивает на проведении полевого тестирования, так сказать, в реальных условиях, на территории САР. А всеми этими разработками в компании занимается исключительно коллектив женщин бальзаковского возраста с дополнением «плюс» и «плюс-плюс» да несколько моральных инвалидов мужского пола, которые разными способами в свое время откосили от армии и теперь, хватаясь за сердце, готовы уволиться при одном упоминании перспектив посещения воюющей страны.

Если кратко, то вся гениальная мысль директора сводилась к тому, чтобы включить Алексея в команду разработчиков, глубоко погрузить в тему и посвятить во все технические и стратегические аспекты, чтобы через несколько месяцев отправить его с изделием от лица производителя в Сирию на испытания.

Сначала Сева хотел возразить и уже готов был отказаться от столь «заманчивого» предложения. Нет, он вовсе не боялся того, что в месте, куда ему предлагали слетать, совсем не безопасно. Он был довольно хорошо знаком со страхом. И уже имел о нем свои, во многом объективные, представления. Просто сама мысль о том, чтобы покинуть комфортные, ставшие ему близкими и необходимыми условия, доставляла ему беспокойство. А когда Алексей на минуту представил, что скажет ему на все это его вторая половинка, решение ответить директору отказом тут же полностью завладело его разумом.

Он собрался было уже сказать об этом боссу, чтобы не тратить ни его, ни свое время, но хорошее воспитание не позволило перебивать старших. А директор, явно влюбленный в рождаемое им детище, с восторгом все говорил и говорил о потенциальных достоинствах и открывающихся небывалых, прорывных перспективах данного направления.

Вероятно, заметив в глазах начинающего уже скучать Алексея разочарование, он перешел к немаловажному и весьма не второстепенному вопросу денежного вознаграждения. Сумма, которую фирма готова была теперь платить Севе как ведущему специалисту инновационного проекта повергла молодого человека в шок. Он, словно пробудившись ото сна, резко встрепенулся и, как волк, почуявший жертву, моментально навострил уши. Весь его вид сейчас олицетворял лишь один-единственный вопрос: «Сколько? Сколько?»

Возможно, считав это, директор как бы мимоходом четко и внятно повторил цифру.

Так и есть! Он не ослышался. На этом все сомнения и мысли об отказе от предложения у Алексея отпали разом, словно их и вовсе не бывало. Он вскочил на ноги и, опережая события, перебивая и даже не дослушав до конца руководителя, будто пытаясь застолбить уплывающее от него заманчивое место, произнес:

– Я готов! Когда приступать?

На самом деле проект и вправду оказался интересным настолько, что полностью поработил сознание Севы. Теперь он четко понимал, о каких перспективах говорил директор.

Невеста, поначалу воспринявшая в штыки этот план, даже успела закатить несколько скандалов. Но, удовлетворяясь увесистыми пачками купюр, ответственно и регулярно доставляемых домой ее милым, вскоре нашла себе вполне интересное занятие по их расходованию, которое, как оказалось, требовало не так уж и мало времени. Так что на ссоры и скандалы больше не оставалось ни минуты.

Самого же Севу деньги теперь перестали интересовать вообще. Будучи целиком и полностью вовлеченным в новое дело, финансовое вознаграждение он уже считал совершенно малозначащим на фоне получаемого им удовольствия от результатов своего труда.

С утра до ночи, постоянно погружаясь в работу, Алексей даже не заметил, как пролетели несколько месяцев, отведенных ему до командировки.

Загрузив в самолет необходимое оборудование и попрощавшись с коллегами и друзьями, Сева, как во времена срочной службы, в полумраке кондового жерла военно-транспортного самолета, в приподнятом настроении отправился в неизвестность.

Более чем шестичасовой перелет в совершенно лишенных всякого комфорта условиях, судя по всему, обещал быть тяжелым и изнурительным. Однако ожидание встречи с чем-то неведомым и таинственным поднимало настроение. А находящиеся здесь же самые разные пассажиры оказались людьми весьма интересными и уникальными. Да и сам полет был нетривиальным. Тут не было ни стюардесс, ни еды с прохладительными напитками. Зато были снующие туда-сюда борттехники и инженеры, весь полет проверявшие крепление груза и какие-то известные только им одним технические хитрости. Безошибочно четко перемещаясь в интимной полутьме салона, среди людей и повсеместно размещенного груза, с безучастным и совершенно невозмутимым видом они вели себя так, словно, кроме них, тут никого не было.

Уши закладывало от перепада давления и несравнимого с гражданскими самолетами шума. Но даже в этих условиях Сева умудрился познакомиться и пообщаться с несколькими попутчиками. Военные и прочие «бывалые», похоже проделавшие этот маршрут не единожды, сразу после взлета завалились спать прямо на расположенных посреди салона огромных баулах. Остальные, вероятно летевшие в САР впервые, перекрикивая гул самолета, охотно разговаривали между собой.

Ввиду того, что Алексею строго-настрого было наказано директором и представителем заказчика, с которым ему пришлось предварительно провести несколько не особо приятных собеседований-наставлений, ни при каких обстоятельствах не упоминать об истинной цели командировки, молодому человеку пришлось общаться на совершенно отстраненные от работы темы. В это время он чувствовал себя немножко спецагентом, посвященным и допущенным к большим государственным тайнам. Однако, похоже, что и находившиеся тут люди тоже получили аналогичные инструкции от своего руководства перед вылетом. А потому взаимных попыток выяснить либо обсудить род деятельности кого-то из них не было. Все, принимая как данность факт того, что человек находится в самолете по принципу «летит – значит, так нужно», с удовольствием обсуждали погоду, цены и обычаи в Сирии и не затрагивали служебные темы.

Новая страна встретила их палящим солнцем, жгущим песком и, несмотря ни на что, абсолютно оптимистично настроенными людьми. Возможно, так действовал ультрафиолет и витамин Д, которого тут было с избытком. Хмурых и унылых вокруг не наблюдалось. Может, конечно, это была рядовая реакция психики здорового человека, каждый день преодолевающего смертельно опасные трудности. Но только каждый из находящихся здесь в любой день и во всяком деле пытался найти что-то позитивное и жизнеутверждающее. Чем-то подобным, похоже, заразился и Сева: уже через пару дней он чувствовал себя так, словно знает всех этих людей вечность и находится с ними в бесконечно дружеских отношениях.

Руководителем испытаний был крепкий лысый офицер с легендарной и громкой фамилией Ворошилов. Неудивительно, что кем-то там, не лишенным определенного юмора, ему был присвоен позывной Стрелок. Всю свою жизнь он прослужил в спецподразделениях, от него просто веяло риском и небывалой удачей. Все в нем выдавало большого профессионала и просто крутого парня. А потому Алексей сильно смутился, когда тот при первой же встрече, очень бодро и жизнерадостно пожимая новичку руку, предложил тут же перейти на «ты».

Единственный опыт общения с военными Сева имел на уже давно прошедшей срочной службе в армии. Прежние принципы субординации и уважения к старшим по званию, которые были привиты ему тогда, постоянно вставали барьером и категорически мешали такому переходу.

Стрелок пользовался здесь непререкаемым авторитетом. И дело даже не в том, в каком подразделении он служил, и даже не в трех орденах Мужества, которыми Родина отметила его заслуги. Он был профессионалом, цену которому тут знали и понимали. Не особенно заморачиваясь изучением подробностей устройства аппарата, но при этом четко изучив его тактико-технические параметры, дабы не терять времени даром и не откладывать ничего в долгий ящик, он предложил начать тестирование прямо завтра.

К большому удивлению Севы, план и предварительный протокол испытаний, который они столько времени готовили и разрабатывали всем отделом, был оставлен без внимания и убран в коробку со всей бюрократической, никому тут не интересной макулатурой.

В качестве апробации техники Алексею с ходу было предложено принять участие в боевой операции. Объяснив условия и требуемый результат, Стрелок коротко, с одной стороны, очень серьезно, с другой, – почти в шуточной манере, спросил:

– Смогёте?

Удивительно, но, употребляя это слово во множественном числе, он имел в виду Алексея с его аппаратом, которых, словно двух неразлучных друзей-сослуживцев, он воспринимал сейчас как единое целое.

И хотя Сева вовсе не был готов к подобному повороту событий, что-то ретивое взыграло в его душе. Словно в детстве, почувствовав вкус надвигающихся приключений, невзирая на опасность, он произнес:

– Попробуем!

– Что значит – попробуем? – резко став серьезным, произнес Ворошилов: – Пробовать нужно было там. А тут цена ошибки – жизнь человека. А может, даже и не одного. А главное – здесь нет ни у кого права не выполнить поставленную боевую задачу.

И хотя Алексей полностью был уверен в своих навыках и возможностях беспилотника, слова Стрелка заставили его задуматься и еще не один раз все для себя взвесить, прежде чем дать утвердительный ответ.

Работа в САР оказалась совсем не такой, как на полигоне в ближайшем Подмосковье. Постоянные сильные ветра и высокие дневные температуры не только усложняли жизнь людям, но и не в лучшую сторону существенно влияли на параметры техники. Практически каждое задание, а это были именно боевые задачи, а вовсе не испытания, выполнялось на грани возможностей людей и оборудования. Это придавало особую гордость и радость от достигнутых результатов.

Через пару недель все стали воспринимать Севу как штатного бойца специального подразделения. И было глубоко безразлично, в каком статусе и с какими задачами он изначально прибыл сюда. Каждый день, а порой и ночью, с группой спецназа он выдвигался на все новые и новые боевые выходы. Беспилотник, которому тут пришлось преодолевать не только климатические сложности, но и средства ПВО[4] и РЭБ[5] совсем не простого, отлично подготовленного противника, который без особых усилий подавлял и сажал всевозможные «Орланы» и «Залы»[6], на практике показал себя превосходно. Уникальная способность обмануть и перехитрить технику НАТО сделала его невероятно востребованным на данном театре военных действий.

Планируемая на пару недель командировка Алексея плавно переросла в месяцы. Руководство компании, ликуя от ошеломительных успехов, по взаимному согласию радостно продлевало командировку прямо по телефону, исправно пополняя его счет в банке.

Таким образом, быстро, будто один день, пролетело практически полгода. Невзирая на то, что скучать тут вовсе не было ни времени, ни повода, Алексей в какой-то момент затосковал по родителям и невесте. Стрелок улетал на смену в Россию, и Сева теперь летел вместе с ним домой, везя полные отчеты руководству и экзотические подарки друзьям и знакомым.

Теперь со Стрелком его связывала не только работа, но и бесконечная дружба, скрепленная войной. Хотя именно работа, а точнее – служба, была всегда на первом месте в жизни Ворошилова, который беспардонно, на правах командира, мог позвонить в любое время, в том числе и среди ночи, и сорвать Алексея с его «птичкой» на выполнение очередного оперативного боевого задания. «Собирайся! Вылет через три часа, то есть в четыре утра жду вас с «Пепелацем» у КПП аэродрома. С твоим начальством все урегулируем завтра по телефону…» – такими звонками то и дело он поднимал Севу с постели.

Сева, увлеченный интересным, а главное, полным неожиданностей и приключений делом, даже не заметил, как сам стал жить непростой и неугомонной жизнью Стрелка. Невеста, с которой у Севы когда-то были большие планы на будущее и ради которой изначально и затевалась вся эта история, давно сбежала и вышла замуж за другого, вполне успешного, а главное, стабильного и домашнего бизнесмена. Их некогда уютная квартира из семейного гнездышка постепенно превратилась в типичное жилище холостяка.

Но все это уже не имело для него никакого значения. Сева занимался мужским делом, и, каждый раз добиваясь успеха, он словно наркоман испытывал от этого глубокое удовлетворение. Казалось, полет его мысли получал теперь безграничные просторы для творчества и реализации.

Руководство компании это тоже устраивало. Он не знал, какие именно отношения связывали их фирму и спецслужбы, на которые они теперь так или иначе работали, но только и тут все безоговорочно шли ему навстречу.

Ворошилов был глыба, перечить или противостоять ему не решался никто. Находясь за его спиной и под полным его покровительством, Алексей как ученый и инженер-конструктор, с каждым разом рос над собой, постоянно совершенствуя и апробируя в деле свое детище, с которым ему пришлось пересечь уже практически всю Африку, Сирию и даже Антарктиду.

Начало СВО застало их в Ливане, откуда Стрелок незамедлительно был вызван на родину. И снова Сева, как верный оруженосец, летел вместе с ним и своей «птичкой» домой. Ничего хорошего складывающаяся у границ родного государства ситуация не обещала. А потому никаких иллюзий и шапкозакидательского настроения у них не было.

С первых же дней этой войны, плотно работая со Стрелком, Алексей приступил к выполнению боевых задач. Ввиду уникальности имеющейся в его распоряжении техники, он со своим экипажем не один раз прошел весь почти полуторатысячекилометровый фронт.

Их экипаж заслуживал отдельного внимания и был особой гордостью Севы. Но сложился он не сразу. Немало неплохих парней пытались примерить на себя профессию беспилотчика. Но одни, не выдержав темпа и формата работы, расставляя приоритеты в жизни и выбирая семьи и гражданку, уходили сами. Никаких претензий к ним не было. Понятно – каждый сам делает свой выбор в жизни. С другими пришлось распрощаться, принимая волевое решение. «Хороший парень – это еще не профессия», – часто в подобных случаях говорил Алексею Стрелок, указывая на их профессиональную некомпетентность.

В общем, в определенный момент коллектив сложился, словно пазл. Единение тут чувствовалось во всем – от полного взаимного понимания без слов во время работы до организации и ведения быта. Кстати, именно бытовые вопросы в армейских коллективах зачастую вносят свой разлад, казалось бы, в слаженные отношения.

В данном случае экипаж Севы эта чаша миновала. Жили и работали они дружно, словно одна семья. Да и во многом так оно и было – двое из них были холостяками, а третий так давно вел военно-кочевой образ жизни, что, видимо, уже отвык от домашнего уюта и тепла. А потому команда всем троим во многом заменила семью.

Внешним пилотом расчета выступал сам Алексей. Вторым, дублирующим пилотом и оператором полезной нагрузки стал недавно закончивший свой контракт в ВДВ молодой крепкий парень с позывным Девяносто Восьмой. Как его звали на самом деле и почему он взял себе такой позывной, знали только избранные. Хотя несложно было догадаться, что позывной каким-то образом мог быть связан с номером десантной дивизии, где некогда тот служил. Но, как говорит молодежь, это не точно.

Будучи оператором МБК[7] «Орлан» российской военной группировки в САР, он был запримечен и по окончании контракта с Минобороны приглашен на работу в фирму Севы. Хорошая зарплата и свобода от армейской уставщины стали решающими факторами для продолжения служебной деятельности именно здесь. Слоган «Быть воином – жить вечно» стал его девизом по жизни. И никакой другой судьбы он себе уже не представлял. Вероятно, поэтому он набил себе его на руке.

Третий член экипажа, занимавший пост техника, казалось бы, ни по каким параметрам не должен был вписаться в эту компанию. Отставной офицер, всю жизнь посвятивший службе в армии, закончивший ее в одном из подразделений ССО[8], он был существенно старше остальных членов экипажа. Однако эта, казалось бы, непреодолимая преграда прекрасно нивелировалась его высокой коммуникабельностью и огромным жизненным опытом нахождения в замкнутых, разношерстных мужских коллективах. А его знания и умения, полученные в бесчисленных боевых командировках и вооруженных конфликтах, помноженные на прекрасное базовое военное образование, резко повышали общий профессиональный уровень подразделения. Ненавязчиво, интересно и совсем не занудно, на уровне житейских историй, он доносил до парней то, чему других учат долгие годы в военных училищах. Его вовремя данные советы неоднократно выручали их в трудную минуту и даже спасали жизнь.

Неудивительно, что внутри коллектива его с глубоким уважением называли по имени и отчеству – Александр Иванович. Хотя для всех остальных он был Таксистом. Как и почему привязался к нему такой позывной, знал уже, наверное, только он сам и те, оставшиеся в далеком прошлом, его боевые товарищи, с которыми он когда-то начинал службу в спецназе.

С самого начала СВО, работая своим экипажем на разных направлениях фронта, ребята на собственной шкуре ощутили динамично меняющуюся обстановку и принципы ведения боевых действий в этом вооруженном конфликте. И если в первые месяцы войны они, можно сказать, господствовали в воздухе, практически не имея конкурентов и особого сопротивления со стороны противника, то уже через два года воздушное пространство над ЛБС[9] заполнилось тысячами разнообразных «птичек» настолько, что порой, словно на оживленном московском перекрестке, нужно было еще постараться не столкнуться с кем-нибудь из них.

Однако, имея эксклюзивные и непревзойденные никем отдельные параметры своего оборудования, экипаж Севы оставался незаменимым для выполнения специфических заданий, требовавших не только безупречной работы техники, но и нестандартного, креативного подхода и гибкости мышления самих пилотов-операторов. Доставляя значительное неудобство врагу, экипаж выполнял немыслимые, дерзкие и, казалось бы, нереальные боевые задания. Неудивительно, что спустя какое-то время лучшие профессионалы противника во главе с офицерами НАТО объявили на него охоту, перемещаясь и следуя за ними по пятам по всей линии фронта. Но Бог и удача всегда оказывались на стороне Севиного расчета.

Крайнее задание не стало исключением из этого правила. Определив вводные и обозначив планируемые результаты задачи, Стрелок, спокойно посмотрев на озабоченные, обремененные глубокими раздумьями лица экипажа, в шутку сказал:

– А чего вы хотели? Мы всегда там, где трудно! – и, усмехнувшись, вполголоса добавил: – Где мы, там всегда трудно.

Суть планируемой операции сводилась к тому, чтобы осколочным боеприпасом уничтожить объект, который, по полученной Стрелком оперативной информации, должен был ненадолго появиться в приграничном регионе, на стороне противника.

Конечно, если бы было достоверно, с точностью до нескольких минут и метров известно время и место появления объекта, не было бы ничего проще, чем «откалибровать» его каким-либо «Калибром»[10] или иной ракетой. Но такой информации в распоряжении Стрелка не было.

А потому в данном случае, помимо меткого сброса, необходим был поиск, ну и, конечно, фотовидеофиксация пораженного объекта. А это было под силу лишь экипажу Алексея. Вся сложность предстоящей операции усугублялась тем, что точка предполагаемой работы находилась на критическом удалении от ЛБС.

Казалось бы, теоретически, тактико-технических характеристик ББАКа[11] было достаточно для выполнения поставленной задачи. Однако каждый из присутствующих прекрасно понимал, что все эти параметры актуальны для исключительно идеальных условий, которых в реальной боевой обстановке практически не существует. Да и вообще, на войне ничего заранее предсказать невозможно. Но объяснить все это военным, живущим по принципу, провозглашенному некогда самим Уинстоном Черчиллем: «Вижу цель, не вижу преград», было практически невозможно. Более того, взращенные на советской еще военной технике, имеющей многократный запас прочности, они были уверены в том, что на морально-волевых качествах всегда можно сделать столько, сколько написано в инструкции и еще чуть-чуть больше. Любые аргументы в подобных ситуациях полностью отрицались и не принимались вовсе.

Финальной точкой любого подобного спора становилась фраза: «Вообще-то это приказ! А приказы должны быть выполнены любой ценой. Или у вас на этот счет есть свое, иное мнение?»

Такая постановка вопроса, словно удар под дых, в переводе на гражданский язык означала только одно: «Ничего, ребята, не знаю, но теперь это уже ваши проблемы. По выполнении доложить! Жду!»

Однако Стрелок редко прибегал к данному приему, стараясь не просто раздавать указания, но и активно участвовать в их планировании, вникая во все тонкости вопроса.

Разложив полетные карты и сто раз разметив маршрут, единогласно пришли к коллективному мнению, что единственным вариантом решения поставленной задачи было максимальное выдвижение расчета к ЛБС и старт ББАКа практически с территории противника, с последующей его посадкой в третьей точке, где кто-то из экипажа должен был принять аппарат.

Самой подходящей точкой старта оказалась окраина небольшого городка, правильнее сказать, – поселка городского типа, еще полностью не взятого, но уже частично находящегося под контролем наших войск.

В составе расчета, выдвигающегося на позицию запуска, было решено отправить Севу и Девяносто Восьмого. На точку их должны были сопроводить и вывести бойцы одного из подразделений спецназа ГРУ. Они, давно уже разведав все городские закоулки, прекрасно ориентировались на местности.

Экипаж было решено усилить офицером артиллерийской разведки, которому кровь из носа необходимо было для последующей корректировки заглянуть за ЛБС. В отсутствии в расчете техника дополнительные руки на подхвате в любом случае были не лишними. Да и паренек-артиллерист показался всем адекватным и компанейским.

Разъяснив, что «птичка»[12] следует исключительно своим маршрутом, и получив его заверение в том, что он вполне готов удовлетвориться видами с камеры, хоть и работающей на триста шестьдесят градусов, но все же идущей четко по заданному треку, без каких-либо отклонений, выпив по пятьдесят грамм за содружество родов войск, пожали друг другу руки.

В задачу Таксиста входили встреча и перехват управления аппаратом в конце маршрута, организация его безаварийной посадки и подбора. Так как и его точка ожидания располагалась практически на границе ЛБС, но только с другой стороны, Таксиста тоже должны были сопровождать и обеспечивать его работу бойцы спецназа.

Распределив обязанности и рассчитав время по минутам, приняв во внимание мнение опытного командира спецназовцев, было принято решение заходить на позицию завтра с утра «по серому»[13]. И, уже расположившись и замаскировавшись на месте, ожидать там расчетного времени подъема ББАКа.

Подготовив с вечера «птичку» и все необходимое, ребята легли ненадолго поспать. Часто бывает, что перед задачей сон никак не наступает. А голова, совершенно не подчиняясь своему владельцу, безостановочно, по многу раз прокручивает возможные варианты развития событий. Но на этот раз все было иначе. Вероятно, ввиду того, что они уже столько раз выполняли эту привычную для них работу, что давно уже сбились с подсчета своих боевых вылетов, а может, просто этот день был чрезвычайно тяжелым и насыщенным, но, едва успев коснуться подушки, парни тут же погрузились в спокойный, крепкий и безмятежный сон.

С наступлением темноты, погрузившись в автомобиль, группа выехала к месту встречи с проводниками из спецназа. Машина приятно урчала и, убаюкивающе монотонно покачиваясь из стороны в сторону, заставила Алексея позавидовать Таксисту, выезд которого на свою позицию должен был состояться значительно позже.

«Не иначе как, выпроводив нас, сам сейчас ляжет досматривать сны», – почему-то с досадой подумал он.

Первое время, как обычно, они ехали с включенными фарами. Вскоре весь свет был выключен. А опытный водитель, ловко маневрируя между воронками недавних разрывов, продолжал далее путь в кромешной темноте, управляя машиной через прибор ночного видения.

Встретившие их гэрэушники были бодры и веселы, словно на дворе была не ночь, а самый разгар рабочего дня. Выгрузили оборудование, состоявшее из двух чемоданов наземных станций, большого, похожего на гроб, пластикового кейса с «птичкой», второго аналогичного кейса с антеннами, кабелями и прочей утварью и еще одного чемодана с источником питания. Окинув взглядом образовавшуюся изрядную кучу поклажи, задумались над объемом и весом инвентаря.

Спецназовцы, получившие ранее приказ во всем содействовать «ученым», бесспорно, готовы были переносить любые тяжести. Но только так, чтобы не занимать при этом руки, в которых у них были всегда готовые к бою автоматы. А закрепить оборудование за спинами в виде ранца или рюкзака, как им было привычно, не представлялось возможным.

В результате ничего не оставалось делать, как усилить и без того немаленькую группу еще четырьмя молодыми бойцами, в задачу которых входила переноска поклажи в сопровождении и под охраной боевых товарищей.

Проверив еще раз оборудование и связь, присев на дорожку, группа выдвинулась в заданный район. Шагая с двумя чемоданами наземных станций в руках, Сева чувствовал себя вьючным осликом. Наблюдая идущего перед собой Девяносто Восьмого, тащившего чемодан с источником питания и кейсом со сбросами, Алексей как ребенок радовался тому, что наиболее тяжелый груз ему так легко удалось всучить товарищу.

Спецназовцы шли словно тени – быстро и абсолютно тихо. Периодически останавливаясь и осматриваясь, через какое-то время группа подошла к границе жилой застройки. Изучив в бинокль ночного видения обстановку и приглядев неподалеку разбитую пятиэтажку, ребята приняли решение организовать в ней пункт наземного управления. А стартовать с ее крыши.

Совсем рядом то и дело были слышны выстрелы. То тут, то там в ночи на мгновение вспыхивали и тут же гасли огоньки дульного пламени.

Старший группы прикрытия отправил троих бойцов проверить путь и обследовать объект. Остальные, попрятавшись кто куда, остались ждать их возвращения.

Сева со своими людьми не в первый раз находился в подобной ситуации, в связи с чем, уже практически на уровне спецназовцев, разбирался в тонкостях маскировки. Он прекрасно понимал, что на данном этапе операции самым неприятным фактором для них являются тепловизоры противника. От этой техники не скроют ни камуфляж, ни кусты, ни ветви деревьев. Зато прекрасно можно спрятаться под толщами разрушенных зданий. Самый идеальный вариант – найти что-то похожее на спонтанно образовавшуюся в результате обрушения пустоту под завалами. Нечто типа пещеры. Такое место могло служить как отличным укрытием от шальных пуль и осколков, так и от тепловизоров, которые размещались в том числе и на беспилотниках врага, то и дело обозначавших себя в небе негромким характерным жужжанием.

Найдя поблизости развалины разбитого бывшего административного здания, группа рассредоточилась. В щель из укрытия Севе было видно, как командир группы напряженно и волнительно рассматривает в бинокль ночного видения выбранную пятиэтажку. Никаких движений и какой-либо активности в том направлении, вероятно, не наблюдалось. Это было хорошим знаком. Однако время стремительно текло, и горизонт начал окрашиваться цветами восходящего солнца. «Серый» период суток доживал свои последние минуты.

Настало время смены оптического оборудования. Хорошо было бы в этот момент проскочить эти сотни метров до цели. Но разведчики еще не вернулись. При всей внешней выдержанности и спокойствии командира можно было понять, что он начинает нервничать.

На подобные задания спецназ предпочитает ходить минимальным составом группы. Так как в случае обнаружения вступать в бой и прорываться дальше практически всегда нецелесообразно. А потому, если уж так случилось, что враг каким-либо образом заметил группу, то единственным верным решением остается максимально быстро отступить и постараться по возможности без потерь вернуться домой. В связи с чем на подобный случай в такой группе всегда имеется пулеметчик. В его незавидные обязанности входит в случае чего прикрывать отход товарищей. При любом раскладе раскрытие группы практически всегда обозначает провал операции. И это тут понимали все. Спрятаться, замаскироваться, а при необходимости отступать меньшим количеством бойцов, несомненно, проще, нежели толпой. Именно поэтому командиры всегда так ревностно относятся к каждому лишнему бойцу в группе. «Тащить на себе порожняк» и, если что, отвечать потом за бесполезного «трехсотого», а тем более «двухсотого», естественно, не хочется никому.

Восходящее солнце заметно освещало окружающую обстановку, когда вернулись разведчики. Сквозь утренний туман уже невооруженным глазом можно было хорошо рассмотреть пятиэтажку с выбитыми дверями подъездов и зияющими мертвыми глазницами разбитых окон.

Столь длительное время обследования объяснялось тем, что двери подвального и чердачного помещений дома оказались либо выбитыми, либо открытыми. В связи с чем разведчикам пришлось пройти все четыре подъезда и удостовериться в необитаемости всего строения. Помимо прочего, по пути ими было снято несколько сюрпризов, оставленных отступающими подразделениями ВСУ. Потому при всей идеальности выбранной позиции время на ее подготовку к работе оказалось более значительным, нежели предполагалось.

С наступлением светлого времени суток город, а точнее то, что от него осталось, разительно преобразился. На смену отдельным выстрелам пришла постоянно нарастающая канонада и автоматная трескотня. Где-то совсем близко заработал пулемет. Откуда-то из развалин в его сторону, разрывая утренний воздух, со свистом ответили несколько трассирующих пунктиров очередей. Все говорило о том, что местность, ночью представлявшаяся пустой, на поверку оказалась очень даже обжитой. И кто сейчас встретится тебе на пути или прячется за соседними развалинами, друг или враг, в этом хаосе угадать было невозможно.

Определив каждому порядок следования и выдвинув вперед головной дозор, командир, двигаясь вместе с Севой и его расчетом, короткими перебежками и соблюдая дистанцию, выдвинул группу к объекту. Эти двести-триста метров, преодоленные подобным образом, показались Алексею марафонской дистанцией. То ли от неудобной позы, а может быть, из-за того, что бушевавший в организме адреналин требовал теперь кислорода, Сева с товарищами, задыхаясь и обливаясь потом, едва добравшись до первого же подъезда, рухнули в самом удаленном от входа и окон углу лестничной площадки.

Девяносто Восьмой, тяжело дыша, также грузно упал рядом, подперев Севу своим плечом. Вокруг пахло гарью и гниющим мясом.

Спецназовцы абсолютно спокойно, с полным пониманием происходящего, молча, словно по команде, рассредоточились по пролетам дома, где из глубины помещения через окна приступили к наблюдению за обстановкой. Не прерывая отдыха расчета и дождавшись, пока парни отдышатся, они четко выполняли свою работу.

Оставив Девяносто Восьмого вместе со всем оборудованием на площадке между вторым и третьим этажами, Сева в сопровождении командира группы и двоих бойцов прошел по лестнице до самого верха и, обследовав чердак, аккуратно вышел на крышу.

Позиция оказалась – лучше не придумаешь. Отсюда открывался совершенно иной, впечатляющий вид на растерзанный город. То там, то тут виднелись клубы густого черного дыма и языки ярко-оранжевого пламени – следы недавних прилетов. Никакого движения вокруг не было. И только постоянно раздающиеся одиночные выстрелы и раскаты очередей говорили о том, что за каждым метром пространства здесь ведется пристальное наблюдение. Внизу, то тут, то там, в совершенно неестественных позах всюду лежали черные трупы. Идентифицировать их принадлежность к противоборствующим сторонам было невозможно. Эта картина в один момент притупила внезапно накатившую на Алексея эйфорию, вызванную успешным прибытием на точку и отлично выбранной и подходящей под их цели позицией.

Времени до начала операции оставалось предостаточно. Но и дел по подготовке к работе было немало. Распаковав и разложив по местам оборудование и еще раз перепроверив связь с группой, экипаж на время простился с бойцами, которые незамедлительно, так же аккуратно и бесшумно покинули объект, выдвинулись на удаленные позиции, организовав там внешний контур наблюдения. Создавать массовку тут не имело смысла. Напротив, скопление людей становилось небезопасным и могло спровоцировать противника на нежелательные активные действия.

Каждому в этом деле заранее были определены его задачи. Так в миссию спецназа входила не только доставка и эвакуация экипажа, но и обеспечение безопасности его работы. И свое дело парни знали прекрасно – работали молча, без лишних слов, четко и слаженно.

Выбрав место для работы с наземными станциями управления в квартире на втором этаже, Сева и Девяносто Восьмой вынесли антенну прямо на крышу и, закрепив ее для надежности к торчащему ржавому кронштейну, некогда державшему тут какое-то давно демонтированное оборудование, прямо по лестничному пролету спустили кабели вниз.

Ничего не понимающий в деталях происходящего артиллерист, как и предполагалось, усердно и с энтузиазмом делал всю тяжелую работу, четко следуя полученным указаниям и инструкциям.

Уже через полчаса подготовительные мероприятия были завершены, и Алексей приступил к запуску и тестированию оборудования. Выполнив все проверки, привязавшись к местности, собрали свой ББАК и, убедившись в полной работоспособности техники, были полностью готовы к выполнению задания. Все, что им оставалось, это дождаться подтверждения начала работы.

Сам взлет «птички» предполагалось осуществить непосредственно с крыши дома. Чтобы не привлечь к себе внимание противника и не обозначить своего присутствия, все перемещения по объекту были сведены к минимуму, а выход на крышу решено было осуществить только в момент непосредственного запуска. Очевидно, что плоская кровля прекрасно просматривалась с различных БПЛА[14], звук которых то и дело доносился с улицы через разбитые окна. Тут, непосредственно в зоне ведения уличных боев, понять, где чьи дроны, было невозможно. Как любил говаривать директор фирмы Севы: «На дроне флага нет». И ребята прекрасно понимали, что и для операторов всего этого воздушного трафика они сами тоже находятся в положении noname. А потому на дружеское отношение к себе тут не стоило рассчитывать ни с той, ни с другой стороны.

Квартира, временно занятая экипажем, была единственной, дверь которой оказалась распахнутой настежь. Возможно, и другие помещения могли быть не закрытыми. Но бегать по этажам и дергать за все подряд ручки у них не было ни времени, ни необходимости, ни желания. Жильцы, по всей вероятности, давно уже покинули дом, отключенный от всех благ цивилизации. Однако в квартире со скромным старым ремонтом все вещи оставались на своих местах, напоминая о некогда протекавшей здесь мирной жизни со своими радостями и печалями.

Судя по обстановке и развешанным по стенам фотографиям, жила здесь, вероятнее всего, какая-то аккуратная одинокая старушка. Как сложилась ее судьба и где она теперь, известно, наверное, лишь одному Богу.

С этими размышлениями Алексей, словно в музее, разглядывал предметы в застекленном шкафу. Отчего-то ему совсем не хотелось трогать ничего руками, не хотелось нарушать сложившуюся тут особую обстановку. Зато вся эта сентиментальность, похоже, была чужда Девяносто Восьмому, бесцеремонно развалившемуся прямо в верхней одежде и обуви на стареньком диване.

Поставив перед собой включенную радиостанцию и пытаясь абстрагироваться от гремящих повсюду выстрелов, взрывов и обстановки за окном, он тщетно старался уснуть и догнать упущенные ночью часы отдыха.

Сева с легкой завистью посмотрел на товарища. Азарт и нестерпимое ожидание начала работы мандражом растекалось по его телу, не давая даже помыслить о сне. Он то и дело поглядывал на часы. Время текло по-особому медленно и бесполезно. Алексей ощущал это каждой клеточкой своего организма.

Сев на стул в глубине комнаты, он через выбитое окно принялся рассматривать высоко в бездонном голубом небе хаотично летающих ласточек. Казалось, им нет никакого дела ни до войны, ни до всего происходящего на этой грешной, погрязшей в распрях и противоречиях земле.

Все эти мысли унесли его в далекие светлые воспоминания о беззаботном и счастливом детстве. Тогда все еще были живы и казалось, что так будет всегда. Он даже на короткое мгновение будто бы вновь пережил то самое ощущение полной защищенности и никогда не заканчивающегося лета.

В это время ожила радиостанция, несколько раз громко провозгласив на всю комнату позывной расчета. Парни, будто ударенные электрическим током, повскакивали со своих мест и, подтвердив установление связи, наконец-то получили тот самый заранее условленный код, обозначавший начало операции. Невзирая на то, что все радиопереговоры экипаж осуществлял по зашифрованному каналу цифровой радиостанции, тем не менее дополнительная «гигиена» тут была не лишней, для чего абоненты заранее договорились и выработали для своего общения определенный набор абстрактных кодовых слов и предложений, за каждым из которых скрывалось свое специфическое, отличное от первоначального значение.

Все вокруг мгновенно преобразилось. От вялой и скучной обстановки ожидания не осталось и следа. Девяносто Восьмой, перескакивая через ступеньки, стремительно, но максимально бесшумно рванул по лестнице наверх к полностью собранной и готовой к взлету «птичке». Сева и артиллерист, которого по аналогии с героем одного из известных советских фильмов парни между собой сразу же окрестили Яшкой, прильнули к мониторам наземных станций.

Подавая по радиостанции команды Девяносто Восьмому и получая от него подтверждение, Алексей, находясь в квартире, наблюдал изменения на мониторе полетных параметров ББАКа, говорящих о том, что взлет прошел успешно. На экране второй станции поплыли картинки быстро удаляющейся вниз их пятиэтажки. Настало то время работы, когда оператору, по сути, оставалось лишь наблюдать за надлежащим исполнением автоматикой заложенного внутрь устройства полетного задания.

Вскоре к ним присоединился спустившийся с крыши, запыхавшийся, но вполне довольный своей работой Девяносто Восьмой. Дружески похлопав по плечу и по-деловому прогнав Яшку-артиллериста с места перед станцией оператора полезной нагрузки, он приступил к выполнению поставленной задачи. Своим профессиональным, натренированным сотнями часов напряженной работы взглядом, активно управляя поворотами камеры, он внимательно вглядывался в монитор, машинально пытаясь высмотреть мельчайшие подробности картинки, вполголоса, будто про себя сообщая все, что так или иначе привлекало его внимание.

Яшка, слегка нагнувшись и опершись на спинку стула, через плечо Девяносто Восьмого старался сосредоточенно рассмотреть происходящее на экране. «Одна пара глаз – хорошо, а две, безусловно, лучше», – думал он сейчас про себя. Тем более, что и у него тоже было свое задание.

Не прошло и десяти-пятнадцати минут с момента взлета, как их внимание привлекла неестественно активная суета во дворе заброшенного детского сада, расположенного среди многоэтажной жилой застройки. Эта часть населенного пункта, по всей видимости, относилась к тому же городку, но размещалась на противоположной его стороне и была еще достаточно далеко от идущих повсеместно уличных боев. Словно поселок-спутник, построенный за широкой полосой явно искусственно высаженного редкого хвойного леса, она как будто образовывала автономный, обособленный, самостоятельный городок.

Среди заброшенных детских площадок и песочниц стояли небрежно накрытые маскировочными сетями несколько припаркованных пикапов и один американский «Хаммер». Вокруг, суетясь и забегая куда-то за угол здания, открыто носились четверо бойцов ВСУ.

– Ха! Наивные. Думали, я их не замечу, – с чувством собственного профессионализма вслух произнес Девяносто Восьмой, четко распознавший по силуэтам маскировочных сетей технику противника. – Запомни! – словно наставник ученику, назидательным тоном сказал он Яшке, не отрываясь от монитора: – Любой внедорожник, любой пикап, любой микроавтобус и любой грузовик в зоне боевых действий – это твоя потенциальная, законная цель. Ибо такой техники, не работающей на военных, в этих местах не бывает!

Теперь внимание всех было приковано к экрану. Что же такое находится за углом, что заставило солдат врага перемещаться в ту сторону? Поворачивая камеру и работая зумом, оператор пытался настроить изображение так, чтобы максимально рассмотреть происходящее на земле. Однако здание напрочь загораживало все творящееся там, внизу.

Буквально еще пара минут следования по маршруту открыла парням следующую картину. Во дворе детского сада, загороженный с трех сторон его строениями, частично накрытый масксетью, расположился HIMARS[15]. Прямо за ним, на земле, лежал пакет с ракетами, который крепили к крану лебедки артиллерийского ракетного комплекса двое бойцов.

– Перезаряжаются, падлы! – с ненавистью и досадой прохрипел в голос Девяносто Восьмой.

Вот так вот просто найти и поймать в прицел подобный трофей было невероятной удачей, которая не могла присниться операторам ББАКов даже в самом счастливом сне. С каким бы удовольствием Севин экипаж отработал бы сейчас этот подарок судьбы, разнеся его в щепки своим сбросом. Но они имели совершенно иное задание. А потому, скрипя зубами от досады и чувства всемирной несправедливости, парни быстро зафиксировали координаты цели и передали их счастливому Яшке, ракетчики-артиллеристы которого, по всей видимости, заработают сегодня по медали.

– Ну чего вы расстроились? Одно же дело делаем… – скороговоркой, то ли оправдываясь, то ли пытаясь подбодрить их, пролепетал Яшка, вводя в свой планшет и передавая на батарею координаты цели.

Развернув камеру против движения, удаляясь от зафиксированной точки все дальше и дальше, экипаж в качестве шефской помощи решил все же еще подсобить артиллеристам, зафиксировав результат их работы на свои носители. Война войной, а примитивный и тупой принцип блогеров «не запостил – значит, не было» тут жил и процветал вовсю. А потому подобный «жест доброй воли» уж точно лишним сейчас не будет.

Наблюдая через монитор попадание и последующую детонацию боекомплекта HIMARS, Девяносто Восьмой ликующе провозгласил:

– Четко сработано! А главное – быстро! Красавчики! – параллельно включенной видеозаписи, пытаясь не упустить момент и максимально сохранить его для истории, он теперь азартно и многократно щелкал его еще и кнопкой фотофиксации. – Вернемся, подойдешь, скину на флешку. Потом еще и с «птички» снимем. Там качество вообще идеальное будет, – растолковал он артиллеристу.

– Спасибо, парни! Спасибо! – радостно не унимался Яшка.

– «Спасибо» – это слишком много… А вот бутылочку хорошего коньяка – в самый раз! Одно ведь дело делаем! В общем, должен будешь, – похлопав по плечу, шутливым тоном успокоил его Девяносто Восьмой.

Еще через пятнадцать минут они были уже на месте. С высоты в девятьсот метров, оставаясь гарантированно незамеченными невооруженным взглядом, через отличную оптику камеры они увлеченно наслаждались расположившимися внизу пейзажами.

Сева по радиостанции доложил о прибытии на точку и получил четкие указания цели. К счастью, ждать пришлось недолго. Слава богу, в данном случае миссия оказалась им по зубам.

И в этот раз, похоже, не придется расстраивать военное начальство, сначала само придумавшее себе, а впоследствии действительно даже наивно уверовавшее в то, что сбросу с ББАКа подвластны все, даже самые защищенные укрытия, а висеть в режиме ожидания цели он может бесконечно долго.

В выведенный на максимум зум камеры были отлично видны только что подъехавшие машины и выходящее из них, вероятно, какое-то очень большое начальство. Суетливый солдатик бегом открыл двери большого черного внедорожника, из которого вылез упитанный, одетый во все черное человек. Остановившись у машины и осматриваясь вокруг с чувством хозяина, он слегка отклонился назад и, расправив плечи, потянулся. Возможно, его мышцы затекли во время долгого пути.

Встречавшие и окружавшие его люди в военной форме терпеливо ждали, пока гость разомнется. Все эти секунды Сева и Девяносто Восьмой сначала снимали, а потом вводили в полетное задание координаты цели и команду на сброс. Перепроверив себя еще раз и шепотом произнеся: «Ну, с Богом!» – Алексей отправил исполнительную команду на «птичку».

Картинка на мониторе сперва на пару секунд замерла, потом, слегка пошатнувшись, поплыла дальше. Это со смертельным шипением понесся вниз пятикилограммовый заряд, укрыться от которого у находящихся внизу людей уже не было никаких шансов. Еще несколько секунд, и камера зафиксировала яркую вспышку буквально в метре от «важного человека». По периметру пронеслась встряхивающая все на своем пути взрывная волна, а по земле и машинам пробежались маленькие фонтанчики разлетающихся осколков. И все вокруг тут же заволокло дымом.

В фиксирующую камеру ББАКа было отлично видно, как разметало в разные стороны разорванные осколками в клочья тела находящихся внизу людей. Сквозь мгновенный огонь яркой вспышки можно было успеть разглядеть, как человека в черном отбросило на машину, после чего он с ужасной гримасой смерти на лице сполз в лужу собственной крови. А это означало, что поставленная задача выполнена успешно.

Активизировав заранее записанное полетное задание и с чувством выполненного долга отправив «птичку» к Таксисту, ребята все еще наблюдали, как там, возле машин, начали неистово суетиться неизвестно откуда появившиеся бойцы. Они, то и дело с опаской поглядывая наверх и силясь против солнца разглядеть на полотне чистейшего голубого неба источник их внезапно возникших бед, подбежали к неподвижно лежащим телам, безуспешно пытаясь хоть чем-то им помочь.

Буквально через несколько минут картинка на экране монитора зарябила и зависла, а показатели на полетной станции, на секунду замерев, перешли в положение нолей.

– Молодцы! РЭБ догадались включить! Да только уже поздно! – саркастически, с нескрываемым удовольствием произнес Девяносто Восьмой.

Тем временем ББАК, уже совершенно не нуждающийся в управлении со стороны внешних пилотов, используя исключительно имеющиеся у него на борту маршрут и собственные средства навигации, спокойно следовал в точку, где его ожидал Таксист.

Сева достал радиостанцию и, произнеся в эфир совершенно несуразные для непосвященного слова, передал ему управление аппаратом. И пусть Таксист пока сообщал, что доступный ему канал телеметрии молчит, все они по-прежнему были абсолютно спокойны. Ведь как только «птичка» выйдет из зоны подавления РЭБ, Таксист, без сомнения, тут же «зацепит» контакт с ней. А пока она вполне может двигаться в его сторону абсолютно самостоятельно.

Девяносто Восьмой тем временем вышел на связь с Центром. Практически полностью передав кодированное сообщение об успешном выполнении задания, он вдруг услышал нехарактерный для цифровой связи треск. Вот это уже был тревожный звоночек, означавший, что где-то рядом с ними не просто заработали средства РЭР[16], но и, запеленговав их частоту, уже заглушили ее. А это недвусмысленно давало понять, что охота на них уже находится в активной фазе.

Времени терять было никак нельзя. Секундное расслабление – и ликование после успешно выполненного задания мгновенно сменилось четкой и собранной работой по быстрому сворачиванию аппаратуры и скорейшей эвакуации за пределы данного места.

Девяносто Восьмой, понявший все без лишних слов и уже унесшийся на крышу, приступил к демонтажу антенны. Сева, отщелкивая, отсоединяя и укладывая в кейсы оборудование, всем своим естеством ощущал, что где-то там, в далекой, а может, и не очень далекой неизвестности такой же, как он, специалист, только работающий на противника, сейчас ровно так же сосредоточенно делает свою работу, чтобы как можно скорее получить их четкие координаты. И уже имея их в своем арсенале, командованием врага незамедлительно будет принято решение об ответном действии. В этом можно было не сомневаться.

– Помоги ему быстро свернуть кабель! – не отвлекаясь от дела, рявкнул Сева на ничего не понимающего артиллериста, молча и безучастно стоящего поодаль с автоматом наизготовку и наблюдающего за слаженной работой экипажа. Теперь всем тут было уже не до шуток и не до веселья.

Уложив оборудование по кейсам и свернув обе наземные станции, дабы не терять времени в ожидании товарищей, все еще продолжающих делать что-то на крыше, Сева начал подтаскивать свой инвентарь на лестничную площадку. Стоя в дверном проеме выхода из квартиры, он отчетливо слышал, как где-то выше этажами с характерным звуком бился о разбитые ступени перекрытий свободный конец быстро удаляющегося вверх сматываемого кабеля.

Через мгновение словно земля ушла у него из-под ног, и все вокруг с неимоверным грохотом, сопровождаемое дымом, фрагментами бетонных обломков и клубами пыли, понеслось вниз. «Как так? Слишком просто, нелепо и оттого невероятно обидно заканчивается жизнь!» – все, что успел подумать Алексей, мгновенно стараясь проанализировать и оценить ситуацию, прежде чем погрузиться в черноту неизвестности.

С чувством полной отрешенности и безразличия ко всему происходящему вокруг он лежал теперь под ласковым солнцем на теплом, белом песке на берегу неестественно бирюзового моря. Теплый ветерок приятно обдувал его, донося откуда-то издалека знакомый гул и звуки стрелкового боя. Но отчего-то все эти моменты Севу абсолютно не трогали. Ему сейчас было хорошо. Тело стало невесомым и разморенным от нежного прикосновения лучей небесного светила. Ничего в этом положении блаженства, гармонии и полного удовлетворения менять или прекращать не хотелось.

Сквозь это марево нарастающей болью, постепенно переходя в невыносимое жжение, обозначила себя нога. Не желающее отпускать наваждение, словно утренний туман, нехотя и неторопливо развеялось, возвращая к реалиям жизни.

Пока еще толком ничего не понимая, превозмогая боль, Алексей попробовал приподняться и осмотреться вокруг. Всюду беспорядочно валялись огромные куски бетона вперемешку с какими-то вещами и мебелью. В воздухе висела плотная пелена строительной пыли, смешанной с густым удушающим черным дымом.

Хотелось вздохнуть всей грудью. Но какая-то неведанная преграда, словно навалившийся сверху камень, не давала набрать воздуха. Судорожно, всеми силами тщетно пытаясь схватить ртом кислород, он испытал панический ужас от бессилия и кажущейся невозможности противостоять неизбежно надвигающемуся удушению и смерти. Где-то внутри будто щелкнул переключатель, и, закашлявшись от наконец-то попавшего в легкие воздуха, он жадно задышал так, словно пробежал марафонскую дистанцию. Страшась вновь потерять эту, показавшуюся ему великим даром, способность дышать, он еще какое-то время лежал неподвижно, восстанавливая мгновенно обессиливший организм и стараясь осознать произошедшее.

Его тело стало словно отлитым из свинца. Каждое движение давалось с неимоверным усилием. Сева попробовал подняться. Однако вывернутая в неестественном положении нога, будто пойманная в крепкий охотничий капкан, оказалась зажатой съехавшей вниз огромной бетонной плитой. Из-под нее тонкой струйкой, собирая на своем пути серую пыль, текла густая липкая кровь.

Сева, пытаясь разглядеть в щель между бетонными конструкциями состояние конечности, с ужасом представил себе, во что превратили ее навалившиеся всей своей массой эти многотонные глыбы. Голова звенела и шла кругом. Все тело было покрыто разного размера царапинами и ссадинами, из которых, смешиваясь с пылью и гарью, грязно проступили кровавые подтеки. Подкатило омерзительное ощущение тошноты.

В какой-то момент он явственно почувствовал, что теряет сознание. Силясь позвать на помощь своим забитым пылью, песком и мелкими осколками бетона ртом, вместо спасительного крика он выдавил из себя лишь нечленораздельные, хриплые негромкие звуки.

Все эти годы, находясь на различных войнах, он, естественно, не раз думал о смерти. И даже в какой-то момент искренне поверил в то, что сможет обмануть костлявую. Но вот такой долгой и мучительной смерти он не пожелал бы даже врагу.

Сознание постепенно покидало его. Пытаясь максимально долго держаться в адекватном состоянии, он усилием воли заставлял себя оставаться в реальности. В надежде на чудо, пошарив руками вокруг себя, Сева на ощупь пытался найти радиостанцию. Но ее нигде не было. И тут он, с досадой и злобой на самого себя, отчетливо вспомнил, как перед самым взрывом безответственно положил ее на кейс с аппаратурой.

Наверное, следовало бы постараться подать знак и привлечь к себе внимание, логично предположил он. И даже попробовал поискать вокруг себя что-нибудь такое, чем можно произвести громкие звуки. Но тут же осекся. На линии боестолкновения едва ли кто-то обратит внимание на раненого человека, находящегося среди развалин разрушенного горящего дома. А если даже его и услышат, то вероятность того, что это будут свои, весьма невелика.

Полагаясь исключительно на собственные силы, он попробовал извернуться так, чтобы обеими руками дотянуться до нависшей над ногой плиты. И хотя было абсолютно очевидно, что сдвинуть ее одному совершенно не представляется возможным, он что есть мочи уперся в нее и, выдавив из себя душераздирающий животный стон, попытался хоть немного приподнять ее или сдвинуть в сторону. В глазах все поплыло и помутнело, и обессилевшее тело Севы, теряющего сознание, опустилось прямо на осколки битого кирпича. Плита, не изменив своего положения ни на миллиметр, по-прежнему оставалась монолитно неподвижной.

Но вот смириться с ситуацией и просто так взять и сдаться он был не готов. Примерно прикинув расположение ноги под завалом, заняв максимально удобное положение, упершись второй, свободной ногой в край плиты и обхватив зажатую ногу руками, Сева что есть силы попытался вытащить ее наружу. Резкая острая боль, словно молния, мгновенно пронзила его с ног до головы. Все вокруг закружилось, как на карусели, и он тут же снова погрузился в черную пустоту.

Придя в сознание и отдышавшись, Сева достал закрепленный на бронежилете турникет и наложил его на ногу. Это было в данной ситуации рискованно и, возможно, не особо оправданно. Так как кровотечение не было обильным. И по всем правилам оказания первой помощи рану нужно было просто перевязать. Но, не имея доступа к ней, сделать это сейчас было невозможно. А потому наложенный жгут хоть сколько-то, на время, сокращал кровопотерю. Через каждые двадцать минут его необходимо было на несколько минут ослаблять, чтобы восстановить кровоснабжение и дать питание конечности. Он достаточно хорошо понимал, что периодическая потеря сознания и шоковое состояние препятствовали его объективному восприятию и контролю времени, что могло привести к полной утрате ноги. Но лучше лишиться ее, нежели потихоньку вытечь, принял для себя непростое решение Алексей.

Взглянув на запястье левой руки, где совсем недавно красовались его крутые тактические часы и обнаружив там лишь порванный рукав и кровоточащую борозду царапин, он понял, что его любимый хронометр также можно теперь занести в перечень невосполнимых потерь сегодняшнего происшествия.

«Что случилось там с Девяносто Восьмым и Яшкой-артиллеристом? – в надежде на то, что если они уцелели и остались живы, то непременно постараются найти его, размышлял Сева. – Да и вызванный по радиостанции спецназ уже давно должен был прибыть на точку для их сопровождения. Только эти ребята, увидев разнесенный и полностью обрушившийся подъезд дома, едва ли догадаются и станут искать кого-либо под завалами».

После манипуляций с турникетом дальнейшее продвижение багряной струйки по бетонной поверхности заметно приостановилось. А собиравшаяся на краю кромки капля крови замерла, так и не упав вниз. Значит, сделал все правильно. А это уже неплохо, подумал про себя Сева и стал активно озираться по сторонам, пытаясь сообразить, что же теперь ему делать дальше.

Где-то наверху, через пролеты проломленных и повисших на арматуре перекрытий, он снова увидел все то же голубое чистое небо, в котором по-прежнему беззаботно и совершенно безучастно кружили ласточки. Видимыми струйками из разных мест вверх поднимался дым. За пределами западни, в которую угодил Алексей, протекала своя, не имеющая к нему никакого отношения жизнь. Там, вдалеке, словно в какой-то параллельной реальности, что-то грохотало и ухало. Совсем недалеко шел стрелковый бой.

Только теперь все это его трогало мало. Пытаясь сохранять самообладание, Сева периодически раскручивал и закручивал рычажок турникета, уделяя этому моменту особое внимание. Хотелось пить и спать. Боль в ноге как будто несколько поутихла. А может, просто он к ней привык. Время медленно текло, а перспектив к освобождению не было никаких.

Постепенно с ним стало происходить то самое страшное, что только могло вдобавок ко всему случиться в данной ситуации, – он начал терять веру в спасение. Паника, страх и ужас происходящего незаметно сменились полной апатией и смирением. И хотя головой он прекрасно понимал всю пагубность такого состояния и совершенно не собирался сдаваться, все вокруг, включая его тело, как будто пыталось убедить его в том, что помощи ждать неоткуда, смерть неизбежна, а любое сопротивление всего-навсего ненадолго продлит его мучения, доставляя лишнюю боль и страдание.

Периодически проваливаясь в забытье и возвращаясь обратно, Сева полностью потерял ощущение времени. И только кусочек далекого неба все в том же разрушенном лестничном пролете указывал на то, что день еще не закончился, хотя уже явно клонился к вечеру. Сил что-либо делать у него теперь не было вовсе. И даже незначительное изменение положения тела и движения руками давались ему с трудом. Но самым большим мучением сейчас были не его кровоточащие раны и не жесткие, впивающиеся в тело обломки бетонного и кирпичного боя, на которых он вынужден был лежать. По-настоящему трагичным было полное отсутствие воды. Жажда раздирала его изнутри. Раньше он даже и представить себе не мог, насколько это ужасно и страшно – долго и мучительно умирать от жажды. Казалось, что он готов сейчас отдать буквально все за глоток такой необходимой его организму влаги.

Сева вдруг вспомнил, как в далеком и уже практически забытом детстве мама рассказывала ему, что человек может прожить без еды около месяца, а вот без питья не протянет и несколько дней, один из которых уже близился к концу. И чем больше он сейчас думал об этом, тем острее становилось чувство смертельной жажды.

Ближайшая перспектива начала вырисовываться. Но при этом она ничуть не стала более жизнеутверждающей. Времени на раздумья теперь у него было предостаточно. Находясь в полубредовом сонном состоянии, он пытался хоть как-то придумать себе план своего чудесного спасения. Сева припомнил, как в какой-то из детских книжек он прочитал о волке, попавшем в капкан и героически пожертвовавшем своей лапой ради спасения и свободы.

Тогда, много лет назад, его поразил этот случай, показавшийся ему образцом смелости, гордости и стремления к воле. Но теперь он отлично понимал, что в данном случае речь идет исключительно о физическом выживании. Никакого героизма. Плевать он хотел сейчас на свободу и волю. Он просто стремился жить. А потому, если бы он мог, как тот волк, отгрызть себе ногу, то без всякого сомнения, скорее всего, сделал бы это. Сева даже прикинул, в каком месте он сейчас отрезал бы себе эту предательски попавшую в западню конечность. Но всегда находящегося при нем большого тактического ножа в данный момент под рукой не оказалось. Вероятно, после того, как он в суете сборов судорожно разрезал им скотч, которым были перемотаны кабели, он впопыхах забросил его куда-то в кейс с аппаратурой. А уцелевшими закрепленными на его бронежилете тактическими ножницами едва ли можно перерезать себе кость.

Стараясь заставить себя не падать духом, он пытался продолжить моделировать в своей голове возможные способы своего спасения. Однако даже его бурная фантазия и оторванные от реалий допущения так и не нарисовали в его мозгу хоть сколько-то вероятного варианта освобождения.

Он лишь еще больше утвердился в мысли, что рассчитывать на помощь извне ему теперь совершенно бесполезно, надеяться остается исключительно на самого себя.

Вдруг Алексей не то что услышал, скорее почувствовал присутствие рядом живого существа. Сжавшись в комок и затаив дыхание, стараясь, ничем не выдавая себя, уловить любой посторонний звук, он, словно забившийся в угол дикий зверь, приготовился к своей последней в жизни схватке.

Где-то совсем рядом послышался шум проседающих и проваливающихся обломков кирпича и бетона под осторожно шагающим человеком. Судя по звукам, по всей видимости, он был один. Шел не торопясь, часто останавливаясь и прислушиваясь. Пару раз он как будто поднял что-то с земли и, осмотрев и не найдя для себя ничего примечательного, откинул не заинтересовавший его предмет в сторону.

Сердце Севы предательски стучало, пытаясь выскочить из груди наружу. В какой-то момент ему даже показалось, что это биение слышат все. Кем был этот человек по ту сторону завала? Друг, несущий спасение, свободу и жизнь, или враг, пришедший окончательно, раз и навсегда забрать у него и то и другое? «А вдруг это Девяносто Восьмой или Яшка-артиллерист? – с надеждой предположил он. – А если это парни из спецназа все же решили организовать поиски экипажа?»

Такую возможность исключать было нельзя. Напротив, она показалась ему весьма вероятной. Даже более вероятной, чем то, что это хохлы пришли «зачистить» вычисленную ими точку работы расчета. По крайней мере, так очень хотелось верить Севе.

Несколько раз прогнав в своей голове подобные размышления, он все же пришел к выводу, что терять ему уже все равно нечего. А так это был хоть и призрачный, но все же шанс на спасение.

Собравшись с духом, Сева пересохшим ртом тихо и неуверенно скорее простонал, чем выговорил:

– Э-эй.

Шум неспешных шагов тут же резко прекратился. Некто, находившийся снаружи, похоже, остановился и теперь, прислушиваясь к окружающим его звукам, замер, силясь определить, откуда донесся голос.

Выждав несколько секунд, Сева немного увереннее добавил:

– Я тут.

Пятисекундное затишье показалось ему вечностью. Неизвестный, словно ничего не услышав и выдержав паузу, как ни в чем не бывало продолжил путь в том же неспешном темпе, как и прежде. Отчего-то Севе произносить что-либо еще уже не хотелось. Он полностью отпустил ситуацию, отдав ее на откуп Провидению.

Шаги то отдалялись, то приближались вновь. Изначально тревожное и испуганное состояние Алексея снова сменилось неизбежным принятием безысходности. Его уже не трогали и не беспокоили происходящие где-то там снаружи события. Невероятно хотелось пить и спать. Все его мысли сейчас сжались до размеров проблемы пойманной в капкан ноги и отсутствия воды.

Болезненно переживая это, он даже в первый момент не заметил, как ходивший где-то там по развалинам человек теперь склонился над проломом и пристально сверху разглядывает его. Оставаясь необнаруженным, незнакомец, ничего не говоря, молча довольно долго и внимательно наблюдал за Севой.

Заметив его присутствие, Алексей почему-то не испытал никаких эмоций. Он безмолвно, с видом пойманного за курением малолетки, будто признавая собственную вину и поражение, стыдился поднять глаза.

– Живой? – хриплым прокуренным голосом спросил тот и, ловко спрыгнув в пролом, в один миг оказался возле Севы.

Мужчина довольно грубо и резко приподнял лежащего за плечи и, заглянув ему за спину, как будто разрешив какие-то свои сомнения, опустил обратно на пол.

– Ранен? – продолжил он.

От него сильно пахло дешевым вонючим табаком и давно не мытым мужским телом. Весь его грязный и потрепанный, но при этом брутальный вид говорил о том, что в цивильных условиях он не был уже давно. Потертая, исцарапанная со всех сторон каска, нелепо съехав набок, едва держалась на видавших виды, растрепанных временем, выцветших и надорванных в нескольких местах ремнях. Худощавое, сухое, с глубокими морщинами, небритое, загорелое, измазанное сажей и многодневной копотью, лицо с выцветшими голубыми глазами одновременно выражало едва уловимую опасность и при этом почему-то внушало определенный оптимизм.

– Чьих будешь? – бесцеремонно охлопывая Севу по всему телу, заглядывая под броник и обшаривая карманы, прохрипел боец. И, не дожидаясь ответа, добавил: – Если хохол, то конец тебе. В плен брать не буду!

В этот момент Алексею стало вдруг невыносимо обидно. Даже не потому, что этот грязный, оборванный, вонючий человек как ни в чем не бывало, никого не стесняясь, искал у него, еще живого, то, чем можно было поживиться. Его чувства взыграли от того, что тот принял его, еще день назад такого геройского и уверенного в себе патриота России за глупого колхозного хохла. Если бы сейчас не его досадно беспомощное положение, он бы показал ему, кто из них хохол!

Волна гнева нахлынула на Севу откуда-то изнутри, и он из последних сил со всем остервенением схватил непрошеного гостя за край его засаленного, с вытертой бахромой ткани бронежилета и что есть мочи резко прижал к себе так, чтобы тот не сумел воспользоваться висящим у него на плече автоматом. Высохшее, худощавое, как у подростка, тело чужака под лохмотьями неожиданно показалось ему практически невесомым. Обхватив его второй рукой за шею и навалившись на него всей своей массой, насколько позволяла ему зажатая нога, Алексей, как зверь, борющийся за свою жизнь, начал душить противника до тех пор, пока у него самого не потемнело в глазах, и он не потерял сознание.

Придя в чувства, Сева увидел сидящего поодаль тяжело дышащего незнакомца. Лицо его теперь имело бордово-синюшный цвет.

– Ты что, идиот? Не мог сказать, что свой? На хрена сразу душить-то? – откашливаясь, прохрипел он. – Я ведь тебя не как мародер шмонаю. Просто навидался тут всяких. Кто ствол под себя спрячет, кто гранату в руке зажмет, а кто с ножом в последний момент набрасывается. Ты вот душить начал… А мне оно надо? – попытался оправдаться он, видимо заметивший в момент борьбы на плече Алексея шеврон с буквой «Z».

Несмотря на все эти покаяния, какого-либо расположения к себе незнакомец у Севы не вызвал. «Это, наверное, хорошо, что он свой. Хотя сказать-то что угодно можно, – размышлял он. – С другой стороны, хотел бы убить, наверное, убил бы сразу или после того, как я был без сознания, когда не додушил его», – продолжил ход своих мыслей Алексей и несколько успокоился.

Только теперь, в лучах угасающего дня, пробивающихся откуда-то сверху через пролом лестничной клетки, он более тщательно разглядел своего оппонента. Под маской высохшего и изможденного, явно повидавшего многое, испещренного глубокими морщинами лица, его возраст было определить сложно. Судя по всему, он был далеко не молод. Голубые, безликие, будто выцветшие глаза выражали циничное безразличие и полное отрешение. На грубых руках явственно проступали бледные, небрежно набитые когда-то очень давно наколки. Людьми с подобными татуировками в далеком детстве родители пугали малолетнего Лешу: «Вот не будешь слушаться папу и маму, свяжешься с плохой компанией, и покатится жизнь твоя под откос до самой уголовной тюрьмы».

– Чего развалился-то тут? – осмотрев Севу беглым взглядом и не обнаружив на нем серьезных ранений, поинтересовался незнакомец. Алексей молча кивнул в сторону придавленной бетонной махиной ноги.

Боец подошел ближе и, присев на корточки, принялся внимательно осматривать плиту. Демонстративно боясь доставить боль или ухудшить ситуацию, он аккуратно, но безрезультатно попробовал столкнуть ее в сторону.

– Да! Знатно влип, – словно обращаясь в никуда, прошептал он.

Немного подумал, резко встал и, ничего не говоря, молча перемахнул через обрушенные конструкции и скрылся за завалами. Какое-то время Сева еще слышал его удаляющиеся, шуршащие по битому кирпичу и обломкам бетона шаги. Но на этот раз темп их был значительно выше.

Затмевающая все мучительная жажда целиком и полностью овладела всем его естеством. Стараясь активизировать остатки воли, Алексей, уже вовсе не понимая зачем и для чего он продолжает свою борьбу, помутневшим сознанием пытался всячески заставить себя думать о чем-нибудь хорошем и жизнеутверждающем. Он вспомнил родной дом и маму, которую уже давно не видел. Ограничиваясь по возможности дежурными звонками, он всякий раз поражался кажущейся наивности и несерьезности беспокоящих ее проблем. Только сейчас Алексей вдруг понял, что она, прожившая долгую и совсем не легкую жизнь, попросту старалась оградить его от всевозможных связанных с ней забот и неудобств. Как бы он хотел сейчас просто спокойно выслушать родную старушку и сказать в ответ те самые, очень важные и нужные, касающиеся только их двоих слова…

Испытав глубокое чувство раскаяния за свой эгоизм и невнимательность к ней, он теперь однозначно понял, что не может сейчас просто так взять и умереть, не сделав этого. Не может просто потому, что не имеет на это никакого права!

С этими мыслями Сева, словно очнувшись ото сна, сквозь полумрак вновь увидел возящегося у него в ногах незнакомца. Тот, кряхтя и негромко ругаясь, что-то делал у самого основания плиты.

– Больно? – заметив шевеление раненого, спросил он.

Сам не зная почему, Алексей помимо собственного сознания еле слышно простонал:

– Пить…

Привстав, незнакомец закинул руку за спину и, достав оттуда помятую, помещенную в выцветший рваный брезентовый чехол старую флягу, протянул ее Севе. Силясь непослушными пальцами открутить закрепленную на цепочке крышку, он как наркоман, переживающий ломку, вцепился в увесистую алюминиевую емкость. Жадно глотая живительную влагу с привкусом солярки, железа и болота, Алексей испытал сейчас ни с чем не сравнимое наслаждение. Вода, проникая в организм, вселяла в него жизнь и силы. Как будто пелена спала с его глаз, очищая сознание. Уже через несколько минут он понял, что стал чувствовать себя намного лучше и увереннее. Постепенно хаос в его голове понемногу уступил место порядку. И он уже с полной заинтересованностью и соучастием наблюдал, как пришелец, комментируя вслух каждое свое действие, небольшим автомобильным домкратом пытается приподнять плиту.

Оказалось, что пока Алексей пребывал в полузабытьи, незнакомец отыскал в багажнике разбитой неподалеку взрывом машины домкрат и теперь с его помощью рассчитывал высвободить узника. Однако одного домкрата для смещения такой глыбы оказалось мало. Он, кряхтя и поскрипывая, очень скоро уперся в предел своих возможностей, едва приподняв груз на ничего пока не решающие пару сантиметров. Но именно они принесли несказанное облегчение Севе, в какой-то момент уже поверившему в свое чудесное спасение.

– Придется искать еще один. А то того и гляди, вовсе завалится… – сетовал мужчина, прикидывая, куда и как нужно еще приложить усилие. – Боюсь, что вся эта масса может поехать и рухнуть, завалив и меня заодно с тобой, – усмехнулся, словно приободрил он. – Я сейчас аккуратно опущу все обратно и пойду намародерю еще один домкрат. А ты никуда не уходи, жди меня тут, – понимая всю курьезность сказанного, с ухмылкой прохрипел он.

– Не надо! Оставь! Не опускай. Пусть так будет, – попросил Сева, прекрасно осознавая возможность обрушения завала. Но его нога настолько была измучена давящим на нее гнетом, что отказаться даже от наступившего малейшего облегчения он был не в силах.

– Тогда постарайся особо не шевелиться. Я скоро, – кинул вслед незнакомец и, подсвечивая себе фонариком, скрылся в черноте проема. Где-то снаружи все гремело и ухало. Повсюду трещали автоматные очереди. Наступал «серый» период суток, в который происходят самые важные на войне дела и перемещения.

Теперь Сева уже не сомневался, что незнакомец вернется. И он ждал его. Ждал, инстинктивно прислушиваясь к доносящемуся шуму, как когда-то в детстве ожидал возвращения с работы мамы. Сейчас он вспомнил, что, точно так же напрягая слух, он безошибочно узнавал из десятков доносящихся из общего коридора звуков именно ее шаги, едва только она ступала на первую ступеньку лестницы.

Почему-то теперь на него нахлынули эти далекие воспоминания того панического ужаса и ощущения непоправимой катастрофы, наступавшие в тот момент, когда мать, по каким-либо причинам не предупредив его, задерживалась на работе. Алексей вдруг испытал тот самый страх, поймав себя на мысли, что в этом объятом боем и царствующей повсюду смертью мире его спасителя могут убить или тяжело ранить. Ощущая опасность и полную зависимость от него, Севу тотчас охватила тревога. Такая желанная свобода и спасение, которые вот только что были совсем близко, вдруг внезапно, а главное, так просто снова ушли куда-то за невиданный горизонт полной неопределенности. Теперь, после того как судьба, словно играющая с ним в кошки-мышки и испытывающая его терпение на прочность, помаячила светом спасения, смириться со своим положением он уже был не согласен.

Все это время откуда-то снаружи до Алексея доносились звуки взрывов и интенсивного, совсем близкого уличного стрелкового боя, который то приближался, то вновь удалялся, пока не стих совсем. С каждой минутой отсутствия незнакомца его все больше и больше охватывало чувство неизбежно надвигающейся беды.

Прошло не менее трех часов, как он остался один. Ушедший на поиски домкрата мужик либо убит, либо попросту бросил его умирать здесь, под завалами этого злополучного дома. Так что надеяться на помощь с его стороны было теперь абсолютно глупо. Да и кто ему Алексей, чтобы всерьез поверить в то, что тот вправду пойдет под огнем врага искать на самом деле ненужный ему домкрат?

«Явно простой уголовник, сбежавший на фронт под циничным прикрытием якобы патриотических порывов, рассчитывающий отсидеться тут за спинами своих воюющих товарищей в каком-нибудь подразделении «Шторм Z» и получить за это помилование, – сделал для себя вывод Сева. – Занимаясь привычным мародерством, небось поначалу струсил, получив яростный отпор и сопротивление с его стороны. Но потом, убедившись, что Сева застрял надежно и что ему ничего не грозит, попросту сбежал, как мелкий воришка», – с досадой и нарастающей ненавистью попытался трезво оценить происходящие события Алексей.

Ярость и злость наполняли его. А ведь он ему уже было поверил. «Наивный! Так стремился к своему спасению, что не разглядел в банальном урке предателя. На кого понадеялся? Глупец!» – поливая про себя пришельца самыми грязными и отвратительными эпитетами, но все еще с надеждой прислушиваясь к окружающим звукам, переживал стадию гнева, одну из этапов принятия неизбежного, Сева.

Ночь, давно уже полноправно вступившая в свои права, залила все вокруг густой тяжелой чернотой, сквозь которую абсолютно ничего не было видно. И сколько ни пытался Алексей вглядываться в темноту, его глаза так и не могли привыкнуть и хоть как-то адаптироваться к отсутствию света. Редкие вспышки доносящихся снаружи разрывов лишь иногда на мгновение слегка озаряли окружающее пространство. Вокруг запахло сыростью и потянуло прохладой. Тело, все это время лежащее на острых гранях битого кирпича и бетона, заныло с новой силой. Желудок, сменив состояние тошноты на глубокое чувство голода, предательски урчал и требовал пищи.

Не понимая, что ему теперь делать дальше, Сева принял не то что единственно верное, скорее единственное доступное в его ситуации решение – взять себя в руки и постараться успокоиться. Пытаясь найти в своем нынешнем положении хоть что-то позитивное, он вдруг подумал: «Как ни крути, но этот человек дал мне пить. А это значит, что как минимум день-другой еще поживем! А, следовательно, еще поборемся с костлявой за место под солнцем».

Не то чтобы он хоть сколько-нибудь проникся благодарностью к незнакомцу, но подкатывающие к нему ненависть и злоба на какое-то время отпустили сознание, уступив место прагматичному рационализму.

Чтобы не тратить силы, а, напротив, постараться по максимуму восстановить их, он решил попробовать уснуть. Турникет, за ненадобностью давно был сброшен с поврежденной ноги. Вероятно, кровь на его ранах запеклась и уже не вытекала наружу. Он заметил это еще давно, когда очередной раз приотпускал затяжку жгута.

Проваливаясь в полудрему, как в анестезию для измученного организма, Сева успел подумать: «Ведь должен же быть выход! Обязательно должен быть!»

И, вспомнив, как в детстве украдкой крестила его и молилась за него бабушка, Алексей испытал какую-то необъяснимую уверенность в том, что Бог не допустит беды и обязательно спасет его. И хотя Сева никогда не был воинствующим верующим и, более того, особо даже не интересовался вопросами религии, все же он всегда чувствовал сопровождающую его по жизни руку Всевышнего, отводившую от него настоящее несчастье. Как ни крути, а какие-то сакральные отношения между ними были. Возможно, по молитве бабушки Господь и любил его. В этом на подсознательном уровне Алексей был абсолютно уверен. А потому уже ожидал от Него вмешательства и положительного разрешения сложившейся ситуации.

Сквозь тревожный бредовый сон, среди немногих ночных звуков он снова отчетливо услышал те самые, по-особому тяжелые, крадущиеся шаги. Несмотря на постоянное гудение и нескончаемый шум в своей голове, теперь, казалось, Алексей уже точно смог бы узнать их из тысячи других. Для того чтобы максимально вернуться в суровую реальность, он усилием воли попытался прогнать от себя свое грузное, как будто липкое, ни за что не желающее отпускать его всепоглощающее наваждение. Инстинктивно сконцентрировав свое внимание и напрягая слух, Сева начал пристально прислушиваться к шумам, доносящимся откуда-то из черноты завала.

Спустя мгновение и вправду стало совершенно очевидно, что все происходящее вокруг не было галлюцинацией. Шаги неспешно, но уверенно приближались. И уже через несколько секунд хруст обсыпающегося битого кирпича и бетона под чьими-то ногами однозначно сигнализировал о визите гостя.

– Эй! Ты все еще тут? – шепотом задал свой нелепый вопрос незнакомец, перелезая через завал.

Сквозь мрак ночи Алексей теперь не мог разглядеть его. Но совершенно точно понял, что это вернулся именно он. Судя по надрывному, учащенному дыханию и стуку металла о бетон, он, похоже, притащил с собой что-то большое и тяжелое. Опустив с характерным звуком массивный предмет на пол, незнакомец присел где-то в противоположном углу. И прежде чем начать говорить, он некоторое время сидел и молча переводил дух.

– Ну как ты тут? Кони еще не двинул? – отдышавшись, спросил он все тем же хриплым голосом. И услышав в ответ шевеление Севы, едва заметно усмехнулся: – Я тут на станции такую штуку нарыл… Этой хренью мы точно тебя вытащим. Ею на раз вагоны поднимают. А уж эту фигню поднимем – как здрасьте! – оптимистично уверил он.

– Я думал, ты уже не придешь. Думал, убили тебя там… – обиженным тоном, точно забытый родителями у магазина маленький ребенок, еле слышно ответил Алексей. На самом деле он был несказанно рад возвращению этого чудаковатого мужичка. Но отчего-то выказывать свои чувства не стал. Напротив, постарался скрыть их за личиной отрешенного безразличия.

– Да ну тебя! Скажешь тоже – убили… – засмеялся где-то в своем углу тот: – Меня никогда не убьют. Это я тебе говорю абсолютно точно!

Сева постарался немного изменить свое положение и приподняться на локтях. А заодно попробовал рассмотреть то, что принес незнакомец. Только сквозь кромешную темень все равно ничего увидеть ему так и не удалось. Тело сильно затекло и натужно ныло.

– С чего это ты взял, что тебя никогда не убьют? – с недоверием и даже вызовом спросил он.

Хриплый голос рассмеялся из темноты:

– Ну как они меня убьют-то? – и тут же осекся, словно сам себя поставил в тупик своим же вопросом. Но, похоже, мгновенно найдя на него полностью удовлетворяющий его ответ, радостно произнес: – Я же фартовый!

Вероятно, почувствовав по постоянному ерзанью разминающего свое затекшее тело Алексея, его неуемное желание поскорей освободиться, мужик встал на ноги и двинулся в сторону плиты. Но, оценив обстановку, присел обратно, резонно предположив, что светить сейчас тут, среди ночи фонариком равноценно смерти. Как ни крути, а кто-нибудь обязательно заметит. Не враги, так свои. И особо не разбираясь, непременно снимут или из пулемета или из снайперской винтовки. В любом случае привлекать к себе лишнее внимание было бы небезопасно. А пытаться сделать что-то на ощупь – очень рискованно и грозит вероятным обвалом. Сева тоже это прекрасно понимал. Поэтому без особых споров и обсуждений было принято решение отложить все работы до рассвета. Тем более, что до него оставалось не так уж и много времени.

На несколько минут оба замолчали, вероятно силясь уснуть. Но то ли доносившаяся с улицы канонада, а может, сама эта кажущаяся каждому из них по-своему необычной ситуация не давала им покоя. Алексей, будто боясь упустить или спугнуть такую уже близкую и желанную свободу, с возбужденным трепетом опасался проспать первые признаки рассвета. Незнакомец, в свою очередь, заметив это, похоже, решил морально поддержать попавшего в беду человека. И хотя его никто ни о чем не спрашивал, он поведал сам, что уже три дня, как их штурмовая группа захватила и зачистила один из соседних домов, занимающих выгодное тактическое положение, который хохлы до сих пор не оставляют надежды отбить обратно. И сегодня, буквально несколько часов назад, они снова предприняли попытку взять его штурмом. Именно этим и объясняется его столь долгая задержка. Все эти дни, заняв позиции, штурмовики ждут, пока подтянутся остальные группы и хоть как-то выровняют фронт освобождения поселка. Только после этого можно продолжить движение, шаг за шагом, метр за метром, дом за домом отвоевывая у противника населенный пункт.

Неукоснительно придерживаться подобной тактики тут строго необходимо, чтобы не попасть в локальное окружение. Но просто так сидеть и сутками напролет наблюдать за врагом через щели и выбитые окна захваченного дома ему было невыносимо скучно. Это никак не соответствовало ни его темпераменту, ни характеру, ни сложившемуся в коллективе укладу. Стремление максимально выяснить обстановку и разведать все вокруг тянуло его к исследованию окружавшего их пространства на доступном расстоянии.

Командир группы, оперативно получая таким образом от него объективную информацию о происходящих событиях вокруг захваченного объекта, был не особо против подобного положения вещей, а потому незнакомец обследовал тут уже практически весь находящийся в «серой зоне» квартал.

Накануне, во время подобной вылазки, он заметил, как скрытно прибывшая ночью группа явно каких-то спецов приступила к осмотру давно уже отбитого у врага и стоящего никем не занятым пятиэтажного дома, о чем незнакомец незамедлительно доложил командиру штурмовиков. Получив задание по-тихому наблюдать дальше, он видел, как в сопровождении все тех же бойцов спецназа в парадную «загрузились» неизвестные люди с ящиками и каким-то специфическим оборудованием. Убедившись, что это свои, дабы ненароком не влезть не в свое дело, он получил от командира приказ, не раскрывая себя, прекратить наблюдение и свернуть слежку. И только после прилета в дом ракеты и обрушения подъезда штурмовик решился обследовать руины, где и нашел придавленного Севу.

Как же, наверное, наивно и смешно выглядели они со стороны прошлой ночью, когда вот такие крутые и профессиональные, полагая себя незамеченными, они тайком, пробирались к дому под пристальным наблюдением невидимого для них простого штурмовика. Ладно мы с Девяносто Восьмым и Яшкой-артиллеристом, а эти хваленые «Рембо» из спецназа? Да уж… В этот момент Алексей испытал чувство неловкости, граничащее со стыдом. Теперь многое из произошедшего с ним после взрыва вставало на свои места в его голове и уже не казалось случайным. Хотя, может, в том и заключалось покровительство Господне, что Он еще до наступления трагедии уже послал на спасение Севы этого неприглядного и весьма своеобразного человека.

Новый день, едва забрезжив чуть заметным розоватым светом, стремительно и уверенно вступал в свои права. Суетная и тревожная ночная фронтовая жизнь сменилась тишиной замершего в ожидании пробуждения мира. Готовый в любую секунду исчезнуть, едва заметный туман нетронутыми девственными слоями все еще нежно покрывал окружающее пространство. Словно отдыхая перед предстоящей бурей, все вокруг сковала в своих объятиях зловещая тишина. Пахло свежестью и неизвестностью. Казалось, что Вселенная целиком и полностью погрузилась в состояние того самого мгновения перед пробуждением.

Будто боясь нарушить это тонкое равновесие, Сева и штурмовик на какой-то миг вдруг замолчали. Возможно, этот самый момент стал той чертой, где закончились таинства откровений, трансформируясь в будничное деловое общение. Но после этой ночи эти два человека, еще сутки назад не знавшие о существовании друг друга, перешли теперь на совершенно иной негласный уровень отношений и взаимного понимания, установив между собой незримую духовную связь.

Первым оправился от наваждения пришелец. Он, по-старчески кряхтя и покашливая, начал неловко подниматься на затекшие от долгого сидения в неудобной позе ноги. Инстинктивно отряхнув с себя пыль, он как будто бы нехотя подошел к принесенной им тяжелой железной конструкции, которая при свете оказалась большим железнодорожным домкратом. Поставив приспособление в вертикальное положение, он, удерживая его рукой, с явным удовлетворением осмотрел устройство. Оставшись доволен своей находкой, радостно ухмыльнулся и потащил его к плите. Беглая примерка агрегата по месту показала недостаточность зазора между плитой и опорным основанием. Проявляя максимум ответственности и усердия, штурмовик принялся руками разгребать мусор и готовить место для установки домкрата. Изранив голые пальцы в кровь, гремя кирпичами и кусками бетона, негромко ругаясь, периодически смахивая пот со лба, он уверенно делал свое дело. И уже буквально через час углубление, аккуратно выложенное по выровненному основанию кирпичом, было готово.

Установив домкрат и заведя его лапу под плиту, он на какой-то миг замер. И обернувшись, испытующе глядя прямо в глаза Севе, то ли вопрошая, то ли благословляя, произнес:

– С Богом!

С нетерпением ожидая давно желанного момента освобождения, Алексей замер в преддверии начала спасательной операции. Напрягая пресс и вытянувшись всем телом, он, приподняв торс, всматривался в действия нового друга. Тот аккуратно и очень медленно начал поворачивать ручку домкрата. Из-за спины штурмовика всего происходящего Сева видеть не мог. Но, услышав характерный скрежет, он тут же почувствовал ослабевающее давление на ногу, словно с нее сняли огромный, на пару размеров меньше, чем нужно, сапог.

Изнемогая от нетерпения, он попробовал пошевелить стопой. Но тут же сильная острая боль пронзила всю конечность так, что он вскрикнул.

– Не шевелись! – хлестко, словно винтовочный выстрел, крикнул на него пришелец. И, видимо, испугавшись своей дерзости, уже более мягким тоном добавил: – Да погоди чутка! Немного уже осталось. Дольше ждал…

Плита, треща и крошась, податливо поплыла вверх, увлекая за собой висящие на арматуре куски бетона. Казалось, теперь со всех сторон слышался шум осыпающихся кирпичей.

Через секунду все затихло. Лишь висящая в воздухе пыль напоминала о тектонических подвижках, только что произошедших тут. Сева молчаливо ждал. Закончив работу домкратом и убедившись в относительной безопасности предательски покачивающейся конструкции, штурмовик неспешно и аккуратно, словно сапер, работающий с зарядом со взведенным детонатором, встав на колени и согнувшись до самой земли, просунул руки под раненую ногу и бережно приподнял ее:

– Давай! Потихоньку пробуй вытаскивать.

Алексей, затаив дыхание, медленно потянул ногу на себя. Каждое движение давалось с болью. Вскоре поддерживаемая снизу освобожденная от пресса нога уверенно вышла из разверзнутой щели. Широкая штанина камуфляжа была полностью пропитана засохшей бурой жидкостью и приобрела теперь темно-коричневый, практически черный цвет запекшейся крови.

Почему-то разглядывая лежащую в неестественной позе ногу, он сейчас смотрел на нее, как на чужую.

– Аптечка есть? – пришелец оторвал Севу от осмотра повреждений.

Алексей нащупал закрепленный на бронежилете подсумок с патчем в виде красного креста и, сорвав его с крепления, протянул товарищу. Изучив содержимое и вытащив только медицинские ножницы, он, разочарованно сплюнув, грубо произнес:

– Тактикульщики хреновы! Всякого новомодного дерьма понапихали, а обычного бинта нет. Вы воевать сюда приехали или дешевые понты кидать?

Ловкими отточенными движениями он мгновенно разрезал штанину, полностью освободив доступ к израненной ноге. По всему было видно, что делал он это явно не в первый раз. Сева безучастно наблюдал, как под умелыми движениями ножниц податливо разошелся в стороны, освобождая деформированную ступню, разрезанный в районе пятки его дорогущий тактический ботинок Quest Forces, которым он еще недавно так гордился.

Освобожденная от оков и одежды нога местами имела фиолетовый, переходящий в темно-синий цвет. Ее измененная форма однозначно указывала на наличие переломов, заметных даже невооруженным глазом. В нескольких местах наблюдались небольшие, но довольно глубокие раны с черными глазницами запекшейся крови.

Внимательно осмотрев со всех сторон конечность и достав неизвестно откуда флакончик с перекисью водорода и бинты, штурмовик, смывая грязь, подытожил:

– Ну, в принципе, все не так уж и плохо… – и уверенными движениями довольно плотно, аккуратно и быстро перевязал ногу: – Ну как? Больно? – как ни странно, но приобретшая аккуратный и неестественно белый, слишком чистый для данной обстановки вид, нога теперь особо не болела. Не дождавшись от Алексея ответа, добавил: – Смотри, если что, то у меня есть что вколоть. А то там через завалы полезем… В общем, потом уже не до медицины будет.

Тут Сева вспомнил, что и у него в аптечке тоже лежат три обезболивающих шприц-тюбика, которые можно использовать в тот момент, когда ему было максимально плохо. Но, реально оценив свое нынешнее состояние, с учетом того, что за все это время «обезболом» он так и не воспользовался, не понимая еще до конца, как в случае чего подействует на него препарат, он решил отказаться:

– Не… Думаю, уже не нужно. Я, наверное, лучше так потерплю.

– Ну как знаешь. Если что, нянькаться с тобой не стану, – предупредил пришелец, возясь за спиной Севы, закрепляя за эвакуационную петлю бронежилета карабин спасательного троса.

Закончив работу и встав над пострадавшим, он, будто что-то вспоминая, на секунду задумался, потом, осмотревшись вокруг, вдруг резко развернулся и, направившись в сторону проема, скрылся за его сводами. Вернулся он практически сразу, неся в руке остатки вещевого ящика. Разламывая его на ходу, он высвободил добротную доску и, разместив ее под раненой ногой Алексея, примотал в нескольких местах сантехническим скотчем. И, уже явно удовлетворившись проделанной работой, улыбнулся:

– Ну что ж, так-то оно намного лучше будет.

Сева, наблюдая за происходящим, лишний раз убеждался в том, насколько изначально, судя по внешности, он недооценил этого человека. Только сейчас он заметил, как откуда-то из недр его подбронежилетного пространства то и дело появлялись те или иные, явно заранее продуманные и незаменимые в этих условиях предметы. А четкость и грамотность действий однозначно указывали на наличие значительного опыта и отработанные богатой боевой практикой профессиональные навыки.

Положив руку Алексея себе на плечо и приобняв его другой, он прохрипел:

– А ну, давай вставай потихоньку! – и, поднатужившись, помог раненому подняться на ноги.

Оказавшись в вертикальном положении, Сева пошатнулся и чуть было не упал. Голова зазвенела и пошла кругом. В глазах потемнело, а к горлу подкатил ком тошноты.

– Э! Э! Ты куда? Стоять! – удерживая его на ногах и не давая завалиться на сторону, произнес пришелец.

– Погоди. Давай постоим немножко, – ответил ему Алексей, поджимая раненую ногу и пытаясь собраться.

Тело, сменив ставшее привычным положение, теперь болело и ныло во многих местах. Окружающее его пространство, казалось, плыло и раскачивалось из стороны в сторону, словно при землетрясении.

– Я, наверное, не смогу идти. Голова кружится очень, – пытался оправдаться Сева перед товарищем. И, стараясь найти объективную причину своего такого состояния и полного отсутствия сил, добавил: – Я уже сутки не ел. Может, поэтому.

– Ну, брат, ресторана тут поблизости не наблюдается. Может, прикажешь мне тебя по этому поводу на руках нести? Я и сам уже два дня без крошки во рту, – упрекнул его штурмовик.

Постояв так еще пару минут, заглядывая Севе в глаза и пытаясь оценить его состояние, он спросил:

– Ну как? С Богом?

Опираясь на товарища, Алексей попытался сделать несколько прыжков на одной ноге в сторону пролома. Но подобный способ передвижения по руинам из кирпичей и битого бетона, очевидно, показался им обоим бесперспективным.

– Да, так мы далеко не ускачем. К тому же там еще и стреляют. Так что это вообще не вариант, – пессимистично констатировал пришелец и, ловко подсев под раненого, взвалил его себе на спину.

Осторожно ступая по малонадежным, предательски разъезжающимся и разваливающимся кучкам строительного мусора, он дотащил Севу до пролома и, аккуратно подсадив в просвет между обрушившимися конструкциями, сказал:

– Смотри, сейчас выползаем, и ты ложишься на землю. А я потащу тебя за эвакуационный трос. Других вариантов нет. В рост не пойдешь. Там вся улица простреливается.

С этими словами он ловко выскочил в пролом и уже сверху, взяв Алексея под мышки, вытащил из-под завала. Волна свежего воздуха и поток яркого солнца резко ударили в лицо. От неожиданности Сева даже зажмурился. Несмотря на боль и свое состояние, наслаждаясь свободой, он на мгновение испытал едва осязаемое ощущение счастья. Шевелиться не хотелось вовсе. Напротив, хотелось просто вот так вот остаться на какое-то время лежать под этим ласковым и теплым солнцем и полной грудью вдыхать такой свежий и пьянящий воздух свободы. Но ставшие более громкими доносившиеся звуки выстрелов и разрывов не позволили ему насладиться этим моментом в полной мере.

Согнувшись в поясе, упираясь в землю словно бурлак на известной картине Репина, накинув эвакуационный трос, с автоматом наперевес, штурмовик тащил лежащего на спине Севу, бронежилет которого максимально скрадывал незначительные перепады и неровности дороги. Не сказать, что такой способ возвращения домой доставлял ему большое удовольствие. Напротив, сейчас он испытывал множество различных, не самых приятных ощущений от резкой боли в ноге и ударов о периодически попадавшиеся на пути препятствия. И все же, хоть и так, нелепо и странно, но он возвращался к своим.

Периодически останавливаясь и тяжело дыша, пришелец то и дело осматривался и переводил дух. Прекрасно ориентируясь на местности, он проложил их путь так, чтобы они могли максимально укрываться за различными строениями и завалами и как можно дольше оставались незамеченными.

Со стороны могло показаться, что полностью сосредоточенный на своем деле, боец вовсе не обращал внимания на буксируемый таким способом живой груз. Но подобное впечатление было обманчивым. То и дело на мгновение оглядываясь назад, он держал в поле зрения беспомощно скользящего по грунту Севу.

Преодолев подобным способом более трехсот метров, достигнув кромки лесополосы на окраине населенного пункта, он упал лицом вниз и долго молча пролежал в таком положении. Только частое хриплое глубокое дыхание, доносившееся с его стороны, указывало на то, что он жив.

Боясь нарушить его покой, Алексей беззвучно покорно лежал на спине и ждал, пока его спаситель отдохнет и придет в себя.

Окружающий воздух разорвал воющий звук неизвестно откуда появившихся залпов «Града»[17], пронесшихся прямо над ними. Земля вокруг затряслась и загудела низкочастотной вибрацией.

Вероятно, установка РСЗО[18] находилась где-то совсем рядом. Оставаясь неподвижным и разглядывая небо, он насчитал ровно сорок «карандашей», стройными рядами унесшихся в сторону врага. «Наши бьют. Ого! Целый пакет отработали…» – про себя подумал Сева. Абсолютно никак не отреагировавший на эти звуки штурмовик как ни в чем не бывало, даже не пошевелившись, продолжал лежать на земле.

Через некоторое время он резко перевернулся и, сделав несколько глубоких вдохов, привстал:

– Слышь, симулянт, ты это, не филонь там. Давай-ка и сам понапрягайся чутка. Я ж тебе не мать, на самом деле. На саночках тебя катать не стану!

Весь дальнейший путь Сева усиленно демонстративно, что было сил, сгибая в колене здоровую ногу, отталкивался ею от земли. И хотя, вероятно, помощи от этих его действий было не особенно много, уже через несколько минут Алексей поймал себя на мысли, что нереально сильно устал.

Остановившись в очередной раз на привал, он заметил, что находится сейчас в районе старой линии инженерных сооружений, некогда обеспечивавших уже далеко сместившуюся ЛБС, которые показались ему зловеще суровыми в тот момент, когда они пересекали их ночью. Теперь он примерно для себя сориентировался и понял, что в принципе они находятся уже совсем недалеко от того места, откуда заводил их на точку запуска ББАКа спецназ. А это говорило о том, что до своих тут уже рукой подать. Совсем недавно так жарко палящее солнце постепенно стало приобретать оранжевый оттенок и неумолимо клонилось к горизонту. Как ни странно, но полностью погруженный в процесс своего спасения, Сева даже не заметил, как стремительно пролетел еще один день его жизни.

Переводя дух и ожидая, пока восстановит силы его спаситель, Сева невольно задумался о том, как по мере удаления от этих зловещих мест с их стрельбой, разрывами, прилетами и обвалами, стремительно теперь меняются его перспективы, а с ними и мысли в голове. Ослабляющая свою смертельную хватку западня и постепенно отступающая опасность как-то незаметно, но очень агрессивно навязывали его мозгу суетные, приземленные помыслы. Усилием воли отгоняя их от себя и боясь упустить что-то важное, к пониманию которого, казалось, он подошел особенно близко, пытаясь анализировать произошедшее и происходящее с ним, он, глубоко задумавшись, по-особому взглянул на отведенное ему время.

Те беззаботные минуты, часы, дни и недели, которые так безответственно транжирились в течение всей предыдущей жизни, сейчас показались ему безвозвратно утерянным бесценным богатством. Чувство невосполнимой утраты заполнило его мир, породив тревогу и разочарование. В сознании все еще слишком ярко отображалась картина того, как, находясь в шаге от смертного одра, он, всеми своими силами хватаясь за жизнь, трепетно относился к каждой бесценной минуте пребывания в этом мире, которые, по милости своей, дарил ему Всевышний. Теперь-то он четко, на собственной шкуре, прочувствовал, что, невзирая ни на какие заслуги и количество друзей и окружающих, в ту последнюю минуту своего физического существования человек неизбежно останется один на один с пришедшей именно за ним смертью и ее пугающей неизвестностью. И чем ближе этот момент, тем острее ощущается ценность безостановочно утекающего, словно в песочных часах, бытия, пока не наступит то самое мгновение, когда каждая впустую потраченная секунда здоровой и активной жизни будет вызывать невероятное чувство досады, боли и зависти. Когда захочется закричать во весь голос: «Господи! Не сейчас! Боже! Верни все обратно! Дай еще пожить хотя бы один день».

Почему-то сейчас ему явственно вспомнились часы и минуты ожиданий в очередях и опаздывающих на встречу друзей и коллег. Осознавали ли они, что, заставляя кого-то бесцельно ждать их, они тем самым так бесцеремонно воруют самое дорогое и не возобновляемое, что есть у человека, – время его жизни. И даже этот, не знакомый ему доселе боец, который сейчас, рискуя жизнью, под подлым снайперским и автоматным огнем и взрывами, тащит его к своим, тратит на это свой личный, неповторимый, а главное – невосполнимый временной ресурс.

И, осознав это, Сева вдруг проникся глубокой и искренней благодарностью к этому грязному, побитому жизнью мужчине с большой душой, своим собственным внутренним миром и отведенным лично ему бесценным временем жизни, которым он теперь так щедро делился с Алексеем во имя его спасения.

Добравшись до лесополосы и убедившись в своей относительной безопасности, штурмовик помог Севе принять вертикальное положение.

Освободившись от лишнего веса, осмотрев и сбросив за ненадобностью с себя превратившийся в лохмотья некогда такой красивый и дорогой бронежилет, Алексей невольно пересмотрел свое отношение и к изодранной, вытертой во многих местах одежде своего проводника, лицо которого заливал теперь вытекающий струйками из-под каски пот, перемешанный с гарью, землей и копотью.

Опираясь на плечи незнакомца и прыгая на одной ноге, Сева продолжил свой путь в сторону тыла. Невзирая на частые остановки, движение таким способом существенно ускорилось. Уже по прошествии часа они услышали из ближайших кустов чей-то бодрый оклик с характерным кавказским акцентом:

– Лежать! Рылом в пол, уроды!

Не торопясь, покорно опускаясь на землю, Алексей, пожалуй, был больше других рад столь приветливой встрече со стороны соотечественников. Распластавшись на жирной, черной земле, они оба одновременно увидели, как из кустов вышли одетые с иголочки, опрятные парни с аккуратно стрижеными бородами и, направив на них свои автоматы с кучей всевозможного тактического обвеса, обыскали и разоружили не оказывающего никакого противодействия штурмовика. Сопротивляться или спорить с ними сейчас не имело ни малейшего смысла.

Да никому из них и не хотелось этого делать. Короткий допрос лежащих лицом вниз задержанных и все их попытки объяснить свое присутствие здесь свелись к решению вызвать старшего для связи с руководством Алексея.

Вскоре за кустами послышался ни с чем не сравнимый звук урчащего мотора «УАЗа», и на поляну вышли еще более упакованные во все модное и тактическое бородатые мужчины лет сорока-пятидесяти. Задержавшие Севу и его спутника бойцы приняли тот самый вид, который обычно имеют подчиненные во время появления большого начальства. И, вычурно соблюдая все законы субординации, выказывая всяческое почтение старшим, доложили о задержанных, продемонстрировав и передав им изъятый автомат штурмовика.

Внимательно, не перебивая выслушав рассказ Алексея, записав позывные и координаты начальства, раздав указания подчиненным, начальники так же стремительно, как и появились, уехали прочь. Густая, черная теплая южная ночь точно капельдинер, выключающий лампу за лампой в театральном зале, где давно закончилось представление и разошлись все запоздалые и зазевавшиеся зрители, стремительно меняла окружающий пейзаж, пока не наступила полная тьма.

Лежащие на земле изможденные люди, похоже, уличившие минуту отдыха и испытывающие от этого явное наслаждение, с пониманием происходящего не выказывали ни малейшего недовольства своим положением.

Сквозь стволы искусственно высаженной лесополосы замелькал едва заметный пробивающийся через фиолетовый светофильтр свет фонаря, донеслось уже знакомое урчание мотора.

Уже через минуту перед ними вновь показались те самые, уехавшие куда-то и теперь вернувшиеся назад воины. На этот раз вид их выражал всяческое расположение и полное доверие. Подсобив плененным встать на ноги, они, отдав команду подчиненным переместить Севу в приехавшую вместе с ними медицинскую «таблетку»[19], вручили ему спутниковый телефон, из которого раздался радостный и такой знакомый и родной голос Стрелка:

– Ага! Жив Курилка! А мы тут уже и не знали, что и думать!

Алексей попытался выяснить, что с остальными:

– Как Девяносто Восьмой? Как там Яшка-артиллерист и Таксист?

Но шеф ограничился короткой фразой:

– Не переживай, все норм! – вероятно, с целью упреждения дальнейших вопросов, добавил: – Потом! Все потом! При встрече.

Находясь в машине, сквозь грязное лобовое стекло, в блеклом свете затянутых светофильтрами фар, Сева видел, как бородатые бойцы вернули штурмовику его автомат и, обступив по кругу, общаясь с ним теперь словно со старым другом, то и дело пожимали ему руку и хлопали по плечу. О чем они сейчас говорили с ним, Алексею не было слышно. А тот, улыбаясь усталой, но довольной улыбкой, постоянно осматривался вокруг, будто ища глазами кого-то. Бросив беглый взгляд в сторону машины, он, не торопясь, побрел своей спокойной и уверенной походкой в ту сторону, откуда совсем недавно они пришли вместе с Севой. Пару раз обернувшись на ходу, через мгновение он уже скрылся в темноте наступившей ночи.

«Таблетка», натужно заурчав мотором, громыхая и подпрыгивая, медленно набирала обороты. Перед ней, словно сопровождение президентского кортежа, двигался военный «уазик», на крыше которого среди антенн и противораковых глушилок гармонично расположился проблесковый маячок. И хотя включать его в прифронтовой полосе никому и в голову не приходило, он тем не менее создавал ореол значимости и солидности всего происходящего.

Несмотря на то, что по пути в госпиталь новые попутчики Севы осыпали его всевозможными комплиментами и восклицательными эпитетами, всячески проявляя тем самым кавказское гостеприимство, на душе у него сейчас скребли кошки. Расставание со спасшим ему жизнь штурмовиком прошло сумбурно и стремительно. Вероятно, если бы у него было время и силы подумать об этом раньше, он, наверное, совсем не так бы поступил в момент прощания. Но все уже случилось. И случилось так, как случилось. То есть – совсем не хорошо. А точнее – никак.

Алексей не то что не поблагодарил своего спасителя и не пожал ему на прощание руку, но даже не узнал его имени. Чувствуя себя от этого по-предательски мерзко, он в полной мере отдавал себе отчет в том, что все его оправдания теперь, даже для себя самого, выглядят нелепо и жалко. Как много хотел бы сказать Сева сейчас этому человеку. И так бездарно упустил он такую возможность. На душе было тоскливо.

По прибытии в госпиталь, попав в поле зрения молоденьких представительниц слабого пола – служительниц Эскулапа, бородатые воины воспряли духом, выпрямили спины и, набрав полную грудь воздуха и гордо подняв голову, все вместе, включая водителя, пошли решать организационные вопросы передачи и размещения раненого. Они настолько увлеклись этим процессом, что в какой-то момент чуть было не забыли о самом виновнике торжества.

Из всей этой суеты вдруг вырвалась одна, совсем еще юная хрупкая девушка в белом халатике. Легкой походкой, похожей на полет, она подбежала к «таблетке» и, с усилием открыв дверь, осветила Севу фонариком. Оценив масштаб бедствия, крикнула куда-то в темноту:

– Смирнов! Егоров! Носилки!

Ее милое, похожее на детское личико было неестественно серьезным и тревожным. Это не очень сочеталось со всем ее образом.

Через минуту возле машины появилось двое долговязых обритых налысо молодых людей, по всей видимости, проходивших тут срочную службу. Разместив Алексея на носилках, они понесли его на первичный осмотр. Девушка в халате с серьезным видом заправского доктора следовала рядом, держа его за левую руку в районе запястья. Это прикосновение, как глоток воды в пустыне, вдохнуло в него жизнь. Затаив дыхание и боясь, что этот момент вот-вот оборвется, он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы это прикосновение никогда не заканчивалось.

Под лучами переносного прожектора, словно морской прибой циклично менявшего свою яркость в такт тарахтящему где-то снаружи электрогенератору, медики аккуратно срезали и побросали в большой эмалированный таз ставшие уже черно-серыми, с бурыми пятнами бинты и теперь с профессиональным любопытством разглядывали его ногу. К удивлению Севы, сейчас она выглядела не так ужасно, как ему показалось там, сразу после извлечения ее из-под завала.

Осмотрев конечность со всех сторон, аккуратно ощупав ее руками и потыкав пальцем в одноразовой синей резиновой перчатке, врачи сделали для себя какие-то выводы. Девушка приветливо взглянула на Севу и ободряющим тоном произнесла:

– В общем, все неплохо! Операцию, конечно, делать придется. И реабилитация предстоит впереди серьезная. А так, в общем, все могло быть и хуже. Так что еще на свадьбе отплясывать будешь!

Теперь она уже не выглядела так сурово, как в первый момент их встречи. Выполнив дежурные процедуры, измерив температуру, обработав раны и подготовив к наложению иммобилизации ногу, она теперь сидела в стороне за видавшим виды столом и заполняла документы. При этом периодически поглядывала, как бальзаковского возраста пышная медсестричка, сделав ему пару уколов, ваяла конструкцию из бинтов и гипса. Все это время Алексей не сводил глаз с доктора, украдкой любуясь ею.

Будучи настолько погруженным в этот процесс, он порой, словно не расслышав, пропускал вопросы медсестры:

– Не больно? Не беспокою?

Только к середине ночи процедуры были закончены. Определенный на ночь на какую-то нелепую койку, набивший брюхо оставшейся с ужина кашей, изможденный Сева уже было приготовился ко сну, когда снаружи донесся звук подъехавшего автомобиля. Еще издалека он узнал знакомый голос.

Не дожидаясь утра, в хорошем расположении духа, отсвечивая своей бритой головой, на пороге возник Стрелок. Невзирая на кромешную ночь, бесцеремонно, словно у себя дома, он, как в громогласную трубу, приветствовал Алексея, радостно обняв и похлопав его по спине. Обсудив рабочие моменты и выяснив подробности выполненной ими задачи, состояния Таксиста, Девяносто Восьмого и Яшки-артиллериста, терзаемый угнетениями совести, Сева перешел к мучавшему его вопросу. И лишь получив от Стрелка заверение в том, что штурмовик-незнакомец будет непременно найден, он немного успокоился.

Невзирая на попытки медперсонала выпроводить гостя и несмотря на смертельную усталость и нездоровое состояние раненого, Сева и Стрелок проговорили до самого утра. Только с первыми лучами солнца тот умчался в неизвестность выполнять свои специфические боевые задачи.

От него Алексей узнал подробности произошедших после прилета ракеты событий. Девяносто Восьмой и Яшка-артиллерист в это время демонтировали и сворачивали антенну на крыше дома. Когда прогремел взрыв, Яшка, стоя у выхода на крышу и сматывая кабель, был отброшен взрывной волной в стену и, потеряв сознание, полетел вниз следом за обрушающимися конструкциями лестничного пролета.

Находившийся снаружи Девяносто Восьмой чудом не пострадал. Расколовшаяся пополам плита перекрытия, на которой он стоял, провалилась вниз буквально в метре от него. Придя в себя после легкой контузии, понимая примерное направление поисков Яшки, оглохший Девяносто Восьмой, аккуратно спустившись вниз по разрушенным конструкциям, приступил к его поиску. Нашел он его практически сразу. Этажом ниже. Он был весь в крови и шептал что-то нечленораздельное. Тело его находилось в совершенно неестественной позе, что свидетельствовало о наличии множества переломов. И хотя внешне обильных кровотечений видно не было, кровь во рту и на губах раненого говорила о весьма вероятном наличии внутренних повреждений.

Вколов ему из находившейся при нем же аптечки обезболивающее, Девяносто Восьмой по радиостанции вышел на связь со спецназом и запросил ускорить немедленную эвакуацию.

Уже через несколько минут бойцы были на месте. Особую проблему представлял спуск пострадавшего вниз. Как ни странно, но решена она была через соседний, отлично сохранившийся после обстрела подъезд. Часть группы незамедлительно приступила к доставке раненого, размещенного на попавшейся под руку выбитой входной двери, используемой в качестве импровизированных носилок, в медицинский пункт.

Оставшиеся на месте Девяносто Восьмой и еще шестеро бойцов предприняли поиски Севы и разбросанного взрывами оборудования. Но их многочасовые попытки оказались тщетными. Ситуация усугублялась начавшимся неподалеку стрелковым боем. О всех происходящих событиях незамедлительно докладывалось начальству. Предполагая, что, помимо выявления точки запуска их ББАКа средствами РЭР противника, в соседних зданиях мог находиться корректировщик, командование посчитало, что продолжение поисков Алексея под многотонными бетонными развалинами бесперспективно, а дальнейшее нахождение здесь бойцов нецелесообразно и небезопасно. В связи с чем был получен приказ о немедленном возвращении на базу. И как Девяносто Восьмой ни пытался убедить всех в том, что Севу обязательно надо найти, живого или мертвого, руководство в своем решении было твердо и непоколебимо.

Переданный медикам Яшка-артиллерист был тут же переправлен на «Большую землю», где ему уже сделали несколько операций. Несмотря на все еще стабильно тяжелое состояние, угроза его жизни уже миновала.

Таксист, в свою очередь, в назначенное время взял управление «птичкой» на себя и благополучно принял ее после выполнения задания. При расшифровке находившейся на борту информации, отснятой по ходу движения ББАКа, дополнительно были выявлены места сосредоточения техники и сил противника. Их координаты незамедлительно были переданы артиллерийским разведчикам. Силами батареи «Градов» был нанесен массированный удар, в результате которого, как говорится, «враг понес существенные потери в живой силе и технике». Перехваченные переговоры противника наряду с отснятым камерой «птички» материалом полностью подтвердили поражение назначенного объекта и успешное выполнение экипажем поставленной задачи.

Девяносто Восьмой, также отправленный на «Большую землю» для восстановления здоровья и сил, по словам Стрелка, плакал ему в трубку слезами радости, узнав о том, что Алексей жив и находится в надежных руках наших медиков. Он было собрался тут же выдвинуться обратно на «передок»[20], чтобы обнять своего боевого товарища, но Стрелок убедил его оставаться на месте, уверив, что Алексей сам в ближайшие дни прибудет к нему для дальнейшего лечения. В общем, та переделка, в которую поневоле попал Сева со своими товарищами, неумолимо шла к своему удачному завершению.

Зашедшая в помещение вслед за уехавшим Стрелком девушка-врач с наигранным укором и фальшивой строгостью, грозя как нашкодившему ребенку тоненьким изящным пальчиком, игриво приказала:

– А ну, быстро спать! – и, не сдержав улыбки, кивнула в сторону пробивающегося с улицы луча утреннего света: – Спокойной ночи.

Уставший, вымотанный и израненный организм Севы мгновенно погрузился в глубокий и тяжелый сон, уносящий его в круговерть только что пережитых событий.

Проснулся Алексей лишь к обеду. На душе было по-особому радостно. Что именно ему снилось, вспомнить в подробностях он уже не мог. Но точно знал, что в этом счастливом сне было много света и веселья. А главное – в нем была она. Та самая девушка-врач, девушка-ангел. Нежно держа его за руку, в его сне она искренне смеялась. А ее прекрасные, красивые распущенные длинные волосы, подхваченные ветром, нежно щекотали его лицо.

Севе почему-то показалось, что они знакомы с ней уже целую вечность. И все время нахождения Алексея под завалом она будто незримо находилась рядом, оберегая его и сохраняя ему жизнь. А потому смотрел он теперь на эту веселую, ни о чем не догадывающуюся девушку по-особому.

Вероятно, что-то почувствовав, она в его присутствии тоже заметно смущалась и неловко отводила взгляд. Скорый отъезд на «Большую землю» сулил перспективы долгожданной встречи с друзьями и родным домом и одновременно – горечь расставания с ней. Только теперь Алексей был точно уверен, что внезапно возникшая между ними связь не даст им надолго потеряться в этом большом и жестоком мире. И он обязательно вернется. Здоровый, вставший на ноги. Вернется за ней. И они всегда будут вместе в той радостной и светлой мирной жизни, где счастливое, светящее только им одним солнце никогда не заходит за горизонт.

Глубоко задумавшись и погрузившись в свои воспоминания, Сева на какое-то время прервал свой рассказ, будто ставя точку в повествовании.

Все это время внимательно слушавший его под скрип и покачивание эвакуационного автобуса Бешеный, выдержав паузу, сказал:

– Да, брат! На волосок от смерти ты прошел.

Алексей, очнувшись от своих размышлений, переспросил:

– Что?

– Говорю – повезло тебе! Выжил ты, конечно, чудом. А так мог бы там и помереть под завалом.

– Да не… – возразил ему Сева. И на мгновение задумавшись, будто что-то припоминая, словно отрицая допущенное на мгновение сомнение, еще раз протянул: – Не-е-е-е, – и, по-особому улыбнувшись, уже абсолютно уверенно добавил: – Я ж фартовый!

Урема

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Евангелие от Матфея 5:3

Он бодрыми шагами уверенно вошел в автобус через переднюю дверь и резко сел на отдельно стоящее справа, недалеко от водителя, сиденье фельдшера. Поставив на колени свой огромный тактический рюкзак и обняв его руками, боец устремил свой взгляд через лобовое стекло вдаль. С высоко поднятой из-за практически полностью заслонявшего его рюкзака головой, он в этот момент больше всего походил на молчаливый памятник. Внешне казалось, что окружающего мира для него не существует вовсе. Он был словно из другой реальности, один на один с собой.

Одетый в тактическую форму, очень маленького росточка, совсем миниатюрных размеров, он, скорее, напоминал сейчас ученика средней школы, самостоятельно возвращающегося после уроков домой, нежели военного.

Увидевший его водитель усмехнулся и жестом показал, что это место занято. Но боец, не поворачивая головы, лишь на мгновение искоса бросив взгляд в его сторону, даже и не подумал сменить дислокацию. Он по-прежнему гордо и уверенно смотрел за горизонт, ожидал окончания загрузки и отправления автобуса. Водителю, в принципе, было все равно. Возможно, он посчитал, что это не его дело. А может, ему было просто лень. Но развивать дальше подобное общение он, вероятно, счел для себя ненужным. А потому, снова облокотившись на руль и слегка прикрыв глаза, пользуясь моментом, глубоко зевнул и продолжил дремать.

Через некоторое время в салон вошел сопровождавший автобус фельдшер. Все это время он находился на улице, принимая раненых и оформляя различные бумаги. Увидев свое место занятым, он несколько оторопел и на мгновение потерял дар речи. Однако очевидно бушевавшая в его нутре ярость, спроецированная на миниатюрные размеры наглеца, так бесцеремонно занявшего его место, сменилась на внешне вычурную любезность. И он саркастическим тоном произнес:

– Откуда ты такой, дитя мое? Удобно ли тебе сидится? Мягко ли? Не преет ли попка?

Похоже, фельдшер, эмоционально подпитываемый изнутри праведным гневом, готов был к долгой демонстрации своего красноречия, но тут этот маленький человечек, с видом полного хозяина положения, вдруг очень жестко и громко сказал:

– Так! Где тут старший?! Я буду говорить только с ним!

Водитель и фельдшер переглянулись между собой. Такой постановки вопроса в этом автобусе им слышать еще не доводилось. В любом случае из постоянного состава их тут было только двое. И, по всей видимости, старшим должен был быть кто-то из них.

От такого поворота событий у водителя, который уже много времени, как рабочий ослик, монотонно и безэмоционально выполнял свою работу, сон будто рукой сняло. Ему, по сути, было плевать на иерархию внутри автобуса. Да и участвовать в лидерской гонке на замещение вакантной должности «старшего» у него тоже желания не было. Однако сама постановка вопроса, тон и голос этого смешного человечка обещали повлечь за собой интересное развитие событий. Вероятно, таким же ощущениям поддались и остальные пассажиры. В шумевшем и бурлящем еще мгновение назад салоне моментально воцарилась гробовая тишина, а все взгляды устремились вперед, на сиденье фельдшера.

– Ну я тут старший! И чё? – после некоторой паузы принял на себя удар фельдшер.

– Не при всех… Выйдем на улицу, поговорим, – как будто угрожая, а может, желая открыть тайну, с видом заговорщика, практически шепотом произнес маленький человечек. Он встал с места и, аккуратно поставив на сиденье свой рюкзак, устремился к выходу. Озадаченный и ничего не понимающий фельдшер покорно проследовал за ним. Далее весь их разговор был скрыт от находившихся в салоне людей толстыми стеклами окон и наглухо зашторенной плотной черной тканью занавесок.

Выйдя на улицу и отойдя подальше от открытой двери, резко остановившись и развернувшись так, что фельдшер чуть не наскочил на него, боец, глядя снизу вверх прямо ему в глаза, еще более таинственным тоном сказал:

– Я Урема!

Судя по его поведению, складывалось впечатление, что он искренне надеется на то, что, услышав этот магический позывной, фельдшер должен будет мгновенно вытянуться по струнке, щелкнуть каблуками, взять под козырек и, исполняя все необходимые почести и ритуалы, как минимум извиниться и что-то сделать для этого человека.

Но данная информация не внесла особой ясности в ситуацию. Ни на президента, ни на генерала этот маленький человек похож не был. А ни перед кем другим тертый жизнью фронтовой фельдшер расшаркиваться не собирался. И потому, вероятно, копаясь в анналах памяти и силясь понять, кто это, и что он теперь должен сделать, и как себя вести дальше, фельдшер глубоко задумался. Но ничего такого, что могло бы пролить свет на происходящее, на ум ему не приходило. Возможно, считав это с искаженного долгими потугами мыслительного процесса лица «старшего», Урема уже не так уверенно, но все же с надеждой в голосе, добавил:

– Вас должны были обо мне предупредить.

Тут фельдшер вспомнил, что действительно, когда он вчера передавал пострадавших, к нему лично подошел их полковник и сказал, что сегодня нужно будет вместе с ранеными отвезти на «Большую землю» одного бойца. И не просто бойца, а героя, «в одну маску» разоружившего, взявшего в плен и доставившего в штаб чуть ли не двадцать военнослужащих ВСУ.

Полковник особо акцентировал внимание на том, что его об этом очень попросили люди «оттуда». При этом он закатил глаза под верхние веки и даже приподнял вверх голову так, что между вторым и четвертым его подбородками на какое-то мгновение мелькнул третий. Сам по себе визит полковника уже говорил о том, что тут все было очень серьезно. Просто так полковник обычно дальше своего кабинета не выходил и свой зад с кресла не поднимал.

Только привыкшему к формальной точности и документальной ответственности фельдшеру все эти позывные ничего ровным счетом не говорили. У него всегда были четкие списки с именами и фамилиями, номерами и наименованиями воинских частей, и иногда еще краткими анамнезами и описаниями ранений. А потому все эти шифрования, позывные, балаклавы и прочие атрибуты конспирации были ему чужды и забавны. По крайней мере, всерьез он их не воспринимал. Человеку на важной и авторитетной должности, несущему на своих плечах большой груз ответственности, не до игр в шпионов и разведчиков, полагал он. Тем более, что имеющиеся в его распоряжении документы содержали всю официальную информацию, которую они так старательно пытались скрыть за своими позывными от внешнего мира.

Фельдшер, все еще на что-то надеясь, вытащил из кармана маленький потрепанный блокнотик и сухо, по-протокольному, как это обычно умеют делать только безэмоциональные барышни в регистратурах районных поликлиник, отрешенно спросил:

– Фамилия как?

– Жаров, – ответил тот.

Фельдшер, слюнявя сухой палец, полистал свой потертый блокнотик, к чему-то там внимательно присмотрелся, и пазлы в его голове, похоже, сошлись.

Да, совсем не так он представлял себе героя, который не только пленил двадцать злых и воинственных укропов, но и за которого просят откуда-то настолько сверху, что даже толстый полковник, к которому на поклон бегали все, включая генералов, так сильно переживал за его доставку до «Большой земли», что, похоже, готов был сам в случае чего везти его на собственном автомобиле.

Фельдшер хотя уже и не первый год курсировал тут, перевозя раненых бойцов и даже несколько раз попадавший под обстрел, на самом деле так ни разу еще и не пересекался с настоящим укропом. А потому, держа марку перед всеми доставляемыми им легкоранеными, где-то в глубине души немного завидовал им и смотрел на них снизу вверх. Часто думая о происходящем, фельдшер не раз сам себе задавал вопрос: а как бы он повел себя в тех или иных ситуациях, о которых он регулярно слышал в боевых рассказах своих пассажиров? И перспектива встречи один на один с врагом всегда была одним из его самых волнительных размышлений.

Урема в сопровождении задумчивого и немного растерянного «старшего» вернулся в автобус. С видом победителя он снова ловко вскарабкался на место фельдшера и, поставив обратно себе на колени рюкзак, опять крепко обнял руками. Кто-то на «галерке», увидев такое продолжение ситуации, попробовал было посмеяться. Но, взглянув на озадаченное лицо фельдшера, тут же стих. Да и никто из окружающих его не поддержал.

Стоя прямо напротив своего места и демонстративно переминаясь с ноги на ногу, фельдшер, возможно, рассчитывал, что человек сейчас сам поймет всю нелепость ситуации и пересядет. Но тот, по-прежнему гордо глядя вперед, все так же был непреклонен.

Тогда водитель, который уже начал было соображать, что тут происходит что-то не то, но не понимающий пока, что именно, довольно грубо произнес:

– Слышь! Это его место. А ну схватил свои шмотки и по-быстрому перекинул кости в сторону коллектива!

Несколько опешив от такого обращения, Урема подскочил и, пару раз споткнувшись, так, что чуть было не упал, обошел фельдшера и устремился в середину салона.

Однако все места были уже заняты. Урема, мечась из конца в конец прохода, выискивал и не находил себе свободного кресла. Один из контуженных бойцов, вероятно пожалев его, вяло сказал:

– Падай сюда, мелочь! – и, нехотя сняв с заваленного вещами сиденья большой баул, переставил его на пол.

Урема послушно юркнул в образовавшееся пространство. Пристроившись у самого окна, занавешенного плотной шторкой, снова поставил на колени свой рюкзак и опять обхватил его руками.

Фельдшер с облегчением вздохнул, демонстративно поводил в воздухе пальцем, делая вид, что пересчитывает по головам пассажиров, и, сверив наблюдения с какими-то бумагами, занял свое место и дал водителю команду на начало движения.

Автобус, натужно загудев, медленно, как самолет перед взлетом, тронулся с места.

– Слышь? – негромко спросил фельдшер водителя: – А ты знаешь, кто это?

Но, похоже, уставшему «королю дорог», повидавшему тут всех и вся, было совершенно все равно, кто это и что он там наговорил «старшему». Его дело было крутить баранку. А потому он, сделав вид, что не расслышал, проигнорировал вопрос коллеги.

Но фельдшер, уже хорошо знавший повадки шофера и не поддавшись на его уловку, продолжил:

– Это тот самый… Про которого говорили… Ну, этот… Тот, что взял в плен двадцать хохлов!

Водитель несколько взбодрился и, выпрямив спину, взглянул в зеркало заднего вида, пытаясь подробнее разглядеть этого миниатюрного человека. На самом деле он не столько хотел увидеть «героя», сколько пытался уложить в своей голове несоответствие габаритов и поведения бойца с приписываемым ему подвигом. Но в плотно заполненном салоне спрятавшегося за огромным рюкзаком Урему в зеркало видно не было.

– Да ладно! – недоверчивым тоном произнес водитель: – Брешут небось…

Фельдшер был максимально убедительным, стараясь в точности пересказать разговор с толстым полковником, демонстративно поднимая голову вверх и так же, как полковник, закатывая глаза при упоминании, откуда тому по этому поводу звонили. Да, полковник слыл в этих местах не то что сильно уважаемым, но очень важным человеком. Просто так заставить его жестикулировать подобным образом могло только что-то действительно чрезвычайно важное. Это понимали все, включая и водителя. А потому он, произнеся про себя:

– Да-а, чудны дела твои, Господи! – над чем-то глубоко задумался.

О чем он думал, вероятно, было известно только ему и Богу. Наверное, о превратностях судьбы. О том, что он, вот такой крепкий и здоровый, вполне способный на подвиг мужик, все это время крутит баранку фронтового автобуса, в зной и мороз убирая и ремонтируя вверенное ему транспортное средство. И что за всю его службу так ни разу и не представилось ему случая проявить себя и совершить хоть какой-нибудь маленький боевой подвиг. А тут какой-то совсем крохотных размеров чудаковатый паренек, которого на гражданке он даже всерьез и не воспринял бы, оказывается героем.

Он представил себе, как после войны соберутся вокруг него его многочисленные друзья и товарищи и спросят: «А как ты служил там? Какие подвиги довелось совершить тебе?» И что ему на это отвечать? Рассказывать, что всю службу откатался водителем автобуса? Не боевого танка или бэтээра, а именно автобуса. Как водитель маршрутки в областном центре. И всех его заслуг – что попадал он с десяток раз под обстрелы да пару раз увернулся по пути от FPV-шки. Ему явно не хватает не то что на самую простенькую медальку, но даже на присвоенный ему уже статус «ветерана боевых действий». Какие боевые действия, если ему даже автомат с собой в рейс не дали?

А вот этому, маленькому щупленькому мужичку, которому действительно есть что рассказать, уж точно никто не поверит, что он один разоружил и взял в плен аж двадцать украинских солдат.

Вероятно, о чем-то подобном думал сейчас и обычно балагуристый фельдшер, который теперь молчаливо и грустно смотрел на дорогу.

Услышав разговор, опираясь по очереди то на правую, то на левую руку, шатаясь в раскачивающемся автобусе, к ним подошел сидящий неподалеку парнишка в голубом десантном тельнике.

– Ага! Я тоже слышал, что на передке один чувак в тылу у хохлов половину опорника расстрелял, а двадцать вэсэушников заставил сложить оружие и через минное поле привел под автоматом с поднятыми руками в свое расположение.

– Да не так все было! – словно видел все сам, вступил в разговор парень с перевязанной головой. – Это было подразделение ССО ГУР Украины. Они к нам в тыл хотели зайти дээргэшкой. Но один боец из НП засек их, подпустил поближе и заставил сдаться! Мне наш комбат рассказывал, что им на совещании в штабе доводили.

И все четверо, как по команде, обернулись в сторону салона, пытаясь посмотреть на этого героя.

А Урема тем временем, найдя глазами щель в занавеске, из-за своего рюкзака отстраненно разглядывал в окно проплывавшие мимо пейзажи.

Любопытство парней брало верх. Первым не выдержал десантник. Он вернулся в глубину салона, к Уреме, спросить его, мол, правда, что это он разоружил и взял в плен двадцать хохлов.

– Правда! – выглядывая из-за своего рюкзака, уверенно ответил Урема. – Только не двадцать, а около того.

– Ну расскажи, как это получилось-то? – домогался перевязанный, со следами крови на бинтах, но все же очень бодрый десантник.

Но тут Урема сделал максимально серьезное лицо и резко ответил:

– А вот это – военная тайна!

Десантник еще немного покрутился в проходе рядом с Уремой. Перекинулся с кем-то из раненых парой шуток и, убедившись, что «герой» не расположен к разговорам, снова покачиваясь, вернулся на свое место.

На самом деле Урема еще совсем недавно даже не помышлял ни об армии, ни о каких-либо подвигах вообще. Много лет назад, отслужив срочную службу на дальневосточной границе, он полагал, что почетный долг гражданина им возвращен Родине в полном объеме, и никаких отношений с военной службой ему больше иметь не придется. Но, как говорится, «человек предполагает, а Бог располагает». У Всевышнего, вероятно, на Урему были несколько иные планы.

Так, ничего не ведающий о планах Бога, Урема, которого мама с папой сорок лет назад назвали Андреем, после окончания службы в армии пошел работать на местный хлебокомбинат. Учиться он не любил, да и не хотел, так как, глядя на имеющих высшее образование бригадира и начальника цеха, не видел в этом особого смысла. Зарплата у него была практически такая же, как у них, но ответственности и потраченных нервов было в разы меньше.

Семьей Урема так и не обзавелся. Возможно, здесь сказались комплексы маленького человека, а может, просто не довелось встретить ту самую, свою женщину. А дамы, что на короткое время порой залетали в эротических фантазиях в сердце молодого Андрея, не обращали на него никакого внимания, предпочитая мужчин покрупнее. И кто теперь после этого скажет, что в амурных делах размер не имеет значения?

В любом случае, так или иначе, в определенный момент времени подумав про себя: «Да и хрен с ними со всеми!», Урема завел себе попугая и смирился со своим положением вечного холостяка, находя в этом даже определенный философский смысл и преимущество.

Что касается философии, то свято место, как известно, пусто не бывает. А потому, не найдя себя в реализации любви и брака, он все свои свободные силы направил на познание себя изнутри. Путь в мир просветления ему открыл грузчик Леха, в свободное время постоянно читавший йогические трактаты и комментарии к ним.

Вскоре Андрей прикупил себе коврик и кардинально сменил систему питания. Вероятно, отсутствие белка и долгое голодание на фоне длительного нахождения во всяких не особенно естественных для человека позах открыли ему новые горизонты познания себя и Вселенной. Они уносили его все дальше и дальше от реального мира, в котором за бортом постепенно остались друзья и родственники.

И только младший сводный брат Уремы всегда оставался для него незыблемым авторитетом. Никакие Вишнудевананды и прочие Кришнамачарьяры не могли нарушить восхищения, вызываемого братом. Тот был на восемь лет младше и слыл непререкаемым авторитетом в семье. И дело тут даже не в том, что он был статен и красив, и даже не в том, что являлся чемпионом области по боям без правил. В нем было нечто такое, что заставляло слушать его и верить всему им сказанному.

Брат всю свою взрослую жизнь после окончания факультета физической культуры местного университета занимался какими-то покрытыми завесой таинственности делами, что, без сомнения, сильно привлекало внимание представительниц противоположного пола. Следует заметить, что и он отвечал им взаимностью. Возможно, именно этот факт и вызывал у Уремы на каком-то этапе жизни стремление подражать брату.

До начала своего нового этапа пребывания в «просветленном бытии» они часто проводили время вместе. Брат брал его с собой на пикники и дискотеки. Но вот только его друзья и многочисленные спутницы, невзирая на возраст Андрея, почему-то всегда воспринимали его как подростка, увязавшегося за взрослыми. Вероятно, причиной тому опять же были его миниатюрные размеры. Он часто замечал, что даже девушки, обсуждая с братом отдельные темы, в его присутствии явно обходили стороной некоторые аспекты взрослой жизни.

Но, невзирая ни на что, брат по-отечески относился к Уреме. И каждый раз, приезжая из разных поездок, обязательно привозил ему какой-нибудь подарок. А ездил брат много.

Отслужив срочную в одной из бригад спецназа ГРУ и поучаствовав в Чеченской кампании, он решил связать свою жизнь со спецслужбами. Но что-то у него в этом плане не заладилось. Сменяя один контракт за другим, повоевав еще и в Сирии, он так и не приблизился к своей заветной цели – стать офицером спецназа.

Бойцом спецназа он был. Но – не офицером. И всякий раз, когда каждый новый командир уверял его в том, что теперь-то уж точно вопрос присвоения ему офицерского звания будет решен на сто процентов, находилась какая-нибудь новая причина, по которой реализация обещания становилась невозможной.

Все это позволило брату Уремы к моменту начала СВО набраться значительного боевого опыта, что сделало его весьма востребованным в определенных специальных подразделениях. В первые же дни кампании брат уехал на фронт. Однако, благодаря тому, что семья их жила недалеко от приграничных регионов, он часто появлялся дома. Красивый, статный, с боевым пистолетом на поясе и автоматом в машине, он вызывал неподдельное восхищение Андрея. Открыв рот, он слушал последние новости и байки с фронта в исполнении брата, который с видом эксперта, вполоборота развалившись на стуле и положив руку на спинку соседнего, выглядел за общим столом невероятно круто и убедительно.

В его присутствии Урема даже на какое-то время забывал о йоговских дыхательных практиках и диете, пропуская назначенные по расписанию упражнения.

И вот однажды, не выдержав, Андрей сказал:

– Я тоже хочу, как ты… Быть в спецназе…

Брат поначалу слегка усмехнулся, а потом как будто что-то вспомнил и после некоторой паузы произнес:

– А что? Это мысль. Нефиг тебе тут дома штаны просиживать. Давай-ка я тебя пристрою. Там и зарплата приличная, да и льготы будут.

Где и кем служил брат, Урема определенно не знал, но был точно уверен, что в каком-то спецназе. А потому его предложение воспринял с энтузиазмом и радостью.

Однако решения вопроса пришлось ждать относительно долго. Брат не раз то было уже с кем-то почти договорился и Уреме были назначены дни прибытия в расположение части, то вдруг находились какие-нибудь непредвиденные обстоятельства и все опять откладывалось на неопределенный срок.

Однажды Андрея даже забрали на территорию части. Но там не было какой-то команды и лица, способного ее отдать. Так что ему пришлось ждать еще несколько месяцев.

И все же в итоге брат определил Андрея в одно из секретных подразделений, командование которого явно относилось к опытному спецназовцу очень хорошо и по-дружески. Неизвестно, какие общие интересы и дела связывали их ранее, но только когда командир впервые увидел вживую Урему, на какое-то время как будто даже потерял дар речи. Но потом, почесав рукой подбородок, задумчиво и словно за что-то извиняясь, сказал брату:

– Да уж. Ну что ж… Раз обещал, нужно выполнять… И ему найдем какое-нибудь дело.

Так начались боевые будни Андрея.

Ну, боевыми они, как оказалось, поначалу не были вовсе. Его привезли в большой отдельно стоящий дом, где уже жили другие бойцы. Им, похоже, до Уремы не было никакого дела. То днем, то ночью они убывали на выполнение своих задач, о содержании которых особо не распространялись. Возвращались воины обычно уставшими и злыми. Поев и почистив оружие, тут же ложились спать.

Так продолжалось несколько месяцев. Андрей терпеливо ждал, когда его начнут привлекать к исполнению боевых обязанностей. Но время шло, а ничего в его жизни не менялось.

При каждой возможности он сообщал брату о происходящих в подразделении событиях и выказывал свое стремление каким-либо образом поучаствовать в боевых действиях. И даже однажды, когда его попросили навести порядок в расположении, в сердцах во всеуслышание заявил, что пришел сюда воевать в спецназе, а не полы мыть. И если кому-то нужны уборщицы, то пусть командование вызывает сюда специально обученных для этого людей.

Таким своим поведением он в одночасье испортил отношения со всем коллективом. И даже уважение к его брату уже не могло их вернуть. Но, невзирая на то, что Урема, хоть и был чудаковатым и отчасти наглым, бить или каким-либо другим образом воспитывать его никто не стал. Вероятно, все из-за тех же миниатюрных размеров ему, как ребенку, в суровом мужском коллективе прощалось многое. Хотя, как говорится, осадок остался.

Правдами и неправдами постепенно его отселили от основной группы. И теперь Андрей был полноправным обитателем отдельно стоящего на отшибе домика. К нему никто не ходил и общаться с ним не стремился. Все в подразделении его попросту терпели и потихоньку игнорировали. Проводя часы в различных позах йоги в своем жилище, с каждым днем Урема все меньше попадался коллективу на глаза. И боевые товарищи постепенно даже начали забывать о его существовании.

Но когда в очередной раз при посещении командиром расположения подразделения, точка его кипения, наконец, дошла до критического уровня, Урема вдруг заявил:

– Я пришел сюда воевать! А не бока на койке отлеживать! И настоятельно требую, чтобы меня брали с собою на задачи!

Такое настойчивое требование произвело на командира неизгладимое впечатление. Он готов был рассмеяться в голос. Но то ли из уважения к брату Уремы, то ли из-за врожденного чувства такта и хорошего воспитания сдержался. И, поразмыслив, решил, что и впрямь неправильно просто так тратить государственные средства на содержание бойца, денно и нощно просиживающего без дела в подразделении. Нужно придумать ему какое-нибудь общественно полезное дело. А потому, подозвав старшего группы, отдал ему приказ при последующих выездах на полигон брать Урему с собой и, позанимавшись с ним, проверить, для выполнения каких имеющихся у подразделения задач его можно привлекать.

Выезды на полигон показали, что, к сожалению для Уремы, боец из него никудышный. Все, чему его учили больше двадцати лет назад в армии, он уже порядком успел подзабыть, а новые знания и умения давались ему с трудом. Но, верящий во всемогущество духовных практик и силы самопознания, Андрей не терял надежды. Буквально после первого же выезда на полигон ему искренне стало казаться, что он тут самый опытный, умный и умелый, но непонятый и недооцененный остальными. Окружающие относились к нему со снисхождением, всякий раз по-доброму подшучивая:

– О! Вон идет наш спецназ!

Ну и, конечно, чтобы не расстраивать бойца, командир группы каждый раз обещал ему, что буквально вот-вот возьмет его на боевую задачу.

Урема очень готовился к этому моменту. Настолько, что даже во сне видел, как идет в составе группы в тыл противника, чтобы выполнить там какую-то очень секретную, но пока еще ему самому не известную миссию. Вся его тактическая форма, бронежилет и каска были подогнаны и укомплектованы по высшему разряду. И совсем не беда, что в этом облачении он больше всего напоминал одного из охранников из старого советского мультфильма про бременских музыкантов. Вид его был грозен и внушителен. По крайней мере, ему самому казалось именно так.

Командир, с учетом габаритов Андрея, велел выдать ему единственную имеющуюся в подразделении «Ксюху»[21]. Урема сначала даже хотел устроить скандал из-за подобной дискриминации. Так как у всех остальных бойцов подразделения были полноразмерные автоматы. Но когда руководство, уставшее от его капризов, ответило, что, мол, если ему что-то не нравится, то и это оружие у него сейчас заберут, Урема успокоился. Однако для пущей солидности все же накрутил на свой АКС-74У подаренную братом «банку»[22]. И дело даже не в том, что он вовсе не понимал, для чего она используется в бою, и что на «Ксюхе» она выглядит нелепо и смешно, просто ему казалось, что так его автомат смотрится гораздо солиднее и больше похож на оружие настоящего спецназовца.

И снова потекло время, а Урема так и не проявил себя в ратном деле, к которому, как ему теперь казалось, он был готов, как никто другой. Командование решило было определить его водителем на машину тылового обеспечения. А что? Быть шофером на войне – не самый легкий и очень почетный труд. Но тут выяснилось, что машину Андрей толком водить не умеет, а права хоть и есть, но только на мотоцикл. В общем, делать было нечего, нужно было определять Урему к ратному делу. Тем более, что сам он так сильно к этому стремился.

И вот мудрые отцы-командиры приняли решение брать с собой маленького спецназовца на боевое обеспечение выхода и входа группы зафронтовых действий. Звучало это, конечно, солидно. Но для Уремы, по сути, все сводилось к тому, что его выставляли охранять временно раскинутый КП[23]. И хотя все действия происходили в непосредственной близости от ЛБС, по факту каких-либо нападений на ВКП[24] ни разу не случалось. Обстрелы бывали. И часто. А вот так, чтобы какая-нибудь группа «отважных» перешла незамеченной ЛБС, просочилась через наши минные заграждения и напала бы на ВКП, – такого еще не было ни разу.

Но порядок есть порядок. Положено выставить боевое охранение – изволь выставить. Тем более, что принцип «береженого бог бережет» на войне срабатывает значительно чаще, чем на гражданке. А потому, не мудрствуя лукаво, эта почетная миссия и была возложена на Урему. Всякий раз при развертывании ВКП его вывозили на точку, определяли сектор наблюдения и ответственности и оставляли бдеть.

А бдел Урема со всем энтузиазмом и полной ответственностью, с максимальной надеждой на то, что уж в этот раз ему непременно повезет и группа каких-нибудь очумелых злых укропов обязательно попытается напасть на объект в зоне его обеспечения. Ну и он, само собой разумеется, вступит с ними в неравный бой и непременно всех победит. Вот тогда-то его командиры и поймут, какой он отличный боец, и станут поручать ему самые сложные и ответственные задания. А брат? Брат непременно будет гордиться им. И когда вся семья в очередной раз соберется за праздничным столом, он обязательно расскажет им, какой на самом деле герой их Андрюха!

Всякий раз прокручивая у себя в голове эти мысли, Уреме обязательно начинало казаться, что за кустом или в ложбинке он видит какое-то движение. Не иначе как злой и коварный враг, прикрываясь растительностью, ползком пытается подобраться к его укрытию, чтобы напасть исподтишка, о чем Урема своевременно докладывал на ВКП по радиостанции.

В результате он так утомил ответственного, что тот назначил специально для Уремы «режим радиомолчания», обосновывая это тем, что в момент передачи враг может запеленговать работающую в прифронтовой зоне радиостанцию и тем самым рассекретить объект и боевое охранение.

По факту он даже никого не обманывал. Действительно, вражеская РЭР на этом участке фронта работала активно. И засечь передающую рацию для них не составляло никакого труда. Другое дело, что точно вычислить ее координаты одной точкой РЭР было достаточно проблематично. Но в любом случае рисковать не было смысла. А потому радиостанция должна была использоваться только как вариант экстренной связи.

Но вскоре все поняли, что объяснить это Уреме невозможно, так как у него каждый раз был чрезвычайно экстренный и наступал он с периодичностью раз в пятнадцать-двадцать минут, в связи с чем был единственный способ спасти ситуацию – забрать у него радиостанцию. Что и было сделано буквально на второй или третий выезд.

На реальный экстренный случай Урема получил указание докладывать о происходящем на ВКП ответственному лично. Но для того, чтобы он не натоптал тропинку от своего НП[25] до ВКП и не прибегал со своим очередным суперэкстренным докладом каждые полчаса, Уреме дана была строгая команда ни при каких обстоятельствах не прекращать наблюдения и ни в коем случае не покидать своей точки. И пока ответственный и очень исполнительный Андрей решал в голове этот ребус, ответственный на ВКП мог спокойно заниматься выполнением своих служебно-боевых задач.

Этот раз ничем не отличался от всех остальных. Урему заранее выставили на точку наблюдения. Он, как его и учили, всеми имеющимися подручными средствами произвел инженерную разведку окружающей местности в радиусе ста метров, оборудовал и замаскировал укрытие, обозначил в створе сектора ориентиры, разложил боеприпасы и приступил к наблюдению.

Яркое палящее летнее солнышко, пробиваясь сквозь листья наваленных в качестве маскировки кустов, создавало невыносимую жару. Если бы сейчас тут был бы градусник, то, судя по всему, его показания в тени перевалили бы за тридцатник. А может, и за все сорок градусов.

Откуда ни возьмись, как всегда, появилась жужжащая и пищащая масса различного вида слепней, мух, комаров и прочих насекомых, которые лезли в глаза, под каску и за шиворот. Невероятно дорогая, полностью синтетическая тактическая форма, которая так красиво смотрелась в магазине, на поверку совсем не пропускала влаги. Урема сейчас чувствовал себя как на сеансе антицеллюлитного обертывания. И хотя бывалые бойцы его подразделения никогда не носили на задачи новомодной тактической одежды, довольствуясь банальной древней хлопчатобумажной «спецурой»[26], Урема себе позволить такого не мог. Ведь он, в отличие от них, был настоящим спецназовцем, не экономящим на себе и не скупящимся на фирменные вещи.

Подогнанный под его размер, плотно сидящий бронежилет сейчас больше напоминал тяжелую шубу. Глаза из-под каски заливал липкий соленый пот.

Но несмотря на отсутствие какой-либо видимой угрозы, снять с себя все это хозяйство Андрей не мог ни при каких обстоятельствах. Какой же он спецназовец без фирменной тактической формы, бронежилета и каски?

Время неуклонно близилось к полудню. Солнце, вскарабкавшееся в зенит, неумолимо жгло своими всепроникающими лучами. Все вокруг постепенно стало обретать голубоватые, словно неоновые оттенки… Очень хотелось пить, подмывало встать и размять ноги. Но Урема точно знал, что, находясь в «секрете», ни в коем случае нельзя ни шевелиться, ни каким-либо иным способом выдавать свое присутствие.

Нагретая солнцем теплая, противная и совсем не утоляющая жажду вода в модной титановой тактической фляжке как-то очень быстро закончилась. Сухой язык невольно облизывал обветренные губы. И все же Андрей, в соответствии со всеми инструкциями, продолжал выполнять поставленную задачу.

Постепенно картинка его восприятия отчего-то стала монотонно плоской. Он уже не мог выделить обозначенных им ранее ориентиров, так как все, что он видел, потеряло объем. В какое-то мгновение ему показалось, что вдалеке, чуть левее от центрального ориентира что-то блеснуло. «Не иначе, враг сейчас изучает меня в бинокль или в прицел», – подумал Урема. И четко представил себе жирного укропа с огромными сальными усищами, свисающими ниже подбородка, рассматривающего его в бинокль. При этом на голове хохла почему-то была немецкая «рогатая» каска времен Второй мировой войны.

Андрей машинально съежился и замер, пытаясь уловить взглядом тот самый блик, который, как ему казалось, он четко видел перед этим. Но чем напряженнее Урема вглядывался в одно место, тем больше все вокруг теряло свой цвет, постепенно приобретая черно-белые контуры.

И тут он испытал неудержимое желание срочно доложить обо всем происходящем ответственному. Но радиостанции у него не было, а бежать с докладом значило рассекретить себя и обозначить свою позицию. Недопустимость этого понимал даже он, Урема. Тем более, что имел четкий приказ: ни при каких обстоятельствах не покидать определенного ему места наблюдения.

А потому, сжав покрепче автомат и медленно придвинув к себе выложенные перед ним гранаты, Урема приготовился принять тот самый неравный, но праведный и победоносный бой, который он так давно ждал и к которому все это время готовился. Отчего-то ему захотелось, чтобы его боевые товарищи, которых он, прямо скажем, несколько недолюбливал за их грубость и непросветленность, оказались бы сейчас где-нибудь рядом. Но вокруг лишь летали назойливые насекомые да щебетали неугомонные птицы.

Голова медленно делалась тяжелой, будто наливалась свинцом, начиная мерзко и монотонно болеть. Перед глазами Уремы поплыли круги, он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Сколько он пролежал в таком состоянии, сказать сложно. Но только сквозь марево виртуального мира, откуда-то издалека, к реальности его вернули чужие голоса, раздававшиеся у него за спиной.

Поначалу Урема подумал, будто все это ему просто кажется. Его тело погрузилось в негу, из которой совсем не хотелось выходить. Даже мысль о том, что нужно пошевелиться или предпринять какое-либо физическое усилие, организмом отвергалась на корню. Голова была наполнена роем хаотичных мыслей и картинок, стремящихся неуклюже выстроиться в более-менее стройный и логичный сюжет. Далекие голоса то звали Урему, то разговаривали между собой так, будто бы его и вовсе нет рядом. Они то и дело повторяли: «Волки! Волки!»

Очнувшись от своего сказочного сна, Андрей попробовал приоткрыть глаза. В них по-прежнему все было мутным. Зрачкам понадобилось некоторое время, чтобы сфокусироваться и настроить резкость. Перед ним, как и прежде, раскинулся сектор его наблюдения. Вокруг трещали цикады, перемешивая свое пение с гулом в его голове. Торчащая прямо перед носом свежая травинка отливала изумрудным цветом в лучах яркого летнего солнца.

И тут Урема явственно почувствовал, будто кто-то потрепал его за ногу. Это было настолько натурально, что он не выдержал и попробовал оглянуться. Прямо за его спиной, на фоне яркого солнечного диска, возвышались силуэты нескольких людей, один из которых, нагнувшись, осторожно дергал его за ногу.

Андрей, ничего толком не понимая, чисто инстинктивно перевернулся на спину и вскинул автомат.

Смотря на незнакомцев против солнца, он пытался разглядеть их лица и понять, кто перед ним. Неожиданно все они, как по команде, вдруг отскочили от него, вскинув вверх руки, и наперебой затараторили:

– Волга! Волга! Волга!

В руках у одного из них Урема рассмотрел что-то вроде белого флага, наспех изготовленного из какой-то палки и как будто куска простыни.

Лежа перед ними на спине, Андрей вдруг почувствовал себя беспомощным и словно бы голым. Ему очень захотелось, чтобы все они отвернулись или отошли от него, чтобы он смог спокойно встать на ноги. Но, похоже, эти люди никуда уходить не собирались.

Приходя пару секунд в себя, Урема попытался неуклюже подняться. Его занемевшее тело, непослушно выполняя нелепые движения, больше всего напоминало упавшего на спину жука, активно шевелящего лапками в попытках перевернуться. Пошатываясь, он, наконец-то, встал. Голова кружилась и сильно болела, как после хорошей пьянки. Уже стоя на ногах, с автоматом наперевес, несколько сменив позицию так, чтобы солнце не светило ему прямо в глаза, Урема постарался внимательнее рассмотреть этих людей, пытаясь верно оценить ситуацию.

Сколько их было, он точно понять не мог. Так как часть из них стояла прямо перед ним, загораживая для обзора все оставшееся пространство. Но за ними, в кустах, точно были еще люди. Он это заметил в тот момент, когда поднимался на ноги. Они недоверчиво наблюдали за ситуацией, стараясь особо не высовываться и не торопясь подойти ближе.

Часть из стоящих перед ним была вооружена. Но беспомощно свисавшие с плеч, дулом к земле, автоматы почему-то выглядели совсем не грозно. Мужчины были одеты в рваную, сильно испачканную камуфлированную форму. Их черные от загара и грязи, измученные и уставшие небритые лица выражали страдание и страх.

«Кто это? Что им от меня нужно? И что вообще тут происходит?» – судорожно задавал сам себе вопросы Урема.

То, что все они, словно показывая свои мирные намерения, небрежно приподняли вверх руки, демонстрируя ему свои грязные, в мозолях и волдырях пустые ладони, несколько успокаивало. Хотя ни страха, ни какого другого чувства, кроме внезапно возникшего удивления и непонимания ситуации, они у Уремы не вызвали.

Первым заговорил старый здоровенный детина с морщинистым лицом и седой бородой.

– Сдаваться пришли… – шагнув навстречу Андрею, произнес он с характерным акцентом. – Мы «Волгу» вызывали. А она молчит… – опуская руки, посетовал старик.

Урема вспомнил, что не раз встречал в телеграм-каналах и на остальных интернет-ресурсах, как некоторое время назад активно пиарили проект «Волга», суть которого сводилась к тому, что бойцам ВСУ предлагалось выйти в радиоэфир на частоте 149.200 Гц и вызвать «Волгу». С российской стороны им гарантировали помощь в организации перехода и сдаче в плен с последующим достойным содержанием и возможностью реабилитации.

Теперь Урема точно понимал, что перед ним те самые хохлы, в неравный бой с которыми он должен был вступить и непременно победить. Но ни один из них не проявлял агрессии. Напротив, все они испуганно, исподлобья, с надеждой смотрели на него.

«А вдруг это засада? А если они сейчас заговаривают зубы, пока те, в кустах, обходят справа и ждут удобного момента, чтобы по-тихому напасть на меня?» – одна за одной, сменяя друг друга, мелькнули в голове Андрея тревожные мысли.

– Назад! – вскрикнул Урема, грозно тряхнув автоматом, стараясь сохранить дистанцию и выглядеть максимально устрашающе.

Старик сделал шаг назад и снова поднял руки. Остальные поступили так же.

– Мы уже почти сутки выходим к вашим. Троих на минном поле потеряли. У меня еще шестеро «трехсотых». Некоторые плохие. Им помощь нужна. Срочно! – снова заговорил дед.

Уреме понадобилось какое-то время, чтобы переварить и осознать ситуацию. Картина вырисовывалась непростая. Он один, в окружении вооруженного противника, желающего сдаться. Как долго они будут пребывать в таком «миролюбивом» состоянии и как себя поведут после того, когда узнают, что он тут практически один, предсказать было сложно.

«Вот сейчас точно нужно было бы доложить ответственному», – подумал про себя Андрей. Но, понимая, что радиостанции все равно нет и помощи ждать неоткуда, решил взять инициативу в свои руки.

Пятясь назад, он подошел к своему укрытию и, не спуская глаз со старика и его спутников, присел и на ощупь подобрал разложенные с утра гранаты и магазины с патронами. При этом его автомат с пальцем на спусковом крючке все это время был направлен в сторону непрошеных гостей, которые молча, не опуская рук, следили за его действиями. Распихав боекомплект в разгрузку, Урема на всякий случай оставил одну гранату в левой руке.

Подумав еще немного и не очень понимая, что теперь делать, Андрей не придумал ничего лучше, как построить перебежчиков в шеренгу. Его сержант в далекой и давно уже забытой армии при любой непонятной ситуации всегда начинал разбирательства и выяснения с построения личного состава. Очевидно, подсмотренный почти тридцать лет назад опыт на подсознательном уровне, словно спасательный жилет, сейчас всплыл в его памяти.

Измученные и тоже ничего толком не понимающие люди нехотя начали строиться, изображая подобие шеренги.

– Все в строй! Все – значит все! И вас это тоже касается… – поймав кураж и примерив на себя роль своего давнишнего сержанта, не унимался Урема, указывая стволом автомата в сторону кустов. Ему казалось, что сейчас главное – не дать слабину, не смалодушничать. Со своим маленьким ростом он не единожды проходил через это и понимал, что если хоть кто-то из присутствующих на мгновение усомнится, что именно он сейчас хозяин положения, то все – снесут и перешагнут через него, даже не заметив.

Со всех сторон из лесополосы, недовольно бурча и негромко ругаясь, начали выходить грязные, искалеченные, измазанные в крови люди. Часть из них самостоятельно идти уже не могла, и их тащили товарищи.

На мгновение Уреме показалось, что им нет конца. И только тут он почувствовал, что его руки и ноги, словно чужие, бьет неконтролируемая дрожь. Он постарался собраться и сконцентрироваться. Но лихорадка продолжала трясти его тело. Опасаясь, что это будет замечено украинцами, Урема громко заорал:

– Всем молчать! Слушать меня!

Он даже думал для пущей наглядности в этот момент выстрелить в воздух, чтобы продемонстрировать всю решительность и серьезность своих намерений. Но, осознавая, что они сейчас находятся в непосредственной близости от ЛБС, в последний момент решил не привлекать к себе лишнего внимания.

Он построил пленных. Что им теперь говорить? И что делать дальше? А говорить и делать что-то было необходимо. Это он понимал точно.

Пытаясь что-нибудь срочно придумать и просто затягивая время, он пару раз с оценивающим видом прошелся вдоль внушительного строя, вглядываясь в изможденные, грязные, высохшие лица. Все, кого он тут видел, за исключением, пожалуй, одного бойца, были его возраста или даже старше.

Сердце, стучавшее в его груди словно пулемет, постепенно успокоилось, голову начали посещать разумные мысли. Ситуация для Уремы складывалась совсем патовая. По логике вещей, нужно было срочно предупредить ответственного и вызвать его вместе с остальными бойцами группы прикрытия сюда, на место. Но ввиду отсутствия радиостанции дистанционно сделать это не представлялось возможным. А вести пленных к расположению ВКП было категорически нельзя, потому что ВКП при этом неизбежно будет рассекречен.

Единственным пришедшим на ум Уреме реализуемым вариантом оказалась идея разоружить сейчас всех этих людей и забрать их оружие с собой, оставить их ждать тут, а самому добежать на ВКП и обо всем доложить начальству. А потому для начала он дал команду всем, у кого есть оружие, по одному выйти из строя и положить его в общую кучу. Бойцы один за другим, медленно, прихрамывая, стали выходить и складывать на землю автоматы, гранатометы и пулемет. Когда процедура была завершена, Урема понял, что свои силы он явно переоценил – перед ним оказалась довольно внушительная куча железа, которую ему одному, да еще в экипировке, унести будет нереально.

Устраивать построения на расстоянии прямой видимости от противника казалось занятием небезопасным. А потому Андрей скомандовал всем переместиться вглубь лесополосы и, прикрываясь кустами, никуда не разбредаясь, лечь на землю и ждать его тут. А сам, кинув им свою тактическую аптечку и приказав оказать экстренную помощь пострадавшим, подозвал к себе молодого бойца, которого заранее заприметил в строю. Он оставил его ответственным за оружие и направился в сторону ВКП.

Стараясь выглядеть со стороны абсолютно спокойным и уверенным, Урема неспешно, с видом прогуливающегося человека, углубился в гущу лесополосы. Но, как только он понял, что его уже не видно, резко ускорил шаг, практически перешел на бег. Удалившись от стоянки оставленных им пленных метров на сто, он вдруг подумал, а что, если все это хитрая вражеская комбинация и сейчас следом за ним тайком идет кто-нибудь из тех, кто должен был дожидаться его там, на месте? А если и вовсе помимо них в кустарнике был еще кто-то? Ведь территорию вокруг с их появлением он прочесать уже не мог.

Размышляя таким образом, Урема резко остановился и обернулся назад, силясь заметить хоть какое-нибудь движение. Дыхание при этом он затаил и стал прислушиваться. Но ничего, кроме далекого щебетания птиц и частого биения собственного сердца, он так и не услышал. Ввиду тяжести одетой на него экипировки и переносимого по такой жаре боекомплекта долго не дышать у него не получилось. Уже буквально через несколько секунд, хватив ртом большую порцию воздуха, он чуть было не закашлялся. Пот из-под каски заливал и разъедал глаза. Тут Андрей реально осознал, что просто так заметить за собой слежку, если она даже есть, ему, вероятно, не удастся.

Отдышавшись, Урема решил: дабы, если за ним кто-то следит, не привести врага прямо на ВКП, идти тем путем, который был разведан заранее и по которому он шел сегодня утром от ВКП до своей точки наблюдения, не стоит. А это значило, что нужно было построить маршрут таким образом, чтобы, как заяц, уходящий от преследующего его волка, сделать петлю и через какое-то время снова выйти на свой же след. И если враг идет по пятам, то он либо потеряет его и запутается, либо Урема сам выйдет ему прямо в тыл.

Такой прием он вычитал в одной из учебных книг про разведчиков, написанной каким-то легендарным спецназовцем, которую он по случаю приобрел, собираясь на службу. Ситуация осложнялась тем, что все лесополосы, находящиеся вне непосредственной близости от ЛБС, были обильно заминированы. Мины тут устанавливали и свои, и враги. А потому перемещаться по непроверенным местам было небезопасно.

Их штатного инженера с позывным Кремень, который так ловко и умело своим оборудованием производил инженерную разведку местности и проделывал им проходы в самых мудреных и затейливых минных полях, рядом не было. В связи с чем во время движения Урема решил максимальное внимание сконцентрировать на исследовании местности на предмет обнаружения признаков минирования.

Он понимал, что, по сути, большей части правильно поставленных мин визуально обнаружить ему все равно не удастся. Но ввиду отсутствия у него какой-либо иной возможности он все же решил постараться свести риск к минимуму и сделать все, что в его силах в данной ситуации. А мог он немного. Пожалуй, только быть максимально сконцентрированным и внимательным. При этом Урема, уповая лишь на ангела-хранителя и Бога, старался передвигаться как только можно быстро, настолько, насколько позволяла ему сложившаяся обстановка. Периодически он резко останавливался, замирал и прислушивался. Порою даже оглядывался. Но ничего, что могло хотя бы намекнуть на преследование, он так и не заметил. Лесополоса была напряженно молчаливой. Складывалось впечатление, что даже звери и птицы осознавали наличие тут на каждом шагу смертельной опасности.

Так Урема прошел довольно далеко. По его расчетам, он уже давно должен был выйти в район ВКП, но его все не было. Более того, лесополоса, по которой теперь передвигался Урема, незаметно перешла в кустарник, который по мере продвижения вперед становился все ниже, пока не стал таких размеров, что перестал скрывать даже Урему.

Андрей остановился, пытаясь сориентироваться на местности, и признался сам себе, что со своими маневрами ухода от преследования он окончательно заблудился. Да, положение у него сейчас было – хуже не придумаешь. Он оставил свой пост наблюдения, и, если сейчас враг попытается напасть на ВКП, никто уже не сможет остановить его встречным огнем и предупредить товарищей. Более того, на его позиции сейчас находится группа оставленных им же вооруженных бойцов противника. А сам он неизвестно где бродит в непосредственной близости к врагу, по территории, сплошь усеянной минами.

А что, если ВКП уже отработал свою задачу и их инженер с позывным Кремень вместе с кем-нибудь из его группы сейчас идут снимать Андрея с наблюдения и, застав на позиции вооруженных укропов и не обнаружив на месте Урему, не разобравшись что к чему, вступят с ними в бой? В общем, вариантов негативного развития событий было множество. И все они массой навалились сейчас на Урему, который от всего этого давления даже присел. Как ни крути, а перспективы со всех сторон вырисовывались невеселые.

Задыхаясь то ли от тяжелой нагрузки, то ли от нервного напряжения, Андрей решил возвращаться обратно, судорожно пытаясь понять, где и как он мог просчитаться и сбиться с пути.

Через какое-то время Урема увидел едва заметную засечку, сделанную еще утром Кремнем. Таким образом он обозначал для своих створы минного заграждения на подходах к ВКП. Андрей словно ребенок обрадовался и чуть было не начал кричать, как в детстве, чтобы привлечь к себе внимание и по отклику определить направление. Но тут же осекся, вспомнив, что находится не на прогулке, а практически под самым носом у врага. Да и уточнять направление теперь особой нужды не было. По расположению створа он тут же узнал это место и уверенным шагом направился по знакомому и понятному маршруту.

На подходе к ВКП его остановил наблюдатель внутреннего периметра.

– Че тебе опять надо-то? Зачем приперся? – увидев Урему, вместо запроса пароля и отзыва, проголосил тот. Это был боец с позывным Авиатор. Он с самого начала был негласно назначен старшим в их небольшом коллективе.

Андрей почему-то вдруг не захотел раскрывать ему цель своего прибытия. Возможно, посчитал, что столь ответственную информацию необходимо докладывать исключительно ответственному, а может, подумал, что не стоит делиться славой с окружающими. В любом случае не желая посвящать лишних людей в подробности произошедшего с ним, он ответил, что ему срочно нужно переговорить с ответственным по очень важному делу.

Авиатор, будучи в курсе предыдущих «очень важных» дел Уремы, лишь усмехнулся и, включив начальственный тон, лукаво взглянул на пришедшего:

– А чего это ты с точки-то ушел? Кто тебе разрешил?

– Да ты не понимаешь, дело у меня серьезное к ответственному! Очень серьезное! Можно сказать, безотлагательное! – пытался убедить его Урема.

Но Авиатор был непреклонен:

– Какое там у тебя может быть серьезное дело? – засмеялся он. – Диарея замучила?

В этот момент Андрею стало невыносимо обидно. Если бы только Авиатор мог знать, какое действительно важное дело у него сейчас к ответственному, он наверняка бы вел себя по-другому. А главное – совершенно иначе бы взглянул на Урему. Уж по крайней мере смеяться бы над ним не стал точно, думал про себя Андрей. Но выдавать секретную информацию он уже не мог. Сказал бы сразу – одно дело. А сейчас нужно держать марку до конца.

Возможно, увидев на лице Уремы смятение, а может, просто пожалев его, Авиатор уже без иронии по-дружески произнес:

– Да занят он. Группа в тылу отрабатывает, а он с беспилотниками «птичкой» подтверждение зафиксировать пытается. А там их РЭБ давит. В общем, не до тебя им сейчас.

Андрей знал, что когда группа уходит в тыл врага, то все дела вокруг замирают, весь личный состав, оставшийся на этой стороне, начинает работать на них. Это, можно сказать, святое. И действительно, наверное, нелепо было бы сейчас, когда парни там на волосок от смерти ходят, отрывать ответственного историей про сдающихся в плен укропов.

Как будто прочитав его мысли, Авиатор добавил:

– Через пару часов уже, скорее всего, сворачиваться будем. Вот тогда и порешаем твои «очень важные дела».

Пока Урема шел сюда, он даже не заметил, как, невзирая ни на что, стал значительно лучше себя чувствовать. Голова, оставаясь тяжелой и продолжая болеть, уже практически не кружилась. Но жажда все так же неумолимо мучила его, раздирая все нутро.

– Пить есть? – смиряясь со своим положением, коротко спросил он у Авиатора.

Тот протянул ему практически полную пятилитровую пластиковую баклажку с водой. Вероятно, он полагал, что Андрей сейчас отхлебнет немного и вернет ее обратно, но жажда так мучила Урему, что он был просто не в силах расстаться с водой. А потому, ничего не говоря, резко развернулся и вместе с бутылкой быстро зашагал прочь, в сторону своего ВНП[27].

Вслед послышались оклики Авиатора:

– Э! А бутылку-то куда потащил?

Но Андрей, прибавляя шагу и сделав вид, что ничего не слышит, не останавливался. Жадно глотая из баклажки живительную влагу, он шел уже известным ему путем к тому месту, где его ждали пленные украинцы. Поначалу казалось, что он выпьет всю воду разом. Но, сделав буквально несколько больших глотков, Андрей вдруг понял, что напился.

Двигаясь по лесополосе, Урема старался оставаться под густыми кронами богатых листвой деревьев. Во-первых, это была прекрасная естественная защита от различных дронов, которых в этих местах обычно было множество. И хоть сегодня он еще пока не услышал ни одного, это ровным счетом ничего не значило. Как говорится, если услышал дрон, то это с большой долей вероятности означает, что ты уже опоздал. Но при движении по лесополосе, даже если теоретически представить себе, что вражескому БПЛА невероятным способом удалось заметить бойца, атаковать его каким-нибудь FPV-дроном сквозь густую крону деревьев было бы малоэффективно.

Однако не следовало забывать и про те ББАК, которые летали на высотах от километра и более. Разглядеть их в небе невооруженным глазом практически невозможно. Не говоря уже о том, чтобы услышать. Тем не менее сброс, который могут произвести они, прошивает любую крону дерева и бывает такой мощности, что спрятаться от него очень сложно, а порой и вовсе невозможно.

Также подобный БПЛА запросто может «проводить» перемещающегося бойца, проследить его маршрут и выявить замаскированные точки и навести на них артиллерию. Потому осторожность была сейчас совсем не лишней. Еще одним немаловажным фактором движения под плотными кронами было то, что сквозь них не пробивали лучи все испепеляющего солнца. И из-за этого тут было существенно прохладнее, чем вокруг.

Размышления об опасности, которая теперь на каждом шагу подстерегала Андрея, постепенно сменились мыслью: а вдруг, пока он ходил, решившие сдаться в плен укропы, не дождавшись его, ушли? И тут Урема подумал, насколько же он был предусмотрительно прав, когда ничего не сказал про них Авиатору. «А что? – рассуждал он: – Если их на месте сейчас не окажется, то я и вовсе никому говорить не стану, что они были».

Эти рассуждения придали ему новый эмоциональный заряд. Теперь Уреме просто не терпелось как можно скорее посмотреть, дождались его ухилянты[28] или нет? Быстрым шагом приближаясь к тому месту, где он еще совсем недавно оставил желающих сдаться в плен бойцов, Андрей заметил валяющиеся то тут то там под кустами обрывки упаковок от кровоостанавливающих губок, бинтов и перевязочных материалов, а также всего прочего из его аптечки, которую с такой любовью и старанием он собирал себе за собственные, весьма немаленькие, средства. Сама она, полностью выпотрошенная и вывернутая, жалко валялась тут же, возле большой земляной кочки, покрытой высокой травой. Все говорило о том, что оставленные им укропы провели здесь немало времени. Однако никого из ожидающих его людей видно не было.

Урема, в который раз прокручивая в голове соображения, что ему теперь придется говорить ответственному, когда тот спросит, зачем он приходил, неспешно направился к своей оборудованной лежке. Заодно размышляя по пути о том, что было бы правильно, ввиду полной демаскировки своего НП, перенести его куда-нибудь, чтобы, с одной стороны, сменить позицию, а с другой – сохранить сектора контроля, и при этом, если что, заметить своих, когда те придут снимать его с точки.

Все происходящие с ним сегодня многочисленные события, сопряженные с различного рода активным мыслительным процессом, который в его каждодневной жизни был ему не особо присущ, расслабили Андрея и притупили его бдительность. А потому, вероятно полагая, что он тут один, Урема абсолютно спокойно, словно на прогулке, вышагивал сейчас вдоль кромки лесополосы, полностью сконцентрировавшись на своих мыслях.

Его размышления, будто ушат холодной воды, прервал какой-то звук, доносящийся из-под расположенного неподалеку куста. Там явно кто-то был. Андрей инстинктивно съежился и, вжав голову в плечи, вскинул автомат наизготовку.

Из-за кустов, совершенно не прячась, вышел тот самый молодой парнишка, которого Урема оставил здесь охранять оружие.

– А где остальные? – делая вид, что он заметил его уже давно, громко спросил Андрей.

– Та всі вуха туди. Сховатися від сонця. А я переніс зброю сюди і чекаю на вас[29], – ответил он, показывая рукой куда-то вглубь лесополосы. Несмотря на то, что в детстве в деревне у бабушки ему приходилось общаться со сверстниками, говорящими на суржике, сейчас Уреме все-таки понадобилось какое-то время, чтобы понять и переварить услышанную информацию. А потому он, замерев на несколько секунд, молча смотрел на парня. Возможно, полагая, что чем-то нужно заполнить внезапно возникшую паузу, тот, разведя руками, добавил:

– Вони зовсім хотіли вже йти. Тому що вирішили, що ви вже не повернетеся[30].

В общих чертах поняв ситуацию, Андрей направился туда, куда показал ему молодой боец.

Пройдя буквально метров пятьдесят, по белеющим сквозь деревья и кустарник свежим бинтам он заметил остальных. Они вповалку лежали прямо на земле, на дне небольшой ложбинки. Тут и вправду было заметно прохладнее, чем у кромки лесополосы. От находящейся в тени земли веяло сыростью.

Заметив Урему, старик вскочил на ноги и поспешил к нему навстречу. Беспардонно забирая из рук Андрея бутылку с водой, о которой тот, пока шел, уже и забыл, он быстро и радостно затараторил:

– А мы думали уже, что вы не вернетесь. И хотели было даже идти дальше.

Мужики за его спиной, кряхтя и стеная, стали подниматься на ноги. Отряхиваясь и поднимая свои вещи, они, очевидно, приготовились идти туда, куда им скажут. Бутылка с водой, пройдя по рукам, моментально опустела.

Андрей постарался собраться и вновь принять грозный вид. Он сдвинул брови и начальственным тоном зычно произнес:

– Командир сказал два часа ждать! – и, немного подумав, для солидности чуть тише добавил: – Не до вас нам покамест.

С этими словами ему захотелось сейчас же взять и тоже уйти куда-нибудь, типа на выполнение того самого особо ответственного задания, из-за которого теперь всем «не до пленных». Но идти было некуда. И он, подумав, принял решение остаться на месте.

Опершись на довольно толстое для этих мест дерево с целью как-то скоротать время, Урема, вспомнив, что в его рюкзаке есть модный блокнот разведчика, а в разгрузке неубиваемая тактическая ручка, решил заняться бюрократическими делами. Ему казалось, что они, без сомнения, сейчас должны поднять его авторитет в глазах этих людей.

Достав блокнот и подозвав старика, он поставил ему задачу составить перепись личного состава.

Закончив список из восемнадцати фамилий, поставив напротив раненых пометку «300», они вместе со стариком и молодым приступили к составлению перечня трофейного оружия и боеприпасов. При этом Урема старался максимально часто выражаться по-военному, то и дело используя ранее услышанные им специфические термины и названия, значение которых он даже не особо и понимал. В его глазах это выглядело невероятно брутально.

С умным видом делая записи в своем блокноте и давая на ходу придуманные им наименования оружию, названия которого он не знал, Урема с видом заведующего складом фиксировал перекладываемые молодым парнишкой и стариком из одной кучки в другую стволы и боеприпасы. К его удивлению, тут оказалось в основном вооружение иностранного производства, которое ему до сего дня видеть еще не доводилось. Но вслух признаться в этом сейчас он был не готов, а потому вносил эти названия в свой список с видом заправского знатока и профессионала.

Закончив формальные вопросы, на которые, надо заметить, ушло много сил и времени, они вернулись к остальным.

С чувством полной готовности к встрече с начальством и к передаче пленных командованию Урема посмотрел на часы. И только теперь вдруг вспомнил, что за всеми этими «бухгалтерскими» делами он не только совсем забыл о своей основной задаче, ради которой вообще сюда и был определен, но еще и покинул место, откуда его должны были забрать Авиатор с ответственным.

Он, как ужаленный, побежал к месту своей лежки, пытаясь убедить самого себя в том, что если бы за ним уже приходили его товарищи, то, скорее всего, не обнаружив его на месте, они начали бы хоть какие-то поиски. По крайней мере, вряд ли вот так просто ушли бы, бросив его на произвол судьбы, даже не попытавшись выяснить, что же с ним на самом деле произошло. Тем более, что все это время он находился совсем неподалеку от своего импровизированного ВНП, и не обнаружить его вместе с восемнадцатью бойцами надо было постараться.

Конечно, его терзала еще и мысль, что пока он тут бегал и занимался всякого рода не входящими в его задачи делами, в зоне его ответственности незамеченной могла пройти в сторону их ВКП другая группа противника. Но почему-то именно этот момент беспокоил его меньше всего. Возможно, потому, что Урема полагал, что такое развитие событий маловероятно. Тем не менее полностью списывать со счетов подобную возможность было нельзя. Андрей принял для себя решение, что, если по этому поводу впоследствии начнутся какие-либо разбирательства, он принципиально станет стоять на том, что все это время он пристально и ответственно контролировал свой сектор, а противник, по всей видимости, зашел откуда-то с другого направления.

Теша себя мыслью о том, что если бы враги, даже пройдя в поле зрения его позиции, обнаружили бы сейчас ВКП, то, вероятно, без боя взять его они вряд ли бы сумели. А стрельбы слышно не было. Да и вообще, сегодня как никогда вокруг было тихо. Даже слишком тихо. Не было ни выходов, ни далеких раскатов артиллерии, ни беспокоящего позиционного огня пулеметчиков, который порой можно было спутать со звуками короткого ближнего боя. Так сам с собой рассуждал Урема, занимая место в своем подготовленном заранее укрытии.

Никаких следов кого-либо пришедшего снять Андрея с наблюдения видно не было. Урема лег на свою позицию и только сейчас почувствовал, как устал. Его тело тут же стало тяжелым и неподвижным, словно налилось свинцом. К головной боли прибавилась боль в спине. Бронежилет, каска, боекомплект и увесистый рюкзак давали о себе знать. И хотя солнце за это время уже сменило свое положение в зените, тут, как и утром, по-прежнему было невыносимо душно и жарко. Больше делая вид, чем наблюдая на самом деле, Урема прильнул к биноклю. Он один за одним осмотрел обозначенные им утром ориентиры и приступил к несению службы.

Но голова его теперь была забита совершенно другими, далекими от наблюдения мыслями. Главной из которых была терзающая и никак не оставляющая его тревога за то, что он мог пропустить пришедших за ним сослуживцев.

Вдруг за спиной Андрей услышал потрескивающие звуки. Так же, как и утром, он развернулся, чтобы взглянуть, в чем дело. И точно так же за его спиной вновь оказался все тот же старик. Он, молчаливо ожидая и не осмеливаясь отрывать Урему от важного дела, переминался с ноги на ногу. Убедившись, что он замечен, старик спросил:

– А с нами-то теперь что будет? – он произнес это с таким видом, словно произошло что-то непоправимое и всем им сейчас грозит неминуемая опасность. – Что делать-то?

Не найдя, что ответить, Андрей присел на корточки.

– Ждать! Что еще вы можете делать… – то ли усмехнулся, то ли раздосадовался Андрей.

– Может, мы тогда пойдем дальше? – тихо и неуверенно, заискивающе предложил старик: – Раненые совсем плохи. Помощь им нужна. Да и кормить их надо. Со вчерашнего все не жравши.

Да, о еде-то Урема в этой суете и совсем забыл. Теперь, после напоминания о пище, его желудок, словно очнувшись ото сна, стал неоднозначно намекать, что настало время срочно подкрепиться.

Достав из своего рюкзака и разложив перед собой всю свою нехитрую провизию, которой с лихвой хватило бы на одного, Андрей понял, что накормить ею восемнадцать человек точно не получится. Тем не менее это было хоть что-то. Передав все без остатка старику, он решил, что сам вполне может и потерпеть. Тем более, что все равно его вечером ждет на базе полноценный ужин. А эти несчастные… когда им теперь доведется нормально поесть?

Старик, прижимая еду двумя руками к груди, молча поспешил к своему контингенту.

Поднявшись и обойдя свою позицию, Урема медленно проследовал за ним.

В ложбинке с началом раздачи еды вялое «лежбище» мгновенно преобразилось. Появилось активное движение в сторону старика, который все так же придерживая у груди продукты, одной рукой отбивался от стремящихся что-нибудь выдернуть.

– Так! Всем стоять! – зычно рявкнул Урема. Он сразу понял, что без его вмешательства ничего хорошего тут не выйдет.

Изможденные мужики, ворча и ругаясь, стали нехотя возвращаться по своим местам. Однако среди них были и те, в чьих глазах Андрей прочитал агрессию, которая самим своим наличием указывала на то, что люди находятся на грани нервного срыва и в любую минуту готовы взорваться.

Дабы не провоцировать их, пытаясь не смотреть им в глаза, он приказал старику разделить провиант по справедливости, на восемнадцать равных частей, и выдать съестное всем подходящим по одному. На время раздачи пищи, стараясь не раззадоривать и без того разыгравшийся аппетит, и чтобы надолго не отлучаться со своей позиции, Урема вернулся обратно к своему убежищу. Уже оттуда он всем своим естеством ощущал, как в ложбинке накаляется обстановка, как эти вполне миролюбивые и даже в чем-то, как казалось утром, инфантильные люди постепенно превращаются в разъяренную, готовую на отчаянные действия толпу. Вступать с ними в конфликт или как-либо иначе противостоять ухилянтам у Андрея не было никакого желания. А минуты тем временем неумолимо текли, сменяя один час другим. Но ничего нового вокруг не происходило. С момента, как он пообещал им внести хоть какую-то ясность в их положение, прошло уже почти четыре часа.

Осознавая всю неловкость ситуации, возвращаясь обратно к ожидающим решения их судьбы людям, Андрей услышал с их стороны напряженный ропот и нецензурную ругань. Складывалось ощущение, что эта весьма скудная трапеза только разъярила собравшихся. Причины их недовольства ему были понятны. Но что он мог поделать? Стараясь избежать конфликта и не желая становиться его зачинщиком, Урема, оставаясь немного поодаль, подозвал к себе старика. Тот с явной надеждой на что-то хорошее мгновенно вскочил и подбежал к нему.

Отдав команду оставаться тут, никуда не разбредаться и ждать его, не особо веря в ее исполнение пленными, Урема поспешил на ВКП.

Солнце потихоньку склонялось в сторону горизонта, приобретая все более оранжевый цвет. Его лучи хоть уже и не жарили, как днем, но все еще создавали ощущение знойного летнего дня.

В этот раз он посчитал нецелесообразным запутывать свой след и предпринимать какие-либо ухищрения для избегания потенциальной слежки. А потому уже очень скоро знакомой тропинкой подходил к месту, где должен был располагаться ВКП.

И снова на самом подходе его окликнул знакомый голос Авиатора:

– Ну что, друг ситный, соскучился?

Настроение у него было явно хорошее. А это, вероятнее всего, говорило о том, что с группой все получалось как надо.

– Ну что там у тебя за суперважное дело было? – спросил он, со всей своей поклажей перешагивая через мелкорослый кустарник.

Судя по всему, уже прошла команда на окончание работы и сворачивание ВКП. Авиатор, собрав свои вещи и взвалив их на плечи, теперь неуклюже перемещался на точку сбора. Молча последовав вместе с ним, Урема уже через несколько минут стоял перед ответственным.

Вокруг кипела незатейливая работа по демонтажу маскировочных сетей и укладке оборудования. Связисты сматывали свои антенны, а бойцы паковали незатейливый скарб в большие пластиковые ящики из-под танковых выстрелов. Все имели уставший, но вполне довольный вид.

– Разрешите обратиться? – негромко крикнул Урема в сторону ответственного.

Тот, даже не глядя на Андрея, переспросил:

– А?

– Разрешите обратиться? – повторил он и, не дожидаясь разрешения ответственного, проговорил: – Там… Это… Хохлы в плен сдаваться хотят.

– Чего? – оторопев от изумления, спросил ответственный.

– Ну, там… В общем… Восемнадцать бойцов ВСУ в плен хотят сдаться… – начал объяснять Урема.

По ходу своего рассказа, замечая появляющуюся у ответственного заинтересованность, набравшись смелости, он в подробностях продолжил свой рассказ, добавив в него немного собственного героизма, особо акцентировав внимание на том, что он всех разоружил и составил соответствующие списки задержанных и имевшегося у них вооружения.

Ответственный поначалу слушал молча, силясь понять, правда все это или бред перегревшегося на солнце человека. Но в какой-то момент коротко и злобно, но вполне доходчиво выпалил:

– Идиот! – Резко встал и, взяв с собой еще четырех бойцов, направился в сторону ВНП Андрея, таща его за собой, как нашкодившего школьника, за рукав.

Урема не поспевал за стремительным шагом рослого ответственного. А потому, семеня своими недлинными ножками, постепенно перешел на бег.

Он никак не мог понять, что же такого он сделал не так, чем так сильно разгневал ответственного, весь вид которого моментально изменился после рассказа Уремы. От его былого хорошего настроения и след простыл.

Перескакивая невысокие лесные кочки и на ходу размышляя о несправедливости по отношению к себе, Андрей больше всего теперь боялся, что они сейчас придут на место, а там никого не окажется. Это на фоне и без того не особо теплого принятия его коллективом будет полным провалом всей его боевой карьеры.

Завидя издалека обрывки медицинских упаковок, которые по-прежнему валялись на том же месте, Андрей, словно оправдываясь, поспешил доложить:

– Вот тут они перевязывались…

Но то ли из-за сбитого бегом дыхания, а может быть, от нервов, голос его задрожал и стал похожим на блеяние.

К счастью, через стволы деревьев он увидел стоящего старика. Вокруг него на земле лежали остальные. Кусты закрывали их от взгляда Уремы. Но он точно почувствовал, что все пленные тут.

Андрей даже не успел понять, как двое из сопровождавших его бойцов, будто по команде, мгновенно встали по сторонам от лежащих на земле украинцев, моментально взяв их на прицел так, что те даже не успели опомниться. Еще двое молча отправились на зачистку прилегающей местности.

Ответственный, точно выделив из числа пленных старшего, подошел к старику и о чем-то начал с ним беседовать. Оставшийся одиноко стоять на месте, Урема силился понять, как же так четко и слаженно у них это получилось? Ведь он точно видел, что ни о чем заранее они не договаривались и ничего по дороге сюда не обсуждали.

Места себе в этой отлаженной и работающей как часы команде он не находил. А потому, улучив момент, приблизился к ответственному и спросил:

– А мне-то теперь что делать?

Тот, сделав небольшую паузу, словно что-то сначала забыл, а потом резко вспомнил, коротко и жестко отправил его к месту сбора.

Далее события на месте развивались уже без его участия. Проходя мимо, Урема краем глаза видел, что одни его товарищи разряжают и проверяют оружие, тогда как другие поднимают и строят пленных в колонну.

Одиноко шагая по лесополосе к точке сбора, он думал, учтут ли его участие в пленении этих людей? Не припишут ли ответственный и его люди все заслуги себе? А что? Шутка сказать – пленить восемнадцать до зубов вооруженных бойцов неприятеля! Да за это и наградить могут! И ведь всю основную работу сделал именно он. А они пришли уже, можно сказать, на готовенькое.

После возвращения Андрея в расположение подразделения все только и говорили о том, как он взял в плен кучу укропов. Настроение в коллективе было отличное. Все по очереди то и дело подходили к нему и шутками и приколами выспрашивали подробности.

– Какими приемами ты их разоружал? Самбо? Карате?

– Ты их всех своим тактическим ремнем связал?

– Наверное, когда они увидали тебя, такого грозного спецназовца в крутой форме, то сразу же сдались – поняли, что сопротивление бесполезно.

Все это, конечно, для Уремы было несколько обидно и неприятно. Но он, пытаясь отшучиваться в ответ, на них почему-то не злился. В военном мужском коллективе это нормально. Ведь недаром говорят, что интеллектуальный уровень толпы всегда снижается до уровня самого примитивного ее члена. Да и вообще, блистающих интеллектом представителей сильного пола тут особо не наблюдалось. Так что ничего удивительного или непредсказуемого сейчас не происходило.

Но, с другой стороны, повышенный интерес к этой теме говорил о том, что она повсеместно обсуждается. Это давало Уреме надежду на то, что все-таки его заслуги перед Родиной не останутся незамеченными.

Почему-то в этот момент он очень захотел, чтобы начальство представило его к государственной награде. «А что? Разве я не достоин?» – думал он, пытаясь сопоставить свои сегодняшние достижения с теми делами, за которые ранее были награждены его боевые товарищи. Он прекрасно видел, как менялось отношение к тем, кого наградили медалями или орденами. И тут было уже совсем не важно, чем именно их награждали. Сам факт наличия награды рождал уважение. И, представляя кого-либо в новом коллективе, среди первых достоинств всегда звучал факт награждения государственной наградой.

Урема даже на какой-то момент представил себе, как перед строем сослуживцев, с некоторыми из них у него сложились, мягко сказать, натянутые отношения, ему вручают медаль или даже орден. Как потом все его поздравляют, жмут руку и хлопают по плечу. А те, у кого еще нет наград, рассматривают его медаль и глядят на него с легким восхищением и нескрываемой завистью.

А еще он снова представил, как станет гордиться им его старший брат. И как он, опять же, всем родственникам за столом начнет рассказывать о подвиге Андрея. А тот, скромно сидя в углу, смущаясь и краснея, будет отвечать на его преувеличения: «Да ладно! Ничего уж такого особенного я не сделал». Награда в красивой коробочке пойдет по рукам. Старшее поколение, рассматривая ее, поцокает языком, а дети, осуждаемые взрослыми, будут пытаться вытащить ее из упаковки и примерить на себя. Брат в это время с гордостью станет демонстрировать в удостоверении подпись президента и обязательно скажет: «Не скромничай, Андрюха! Заслужил!»

Все эти мысли настолько переполняли Урему, что он не выдержал и поделился ими с одним своим сослуживцем, с которым у него были хорошие отношения.

– Может, меня и наградят? – неопределенно произнес он.

Но товарищ только рассмеялся:

– Ага! Наградят! Догонят и еще раз наградят!

Не до конца понимая и не принимая его саркастического настроения, Урема даже немного обиделся. Натянуто улыбнувшись и сделав вид, что пошутил, решил больше ни с кем эту тему не обсуждать.

К вечеру позвонил брат. Похоже, он был уже полностью в курсе произошедшего. Не задавая лишних вопросов, он как-то снова по-отечески сказал:

– Не переживай, братан! Все уладим.

За что он должен был переживать и что нужно будет улаживать, Урема искренне не понимал.

Ответственный с бойцами, занимавшимися пленными, вернулся в расположение только к ночи. Ничего не говоря, даже не поев, он прямиком отправился к себе. Вид у него был уставший и суровый. А потому ни у кого не возникло желания о чем-либо его расспрашивать или что-либо выяснять. Уставшие бойцы тоже были не особенно многословны. Ни на рассказы, ни на шутки в сторону Уремы сил у них уже не было. Наскоро перекусив, они тут же рухнули спать. Так что никакой ясности и определенности их появление так и не внесло.

Урема, конечно, очень надеялся по их приезде понять хотя бы общий настрой командования, связанный с этой ситуацией. Но спать он так и лег в полном неведении и непонимании происходящего.

Несмотря на усталость напряженного дня, сон к нему сегодня не шел. Возможно, сказывался перегрев. А может быть, нервное состояние после пережитого и того, что еще явно предстояло пережить. Провертелся с боку на бок всю ночь. Как только он закрывал глаза, его преследовали то какие-то огромные круги, то головокружение и ощущение того, что он едет или куда-то проваливается.

Уснул Урема только под утро. И снился ему странный сон, в котором мама радостно накрывала огромный семейный стол, за которым вперемежку сидели его родственники вместе с плененными им вчера украинцами. Во главе стола расположился Урема с братом. Все они дружно что-то громко обсуждали между собой, смеясь и обмениваясь шутками, поглощая при этом с аппетитом всевозможные яства. Присутствующие то и дело поднимали тосты за здоровье и долгие годы Андрея.

Утром в расположение приехал сам командир подразделения с каким-то незнакомым Уреме седым мужчиной в гражданке. Судя по возрасту, выправке и тому, как с ним общалось командование, можно было предположить, что это был какой-то очень важный и высокопоставленный, по крайней мере для этих мест, военный.

Поначалу они вызвали к себе ответственного. И около часа непрерывно о чем-то с ним говорили. После позвали Урему.

Войдя в помещение, судя по количеству окурков в банке и висящему под потолком табачному смраду, он сразу понял, что вопрос тут решается серьезный. В самом подразделении практически никто, включая командира, не курил. Но тут Андрей застал его с дымящейся сигаретой в руках. Настроение у всех присутствующих было напряженным. Незнакомец сидел за столом, низко опустив голову над раскрытым блокнотом, а командир, нервно пуская дым, словно тигр в клетке, ходил взад-вперед.

Все говорило о том, что разговор предстоит непростой.

Мужчина в штатском, никак не представившись, жестом пригласил Урему присесть и хриплым басом произнес:

– Ну давай, сынок, рассказывай.

Такое обращение несколько смутило Урему. С одной стороны, штатский, вероятно, явно недооценивал его возраста. Но, с другой – обращение «сынок» как будто сулило ему отеческую защиту и покровительство. Взглянув на командира, словно спрашивая его разрешения говорить, Урема произнес:

– А чего рассказывать-то?

При этом командир, остановившись и сложа руки на груди, всем своим видом давал понять, что вмешиваться в разговор не собирается.

– А все как было, так и говори. Не бойся. Начинай с самого начала и до конца, – прохрипел важный мужчина.

Урема глубоко задумался, с чего начать ему свой рассказ, и решил, что логично будет приступить с самого его прибытия на позицию. По мере повествования он нарочито старался расставлять акценты и обращать исключительное внимание на те моменты, которые, по его мнению, особенно ярко отражали правильность принятых им решений и соответствующих действий. Везде, где Андрей полагал, что его поступки были недостаточно профессиональными или спорными, он аккуратно упускал их, типа не придал им значения и не посчитал настолько существенными, чтобы упоминать о них.

Пытаясь максимально продемонстрировать свою военную грамотность и профессионализм, он несколько раз процитировал по ходу рассказа различные пункты из всяческих наставлений, уставов, учебных пособий по тактике и всякого рода военизированных видеороликов, которых успел вдоволь начитаться и насмотреться, готовясь к поступлению на службу. И каждый раз, когда он это делал, то ли из желания понравиться, то ли по иным каким соображениям, обращаясь к седому мужчине вставлял: «Как вы, конечно, знаете…», «Как вы, естественно, понимаете…» и т. д.

Чем дальше он уходил в свои воспоминания, тем больше входил в раж, отражая историю в красках, в деталях и доблестных подробностях.

В итоге, как ему самому показалось, рассказ вышел полный и хороший, а сам Урема в нем выглядел прямо героически.

Сидевший напротив мужчина ни разу не перебил его, только что-то порой записывал и помечал в своем блокноте.

Выдержав паузу после рассказа Уремы и убедившись, что тот ничего больше добавить не желает, он наконец задал ряд уточняющих вопросов. Все они в основном сводились к тому, почему у Андрея с собой не оказалось радиостанции, в связи с чем он оказался на позиции один, и как так получилось, что вооруженные солдаты противника больше пяти часов просидели, по сути, в тылу у нашей работающей на той стороне группы?

Но что мог на все это ответить Андрей? Он искренне был уверен, что от него все это мало зависело и, соответственно, находилось за пределами его компетенции. В связи с чем ничего внятного по этому поводу добавить или прокомментировать был уже не в состоянии.

Мужчина в гражданке, по всей видимости, и сам это прекрасно понимал. А потому даже не стал дослушивать жалобные попытки Уремы оправдаться, что, мол, пленные были не вооружены, так как оружие он сразу же у них изъял.

Не проявляя никакой агрессии к Андрею, мужчина просто указал ему на дверь и коротко скомандовал:

– Свободен!

Выйдя из помещения, Урема еще некоторое время оставался у двери в надежде хоть что-нибудь услышать из дальнейшего разговора. Но о чем говорил седовласый с командиром, различить было трудно. Низкий приглушенный бас, доносившийся из кабинета, сливался в один нечленораздельный гул так, что отдельных слов различить было практически невозможно. Единственное, что Урема понял однозначно, так это только то, что командира сейчас там точно не хвалили.

После отъезда седого командир еще долго орал на ответственного и нервно разговаривал с кем-то по телефону.

Три дня после этого он ходил чернее тучи, даже не смотря в сторону Уремы, которого, к его удивлению, весь этот период вообще не привлекали ни к каким работам. А потому свободного времени у него нежданно-негаданно образовалось много.

Целый день, лежа на своей кровати, Урема размышлял о том, что ведь на самом деле он-то как раз оказался красавцем. И сделал все верно. Провернув в своей голове произошедшую ситуацию еще несколько раз, Андрей не нашел ничего такого, в чем сам себя мог бы упрекнуть. «Седой мужик наверняка это понял и подумал то же самое», – убеждал себя Урема.

А это значит, что, тщательно разобравшись во всем, они сами неизбежно придут к пониманию его полной правоты и, несомненно, представят к награде. Тем более что, как оказалось, их там вообще изначально должно быть минимум двое. И потому он вдвойне молодец! Ведь в итоге его стараниями все закончилось благополучно. А дела командования на самом деле были настолько от него далеки и непонятны, что, даже попытавшись несколько раз хотя бы пофантазировать и представить, что у них там на самом деле происходит, Андрей в конце концов пришел к выводу, что все они его вовсе не касаются.

К концу третьего дня к нему подошел дежурный по подразделению и передал команду руководства сдать все вооружение и боеприпасы, ввиду того, что за Уремой утром должна будет прийти машина, так как его переводят теперь в другое подразделение.

«Не иначе, седой мужик, заметив смелость, профессионализм и грамотность бойца, решил перевести меня на более ответственное направление, – подумал Андрей. – А может быть, и вовсе забрать к себе».

Утром Урема проснулся с первыми лучами солнца. Вокруг все еще спали. До подъема было далеко. Лежа на спине в своей постели и разглядывая потолок, он мечтал, как теперь в корне изменится его жизнь. На новом месте все будут относиться к нему с пониманием и уважением. И ему будет хорошо. Не то что тут, среди этих грубых и не особо одаренных интеллектом бандерлогов, которые, по его мнению, ему и в подметки не годились.

Сразу после подъема за ним действительно пришли. Старший отдал ему папку с его документами и, пожелав хорошей дороги, слегка усмехнулся и похлопал по плечу. Все остальные, занятые суетой текущих дел начинающегося дня, даже и не заметили убытия Уремы. По крайней мере, пышных проводов ему никто не устраивал. Собственно, как и непышных тоже.

Взвалив на плечи модный тактический рюкзак и попрощавшись напоследок с единственным своим не то что другом, но, по крайней мере, человеком, не вызывавшим у него особого отторжения, Андрей сел в ожидающий его «УАЗ». Никто больше прощаться с ним не стал. Командование тоже. «Завидуют!» – подумал Урема про себя.

Все дорогу они ехали молча. И только уже на подъезде к точке, где Урема, оказывается, должен был пересаживаться на другое транспортное средство, немногословный водитель сказал:

– Значит так! Запоминай! Повторять два раза не буду. Сейчас ты садишься в санитарный автобус. Найдешь там старшего. Представишься. Там предупреждены. Когда доедете, на месте разыщешь полковника Зайцева. Доложишь ему о прибытии. Все остальное с ним. Понял?

– Так точно, понял! – неожиданно быстро для самого себя, по уставу ответил Урема.

Хотя на самом деле ничего он, конечно, не понял. Несмотря на то что вопросов у него мгновенно появилось огромное количество, переспрашивать о чем-либо он не решился. Интонация и сама подача информации водителем указывала на то, что перед ним явно не простой шофер-контрактник. Да и знал он, по всей видимости, гораздо больше, чем сказал.

«Вот это серьезные люди!» – подумал про себя Андрей и совершенно другими глазами посмотрел на сидящего за рулем парня.

И только тут заметил его какую-то особую, не бросающуюся сразу в глаза фундаментальность. Было в нем что-то такое глобальное и настоящее, что заставило Урему тут же признать над собой его бесспорную власть. Он не то что понял, скорее почувствовал, что ему и таким, как он, если придется, Урема готов будет подчиняться во всем. Теперь ему было и лестно, и страшно одновременно. Лестно от того, что, похоже, сейчас он прикасается к чему-то чрезвычайно могущественному, влиятельному и сильному. Стать частью подобной системы, пожалуй, было мечтой всей его жизни. А страшно потому, что впервые за свои сорок лет всем своим естеством он почувствовал, как от находившегося рядом человека так откровенно веяло смертельной опасностью.

Остановившись напротив эвакуационно-санитарного автобуса, водитель кивнул на него и сухо произнес:

– Тебе туда.

Выходя из машины, Урема по привычке протянул ему для прощания руку. Но тот так взглянул сначала на руку, потом на него самого, что холодок невольно пробежал по спине Андрея. Он мгновенно смекнул, что, вероятно, сделал что-то такое – неприемлемое или неуместное. Быстро отдернув руку, он хотел было уже захлопнуть дверь, когда парень вдогонку кинул ему:

– Брату привет передавай!

– Конечно передам! Спасибо! – радостно, словно ему возвратили утраченное было доверие, отозвался Урема и, переведя дух, засеменил в сторону автобуса.

Вероятно, следовало бы поинтересоваться, от кого именно передать привет, рассуждал про себя Андрей. Но решимости уточнить это в себе не нашел.

И вот теперь, трясясь в душном, забитом ранеными людьми салоне, он размышлял об ожидающих его впереди перспективах и переменах. И почему-то все они, без сомнения, виделись ему исключительно положительными, в ярких и жизнеутверждающих тонах.

Единственное, о чем сейчас жалел Урема, разглядывая в небольшую щель в плотных занавесках проплывающие мимо пейзажи, было то, что не удастся ему теперь прочувствовать того самого упоения, о котором он так сильно мечтал все эти дни. А именно награждения какой-нибудь правительственной наградой перед строем своего подразделения, из которого он сегодня убыл.

А в том, что его наградят, никаких сомнений у него уже не было точно. Да и как иначе? По-другому и быть не может, если даже в санитарном автобусе и то наслышаны о его подвиге.

Нана

Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

Евангелие от Иоанна 15:13

Он сидел у самого окна и, отодвинув рукой плотную занавеску, задумчиво смотрел вдаль. По его виду было понятно, что боец глубоко погружен в себя. Возможно, какие-то тяжелые мысли или воспоминания теперь занимали его сознание. На фоне хоть и испытывающих физическую боль и страдания, но все же находящихся в приподнятом настроении легкораненых, его состояние резко диссонировало с обстановкой, царящей в салоне ожидающего погрузки санитарно-эвакуационного автобуса. То и дело сменяющаяся смехом, с «галерки» доносилась возбужденная речь выживших воинов, строящих теперь оптимистичные планы на будущее.

– Куда едешь? – будто бы приглашая к диалогу, бесцеремонно обратился к нему совсем молоденький паренек, пытаясь перевязанной рукой со следами крови на бинтах отодвинуть плотно закрепленную на окне ткань, чтобы дотянуться до сдвижной форточки и покурить в нее.

Принимая во внимание, что все находящиеся тут так или иначе следовали теперь одним и тем же маршрутом и что ближайшее времяпрепровождение каждого из присутствующих тут предопределено наличием у них ранения, подобный вопрос прозвучал как-то нелепо. Тем не менее угрюмый и нахмуренный боец, словно вернувшись откуда-то в реальность, выдержав паузу, немногословно ответил:

– К маме…

Заметив со своего места курящего в окно парня, скучающий за рулем в ожидании команды к началу движения водитель обернулся вполоборота в сторону пассажиров и громко, на весь автобус, произнес:

– Э! Ты там не прихренел, паря?

Застигнутый с поличным боец рассмеялся и, выкинув за окно окурок, вернулся на «галерку» к своим попутчикам.

– Слыхали?! К маме он едет! Она, небось, пожалеет дитятку!

Сквозь вызванный этой фразой смех и гогот откуда-то из глубины салона полетели различные высказывания в развитие темы:

– Ага! Маменькин сыночек!

– Дайте ему сиську, пусть успокоится.

Но весь этот галдеж мало трогал смотрящего в окно и погруженного в свои мысли воина. Возможно, случись подобная ситуация неделю назад, все они узнали бы сейчас всю грозу взрывного кавказского характера. Более того, совсем недавно веселый и энергичный Джамбо сам, скорее всего, был бы в центре внимания такой компании.

Но сейчас, несмотря на то что ему удалось выжить в недавней переделке, смеяться и веселиться совсем не хотелось. Переживший в далеком детстве войну в своем родном городе и следуя национальным традициям, он рос и воспитывался в семье, как и подобает мужчине, – воином. Пройдя непростой и нервный путь от прораба на стройке до хозяина собственной строительной компании, постепенно превратившись в успешного и известного в Грозном предпринимателя, Джамалдин со своими друзьями детства Умаром и Магомедом, следуя заветам предков, регулярно испытывали себя на прочность в различных мужских состязаниях и проводили немало времени в спортзале и на полигоне.

Неудивительно, что с началом СВО, движимые патриотическими чувствами и духом воина, все трое, оставив на потом сытую и спокойную гражданскую жизнь, в первых рядах отправились на фронт защищать Родину.

Поистине героическое подразделение, в которое им довелось попасть, по составу было интернациональным и выполняло различные, в том числе не самые банальные и простые боевые задачи. Позывной Джамалдину долго придумывать не пришлось. Закрепившаяся еще с детства дворовая кличка Джамбо вполне подходила на новую роль. Тем более что к ней он давно привык и уже воспринимал как свое второе имя.

Разношерстным коллективом этот позывной был принят с воодушевлением. Бойцы хорошо знали международный знак «Джамбо»[31] и при появлении Джамалдина складывая пальцы в известную комбинацию, то и дело в шутку демонстрировали движение, имитирующее употребление горячительного напитка.

С позывными Умара и Магомеда все получилось просто и незатейливо. Их детские клички, наверное, в силу национальной особенности, коллективом как-то сразу были отвергнуты. Зато на смену им, неведомо откуда, тут же появились понятные всем позывные – Ума и Мага.

С самого начала все трое друзей старались держаться вместе. Джамбо, с детства занимавший в их трио позицию лидера, и теперь выступал в роли старшего в этом миниатюрном воинском коллективе, который помимо земляков был усилен еще четырьмя бойцами, старшему из которых уже было хорошо за сорок. Вероятно, в связи с этим в торжественной обстановке казарменного барака представителю старшего поколения был присвоен позывной Олд.

Это был спокойный, ни во что особо не вмешивающийся худощавый, неразговорчивый мужчина. На лидерские позиции он не претендовал, хотя, очевидно, вследствие возраста пользовался определенным уважением среди тех, с кем теперь свела его судьба.

Трое остальных, Смарт, Спартак и Родя, прибывшие из разных регионов страны, ничем выдающимся не отличались. Не имея в прошлом никакого боевого опыта, постигая военную науку, как говорится, эмпирическим путем на собственной шкуре, они покорно приняли доминирование более опытных и подготовленных чеченских коллег. Уже на первых тактических занятиях на полигоне совершенно естественным путем в их маленькой команде сформировалась эта иерархия. И никем не назначенный на должность Джамбо как бы сам собой принял на себя обязанности предводителя этого небольшого отделения.

Командир батальона, со стороны наблюдавший этот процесс самоорганизации, мудро и предусмотрительно вмешиваться в него не стал, дав самому коллективу вырастить своего лидера. И только убедившись в том, что такое положение вещей не вызывает внутренних противоречий и устраивает всех, он постепенно стал требовать от Джамбо исполнения передаваемых через него отделению приказов и соблюдения правил и принципов воинской дисциплины и боевого уклада.

В общем, к тому времени, когда тренировочно-подготовительный процесс был завершен, вопрос выбора кандидатуры на роль командира отделения и официального назначения его на должность приобрел исключительно формальный характер. Несомненно, комбат прекрасно видел, что со временем эти трое земляков перешли на превалирующие позиции в коллективе, постепенно подминая под себя остальных. Но, полагаясь на то, что взрослые люди сами способны урегулировать свои отношения, периодически отвечал всем, кто указывал ему на замеченную дискриминацию: «Я им не нянька! Да тут и не детский сад. Все – мальчики взрослые. Сами между собой разберутся».

Безусловно, не давая особо перегибать палку и периодически аккуратно осаживая Джамбо с его друзьями, он все же старался минимально влезать в их внутренние отношения.

Во многом подобная позиция не была лишена определенной логики и здравого смысла. Боевое подразделение, даже на уровне отделения, это самодостаточная автономная единица. И грош ей цена, если она будет нежизнеспособна без постоянного контроля, вмешательства и регулирования со стороны внешнего командования. К тому же у комбата в подчинении подобных отделений было больше десятка, а младших офицеров катастрофически не хватало.

Ума и Мага, словно верные оруженосцы, как тень всюду следовали за своим новоиспеченным командиром, во всем безусловно принимая и поддерживая его. Давняя дружба и долгие годы детства, проведенные вместе, сформировали их отношения, которые здесь не требовали какой-либо особой корректировки. Держась несколько особняком, они воспринимали остальных бойцов отделения исключительно в качестве персонажей второго плана, с которыми друзья вынуждены были коммуницировать. А потому все это общение с ними особого удовольствия им не доставляло. Бессознательно стараясь извлечь из этой ситуации для себя хоть какую-то пользу, Джамбо с земляками постепенно превратили остальных бойцов отделения в своих вассалов.

Положение Олда больше напоминало позицию стороннего наблюдателя. В физическом плане в своем возрасте ему было трудно конкурировать с находящимися в самом расцвете сил молодыми мужчинами. Он это понимал. А потому не рвался к подобной работе, удовлетворяясь делами с меньшей физической нагрузкой, которой тут тоже хватало с избытком. Сослуживцы, понимая это, ничего другого от него и не ждали. А комбат часто повторял услышанную им где-то фразу: «Война штука такая. Здесь каждому найдется свое дело в соответствии с имеющимися в наличии талантами и силами».

Круглолицый, невысокого роста, вечно непонятно по какому поводу улыбающийся, Родя оказался простым деревенским парнем. Определить внешне его возраст не представлялось возможным. Единственное, как его можно было охарактеризовать, так это либо как плохо выглядящего молодого человека, либо как хорошо сохранившегося старика.

С трудом закончив девять классов в школе соседнего поселка и бездарно отсидев еще почти три года в районном аграрном колледже, он все же наконец получил пропуск в большую сельскохозяйственную жизнь в виде диплома механизатора. И хотя родная деревня приняла новоиспеченного специалиста зарплатой, которой едва хватало на самое скудное существование сельского жителя, без намека на какие-либо изыски, периодически перепадавшие по случаю и продаваемые «новым русским» фермерам излишки солярки пополняли бюджет Роди настолько, что каждый вечер по окончании рабочего дня он вполне мог позволить себе по дороге домой пропустить маленькую горькой.

Алкоголиком он себя, конечно, не считал. Но к еле живым, трясущимся с похмелья местным выпивохам, целыми днями напролет дежурившим у поселкового магазинчика в надежде на милость односельчан и пришлых, относился с пониманием, регулярно от щедрот своих делясь с ними кровно нажитой мелочью.

Много раз пытавшийся построить свое семейное счастье с соседскими барышнями различного возраста, от годящихся ему в матери до совсем еще юных дам, Родион пришел к выводу, что любовь – это исключительно киношные уловки, которых в жизни не бывает. А потому, ничего особо никому не обещая, он без каких-либо конкретных взаимных обязательств менял хозяек своего сердца, как меняет каждый год листву березка под его окнами.

Похоронивший пару лет тому назад мать, Родя и вовсе потерял всякий интерес к жизни. Употребляя в связи с этим чаще обычного беленькую, он очень скоро получил вполне ожидаемые и предсказуемые проблемы на и без того не самой перспективной и неинтересной работе. После начала специальной военной операции приехавший из района чиновник местной администрации очень заманчиво расписывал радужные перспективы и льготы участника СВО и, вероятно, поймав искру интереса в глазах Родиона, щедро сыпал заверениями и клятвами, что ни Родина, ни он лично никогда не забудут великого патриотического порыва земляка, если последний соизволит подписать контракт.

Взвесив все за и против и сойдясь, помимо положенных выплат, еще и на обещании о подключении к его халупе газа, уже почти год сидящий без работы Родя сделал свой единственно верный выбор. Оставив все немногочисленное хозяйство на занимавшую в данный момент место дамы сердца огромную и толстую Людку, он смело и уверенно, с чувством прикрытого тыла, уехал в район для отправки на защиту Отечества. И хотя, оказавшись в войсках, он прекрасно понял, как обдурил его районный рекрут, все же зла на него не держал. Как-никак в его жизнь вошло хоть какое-то разнообразие, позволившее ему вырваться из бесперспективного и мрачного сельского болота.

И пусть выдающегося воина из Роди так и не получилось, но коллектив он никогда не подводил. Единственное, по чему он тут реально скучал, так это по такой привычной, уже ставшей за все эти годы родной традиции пропускать по вечерам по маленькой. Да и эта страсть, пусть и непросто, но со временем оставила его.

Смарт и Спартак оба были хотя и очень разными, но вполне самодостаточными личностями. Спартак, выросший в далеком северном поселке, как только достиг совершеннолетия, уехал в Москву, где окончил исторический факультет одного из столичных вузов. И, вероятно, не потому, что имел большую тягу к истории, а скорее ввиду того, что в тот момент поступить туда было проще. Там же встретил и будущую супругу.

Уже к концу учебы скитающейся по съемным квартирам молодой семьей было принято решение, что стабильность, к которой они так стремились, может дать только государственная служба. Попробовав и не найдя себя на различных должностях, Спартак через срочную службу пришел на контракт в армию. С детства страстно желающий стать офицером-десантником, он отчасти приблизился к своей мечте, попав в одно из подразделений спецназа. Но вскоре выяснилось, что одного диплома о высшем образовании для получения офицерских погон недостаточно, а больших накачанных бицепсов для нахождения в спецназе мало. В общем, армейские дороги и пути Спартака в какой-то момент разошлись, и он досрочно угодил в то место, куда обычно попадают достигшие крайней стадии деградации мужчины – в охранное предприятие. Но и там проявить себя во всей красе он, по всей видимости, не сумел, так как, начав трудовую деятельность в качестве телохранителя, очень скоро скатился до блюстителя порядка в одном из торгово-развлекательных комплексов Москвы.

Возможно, полное отсутствие каких-либо перспектив на гражданке, а может быть, ипотека и жена с двумя детьми сделали свое дело. В любом случае с началом СВО Спартак, не задумываясь, отправился в часть, где и подписал контракт, суливший существенно большее, а главное, стабильное денежное содержание.

Свой позывной он приобрел вовсе не потому, что был болельщиком известной столичной футбольной команды. Напротив, назло всем он болел за команду из совершенно другого региона. Публично декларируемой подоплекой выбора данного позывного якобы послужило его участие, еще в далекой молодости, в боях без правил, а также склонность к противопоставлению себя коллективу и непревзойденная способность вступать в конфликт со всяким руководством. Не исключено, что тут и вправду, узрев в этих чертах схожесть с известным римским героем-гладиатором, поднявшим еще до нашей эры восстание рабов, кто-то креативный и наградил нашего бойца таким гордым именем.

С позывным Смарта, на первый взгляд, все было гораздо понятнее. Закончивший один из немногих оставшихся в стране технических вузов и получив специальность инженера, он, некоторое время пытаясь найти себе дело по специальности и сменив пять работодателей, очень скоро пришел к выводу, что в этом направлении можно работать либо имея невероятный талант, либо огромный опыт. Но так как ни того ни другого у него, по всей видимости, не наблюдалось, максимально близким занятием к тому, чему его учили доценты и профессора на протяжении пяти лет, оказалась продажа смартфонов и прочей мобильной техники. Не исключено, что в этом и кроется секрет выбора такого позывного. Но на самом деле, все могло оказаться гораздо прозаичнее, и тайна была сокрыта в начальных буквах фамилии и имени Смирнова Артема. Ведь именно так звали Смарта по паспорту.

Семьей обзавестись он так и не успел. Не потому, что был противником этого института гражданского общества, просто женщины ему особого внимания не выказывали. А с теми из них, кто проявлял хоть какой-то интерес, ему самому было откровенно скучно. Так и дожил он до своих тридцати лет в Питере, в одной квартире с матерью, которая целиком и полностью окружила его заботой и, возможно, даже излишним вниманием.

В первый момент начало специальной военной операции никаких особых корректив в его жизненный уклад не внесло. Разве что прибавилось тем для разговоров скучающих за стойкой в ожидании клиентов сотрудников. Но не имея ни опыта, ни глубоких знаний в обсуждаемых вопросах, Смарт чаще занимал позицию статичного наблюдателя, прихлебывавшего чай из своей персональной кружки и безучастно со стороны созерцающего политические баталии коллег.

Жизнь текла своим чередом, унося месяцы и годы, вокруг ничего не менялось. А главное, не предвиделось никаких перспектив к переменам на лучшее.

В предновогоднюю неделю, выполнив и перевыполнив план по продажам смартфонов, сидя дома на старом диване, он грустно размышлял о превратностях судьбы и своих перспективах на будущее. За окном ликовал, галдел и запускал салюты счастливый народ, на кухне мама суетливо заканчивала последние приготовления к новогоднему ужину, а по телевизору шла очередная серия «Елок». Под воздействием этой обстановки, агрессивно насаждающей мысль, что счастье где-то есть, Артем отчетливо понял, что так, как живет он, жить больше невозможно. И Новый год – как раз то самое время, когда случаются чудеса. Надо только самому хоть что-то сделать и изменить в своей жизни.

В поисках приложения собственных сил он, не задумываясь, переключал каналы телевизора, пока не попал на репортаж о том, как встречают Новый год боевыми успехами на фронте доблестные десантники. Конец сюжета репортер закончил словами: «Служба по контракту – выбор настоящих мужчин! Сделай свой выбор. Присоединяйся к СВОим!»

Почему-то явно передающийся через экран дух боевого товарищества улыбающихся гвардейцев и именно эти слова проникли ему в самое сердце. И внутренний голос тихо, но очень убедительно подсказал: «Выбор настоящих мужчин – это как раз то самое, что нам сейчас нужно».

В общем, уже в первые минуты нового года Смарт точно знал направление перемен своей жизни. Несмотря на то, что заразительно зевающие и дышащие постпраздничным перегаром в первый рабочий день года вялые сотрудники питерского пункта отбора по контракту особого оптимизма при появлении Артема не выказали, свое дело они знали и делали четко. И как ни стремился потенциальный боец убедить их, что при наличии у него высшего технического образования, которым он так гордился все это время, ему непременно должны присвоить офицерское звание и отправить служить по специальности, сотрудники были непреклонны. «Много вас тут с высшим образованием… Вот если бы у тебя военная кафедра была, тогда другой разговор. А так – только рядовым. Не нравится, никто тебя не неволит, иди домой к мамке под юбку. Что касается службы по специальности, то с этим уже там, на месте, в войсках разберутся», – со знанием дела, очень доходчиво растолковал ему суровый тучный краснолицый прапорщик.

Спорить с ним было абсолютно бесполезно и совершенно бесперспективно. А потому, уже принявший для себя решение, смирившийся с первыми разочарованиями только начинающейся службы, быстро и без особых проблем пройдя медицинскую комиссию и уладив текущие формальности, Смарт вскоре стоял в строю таких же, как он, новоиспеченных воинов-контрактников и ожидал дальнейших приказаний командования.

Чем дальше погружался он в перипетии военной службы, тем четче понимал, что это вообще никак не похоже на его прошлые представления об армии, и вовсе не то, к чему он стремился. Все чаще и чаще в его мозгу возникал простой и резонный вопрос: «Ладно они все. А я-то, что я тут вообще делаю?»

Постоянное напряжение и непрерывный процесс погружения в реалии жизни постепенно делали свое дело. И спустя уже пару месяцев то, что совсем недавно виделось ему катастрофически невыносимым, уже воспринималось совершенно нормальным и обыденным. Более того, даже в этой, казалось бы, серой, однообразной и мрачной обстановке начали находиться поводы для оптимизма, радости и приподнятого настроения.

Поймав себя как-то на этом ощущении, Смарт вдруг подумал: «А ведь и вправду говорят: человек – такая скотина, которая ко всему привыкает».

Распределение по частям и подразделениям новобранцев, закончивших учебно-подготовительный процесс, прошло весьма быстро и незатейливо. Обещание прапорщика на пункте отбора, что со службой по специальности разберутся на месте, реализовалось просто и безапелляционно. Всех по одному вызывали в кабинет, где присутствовали несколько человек во главе с седым хмурым полковником. Выходившие оттуда бойцы в большинстве своем имели вид растерянный и подавленный.

Когда дошла очередь до Артема, он вошел строевым шагом в помещение, четко поприветствовал присутствующих воинским приветствием и, как положено, доложил о своем прибытии. После ответа на ряд дежурных вопросов находящихся тут людей Смарт робко акцентировал их внимание на наличии у него соответствующего высшего образования и выказал страстное желание быть полезным Родине на поприще реализации имеющихся у него профессиональных знаний и навыков. Но листающий его личное дело полковник, вероятно, уже был в курсе всех умений и дипломов Смарта. И они, похоже, никакого особого впечатления на него не произвели. А может, просто решение было уже принято заранее. В любом случае, не поднимая глаз от разложенных на столе документов, суровый мужчина сказал, как отрезал: «Пока в штурмовики. А там посмотрят».

«В штурмовики» – в данной обстановке прозвучало как приговор. И хотя из находящихся тут новоиспеченных контрактников никто на войне еще не был, но доносящиеся так или иначе слухи четко сформировали у них картину, что бойцы в штурмовых подразделениях долго не живут. Подфартит с ранением – отправят в тыл. А там уже как повезет. Но то, что у штурмовика, как у кавалергарда из известной песни, век недолог, тут знал и понимал каждый.

В принципе, анализируя набор изучаемых дисциплин, способы и формы их отработки, с самого начала можно было представить специфику и направленность того подразделения, куда их в скором будущем должны будут отправить. Возможно, многие об этом догадывались. Но все же человеку свойственно рассчитывать на лучшее. В связи с чем каждый верил, что уж его-то точно минует чаша сия.

А потому Артем до последнего надеялся, что его статус инженера не позволит ему вот так бездарно погибнуть с автоматом в руках при штурме какой-нибудь позиции противника. Он до самого конца очень рассчитывал, что здравый, как ему казалось, смысл обязательно должен восторжествовать. И мудрые отцы-командиры просто обязаны выделить его среди всей этой разношерстной, в большинстве своем очевидно малограмотной массы людей. Ведь обязательно где-то должно быть то самое дело его жизни, к которому он так долго шел, которое позволит ему раскрыть свой потенциал в полной мере и принести максимум пользы Родине и народу.

Но судьба совместно с командованием распорядилась и решила иначе. И спорить с этим было бесполезно, да и поздно. Пытаясь успокоить себя и своих товарищей, расположившись маленькими группами, кто-то нет-нет да вспоминал историю о каком-нибудь своем награжденном всеми мыслимыми и немыслимыми наградами мифическом друге или знакомом, уже давно и успешно воюющем в штурмовом подразделении. Подобные рассказы вселяли определенный оптимизм, не давая впадать в уныние и отчаяние. Всем уже на самом деле было глубоко наплевать на то, был ли этот персонаж в реальности и соответствует ли действительности вся эта история.

К своему удивлению, по прибытии на фронт Смарт встретил там вовсе не грустных и совсем не удрученных своей судьбой бойцов. Напротив, здесь царила особая, позитивная, насколько это возможно в условиях войны, обстановка. Да и статус штурмовика, являвшийся предметом особой гордости его обладателей, заиграл теперь тут совершенно иными красками.

В отличие от сложившегося в голове Артема стереотипа, что боец подобного подразделения обязательно должен быть человеком недалекого ума и маргинально-криминального прошлого, народ тут подобрался совершенно разношерстный. Конечно, среди них, безусловно, были и те, кто до войны вел тот самый образ жизни, которым особо гордиться и не стоило. Что их привело сюда и как они оказались на СВО – в большинстве своем истории неоднозначные. Не исключено, что эта война стала для них реальным шансом многое изменить и начать все заново.

Были здесь и такие, кто со скрипкой в руках, начиная с первого класса школы, прошагал до выпуска из консерватории. И теперь, движимые патриотизмом и примерами из некогда прочитанных правильных книг, не смогли в трудный для Родины час усидеть дома. Вероятно, именно из подобных людей в суровом 1941-м и выстраивались очереди в военкоматы и исполкомы на запись в добровольцы.

Смарт встретил тут и ученых, и менеджеров, и инженеров. Кого сюда только не собрала из всех уголков огромной России война. Для одних сложившаяся здесь обстановка взаимных отношений казалась естественной и не особо отличающейся от той, в которой они жили раньше. Кто-то, столкнувшись с реалиями жизни, на первых порах испытал глубокий эмоциональный и культурно-психологический шок. Но уже вскоре между ними всеми, объединенными единым бытом, общими проблемами, целями и задачами, несмотря ни на что сформировалось нечто единое и превалирующее над всем прошлым, что побуждало рвать глотку врагу и вставать насмерть за Родину, опираясь на плечо товарища, ни на минуту не сомневаясь в его ответной поддержке.

Этот вопрос глубоко тронул Смарта. Как поведут себя все эти люди, когда закончится война и они снова вернутся домой? Будут ли они так же, как и раньше, спокойно смотреть на окружающее их равнодушие и попустительство? Возвратятся ли многие из них опять к своим прежним, порой не совсем законным занятиям? К таким привычным и естественным воровству, «обналам», взяткам, «откатам», «распилу» бюджетов и так далее? Четко понимая, что все эти поступки напрямую подрывают мощь и суверенитет собственной Родины и работают на врага, против которого все они в данный момент сражаются с оружием в руках. Как сопоставят они это с тем, что сейчас, прямо тут, считают и называют предательством и изменой? Как посмотрят теперь на тех своих прежних партнеров и подельников, для кого подобный способ заработка и существования является нормой?

Все эти мысли уносили Артема в далекий и победоносный 1945 год. Теперь величие и силу того поколения Победителей он видел уже не только в героически перенесенных страданиях и муках войны, выигранных сражениях и баталиях. Но не менее значимый героизм народа ощутил он, осознавая масштабы восстановления и приведения страны к мирной жизни. И дело тут не только в отремонтированных и отстроенных заново городах, селах, налаженной промышленности. Самым сложным виделось восстановление, а точнее сказать, создание нового общества – Народа Победителя.

Все эти вопросы послевоенного наведения порядка и устройства пока никак не состыковывались в его голове. Слава Богу, физические разрушения этой войны несопоставимо меньше, нежели после Великой Отечественной. И, наверное, проблемы строительства будут одними из самых незначительных трудностей, с которыми предстоит столкнуться народу. Развивая в этом направлении череду своих размышлений, Смарт вскоре поймал себя на мысли, что больше всего его сейчас пугала ситуация с той частью людей, которая, поддавшись обману врага, ментально и идеологически встала на его сторону. Эта ситуация особенно осложнена тем, что с этими людьми, потерявшими с обеих сторон в этой братоубийственной бойне родных и близких, рано или поздно придется выстраивать отношения взаимного принятия. И чем дольше продолжается эта война, тем более усугубляется данная проблема. Именно в этом отсюда, с позиции солдата, Артем теперь видел наибольшую сложность поствоенного становления и наступления мира. И если совсем еще недавно его вообще никаким образом не интересовала политика, то теперь, находясь на передовой, Смарту особенно остро хотелось разобраться и понять причины и следствия происходящего вокруг. Потому он старался максимально погрузиться в ситуацию, изучая информацию на эту тему, так или иначе попадавшую в его поле зрения.

Подолгу читая, размышляя и сопоставляя факты, со стороны он выглядел нелюдимым, замкнувшимся в себе отшельником. Такой его образ порой не совсем верно трактовался окружающими Артема товарищами. Одни думали, что Смарт подобным способом выказывает коллективу свое недовольство. А прочие полагали, что он и вовсе замышляет что-то нехорошее, о чем они периодически и шушукались по углам, выдавая на эту тему одну версию за другой. Но Артему в принципе на все эти перешептывания было наплевать. Его сейчас занимали куда более масштабные мысли.

– О чем мечтаешь? О ком гадаешь? – с легкой издевкой спросил его как-то проходящий мимо вечно куда-то спешащий Джамбо.

Ему на самом деле было совсем не интересно, какими проблемами и думами озадачен в данный момент подчиненный. Скорее, даже его, имеющего импульсивный и взрывной характер типичного холерика, несколько раздражало постоянно расслабленное и отрешенное состояние Смарта. Считая его ленивым, медлительным, Джамбо даже не хотел разбираться в причинах подобного поведения, сделав для себя, как для командира, соответствующие выводы. А потому и ответа на свой вопрос он не ожидал.

Но, вероятно решив, что боевому товарищу и впрямь интересно, о чем он в данный момент размышляет, Артем, словно возвращаясь из своего мира грез и мечтаний, медленно, но довольно рассудительно начал свой, как всегда, длинный и по-научному развернутый ответ. А так как сейчас думал он о доме, то и рассуждения были на соответствующую тему:

– Вот думаю, что делать с деньгами, которые я зарабатываю тут?

– С деньгами? – рассмеялся Джамбо: – Да какие же это деньги? Курам на смех. Вот я, когда до войны был директором строительной компании, в день зарабатывал больше, чем здесь получаю за месяц!

И, вероятно, почувствовав себя по-особому значимым и состоятельным, теша свое самолюбие, он, горделиво расправив плечи, сел напротив Смарта с чувством глубокого удовлетворения ситуацией, в которой он так ловко и грамотно, вроде даже вовсе не хвастаясь, смог показать слышавшим их разговор, что уж кто-кто, а он тут точно не из-за денег.

– Ну не скажи… – медленно и рассудительно продолжал Смарт, совершенно никак не отреагировав на демонстрацию бескорыстных патриотических порывов и финансовых возможностей своего товарища. – Деньги, даже не самые большие, нужно тратить с умом. И, будто задумавшись на мгновение, продолжил: – Вот у меня мама-старушка. Сколько ей осталось? Всю жизнь прожила в городе, вечно суетясь и спеша то на работу, то в магазин, то еще куда. Да, по сути, для себя она и не жила вовсе. А ведь с самого моего детства мечтала о своем домике с садом и огородом.

Тут он припомнил, как при тусклом свете ночной лампы, вместо сказки на ночь, он маленький с мамой мечтал об уютном загородном доме, в котором непременно будут жить собака и кошка. И при этом в ее глазах загоралась такая яркая и очень заметная искорка надежды. Но время шло, а в их жизни ничего не менялось. Они, как и прежде, продолжали жить в небольшой старой квартире. Мать, хоть и вышла на пенсию, но по привычке продолжала находить себе на каждый день дела и заботы, все так же суетясь и спеша куда-то, словно боясь опоздать или чего-то не успеть.

– Вот вернусь с войны, – снова мечтательно заговорил Смарт, – куплю участок и построю на нем маме дом. Так, чтобы было хорошо, удобно и уютно. И обязательно сделаю вокруг него сад.

– Дом? – с видом знатока рассмеялся Джамбо. – Да ты хоть представляешь себе, сколько стоит его построить? Это тебе, пожалуй, три жизни провоевать для этого нужно будет. Поверь мне, я-то знаю, о чем говорю. У меня у самого на родине дом знаешь какой?

– Ну нет. Платят-то тут неплохо, – задумался Артем. – На маленький домик, может, и хватит.

– Ну, если только на такой, как у Ниф-Нифа или Тыковки из «Чиполлино»! – поднимаясь, в голос расхохотался Джамбо, закончивший к этому времени чистку своего автомата.

Завтра-послезавтра, по всей видимости, предстоял очередной бой. На самом деле, никто никому ничего подобного вслух не говорил. Тем более не было никакой конкретики. Это и понятно – секретность. Но пришедшая откуда-то сверху команда «быть готовыми» ничего хорошего не сулила. Казалось, вопреки всякой логике Джамбо с двумя своими земляками от такой новости воспряли духом и теперь в приподнятом настроении суетились, перебирая свое имущество, в сотый раз подгоняя амуницию, перепроверяя и готовя оружие. Словно очнувшись от долгой и скучной спячки, они, получив первую порцию адреналина, испытывали теперь искреннюю радость в преддверии предстоящих событий. Наступало их время.

Остальные бойцы отделения особого удовольствия от поставленной задачи не выказали. Олд, кряхтя и что-то бурча себе под нос, неторопливо и обстоятельно перекладывал свой рюкзак, по несколько раз то доставая, то снова укладывая в него различные вещи. Как долго продлится операция, никто точно сказать не мог. Часто, рассчитывая управиться за полдня, можно было «прилипнуть» и на неделю. А потому готовым быть нужно ко всему.

Реально оценивая свои уже совсем не молодые силы, он пытался теперь достичь максимального баланса между действительно необходимыми вещами в соотношении к их количеству, объему, а главное – весу. В уже слаженном коллективе его роль была хоть и не самая героическая, но от того не менее ответственная. Учитывая и уважая его возраст, ему доверена была задача прикрытия и контроля тыла. По сути, его вполне эта миссия устраивала. Несмотря на то, что Джамбо в шутку называл ее «остаться на хозяйстве», Олд относился к ней с максимальной ответственностью.

Роде, у которого, как выяснилось, единственного в коллективе руки оказались растущими из правильного места, достался пулемет. И хотя оправданно повсеместно считается, что его устройство обладает невероятной надежностью, все же и эта техника требует постоянного обслуживания, ремонта и устранения различного рода неполадок.

Быстро найдя общий язык с этим механизмом, общавшийся и раньше на «ты» с любой техникой, Родя держал своего железного боевого друга в образцовом порядке, заблаговременно с любовью и благоговением чистя и смазывая его. Вероятно, не испытывавший с самого своего производства к себе подобного уважения и трепетной заботы, пулемет отвечал ему полной взаимностью, никогда не подводя в критические моменты.

А потому заранее собранный и готовый к работе, Родя теперь, как всегда, улыбаясь своей загадочной улыбкой, спокойно курил и наблюдал за сборами своих товарищей. Да и что ему было переживать, если он в их пулеметном тандеме отвечал исключительно за «железо», в котором он был совершенно уверен. Все остальные вопросы Родя с барского плеча делегировал своему второму номеру расчета – Спартаку.

Ничего не понимающий в технике, но обладающий недюжинной силой и с детства увлекающийся походами и кочевой жизнью, Спартак безропотно принял на себя заботы по организации быта и решению сопутствующих вопросов их боевого дуэта. В связи с чем, помимо перемещения с места на место самого пулемета и боеприпасов к нему, ему было доверено собрать и приготовить все необходимое для них двоих в предстоящем походе. Чем теперь, совершенно никуда не спеша, сверяясь с заранее подготовленным списком, неторопливо и занимался Спартак.

С положением Смарта ситуация была и вовсе неопределенная. Ввиду отсутствия четко обозначенного места в боевом распорядке отделения, им то и дело прикрывали периодически образующиеся штатные пробелы. Если по какой-либо причине необходимо было что-нибудь срочно доставить к месту сражения или в случае отсутствия связи исполнить роль посыльного, Джамбо поручал подобную задачу именно ему. Лишь изредка, если при этом была необходима грубая физическая сила, к Смарту присоединялся еще и Спартак. И только тогда, когда штурмовые действия выполнялись «двойками», Джамбо определял его в пару к Уме, сам же работая вместе с Магой.

В такие моменты Ума весьма ревностно относился к своему, как ему казалось, перемещению на вторые роли от лидера, которому он постоянно заглядывал в рот и перед кем откровенно пытался выслужиться. А потому, не имея возможности выместить свой гнев, он регулярно срывал его на Смарте, публично критикуя и порой не всегда объективно обвиняя его в непрофессионализме.

Артем на все эти истерики темпераментного партнера особого внимания старался не обращать, монотонно и без особого энтузиазма делая свое дело, чем еще больше раздражал и заводил напарника. Но так как заменить его все равно было некем, все импульсивные срывы, крики, жалобы и требования сменить Смарта на кого угодно другого ни к какому результату не приводили. Однако сформировавшееся на фоне подобных конфликтов устойчивое мнение о Смарте как о нерадивом бойце уже прочно укоренилось в сознании всего штурмового отделения. И пусть оно во многом, по его мнению, было необъективным и не соответствовало действительности, что-то кому-то доказывать Артем не собирался.

Как-то вспомнив, как во времена его учебы в вузе один из профессоров в подобной ситуации высказал древнюю мудрость, что если студента тысячу раз назвать бараном, то на тысяча первый раз он обязательно заблеет, Смарт решил внять умному и рациональному совету преподавателя. И, не став дожидаться тысячи надуманных, высосанных из пальца обвинений в свой адрес, он начал вести себя именно так, как об этом говорили его товарищи. Убедившись таким образом в своей правоте, они тоже не стали ничего менять, махнув на него рукой, достигнув таким образом определенного взаимного паритета. То есть и о принятии Артема единой дружной командой, где брат за брата должен был стоять горой, при подобных отношениях говорить не приходилось.

Тем не менее этот неоднородный армейский коллектив, уже прошедший стадию притирания, смирения и взаимного принятия, действуя по выработанной ими схеме, теперь выдавал довольно неплохие боевые результаты.

О том, что в ближайшее время что-то начнется, несложно было догадаться еще и по активизировавшейся накануне авиации. Словно грузчики в порту, весь вечер один за другим самолеты таскали ФАБы[32], то и дело разрывая воздух хлопками перехода на сверхзвук. Ближе к ночи заработала артиллерия. Тут уже каждому из присутствующих стало ясно, что вот-вот наступит время их выхода.

Офицеры суетились, перепроверяя укомплектованность и подготовку личного состава.

Команда на выдвижение пришла, как обычно, в самое неподходящее время – около трех утра.

– Опять не выспимся! – злобно сплевывая в сердцах на землю, кинул Олд.

В его возрасте он всем организмом уже довольно сильно ощущал последствия любого недосыпа. А тут о нормальном сне на ближайшие дни и вовсе можно было забыть.

– На том свете отоспишься! – с довольной ухмылкой, будто пытаясь поддержать своего боевого товарища, иронично пошутил Джамбо.

Настроение у него было отличное. Демонстративно осматривая своих подчиненных, он подергал каждого за бронежилет, с видом великого профессионала делая вид, что проверяет правильность закрепления и размещения боеприпасов и снаряжения.

Дойдя до Смарта и встретив в его взгляде отрешенное равнодушие ко всему происходящему, Джамбо демонстративно не стал его осматривать, а громко, чтобы услышали все, произнес:

– Ну, бойцы! Кто что на этот раз у нас забыл? – и, посмотрев на Спартака и Смарта и выдержав небольшую паузу, добавил: – Только потом не жалуйтесь.

Еще дымящиеся после артобстрела руины городской застройки с первых же метров встретили их плотным автоматическим огнем. Где-то неподалеку еще были слышны заглушающие все вокруг разрывы. Доносившийся со всех сторон грохот порой забивал звуки собственного автомата.

Обозначенный в качестве задачи, расположенный в паре сотен метров, небольшой разбитый двухэтажный старый дом с двумя подъездами теперь показался им практически недостижимой целью. Но приказ есть приказ. И обсуждать его, а тем более не выполнить, было невозможно. Бойцам предстояло штурмом завладеть домом, произвести его зачистку и, закрепившись в нем, обеспечить его удержание до особого распоряжения.

Словно пьяный от азарта и адреналина, почувствовавший вкус реального риска, Джамбо еще раз довел отделению, пока еще находившемуся в относительной безопасности, под защитой толстых стен разбитого небольшого кирпичного строения, расстановку.

Олд, как всегда, был оставлен «на хозяйстве». Под его защиту и оборону теперь перешел общий дополнительный БК[33] и медицина второго эшелона. Помимо этого, ему предстояло стать глазами отделения, чтобы вовремя заметить врага и предупредить товарищей, если тот попробует обойти их с тыла. И хотя утренняя заря на востоке еще только начинала заниматься, каждому было очевидно, что денек предстоит жаркий.

Родя заранее присмотрел неподалеку выгодную и довольно хорошо защищенную позицию, с которой должно было полностью просматриваться свободное пространство до дома и весь его фронтальный фасад, обращенный в направлении штурма. И теперь под прикрытием двух двоек он, где перебежками, а где и ползком, перемещался к этой позиции. Следом за ним, навьюченный словно караванный верблюд, с огромным рюкзаком, автоматом за спиной и пулеметом в руках, гремя коробами с лентами, следовал Спартак.

Добравшись до места и убедившись, что позиция соответствует их ожиданиям, развернув пулеметную точку и взяв окна дома на прицел, Родя доложил командиру о готовности к бою. С этого момента можно было считать, что все приготовления к началу штурма завершены, о чем тут же было доложено по радиостанции дальше.

Не прошло и десяти минут, как прямо перед выбитыми окнами дома заметалась в беспорядочном рваном полете «птичка». Подобные движения кому-то несведущему могли показаться хаотичными. Однако именно таким образом опытный оператор из отделения БПЛА-разведки не только успевал максимально рассмотреть через оконные проемы царящую внутри дома обстановку, но и при этом увести дрон от возможного поражения. И хотя во время таких боев подобные устройства являются расходным материалом и, словно бабочка-однодневка, долго не живут, во многом от умений и навыков оператора зависит продолжительность и эффективность его короткого существования.

После получения первых разведданных об интересующем их объекте и обороняющемся противнике начальство дало команду на штурм.

– Ну что, православные мусульмане! С Богом?! – подтвердив в рацию получение команды и борясь с кипящим внутри адреналином, в шутку спросил окружавших его бойцов Джамбо.

– Ага! Аллах Акбар! – ответил ему Олд и перекрестился.

Под огневым прикрытием товарищей короткими перебежками на открытое пространство перед зданием первой выдвинулась двойка Джамбо. Одновременно с этим Ума и Смарт, максимально сместившись вправо и двигаясь теперь вдоль разрушенного ФАБом строения, также устремились в направлении объекта.

За обстановкой со своей позиции, готовый в любой момент вступить в бой, наблюдал пулеметный расчет Роди. Пока в хаосе происходящих событий противник не заметил наступающих, бойцы максимально тихо и скрытно, подавая друг другу команды жестами, согнувшись, словно собравшись вокруг своего автомата, стремительно, по очереди преодолевали открытое пространство.

Но долго оставаться незамеченными им не удалось. Пройдя буквально пятнадцать-двадцать метров, Джамбо явственно услышал ни с чем не сравнимый, характерный свист пролетающей рядом и уходящей в рикошет пули. Вокруг то тут, то там вдруг затанцевали вздымающиеся фонтанчики сухой земли и откинутого пулями дерна. И хотя в общем грохоте канонады и раздающихся отовсюду очередей разобрать, чьи именно эти выстрелы, не представлялось возможным, сомнений не оставалось – обороняющийся враг заметил их и открыл огонь из всего имеющегося у него арсенала.

Увидев боковым зрением вывороченный кусок поребрика и образовавшуюся за ним воронку, Джамбо инстинктивно запрыгнул в нее и, во весь голос подал команду:

– Контакт! – вскинул над собой автомат и дал пару коротких очередей в сторону дома.

В нескольких метрах от него, найдя себе укрытие в виде кучи кирпичей, бетона и кусков оконных рам, совсем еще недавно бывших фасадом взорванного здания, спрятался его второй номер, Мага. Установив с Джамбо визуальный контакт, он вопросительно смотрел на командира, ожидая от него новой команды.

Где-то за спиной застрочил пулемет прикрытия. Это Родя, увидев в окнах вспышки автоматных очередей, вынуждал противника скрыться за толщей стен, не давая вести прицельный огонь по наступающим товарищам.

Воспользовавшись этим, Джамбо, уже нисколько не скрываясь, перекрывая общий грохот боя, во весь голос заорал:

– Пошел! – и, услышав ответ товарища: «Держу!», отработанным движением вскочил на ноги.

Негромко считая вслух: «Пятьсот один! Пятьсот два! Пятьсот три!» и прыгая, словно заяц из стороны в сторону, при этом стреляя на ходу, быстро перебежал и залег за примеченным заранее укрытием из завалов строительного мусора и кусков дорожного покрытия, сократив при этом дистанцию до цели метров на десять. Тяжело дыша и все еще пытаясь адаптироваться к окружающей обстановке, толком не видя противника, он пока стрелял наугад. Но делал это осознанно, создавая тем самым плотность огня и не давая врагу высунуть носа из своего убежища.

Сердце его, готовое выскочить наружу, колотилось нереально часто, отдаваясь ударами по всему организму. Адреналиновый озноб разбивал его тело. Джамбо, выдохнув, постарался сконцентрироваться и, успокоив эмоции, взять себя в руки. Поймав в прицел черные проломы оконных проемов, он снова что было сил прокричал:

– Готов! – и услышав за спиной все тот же знакомый голос напарника: «Пошел!», сосредоточив все свое внимание на точках, откуда мог появиться враг, громогласно ответил:

– Держу!

Сквозь шум боя он явственно разобрал звуки шуршащих под ногами товарища обломков кирпича и крошащихся осколков стекол.

Противник, задавленный огнем пулемета, так и не появился. Произведя на всякий случай в его сторону несколько выстрелов, Джамбо боковым зрением заметил, как двигавшийся параллельным курсом Мага, выпустив пару коротких очередей, скрылся за остовом сгоревшей машины. Таким образом, поочередно, короткими перебежками, прикрывая друг друга, они стремительно приближались к занятому противником строению.

Где-то справа, так же меняясь, подобную операцию проделывали Ума со Смартом.

Обороняющихся внутри дома, вероятно, было не так много, а может, они просто экономили боеприпасы. По крайней мере, какой-либо, как это бывает обычно, хаотичной, беспорядочной стрельбы в направлении наступавших с их стороны почему-то не было.

Подобная ситуация несколько воодушевила штурмовиков. И, отчасти утратив чувство опасности, стремясь как можно быстрее преодолеть открытые участки местности, они, минимально заботясь о передышках и надежных укрытиях, жертвовали ими ради скорости перемещения.

Джамбо, очередной раз опустившись после короткой перебежки за укрытие, стремительно моделировал в голове план захода в помещение, до которого оставалось не более пятидесяти метров. Вдруг он услышал пронесшееся над их головами характерное шипение. Этот звук он ни с чем спутать не мог. За свой хоть и не особо большой срок штурмовой жизни ему уже приходилось слышать подобное, когда совместно с отделением огнеметчиков они захватывали промышленные здания. Это был звук реактивного ускорителя пехотного огнемета типа «Шмель», либо его зарубежного аналога, которых у противника встречалось бесчисленное множество.

В следующее мгновение где-то за спиной раздался специфический взрыв, скорее напоминающий сильный хлопок. Джамбо инстинктивно обернулся назад. Место, где была огневая точка Роди, было объято огненными клубами яркого пламени. В этом зрелище было что-то шокирующе и завораживающее. Не прошло и пары секунд, как пламя, будто бы по команде, погасло, оставляя закопченные останки разметанной по сторонам дымящейся кирпичной кладки. Пулемет замолчал.

Джамбо, все еще не веря в произошедшее, какое-то время не мог отвести взгляд от того места, где мгновение назад погибли его товарищи. А то, что они погибли, сомнений не оставалось.

Из состояния оцепенения его вернул громкий окрик Маги:

– Пошел!

Откинув все мысли прочь, снова сконцентрировавшись на окнах и проломах здания, с особой яростью, звериным голосом Джамбо не проорал, а прохрипел:

– Готов! – и тут же выпустил по тому месту, откуда предположительно был произведен выстрел, длинную очередь.

Он давил на курок до тех пор, пока не понял, что патроны в его автомате закончились. Не сразу сообразив, что случилось, он только через пару секунд выкрикнул:

– Пустой! – давая тем самым понять напарнику, что ему необходимо еще несколько секунд, чтобы сменить магазин.

Накатывающее осознание происходящих событий внесло полный разброд в, казалось бы, так хорошо отработанные действия бойцов. Находясь на пике нервного напряжения, пытаясь совладать с собой, Джамбо теперь с трудом координировал свою работу с маневрами второго номера. Словно какой-то стопор вмешивался в поведение, разделяя его с реальностью. Он понимал, а точнее, четко чувствовал это, но ничего поделать уже не мог. И чем сильнее Джамбо старался сконцентрироваться на деле и абстрагироваться от факта гибели товарищей, тем больше эти мысли наполняли его, блокируя все остальные. Все, чему учили их раньше, ушло вместе с рассудительностью и логикой действий куда-то на второй план, уступив место ярости и животным инстинктам.

Тем временем оставшиеся без прикрытия пулемета штурмовики становились легкой добычей врага, который, не преминув возможностью воспользоваться ситуацией, тут же из всех щелей принялся поливать их россыпями автоматных очередей. Раздающийся отовсюду специфический звенящий звук рикошетирующего металла непроизвольно заставил Джамбо сжаться и прильнуть к земле. Ощущая себя полностью беззащитным, он сейчас судорожно пытался оценить и осмыслить происходящее вокруг. По всей видимости, Мага в данный момент был занят тем же. По крайней мере, после его очередного короткого броска и ухода за укрытие Джамбо пока не слышал и не видел.

Затянувшаяся пауза давила на нервы, провоцируя на активные действия. В висках, словно звуковое сопровождение, усугубляющее и без того напряженную ситуацию, барабанной дробью гремел пульс.

Первым не выдержал возникший неведомо откуда Мага. Выкрикнув что-то нечленораздельное, безостановочно поливая оконные проемы длинными очередями, он стремительным броском метнулся в сторону дома. Но, преодолев буквально пару метров, неестественно вскинул руки и, отшатнувшись назад, громко крикнул и рухнул на спину.

Теперь Джамбо хорошо видел его. Вероятно, пытаясь выползти из сектора обстрела, он совершал нескоординированные, какие-то по-особому нелепые хаотичные движения. Вид его в данный момент был совершенно беспомощный. Выглядел он бледным и растерянным.

Неведомая сила будто бы подбросила Джамбо, придав ему ускорение. Действуя исключительно на эмоциях, ни о чем не думая, позабыв об опасности, задыхаясь от нервного напряжения и ярости, он устремился на выручку другу детства. Будто пелена накрыла его зрение. Не видя ничего вокруг себя, стремительно преодолевая расстояние, разделявшее их, он смотрел теперь только на лежащего среди груды кирпичей и вывороченной земли Магу.

Невероятной силы удар в ту же секунду резко сбил его с ног, растекаясь жгучей болью по всему телу. Ощущение неминуемой беды и сильное головокружение накрыли его, унося в неизвестность, в состояние полной отрешенности.

Периодически приходя в сознание, словно бы отрываясь от чего-то очень важного, он на короткое время возвращался в реальность, где будто сквозь густой туман, прямо перед его глазами, точно в немом кино, то представала куча развороченной черной земли вперемешку с сухой травой и битым кирпичом, то озадаченное, грязное, закопченное серьезное лицо Смарта. Похоже, в этот момент тот пытался сказать ему что-то чрезвычайно важное. Но он уже ничего не слышал. Джамбо теперь было на все как будто бы наплевать. Его тело ему не подчинялось, а текущие земные дела и мысли, казалось, и вовсе покинули его насовсем, становясь далекими, чужими и совершенно не имеющими для него какого-либо значения. Да и вообще, все происходящее вокруг теперь представлялось ему полностью безразличным. Накатывавшая в такие моменты боль и ощущение невыносимой тяжести вновь и вновь манили его вернуться в тот мир пустоты, блаженства и отсутствия всякого ощущения времени, который погружал его в состояние полной отрешенности.

Окончательно он пришел в чувства, лишь лежа в санитарной палатке. Будто очнувшись от долгого глубокого сна, разбуженный раздающимися отовсюду голосами и стонами, глядя на испачканную кровью некогда белую, слегка пожелтевшую от времени ткань внутреннего тента, он изо всех сил пытался мысленно воспроизвести произошедшее с ним. Невероятно тяжелая голова, с тупой ноющей болью, напрочь отказывалась восстанавливать в памяти какие-либо события. По телу, как будто отлитому из свинца, растеклась всепроникающая, но нигде конкретно не локализовавшаяся боль. Дыхание давалось с трудом, словно на грудь ему положили огромный тяжелый камень. Стремясь избавиться от этого ощущения, он непроизвольно постарался набрать в легкие большое количество воздуха. Острая боль словно пронзила его откуда-то изнутри. Сам не желая того, Джамбо, давясь и жадно хватая ртом воздух, глубоко и зычно закашлялся.

– А, очнулся, – обратился к нему проходивший мимо молодой паренек в коротком, будто куртка, белом медицинском халате. Он двумя руками аккуратно придержал его за плечи, не давая привстать.

– Что со мной? – спросил его Джамбо.

Говорить было тяжело и больно. Но не раз слышавший в своей боевой практике подобный вопрос и все правильно понявший доктор так же коротко, но вполне конкретно успокоил его:

– Да все неплохо. Цел. Значит, жить будешь! – и подбадривающе улыбнувшись, поспешил дальше, бойко раздавая на ходу указания подчиненным.

Уже через пятнадцать минут на краю его постели сидел перебинтованный свежими бинтами вокруг плеча Олд. Первые несколько секунд, ничего не говоря, он держал обеими руками Джамбо за кисть и в упор смотрел на него своими пустыми, словно впавшими, мокрыми от слез глазами. Его серое, кажущееся теперь стариковским лицо было испещрено мелкими, кровоточащими свежими ссадинами.

– Он умер. Вас всех вытащил и прямо у меня на руках умер, – не отводя взгляда и не выпуская из рук ладони Джамбо, словно мантру повторял он.

Кто-то из персонала, выполняя свои обязанности, строгим голосом попытался выставить его вон из палатки. Но молодой доктор понимающе остановил его:

– Отстань от них. Пусть парни поговорят.

Придя немного в себя, Олд в подробностях рассказал товарищу, как развивались события.

После того как замолчал накрытый взрывом пулемет, Олд, оставив свою позицию, выдвинулся вперед, чтобы выяснить ситуацию. Представшая перед ним картина была трагически ужасающей. В том месте, где еще совсем недавно располагался их пулеметный расчет, теперь поднимался дым, местами виднелись догорающие языки пламени. Перед домом, на самом открытом месте, ничем не защищенные от врага лежали тела Джамбо и Умы. Переведя взгляд правее, Олд заметил, как под прикрытием поредевших во время боев кустов и останков брошенных и сгоревших машин, под шквальным огнем противника короткими перебежками, в полусогнутом состоянии перемещается возвращающийся назад Смарт.

Окликнув его, Олд, постоянно меняя позиции, как мог принялся очередями из своего автомата прикрывать отход товарища. Через несколько минут запыхавшийся, но целый Смарт, жадно хватая ртом воздух, сидел перед ним, укрывшись от врага остатками кирпичной стены. Отдышавшись, он рассказал, что во время штурма его напарнику Уме очередью перебило ноги. Смарту удалось добраться до него и оттащить в сторону. Но эвакуировать раненого к своим без огневого прикрытия не представляется возможным. В связи с чем, наскоро перевязав и спрятав товарища в подвале соседнего разрушенного дома, Смарт под градом обрушивающихся на него пуль отправился за подмогой.

Оценив обстановку, Олд попытался связаться с командованием по радиостанции. Но из постоянно прерывающегося диалога он понял только одно – прямо сейчас ожидать прибытия боевой поддержки не следует. Задачу придется решать собственными силами.

Первое, что они со Смартом решили сделать, это добраться до позиции, где только что была уничтожена их пулеметная точка. Огневое прикрытие силами одного автомата в данном случае малоэффективно. А потому, предполагая, что несмотря на мощный взрыв, сам пулемет мог сохраниться, идея пустить его в дело существенно повышала шансы на спасение Умы.

Не рассчитывая ни на что хорошее, но все же надеясь в душе на чудо, они, ничего не говоря, укрываясь за развалинами дома, где согнувшись, а где ползком добрались до места. К их удивлению, особых разрушений там они не обнаружили. Возможно, этому способствовало то, что позиция, по сути, являлась открытой. Вероятно, вне замкнутого пространства давление взрыва распределилось, не нанеся значительных повреждений.

Рядом с откинутым в сторону пулеметом, все черное от копоти, лицом вниз лежало тело Роди. Из его уха, по грязной от сажи обожженной щеке тоненькой струйкой медленно стекала кровь. Чуть в стороне, среди разбросанных коробов с пулеметными лентами, без каких-либо признаков жизни, раскинув в стороны массивные руки, распластался Спартак.

Смарт, широким прыжком подскочив к Роде, аккуратно перевернул его на спину и, приложив указательный палец к шее, попробовал нащупать пульс. Лицо пулеметчика представляло собой месиво из обугленной кожи и обгоревшего мяса, на фоне которого неестественно выделялись белые зубы и яркие, будто оставшиеся без век, неподвижные яблоки глаз. Расплавившаяся и впоследствии прилипшая застывшей коркой к коже, некогда красивая синтетическая тактическая одежда, по всей видимости, скрывала под собой не менее ужасные последствия термического воздействия.

По озадаченному и сосредоточенному виду Смарта можно было предположить, что ему удалось нащупать признаки, указывающие на наличие жизни в этом теле.

Ошеломленный увиденным, Олд некоторое время продолжал стоять в стороне, словно боясь подойти ближе и во всех подробностях рассмотреть последствия трагедии.

– Похоже, живой, – тихо, словно боясь задуть вяло разгорающуюся спичку, неуверенно произнес Смарт. – Чего встал? Помогай давай! – уже увереннее крикнул он товарищу, поднимая обмякшее тело за плечи.

Олд, отошедший от оцепенения, кинулся на помощь другу. Оттащив Родю в безопасное место и запросив по радиостанции помощь медиков, он остался дожидаться их прибытия. Смарт тут же устремился обратно, на выручку Спартаку.

Передав Родю прибывшим для эвакуации двум молодым санинструкторам и разжившись у них сшитыми из киперных лент сетчатыми носилками, которые массово поставляют на фронт различные гуманитарные организации, Олд поспешил на помощь Смарту. Застал он его уже на половине пути, тащащим на себе увесистое обугленное тело Спартака. Переложив его на носилки, вместе они довольно быстро доставили его на точку эвакуации, где также передали медикам.

Во время транспортировки Олд старался особо не смотреть на обезображенное ожогами лицо не подающего признаков жизни боевого товарища. Был ли он еще жив или уже нет, понять он так и не смог. А спросить у Смарта, полностью погруженного в работу, Олд как-то не отважился.

Смарт, раздражаясь его медлительностью, то и дело торопил сослуживца, всем своим видом демонстрируя необходимость скорейшего оказания помощи где-то там укрывающемуся от врага истекающему кровью раненому Уме. Однако Олд, впервые так близко столкнувшийся со смертью, теперь переживал тот самый глубокий психологический шок, который у большинства преодолевших его впоследствии нередко перерождается в профессиональный цинизм, который многие непосвященные люди часто путают со стрессоустойчивостью.

Не то что за свои четыре с лишним десятка лет он не видел трупы. Не так давно находясь на войне, он уже сталкивался с телами погибших бойцов с той и с другой стороны. Но все они были где-то там, далеко. А потому самого Олда они особо не трогали, проходя мимо его сознания. Еще в детстве он неоднократно присутствовал на похоронах по-разному почивших родственников, соседей и знакомых. Совсем недавно Олд похоронил и собственную престарелую мать. Но там весь процесс и его последствия выглядели абсолютно естественными. И при всей скорбности происходящего они не вызывали у него такого специфического стресса, заставляющего примерять происходящее на себя.

Подобные размышления вгоняли его в ступор, подавляя сознание, волю и координацию. В голове роились различные, совершенно не соответствующие требованиям обстановки тяжелые мысли, начиная от сущности и смысла бытия, вплоть до переоценки отношений с оставшимися дома родными и близкими. Хотелось тишины и спокойствия. Тело его невольно стало тяжелым и неподатливым, хотя никаких внешних предпосылок к этому не было, к горлу подкатило острое ощущение тошноты.

Закончив передачу раненых товарищей медикам, они поспешили обратно, навстречу врагу. Туда, где без их помощи погибал еще один раненый боец, их товарищ. Пригибаясь и ловко укрываясь и лавируя между остатками разрушенных стен, Смарт передвигался так, что семенящий позади Олд едва успевал за ним.

Собрав короба с патронами и оборудовав новую огневую позицию, Олд остался с пулеметом прикрывать передвижения Смарта, который немедленно отправился на эвакуацию Умы. Навалившееся от происходящего отчаяние в совокупности с очередной дозой адреналина будто притупило чувство страха и самосохранения, трансформировавшись в состояние полного остервенения. Несмотря на большую вероятность повторить участь предыдущего расчета, хорошо понимая весь риск его нынешнего положения, он все же шел на это абсолютно осознанно. А как иначе? Ведь там от него сейчас зависит жизнь однополчан.

Краем глаза, не выпуская из виду пробивающегося под огнем противника товарища, расчетливо сконцентрировавшись на глазницах выбитых окон, уповая на Бога и отсутствие у врага еще одного «Шмеля», Олд яростно пресекал очередями всякую попытку противника выглянуть из укрытия. Со своей новой позиции ему хорошо было видно, как Смарт, успешно преодолев пространство, отделяющее его от места, где находилось убежище Умы, перекатившись и нырнув в темноту подвального помещения разбитого дома, оказался в безопасности. Настало время немного перевести дух, дать остыть раскаленному пулемету и сменить позицию.

Передышка продлилась недолго. Уже через считаные минуты из подвала снова показался Смарт, с трудом тащивший за собой на свободное пространство тело товарища. Издалека Олду поначалу показалось, что раненый не подает признаков жизни. Его безвольно болтающиеся конечности и мертвецки серый цвет лица наводили на самые негативные мысли. «Неужели все-таки погиб? И все наши со Смартом усилия напрасны? Может, его нужно было эвакуировать первым?» – зароились в перегруженной мыслями голове Олда новые опасения.

Непонятно откуда накатившееся чувство вины еще больше подогрело бушевавший в его душе гнев и ненависть к врагу, которого он в данный момент не видел, но точно знал, что он есть и прячется сейчас за стенами этого проклятого дома напротив. Его отчаяние словно передалось пулемету, который с остервенением, как охотничья собака, почуявшая зверя, рвался в бой, кроша и разбивая вдребезги кирпичную кладку строения, не оставляя неприятелю никаких шансов выглянуть из своего укрытия.

С Умой путь назад занял у Смарта существенно больше времени. Уже приблизившись к позиции Олда, он неожиданно пропал из его поля зрения. Но тот все так же яростно продолжал работать пулеметом по окнам и пробоинам строения. Спустя несколько минут, словно чертик из табакерки, напугав его, за спиной Олда резко возник Смарт. Он был весь в поту и тяжело дышал.

– Все! Бросай инструмент! Вызывай эвакуацию, – надрывно, сбиваясь на кашель, проговорил он.

– Живой? – имея в виду Уму, кивая куда-то в неизвестность, поинтересовался Олд и трясущимися от избытка адреналина руками начал доставать радиостанцию.

– А то! Конечно живой! Куда он денется? – отрапортовал Смарт и, глубоко задумавшись, уже не так оптимистично добавил: – Когда я подползал туда… ближе… В общем, мне показалось, стонет там кто-то. То ли Джамбо, а может, и Мага.

Олд, аккуратно выглянув из-за своего укрытия, попытался рассмотреть лежащие где-то там впереди тела товарищей, силясь понять их состояние.

– Давай скорее с этим закончим, и я сползаю, погляжу, что с ними. Все равно доставать придется, – утвердительно и по-командирски жестко произнес Смарт.

Радиостанция, треща и кашляя, разрывалась разгоряченными хриплыми голосами товарищей, ведущих бой где-то рядом. Среди этого хаоса едва прорывался многократно повторяемый доклад штурмовиков:

– Эльбрус! Эльбрус! Олду! У меня средний «трехсотый»[34]. Запрашиваю эвакуацию в точке тридцать два.

Не получив ответа сразу, они, словно мантру, все отправляли и отправляли в эфир свой немудреный запрос. Вероятно, кому-то это уже порядком надоело. А может, просто этот «кто-то» решил им помочь. И в динамике радиостанции прошипело:

– Эльбрус – Клыку! Эльбрус – Клыку!

– На связи! – вдруг раздраженно отозвался неведомому Клыку Эльбрус.

– Там, у Олда, средний «трехсотый». Эвакуацию запрашивают в тридцать двойке, – спокойным и размеренным голосом продублировал их информацию некто.

– Да слышу! Слышу! Пусть ждут. Что я-то сделаю? Отправить пока некого, – раздраженно ответил ему Эльбрус.

– Олд! Все слышал? – все так же спокойно переспросил Клык.

– Принял! Спасибо! Нолики, – сплюнув на землю, ответил в рацию Олд. И, слегка задумавшись, будто мысля вслух, чуть слышно произнес: – Вот ведь сука! Небось сам сидит где-нибудь спокойно в укрытии. Эльбрус долбаный! Дать бы падле по роже!

– Ну не скажи, – отозвался уже слегка отдышавшийся Смарт: – Ему там тоже не сахар. Не хотел бы я сейчас оказаться на его месте. Это ж какая ответственность-то… Да и вообще, действительно, он-то что может сделать?

С этими словами Смарт снова исчез, но уже через пару минут вернулся, откуда-то снизу таща за собой Уму. Тот был уже не так бледен, хотя и абсолютно пассивен. Лишь мелкая дрожь заметно содрогала тело. Он все еще находился в сознании, но очевидно, что силы постепенно оставляли его.

Смарт усадил раненого в полулежачее положение, прислонил к остатку стены и дал ему воды. Дождавшись, пока тот напьется, кинул Олду:

– Ну все. Я пошел.

С новой силой активно работая пулеметом по засевшему в доме противнику, изливая на него всю свою ярость, Олд, грязно ругаясь во весь голос, то и дело молниеносно менял позиции. Прикрывать эвакуацию с открытой местности – это совсем не то же самое, что обеспечивать огневое сопровождение переползающих за естественными укрытиями бойцов. Враг, без сомнения, прекрасно понимал это и резко усилил свою активность.

Не отрывая взгляда от окон и проломов здания, сквозь дымку пороховых газов содрогающегося от выстрелов пулемета, Олд боковым зрением наблюдал, как Смарт, резко падая за укрытия и так же внезапно выскакивая из-за них, короткими перебежками и зигзагами приближался к распластавшимся телам боевых товарищей.

С этой позиции было прекрасно видно, как вокруг него то тут, то там появлялись фонтанчики пыли и черной земли. В эти моменты Олд особенно яростно перемещал ствол своего пулемета из стороны в сторону, не давая противнику вести прицельный огонь.

Когда до Джамбо и Маги оставалось буквально метров десять, Смарт залег за самым ближайшим к ним укрытием. Вероятно, оценивая обстановку и прикидывая дальнейший план своих действий, он значительно дольше, чем до этого, задержался под защитой последнего завала. Поняв его без слов, воспользовавшись моментом, Олд быстро сменил уже заканчивающийся короб с пулеметной лентой на новый и приготовился к самому ответственному моменту, когда жизнь его товарища целиком и полностью переходила в зависимость от его четких и слаженных действий.

Будто по мановению дирижера, одновременно с резким броском Смарта застрочил прикрывающий его пулемет. Не имея возможности подойти к окнам, враг предпринял попытку вести огонь из глубины помещения. Но такие его выстрелы были неточны, пули шли высоко над головами эвакуируемых бойцов, не представляя для них никакой опасности. Тем не менее Олд прицельно положил несколько коротких очередей четко в то окно, в темном проеме которого заметил характерные вспышки. И хотя самого противника он в этот момент не видел, рикошетирующие где-то там, внутри здания, пули на какое-то мгновение охладили пыл врага, заставили его прекратить огонь.

Смарт тем временем уже добрался до лежащих на земле товарищей. Перевернув на спину Магу, ухватившись в районе плеч за его бронежилет, согнувшись и пятясь задом, он, словно рак, потащил его в укрытие. Спрятавшись за завалом, Смарт откинулся на спину и долго и тяжело дышал. Бегло осмотрев товарища, он поднял большой палец вверх, подавая знак Олду.

Перетаскивание тела от укрытия к укрытию занимало значительное время. В перерывах, экономя патроны и давая остыть пулемету, они обменивались понятными друг другу сигналами, координируя свои действия. Установленная визуальная связь существенно облегчала работу. Через какое-то время процесс стал настолько четким и слаженным, что могло возникнуть впечатление, будто они вместе уже многократно проделывали подобную эвакуацию и довели взаимодействие до автоматизма.

Затащив тело Маги в безопасную зону, тяжело дышащий Смарт, качаясь от усталости и держась одной рукой за остатки кирпичной кладки, добрался до позиции стрелявшего из пулемета Олда.

– Что там с эвакуацией? Ответили? – превозмогая усталость, еле слышно спросил он и сполз вдоль стены на корточки. – Мага живой, но заваливается в бессознанку. Вколи ему что-нибудь, – как-то по-особенному спокойно добавил Смарт и закатил глаза.

Олд, ничего не переспрашивая, крича на ходу в радиостанцию, бросился вниз к раненому товарищу.

– Эльбрус! Эльбрус Олду! У меня два «триста». Один из них тяжелый. Запрашиваю эвакуацию в тридцать второй! Эльбрус! Эльбрус! Твою мать!

Рация по-прежнему трещала перекрикивающими друг друга голосами. С непривычки могло показаться, что в этом звуковом хаосе понять что-либо невозможно. На самом деле это было вовсе не так. Опытные бойцы уже давно навострились избирательно воспринимать исключительно ту информацию, которая касается только их. Всего остального бардака, происходящего в этот момент в эфире, для них будто бы не существовало.

Вытащенного Смартом из-под обстрела Магу Олд обнаружил недалеко от своей огневой точки. Защищенный от противника остатками кирпичного здания, он лежал на боку в позе эмбриона. Под головой было заботливо свернутое и аккуратно положенное, точно так, как их учили на занятиях по тактической медицине, старое ватное одеяло. Не иначе Смарт, следуя наставлениям по оказанию первой помощи, уложил товарища так, чтобы максимально обезопасить ему жизнь. «Вот ведь! Умудрился же по пути еще и эту тряпку где-то намародерить», – с удивлением подумал Олд.

Осмотрев раненого и убедившись, что явных травм головы и внешних признаков контузии не наблюдается, он вытащил из его аптечки шприц-тюбик и, провернув колпачок, сделал раненому инъекцию. Мага глубоко вздохнул и как будто даже улыбнулся. Неподвижными глазами он смотрел куда-то мимо товарища. Могло показаться, что жизнь давно оставила это тело. И лишь редкие, вялые движения да непроизвольно трясущаяся нижняя губа указывали на то, что боец все еще жив.

Сдернув с него через аварийный сброс бронежилет и бегло осмотрев пострадавшего, Олд наскоро, прямо поверх одежды перевязал его.

В этот момент сквозь все заглушающий грохот идущего где-то неподалеку боя он четко услышал:

– Олд Эльбрусу! Олд Эльбрусу! Через пару часов ожидайте коробочку[35] на эвакуацию на тридцать двойке.

– Пара часов? – нарушая все правила радиообмена, будто не поверив услышанному, закричал в микрофон Олд. – Да через пару часов уже поздно будет!

Эльбрус, пытаясь максимально сохранить в голосе спокойствие, ответил совсем не по уставу:

– Прости, брат! Делаю, что могу…

В этих словах, искажаемых треском и помехами эфира, было столько боли, страдания и искренности, что Олд все понял и, сменив тон, тихо произнес:

– Принял. Ожидаем в тридцать втором через два часа. И, глубоко задумавшись, будто забыл что-то, выдержав паузу, добавил: – Спасибо тебе, Эльбрус… Два ноля.

Осмотревшись, только теперь Олд заметил характерные, размазанные то там, то тут пятна крови. Это явно были следы Смарта.

«Ранен? – первое, что подумал про себя Олд. – А может, это кровь Маги?» – он попытался себя успокоить.

С этими мыслями, убедившись в безопасности перевязанного им товарища, Олд поспешил наверх, к пулемету, туда, где оставался Смарт. Тот все так же, закрыв глаза, сидел на корточках, прислонившись спиной к стене и закинув голову назад, словно спал. Вся его одежда была испачкана грязью вперемешку с кровью.

Олд осторожно потряс его за плечо:

– Ты норм?

Будто оторванный от приятного сна, Смарт сухо ответил:

– Порядок! – и, вяло приподняв руку, показал большой палец.

– А кровь? – указывая на испачканные руки и одежду, спросил Олд: – Кровь-то чья? Не твоя, часом?

Но Смарт лишь тяжело усмехнулся:

– На себя посмотри. С рожей-то что?

Олд инстинктивно провел рукой по лицу. На ладони остались следы свежей, перемешанной с пылью и сажей крови. В азарте боя он не заметил, как то и дело бьющие совсем рядом в каменную кладку пули осколками кирпича располосовали ему лицо.

Тяжело и неохотно поднимаясь и выпрямляя ноги, опираясь на автомат, Смарт лениво произнес:

– Ну что там с эвакуацией? Да сюда эти Пилюлькины точно не полезут. Тащим на точку?

– Через два часа только на тридцать второй будут. Коробочку обещали прислать за ними. По-легкому соваться уже боятся, – пояснил Олд, изучая в небольшую пробоину в стене обстановку перед домом.

– Два часа? Да! Не хило! – с досадой прохрипел Смарт, опускаясь обратно на корточки. – Че ты там все высматриваешь? Укроп сюда уже не попрет, точно. Флангов испугается, – с пониманием дела, пытаясь успокоить напарника, продолжил он, полагая, что тот опасается контратаки противника.

– Да нет. Просто кое-что показалось, – будто сомневаясь, неуверенно ответил Олд и, оторвавшись от наблюдения, памятуя бессонную ночь, по-отечески предложил: – Отдохни чутка, а потом вместе их перетащим.

С этими словами он тоже присел на выступ широкой бетонной плиты и, прислонившись к стене, устало закрыл глаза. Только теперь он понял, насколько устал. Тело, словно получив дозволение, моментально наполнилось приятной тяжестью, постепенно переходя в беспомощное состояние. В голове Олда закружились нелепые мысли и видения, уносящие его далеко от реальности в волшебный мир грез, постепенно погружая в приятную негу.

– Э! Подъем! – откуда-то издалека настойчивым нарастающим звуком донесся до него чей-то очень знакомый голос.

Превозмогая тягучий, словно мед, сон, он с трудом разомкнул веки и увидел перед собой Смарта. Тот, склонившись и несильно хлопая его по плечу, проговорил:

– Тут так не пойдет! Не на курорте. Здесь одновременно двоим спать не стоит, – и как будто слегка улыбнувшись едва заметной, натянутой улыбкой, добавил: – А то потом можно и не проснуться.

Олд, с трудом возвращаясь в действительность, силился осознать происходящее. Его уставший и эмоционально перегруженный мозг, словно включив какую-то программу психологической защиты, напрочь отказывался мириться с явью. Инстинктивно вскочив на ноги, Олд, чувствуя себя виноватым, еще какое-то время беспомощно хлопал глазами, приходил в себя. Собравшись с мыслями, он поправил на себе бронежилет, накинул на плечо автомат и, бегло осмотрев позицию, резко потряс головой, пытаясь прогнать последние остатки сна.

– Пора, – указал на часы Смарт.

– Пошли! – четко, стараясь продемонстрировать напарнику свою бодрость, ответил Олд и, пригнувшись, быстро устремился вниз.

Транспортировка раненых к точке эвакуации заняла существенно больше времени, нежели ожидалось. Сказывалась их общая усталость и тяжелое состояние пострадавших. Суетившийся Смарт откровенно нервничал, опасаясь, что прибывшая на место техника не застанет их там и ждать не будет. Эту мысль, словно мантру, запыхавшимся голосом он повторял всю дорогу.

– Если на «железе» надолго зависнут в точке, то их обязательно срисуют. Как пить дать! И какая-нибудь «птичка» рубанет под корень. Они это прекрасно понимают. А потому доложат, что нас там нет, и тут же свалят. И правильно! Я бы тоже так на их месте сделал, – не унимаясь, растолковывал он теперь напарнику, будто тот и сам этого не понимал.

Олд, в душе чувствуя себя несколько виноватым, все делал молча. «Зачем паниковать заранее? В любом случае, оказавшись на точке, группа эвакуации запросила бы их по радиостанции», – словно в свое оправдание, рассуждал он про себя, внимательно вслушиваясь в эфир. Там, треща и разрываясь, на все лады кипела активная, не умолкающая ни на минуту жизнь. Однако среди этого шума своего позывного Олд пока не слышал.

Добравшись до места, он, не задерживаясь ни на минуту, тут же доложил:

– Эльбрус! Эльбрус Олду! Два «трехсотых» на тридцать второй.

– Олд! Олд Эльбрусу! Принял. Двое «триста» на тридцать двойке. Ожидайте, – все так же спокойно прохрипел голос в рации.

Перетащив раненых в безопасное место и замаскировав их так, чтобы не было видно с дрона, бойцы притаились, ожидая прибытия эвакуационной группы.

– Только давай на этот раз не спать, – с долей легкого осуждения произнес Смарт.

«Легко сказать – не спать», – подумал про себя Олд, но в ответ лишь едва кивнул и негромко произнес вслух:

– Давай.

Какое-то время, борясь со сном, они лежали молча, силясь сквозь шум и грохот идущих повсеместно боестолкновений услышать звук спешащего к ним транспорта.

Долго ждать не пришлось. Буквально через четверть часа они услышали характерный лязг металла и хруст крошащегося под железными гусеницами кирпича. В клубах пыли и солярного выхлопа, рыча двигателями и гремя всем, чем только можно, показалась «мотолыга»[36]. Резко качнувшись вперед, через минуту она замерла прямо перед ними.

Не успел Олд выползти из своего незатейливого укрытия, как в его приглушенной радиостанции кто-то металлическим голосом, словно у робота, протрещал:

– Олд! Олд Сальватору! – и услышав задыхающийся голос бегущего им навстречу воина:

– Олд на связи! – сообщил:

– Ангелы на точке.

Из распахнувшегося сзади люка выскочили двое худеньких, молодых, обритых наголо бойцов без головных уборов с испачканными кровью и грязью брезентовыми носилками в руках. По всей видимости, они хорошо знали свое дело. Очень бодро, без лишних слов, мгновенно оценив состояние раненых, парни погрузили их в темное бронированное нутро машины. Не теряя попусту времени, задав по ходу пару дежурных вопросов и записав что-то в испачканный кровью замызганный и растрепанный журнал, они так же стремительно, как и приехали, с грохотом развернулись на месте и быстро укатили обратно, оставив после себя клубы пыли и вонь несгоревшей до конца солярки.

Проводив взглядом удаляющийся в неизвестность бронетранспортер, сквозь какофонию голосов в рации Смарт и Олд услышали как будто бы уже не имеющий к ним никакого отношения доклад группы эвакуации. Все тот же роботизированный голос бойко рапортовал:

– Эльбрус! Эльбрус Сальватору! С тридцать двойки поднял двоих. Оба «триста». «Красные»…

– Что дальше-то делать будем? – как-то очень спокойно, словно рассуждая вслух, произнес Смарт. И, немного подумав, продолжил: – Вдвоем этого дома нам не взять. Это уж точно.

Олд, присев на землю и обняв руками каску, молча думал о чем-то своем. Спустя несколько секунд взглянул на Смарта снизу вверх и с обреченным видом произнес:

– По-хорошему, тело Джамбо вытащить бы, конечно, надо.

– Да. Но это уже не горит, – вяло согласился тот.

Связавшись с командованием и получив приказ вернуться назад, к дому, и ожидать подкрепление, они, уже никуда не торопясь, отправились в обратный путь. Добравшись до места, Олд тут же отправился к своей огневой точке. Аккуратно приблизившись к пролому в стене и внимательно вглядевшись, он вдруг громко нецензурно выругался.

– Что такое? – понимая, что что-то случилось, спросил подскочивший сзади Смарт.

– Да ты сам посмотри, – не отрываясь от пролома, зло ответил тот.

Бегло осмотрев пространство перед домом, Смарт поначалу не заметил ничего особенного, что могло бы так удивить напарника. Окна здания были по-прежнему внешне необитаемы. Но где-то там, за ними, в глубине строения, притаился невидимый и от этого еще более опасный враг. Перед ним на кучах разрушенных и превращенных в строительный мусор останках стен виднелось неподвижное тело Джамбо.

– И че?

– Джамбо… Вон, видишь, он лежит на животе? А раньше был на боку. Мне еще тогда показалось, что он шевельнулся. Но я не был в этом уверен. Решил, что померещилось.

Неподвижное тело Джамбо и вправду лежало теперь лицом вниз. И хотя Смарт до этого вовсе не обратил внимания на позу своего товарища, которого искренне считал погибшим, теперь максимально внимательно, с надеждой всматривался в него, силясь уловить хоть какой-то, пусть самый минимальный, признак теплящейся в нем жизни.

– Доставать его надо. И чем быстрее, тем лучше! – подытожил он вслух. – Схема та же: я вытаскиваю, ты – на пулемете. Прикрываешь!

С этими словами Смарт тяжело поднялся, засунул руку куда-то под бронежилет и, вынув ее оттуда со следами крови на ладони, слегка пошатываясь, устало побрел к выходу.

Олд, выжидая, прильнул к пулемету, не производя пока никаких действий, через прицел внимательно наблюдая за происходящим.

Поначалу враг никак не проявлял себя. В какой-то момент могло показаться, что в этом доме никого нет. И лишь когда в темной глубине проема опять засверкали вспышки автоматных очередей, а вокруг крадущегося Смарта затанцевали фонтанчики земли, Олд со всей яростью принялся поливать свинцом невидимого противника, не давая ему шанса высунуться наружу.

К этому моменту Смарт преодолел уже большую часть пути и теперь, особо не скрываясь, пытался максимально быстро осилить оставшиеся до цели метры. Добравшись до Джамбо, он упал рядом с ним и, переводя дух, попытался перевернуть его на спину. Сдвинуть одетого в бронежилет обездвиженного человека, лежащего среди груды битого бетона и кирпича на животе, с распростертыми в разные стороны руками, оказалось не таким простым делом. В тот самый момент, когда наконец-то тело Джамбо приняло необходимое положение, зажатый пулеметным огнем Олда противник, не имея возможности стрелять прицельно, предпринял попытку закидать Смарта гранатами.

Практически одновременно из глубины оконных проемов в сторону штурмовиков полетела пара оборонительных гранат. И хотя дальности броска для поражения явно не доставало, все же подобные сюрпризы представляли для наших серьезную опасность. То ли услышав характерный звук падающего на кирпич металлического предмета, то ли заметив бросок боковым зрением, ни на секунду не задумываясь, словно мать, движимая инстинктами, Смарт мгновенно накрыл собой тело Джамбо, защищая его от осколков.

Спустя пару секунд он услышал два, показавшихся на фоне повсеместно идущего вокруг боя, не особо громких хлопка. Выждав, как учили, в таком положении еще несколько секунд, Смарт как ни в чем не бывало продолжил эвакуацию товарища.

Увидев это, остервеневший, разъяренный враг с еще большим усердием принялся поливать доступное ему пространство свинцом из своих автоматов. Ситуация усугублялась тем, что Смарту теперь предстояло преодолеть участок местности с открывающимся противнику сектором обстрела, где он со своей ношей становился легкодоступной мишенью для врага. Явно теряя силы, завалившись на спину, резким движением ног он сначала перемещал вперед свое тело, а потом, схватившись за эвакуационную петлю бронежилета Джамбо, подтаскивал его к себе. Перемещаться как-либо по-другому им не давал постоянно бьющий в их сторону противник. И хотя огонь его не был прицельным, Олд не единожды видел, как пули веером ложились совсем близко от них.

В эти моменты Смарт всякий раз откидывался назад, прижимаясь к земле и лежал в таком положении некоторое время так, что Олду порой казалось, что тот получил ранение или погиб. Но каждый раз с неповторимым упорством и настойчивостью Смарт вновь и вновь продолжал свой путь, таща за собой товарища.

Был ли жив Джамбо или они сейчас бились за его труп, Олду в этой ситуации было уже не так важно. И хотя совсем недавно их отношения с Джамбо едва ли можно было назвать приятельскими, не говоря уж о чем-либо более глубоком, Олд внезапно поймал себя на мысли, что не готов оставить товарища врагу. Ни живого, ни мертвого. Страшное чувство какой-то пустоты и беспомощности вдруг обуяло его, глядя, как Смарт, уязвимый со всех сторон, со скоростью черепахи, неестественно двигаясь ползком, словно рак задом наперед, то и дело становился отличной мишенью для врага. Это состояние заставляло Олда все с большим остервенением бить по всем окнам и проломам дома, не обращая внимания на рикошетирующие и свистящие совсем рядом пули.

Приготовленные и разложенные еще Спартаком в разных местах позиции короба с патронами были уже на исходе. Больше всего сейчас Олд боялся, что в азарте боя он не заметит, как они закончатся. А потому постоянно удерживал мысль о рациональном расходовании боеприпасов. Но как в такой обстановке, когда от плотности его огня напрямую зависит жизнь товарища, можно хотя бы помыслить об экономии? Замолчи его пулемет хотя бы на пару секунд, участь Смарта будет мгновенно решена. И он, находясь в непростом положении, прекрасно понимал это. Только убедившись, что ползущему со своим специфическим грузом бойцу удалось преодолеть самый ответственный, открытый участок местности и спрятаться за надежным укрытием из фрагментов обвалившейся кирпичной стены, Олд перевел дух и перешел в режим экономии боеприпасов, давая таким образом время остыть раскаленному пулемету.

Далее путь Смарта пролегал под защитой обломков разбитого дома. Теперь Олд только изредка, на очень короткие мгновения замечал его движение в редких свободных от завалов промежутках. В эти моменты он вновь начинал свою работу, искренне, как младенец, радуясь, что его товарищ, ставший за этот день таким родным и близким, жив.

На этот раз возвращение оказалось невероятно долгим. В какой-то момент Олд, не замечая Смарта более часа, откровенно начал нервничать. Самые дурные мысли полезли в его голову. Но он, стараясь найти происходящему логическое объяснение и пытаясь убедить самого себя в том, что все обязательно будет хорошо, готовый в любую секунду вступить в бой, не отрываясь от пулемета, продолжал внимательно, через прицел, следить за зданием напротив.

«А как иначе? Попробуй-ка вот так, ползком, на спине, дотащи такую тушу. В бронежилете Джамбо, небось, хорошо за центнер весит. Да и сил у Смарта уже не осталось. Скорее всего, устал и лежит там сейчас, где-нибудь за завалом, отдыхает, наверное», – пытаясь успокоить себя, накидывал Олд возможные варианты.

Присутствие Смарта он не то чтобы услышал, скорее почувствовал. Обернувшись, Олд увидел его лежащим лицом вниз. Некогда зеленоватого цвета камуфляж и порванный во многих местах бронежилет имели теперь преимущественно буро-коричневый оттенок перемешанной с грязью крови. В рваные дыры отчетливо виднелись вывороченные клочья кровоточащих свежих ран.

«Все-таки достали…» – подумал про себя Олд, осматривая и аккуратно переворачивая своего товарища на спину.

Смарт дышал тяжело, с явно выраженным хрипом. Его лицо было неестественно серым. Он открыл глаза и, увидев Олда, как будто улыбнулся:

– Я притащил его. Он там, внизу. Живой. Вколи ему что-нибудь… – тихо, с большими перерывами, собираясь с силами на каждое слово, медленно произнес он.

Впервые за это время Олд почувствовал страх. Нет! Не тот животный страх собственной смерти, который испытывает каждый во время боя. Это был страх совершенно иного рода – страх потери близкого человека. Страх остаться тут одному, в этом большом, жестоком и абсолютно безразличном ко всему мире.

Сорвав закрепленную на бронежилете радиостанцию, он во весь голос заорал:

– Эльбрус! Эльбрус! Эльбрус Олду! У меня двое «триста». Тяжелые. Срочная эвакуация!

И видя, как с каждой секундой жизнь постепенно покидает друга, всем своим естеством ощущая собственную беспомощность, он, переходя на истерический вопль, провыл в рацию, словно пытался докричаться до самого Господа Бога:

– Срочная! Умоляю! Срочно!

Из черного пластикового нутра станции монотонно и сдержанно прозвучал знакомый голос Эльбруса:

– Олд! Олд Эльбрусу. На тридцать двойку доставить сможете?

– Нет! Не смогу! Никак не смогу! Один я остался! – захлебываясь, прохрипел он.

– Принял. Сообщите ваши координаты. Сейчас что-нибудь придумаем.

Олд судорожно продиктовал цифры и указал ориентиры.

– Будь на связи, – со знанием дела передал Эльбрус, перебиваемый гомоном врезающихся в разговор сообщений и докладов.

Четко осознавая, что что-то необходимо срочно предпринять, при этом совсем не понимая, что именно, поддавшись суете и внутренней панике, Олд метался из стороны в сторону, хватаясь то за аптечку, то за турникет товарища. В голове будто бы включился какой-то ступор, напрочь блокирующий сознание и здравый рассудок.

Как будто понимая это, теряющий последние силы Смарт взял его за руку своей окровавленной, показавшейся Олду неестественно большой ладонью:

– Мама очень расстроится… – из последних сил, тщетно пытаясь сглотнуть сухую слюну, медленно прошептал он.

Олд попытался приподнять его голову и усадить друга. Но его тело, ставшее грузным, мягким и непослушным, начало заваливаться набок. Пытаясь не допустить этого, Олд обнял его и прижал к себе. Смарт пристально и как-то по-особому смотрел на него, не отводя взгляда. Его лицо теперь не отражало ни страха, ни усталости. Напротив, он выглядел абсолютно спокойным и как будто в чем-то совершенно уверенным. Внезапно, крепко сжав руку Олда, он всем телом несколько раз сильно дернулся, словно по нему пропустили разряды электрического тока, и вдруг, резко выпрямившись, затих. Его хватка ослабла, а хриплые вздохи прекратились, будто он на время решил затаить дыхание.

Не веря в происходящее, словно пытаясь вернуть все назад, Олд судорожно тряс товарища за плечи и что-то кричал ему в лицо. Но глаза Смарта неживым взглядом смотрели теперь мимо него, куда-то далеко в небо. Все остальное происходило будто бы не с ним. Время потеряло всякое течение, и теперь отследить его ход не представлялось возможным. Где-то там, в каком-то параллельном мире, который он видел, словно в тумане, как в кино, происходили события, отныне, казалось бы, не имевшие к нему никакого отношения.

Откуда ни возьмись появились двое тех самых «ангелов». Как они оказались тут, Олд даже не понял. В этом состоянии данный факт совсем не удивил его. На этот раз парни были сильно потрепанные и уставшие. От их былой бодрости не осталось и следа. Пригибаясь и постоянно спотыкаясь об обломки битого кирпича и бетона, тяжело переставляя ноги в огромных растоптанных ботинках, они, о чем-то громко разговаривая между собой, по-особому бесцеремонно потащили куда-то вниз бездыханное тело Смарта. Его большие и черные от грязи руки в этот момент безжизненно болтались, ударяясь о куски выломанного бетона. Безвольно запрокинутая назад голова слегка раскачивалась в такт шагам бойцов.

Олду в какой-то момент показалось, что Смарт смотрит на него своими стеклянными широко раскрытыми неподвижными глазами. В них будто читалась беспомощность и легкое осуждение.

– Осторожнее! – вскочив на ноги, вскрикнул Олд и, догнав носилки, неуклюже закрыл товарищу глаза. Аккуратно придерживая голову убитого руками, Олд поспешил за ними.

– Ему уже все равно, – виновато, словно оправдываясь, сквозь зубы ответил один из «ангелов». Но препятствовать не стал. Дойдя до притаившейся внутри маленького дворового скверика, среди остатков неведомо как уцелевших деревьев «мотолыги», парни засуетились, резко ускорив движения, так что Олд уже не поспевал за ними. Кто-то изнутри машины что-то громко кричал, грубо подгоняя их. Тело Смарта, будто удаляясь в какой-то иной, безвозвратный мир, скрылось в глубине темного десантного отделения бронетранспортера.

Через распахнутый люк в полумраке внутренностей машины Олд увидел лежащего на расстеленной на полу окровавленной плащ-палатке Джамбо. Вокруг валялись обрывки упаковок от бинтов и ИПП[37]. Кто-то, повернутый к Олду спиной, пользуясь моментом вынужденной остановки, суетливо возился с ним.

«Значит, и этого уже нашли и подобрали», – мелькнуло в голове Олда.

Машина, взревев и выплюнув в его сторону клубы густого солярного дыма, резко шатнувшись, с грохотом дернулась вперед. Олд, опустив руки, еще какое-то время молча провожал ее взглядом, размышляя о том, что уже никогда в жизни не увидит Смарта и что вот так вот внезапно и совершенно бестолково он навсегда расстается с другом, которого только что приобрел и с кем теперь толком даже и не простился. Любое промедление в этих местах подобно смерти. Тут все твердо ощущали это. Враг, приметив МТ-ЛБ с «птички», зачастую сразу не бил ее, полагая древнюю советскую технику недостойным трофеем. Это не танк и даже не БМД[38]. Однако именно эти машины часто используются в качестве технических средств эвакуации. Зная это, наблюдающий сверху противник подло выжидал, пока возле нее появятся ее обитатели, переносящие на себе раненых. В подобном положении передвигаются они особенно медленно. Да и одного раненого зачастую приходится эвакуировать вдвоем, а то и втроем. Именно в этот момент, когда все становились максимально уязвимыми, убийца и наносит свой коварный удар сбросами[39] или дронами-камикадзе[40]. Наличие красного креста на технике не то что не оберегало санитарный транспорт, напротив, враг в первую очередь устраивал охоту именно на такие машины. В связи с этим тут давно уже было принято решение не наносить на борта никаких подобных знаков. А там, где они были нарисованы ранее, их уже успели тщательно закрасить набравшиеся боевого опыта, суеверные и осторожные механики-водители.

Но в этот раз им, похоже, крупно повезло. Занятому отражением повсеместно начавшегося штурма, противнику было не до охоты. Все имеющиеся в его арсенале «птички» теперь были задействованы на самом острие событий. Да и включившиеся в дело подразделения РЭБ создавали противнику большие трудности, доводя ситуацию до состояния невозможности применения такого рода устройств.

Отметив это про себя, Олд медленно побрел обратно, на свою позицию. Получив по рации команду вести наблюдение за домом и ожидать прибытия второй штурмовой группы, он занял место у пулемета и еще долго, не выдавая себя, следил за окнами и проломами, тщетно надеясь заметить там хоть какое-нибудь движение.

Жажда мести сейчас просто выедала его изнутри. Он чувствовал это на физическом уровне. Только одна мысль пульсировала в его голове: «Главное, не дать им уйти!» И он, не отвлекаясь ни на секунду, максимально сконцентрировав свое внимание, готовый в любую минуту вступить в бой, контролировал данный момент. А в том, что они все еще там, Олд был уверен. Он чувствовал это, как крадущийся по лесу осторожный зверь чувствует на себе смертельный взгляд притаившегося невидимого охотника.

Группа подошла спустя пять-шесть часов. Найдя окровавленного, еле живого от усталости и нервов Олда, они приняли решение отправить его в тыл. Все заверения о том, что кровь на одежде и руках – не его, не возымела никакого действия. Это была сплоченная, слаженная, самодостаточная команда. И вмешиваться в их организованную работу действительно не имело смысла. Несмотря на то что все парни тут были молодые, они явно уже имели большой опыт подобных боев.

Светлого времени суток оставалось не так уж много. А ночь в подобной ситуации дает преимущество исключительно обороняющимся, без сомнения имеющим в своем арсенале некоторое количество «тепляков»[41]. Не теряя понапрасну время, задав Олду несколько уточняющих вопросов, они с долей профессионального недоверия все же решили провести разведку боем и попробовать повторить штурм.

Быстро и грамотно распределив роли и обозначив цели и ориентиры, бойцы приступили к выполнению поставленной задачи.

Олд, выведенный за скобки операции, еще какое-то время находился в роли стороннего наблюдателя. В этот момент он поймал себя на мысли, что все эти люди, хоть и числились своими, были ему не то что чужими, но какими-то совершенно посторонними.

Тут Олд испытал то самое чувство, которое он пережил тогда, когда умерла его мать. Потеряв свою группу, он будто бы осиротел. От бессилия и безысходности хотелось кричать и плакать.

Первых же выдвинувшихся в сторону дома штурмовиков встретил плотный огонь недремлющего противника. Разбитое здание, которое только что выглядело брошенным и необитаемым, вдруг резко ожило и огрызнулось из глубины пустых глазниц вывороченных окон и проломов короткими очередями, заставив наступающих спрятаться за укрытиями.

Принимая во внимание печальный опыт предыдущей группы, командир незамедлительно отдал приказ прекратить штурм и запросил по радиостанции дополнительную огневую поддержку. По всей видимости, начавшееся ранним утром наступление к этому часу уже имело значительные успехи. По крайней мере, такой вывод для себя сделал Олд, услышав, как голос в радиостанции в ответ на просьбу командира пообещал в течение пары часов оказать содействие «коробочкой».

Известно, что появление тяжелой неповоротливой бронетехники в контролируемых противником кварталах многоэтажной застройки было крайне рискованным и безрассудным делом. Зажатая со всех сторон зданиями и сооружениями, из неконтролируемых окон и подвалов которых в любой момент могли быть осуществлены выстрелы из всевозможного противотанкового вооружения, тяжелая техника становилась легкой добычей для врага. А потому при штурме городов подобные машины используют в качестве средств огневой поддержки для подавления отдельных очагов сопротивления лишь в случаях, когда позиции противника в основном уже заняты наступающими войсками.

Пользуясь внезапно возникшей паузой, один из бойцов приблизился к Олду:

– Давай хоть перевяжу тебя, что ли?

Поначалу Олд стал отнекиваться. Но, видя, как смотрел на него этот долговязый молодой парень, понял, что его внешний вид, вероятно, вызывал у окружающих определенные сомнения и чисто человеческое сочувствие и обеспокоенность. Не имея сил сопротивляться, Олд покорно согласился. Ловкие движения тактических ножниц, в считаные секунды разрезав разодранный рукав, оголили испещренную мелкими ссадинами окровавленную руку. В районе предплечья зияли две окаймленные фиолетово-бурым кантом черные дыры с запекшейся кровью.

– Сквозняком навылет прошла. Да и кость, похоже, не задета. Повезло тебе, мужик, – разглядывая входное и выходное пулевые отверстия, оценивающе произнес парень.

Проведя обработку раны, он умелыми движениями наложил повязку и протянул Олду оставшийся кусок бинта:

– На, возьми. Хоть рожу себе протри, что ли.

Но все происходящее вокруг сейчас мало заботило Олда. Единственное, чего он хотел теперь, это чтобы его оставили в покое. Погруженный в свои мысли, не особо понимая и вникая в то, что от него хотят все эти окружающие его люди, он плавным движением руки провел куском бинта по лицу. Острая, словно от ожога, боль задетой ссадины неожиданно прокатилась по его щеке так, что кисть непроизвольно отдернулась в сторону. На белоснежном бинте остались следы крови и грязи.

Доложив что-то командиру и получив от него указание сопроводить Олда, молодой боец помог ему подняться и, придерживая сбоку за здоровую руку, повел куда-то в сторону тыла. На том месте, где он только что сидел, остались заметные следы впитавшейся в бетонную пыль крови.

Голова Олда кружилась, а ноги предательски подкашивались. Силы стремительно оставляли его. Хотелось пить и лечь прямо тут на землю. Но сопровождающий его боец не давал ему такой возможности. Путь до развернутого в паре километров от позиций оперативного полевого медицинского пункта оказался для Олда невыносимо тяжелым настолько, что заключительную часть маршрута он преодолел, практически вися на своем спутнике. Суетящиеся вокруг санинструкторы и фельдшеры быстро сортировали постоянно прибывающих раненых по характеру и тяжести повреждений, на ходу оказывая им оперативную помощь.

Тяжелых в первую очередь отправляли в тыл курсирующим, словно конвейер, санитарным транспортом. И всякий раз машина уходила до упора забитая ранеными так, что очередь Олда подошла только к ночи. Но он никуда и не торопился, понимая, что все это неизбежные издержки масштабного штурмового наступления. Его мысли теперь были вовсе не о сиюминутных, окружающих его вещах и событиях. Он сейчас размышлял о Боге и загробной жизни: «Да и есть ли они на самом-то деле?» И как-то совершенно незаметно для себя внезапно понял, что, безусловно, есть! Обязательно есть! По-другому и быть не может. В этот момент Олд в это не то чтобы верил, он знал это абсолютно точно.

Рассуждая о Боге, он невольно подумал о Смарте. Как они там? Уже небось встретились и, о чем-то беседуя между собой, наверное, смотрят на него сверху. От этих мыслей на душе стало тепло и спокойно. Та боль, которую до этого в порыве боя он не замечал, но которая накрыла его по пути в госпиталь, в этот момент потихоньку как будто оставила его. И Олд, подняв глаза в черное ночное небо, едва заметно улыбнулся другу.

Доставленный ночью в эвакуационно-распределительный госпиталь, утром следующего дня он чувствовал себя уже довольно сносно. У молодого жизнерадостного доктора удалось выяснить, что тут же, буквально в соседней палатке, находится Джамбо. И пусть он пока еще не пришел в сознание, но врач уверенно констатировал:

– Все с ним хорошо. Жить будет.

Более того, узнав о том, что оба они из одного отделения и получили свои раны одновременно, в одном штурме, пообещал, что, как только Джамбо придет в сознание, он тут же позволит навестить его. И хотя до этого времени Олд не считал Джамбо не то что другом, но даже приятелем, полагая его надменным, заносчивым и самовлюбленным нарциссом, он теперь с нетерпением и волнением ожидал того момента, когда однополчанин придет в себя.

Ближе к обеду молодой доктор, подойдя к Олду, взял его под локоть и, кивнув в сторону выхода, заговорщически произнес:

– Пойдем.

Откинув тканевый полог, служивший дверью, он пригласил его пройти внутрь. Среди нескольких коек Олд увидел только что очнувшегося Джамбо. Его лицо было худым и серым. Часто моргая своими по-особому в этот момент большими, будто ввалившимися внутрь испуганными глазами, тот смотрел в потолок, силясь понять, где он теперь находится и что с ним происходит. Испытав какое-то теплое, родное чувство к этому человеку, Олд бросился к нему и, присев на край койки, взял его за руку и от чего-то заплакал. Ему хотелось сейчас рассказать товарищу обо всем произошедшем с их отделением, со Смартом и ребятами. Поделиться с ним своей болью утраты. Но слова словно застряли у него в горле, превратившись в рваную и несвязную речь.

Но Джамбо, похоже, и так понял его, смотря прямо в глаза и сжимая руку. Их общение прервал вошедший в помещение доктор. Он положил у изголовья Джамбо сложенный в несколько слоев, пропитанный кровью российский триколор:

– Это твой. У тебя под бронежилетом нашли.

С первых дней службы в штурмовом подразделении Джамбо верил, что обязательно настанет тот час, когда он водрузит этот флаг на самом высоком здании самого главного города врага. А потому, никому об этом не рассказывая, всегда брал его с собой в бой, пряча на груди. Мгновенно поняв все, врач, словно прочитав его мысли, подбодрил:

– Ну ничего! Сейчас подлечим тебя, поставим на ноги и водрузишь ты его над своим рейхстагом.

Впереди Джамбо ждала эвакуация на «Большую землю» и продолжительная реабилитация. И хотя нехитрые действия врачей полевого госпиталя существенно улучшили его состояние, он все так же целый день лежал с закрытыми глазами, долго и мучительно что-то обдумывая и вспоминая. Порой кому-то со стороны могло показаться, что раненый боец спит. А по его внезапно изменяющемуся выражению лица можно было предположить, что снится ему какой-то кошмарный сон. Но это было не так. Ни уснуть, ни как-то по-другому избавиться от мыслей, полностью завладевших его сознанием, Джамбо уже не мог.

Доктора и соседи по палатке то и дело пытались разговорить его. Но по односложным ответам становилось понятно, что раненый не был расположен к общению. И даже информация, полученная от поступивших позднее в госпиталь бойцов, что тот самый злополучный дом все-таки был «разобран» прибывшим на подмогу танком, после чего взят и полностью зачищен штурмовиками, похоже, также не вызвала у Джамбо никакой особой радости.

Подробно вспоминая каждого из ребят своего отделения, он раз за разом прокручивал в голове рассказ Олда, сопоставляя его со своими ощущениями и восприятием произошедшего с ними. Абсолютно новое, доселе неведомое ему чувство, точно лекарство из капельницы, медленно, но верно заполняло сейчас все его естество. Если бы он только понимал тогда, перед боем, какими на самом деле близкими и родными были ему эти люди, то непременно нашел бы для них те особенные, искренние, выходящие из самого сердца сокровенные слова.

Чувство вины теперь тяготило Джамбо больше, чем все его раны. Вспоминая в мельчайших подробностях их недолгое общение, разговоры, дела и поступки, он будто со стороны смотрел на себя самого, такого надменного, погруженного в свой собственный мир, абсолютно невнимательного к окружающим его товарищам. А ведь за каждым из его подчиненных стояла огромная, такая же полная и насыщенная, как его собственная, безграничная вселенная с ее радостями и печалями, историей, мечтами и заботами, о которых он ничего не знал. Да, откровенно признаться, и знать тогда не хотел. Где-то там, еще не ведая, что случилось, с тревогой и надеждой на лучшее ждали их друзья и родные. Но в тот роковой момент, который для каждого из бойцов мог оказаться последним, а для кого-то и стал таковым, они находились вместе.

Нет, Джамбо не имел в виду их местоположение. Хотя, несмотря на такие абсолютно разные внутренние миры и жизненные пути каждого, судьба-злодейка зачем-то собрала их вместе, сделав одним, взаимно зависящим друг от друга коллективом со своими едиными целями и задачами, совместно реализующим одно на всех общее дело. Единым организмом, где утрата одного члена приводит в состояние нежизнеспособности все остальное тело. Может, в этом и кроется тайна того самого боевого братства, где, как в жизни, брата себе не выбирают, но под давлением общей борьбы с непрестанно охотящейся за их душами смертью, становятся по-особому близкими личностями. Родными настолько, что только ему, как никому другому, доверяют и на него надеются и рассчитывают в самых сложных, критических ситуациях.

«Ничто так не роднит людей, как единоутробное рождение из чресел одной матери и смерть во имя достижения общей цели. Такие сакральные, находящиеся в исключительной компетенции Бога таинства появления в мир и его покидание, по сути своей, не могут не быть тождественными», – пришел к выводу Джамбо, пытаясь объяснить самому себе это ощущение не понятного пока еще чувства. Осознание всего этого заставляло его теперь вновь и вновь, через призму нового восприятия, пересмотреть все их прошлые отношения внутри отделения. С каждой минутой он все отчетливее понимал, что как товарищ и командир оказался не на высоте. Чего ему не хватило, чтобы вовремя понять и сориентироваться в ситуации, принять их и раскрыться совершенно в ином для себя качестве? Мудрости? Внимательности? Чуткости? А может, и того и другого? Наверное, ему, как лидеру их маленькой команды, в этот момент было особенно тяжело осознать и принять это.

И тут перед глазами Джамбо, словно прорезающийся сквозь туман сумбурных, постепенно формирующихся во что-то упорядоченное мыслей, почему-то начал проявляться образ Смарта. Себе на уме, постоянно оторванный от коллектива, он никогда не казался ему своим. Напротив, Джамбо неизменно воспринимал его как некую обузу, вынужденно навязанную их отделению. Другое дело, например, Мага или Ума. Они всегда были для него той самой надежной опорой, на которую можно положиться. И, пожалуй, несмотря на то, что даже в них он то и дело находил для себя различные недостатки, тем не менее Джамбо мог бы, не кривя душой, назвать каждого из них братом.

Со Спартаком и Родей ситуация была совершенно иной. И хотя следовало признать, что на них многое держалось в их отделении, все же в свой ближний круг Джамбо их не допускал. Но справедливости ради надо отметить, что и они никак не стремились преодолеть этот барьер, вполне довольствуясь своим положением.

И даже мало на что способного Олда, к которому в силу возраста, вследствие особенностей национального воспитания Джамбо тем не менее относился с определенным почтением, он воспринимал без какого-либо явного отторжения.

Но Смарт! Именно он, как никто другой, сначала делами и поступками, а потом и просто своим присутствием каждый раз раздражал Джамбо. Казалось, нарочно противопоставлявшего себя коллективу и делающего все назло Смарта он при каждом удобном случае пытался всячески зацепить, тайно, в пределах устава и допустимых норм приличия, вымещая на нем злобу и весь накопившийся негатив. Да и Смарт, как тогда казалось Джамбо, взаимно отвечал ему тем же, примеряя при этом на себя маску полного безразличия и отрешенности, чем еще больше заводил и докучал ему как командиру.

И вот теперь, анализируя рассказ Олда и многократно переосмысливая недавнюю ситуацию, Джамбо совершенно по-иному увидел некогда так раздражающее его, кажущееся внешним равнодушие Смарта. Словно тот, зная все наперед, с пониманием и терпением все это время наблюдая за всем происходящим откуда-то с высоты своего сознания, не опускаясь до мелочных дрязг и разборок, смиренно ожидал своего часа, чтобы в полной мере излить на них до последней капли всю свою братскую любовь и участие. Возможно, выполнив этим ту самую, свою, уготовленную ему на земле миссию, ради которой он и явился на этот свет. Эта всепоглощающая жертвенная любовь товарища теперь полностью переворачивала мировоззрение Джамбо. И то, что еще вчера в поведении Смарта воспринималось им как слабость, теперь на поверку оказалось все превозмогающей силой.

Каким, должно быть, мелким и ничтожным выглядел он тогда со своими упреками, придирками и нравоучениями в его глазах, думал про себя Джамбо, поражаясь выдержке и терпению однополчанина. А может, они просто изначально находились на разных эволюционных этапах познания истины? И то, что было очевидно тогда Смарту, он считал нецелесообразным разъяснять всем им, не способным понять, а главное, принять его правду? Теперь, с высоты произошедших событий, в голове Джамбо один за другим рождались все новые вопросы. И чем больше он искал на них ответы, тем больше возникало их снова.

«Почему именно я? Зачем конкретно меня оставил Всевышний в живых? – размышлял он. – Сохраненная жизнь – это милость Бога или испытание, посланное Им? А может, и вовсе – наказание за гордыню и дела грешника?»

Словно резко включенный в темной комнате свет, мотор натужно взревел, оторвав Джамбо от его мыслей. Несколько раз чихнув своим сизым выхлопом, автобус, кряхтя и раскачиваясь из стороны в сторону, медленно начал набирать скорость.

Преисполненный внутренними терзаниями и поиском своего места в мире, он молча сквозь щель в плотной занавеске смотрел теперь в окно автобуса на пролетающие мимо пейзажи разбитых домов и изуродованных улиц. Где-то там, несмотря ни на что, скорректированная внешними обстоятельствами, продолжалась жизнь. Старики, сидя на завалинках своих полуразвалившихся разбитых хат, презирая всякую опасность, все так же о чем-то беседовали между собой. Молодежь, погруженная в текущие заботы, суетилась в поисках лучшей доли.

– Маршалла хаттар[42], – поприветствовал его подсевший рядом мужчина лет сорока с перебинтованной головой.

Джамбо, оторвавшись от окна, как-то по-особенному долго, будто что-то вспоминая или чувствуя подвох, посмотрел ему прямо в глаза.

– Маршалла ду шу дега[43], – медленно и немного неуверенно произнес он в ответ.

– Откуда ты родом, воин? – явно обрадовавшись встрече с земляком, оживился попутчик.

– Из Грозного, – все так же робко ответил Джамбо, всем своим видом показывая, что не особо расположен к беседе.

– Ого! Значит, в Чечню, домой, к матери путь держишь? – пытаясь в предвкушении скучной и долгой дороги найти и разговорить собеседника, не унимался тот.

На этот раз лицо Джамбо не выражало никакого сарказма или усмешки.

– Да нет, не в Чечню, в Питер еду. К маме… – в этот момент в глазу Джамбо будто что-то блеснуло. Он резко отвернулся к окну и, помолчав несколько секунд, делая длинные паузы между словами, добавил: – Дом ей построю. С садом… Самый лучший… И самый уютный. И чтобы в нем обязательно жили собака и кошка…

Письма Ангелов

(Вместо заключения)

Знаете, детишки пишут письма на фронт?

Нелепые такие… С картинками корявенькими…

Некоторые написаны прямо, по линеечке – видно, писали отличники. Какие-то криво, с ошибками и исправлениями. Но все от души явно… Детишки разные… И письма… Они тоже все очень разные…

В общем, в обычных жизненных условиях, возможно, кто-то скажет: «Ерунда какая-то». И, может, в чем-то будет прав. Так как все эти творения могут вызвать какие-то эмоции разве что у самых близких им людей. Чаще у родителей, родных бабушек и дедушек…

А тут совершенно чужие дядьки, которые мало того, что никого из этих октябрят и пионеров знать не знали, так еще и заняты совсем не однозначным с этической точки зрения и очень трудозатратным делом, забирающим у них практически все силы и время без остатка. Да и жизнь их сопряжена с постоянным преодолением сложностей – от бытовых и служебных до моральных… В общем, это совсем не добрые, в подавляющем своем большинстве – грязные, злые и обиженные на все и вся брутальные мужики, каждый со своей историей и своими проблемами…

Так вот, в коробках с гуманитаркой, которой, к слову сказать, тут масса и на основе которой, как мне кажется, полностью построено бытовое обеспечение войск, попадаются эти ма-а-аленькие конверты. Треугольнички… Прямоугольнички… Квадратики… Трубочки…

И вот тут начинается чудо…

Причем чудо ти-ихое… На первый взгляд даже неприметное…

Эти усталые, грозные, имеющие порой сложные отношения между собой, с окружающими и всем миром, готовые рвать глотки врагу и друг другу люди начинают мародерить гуманитарку…

Тут действует много законов… От права старшего и права сильного до чувства справедливости и чести… Все неоднозначно. Слишком разный люд, с разными принципами и воспитанием, собрала сюда война… И что прижилось и доминирует в каждом конкретном воинском коллективе – одному Богу известно.

Но! Есть нечто сакральное, общее для всех подразделений, что не вписывается в эти «эшелоны пищевой цепочки». Что стоит выше всех дрязг и склок в коллективе, выше «бытовухи», блуждающей и ожидающей за каждым поворотом смерти и войны…

Эти письма…

И вот кто-то украдкой, кто-то, прикрываясь напускной шутливостью, а кто-то просто молча, без каких-либо комментариев, разбирает эти бумажки… И тут все всё понимают… И… как у зверей на водопое, прекращаются на это мгновение все дрязги и выяснения отношений. Взятый в руки листочек превращается во что-то святое, на что никто и никогда не имеет права посягать. И это табу. Беспрекословное… Но известное и понятное всем.

И несет каждый воин в свой потаенный уголок письмецо, написанное не кому-либо, а лично ему неизвестным, но таким близким и родным маленьким человеком…

Эти листочки по многу раз перечитываются и пересматриваются в короткие свободные минуты и хранятся как нечто родное и особо ценное…

Я ни разу еще не видел ни одного выброшенного или небрежно валяющегося такого послания…

Разбирая вещи погибших товарищей, всегда среди документов, фотографий родственников и прочего карманного хлама обязательно будет маленький, часто затертый до дыр такой листочек со следами долгого, а порой и не очень долгого фронтового пути его адресата…

«Дорогой солдат! Пишет тебе…»

«…Ждем с Победой!»

Эти письма, как талисман, как свет надежды, как смысл всего происходящего тут, ярким лучом добра и веры пронизывают черноту страшной войны, озаряя путь к светлому будущему и неизбежному миру, где всегда будет светить солнце, будут смеяться и радоваться дети и никогда не будет войн.

Эта война, как и все предыдущие, неизбежно рано или поздно закончится.

Появятся после нее свои памятники, рассказы, воспоминания, фильмы…

Память народная понесет неповторимые атрибуты, присущие исключительно этой Святой и Справедливой битве, участники которой состарятся. Но знаю я, что у всех у них в душе останутся эти маленькие послания с далекой, но при этом невероятно близкой Родины, от своих родных и таких близких неизвестных им ребят…

Как сложится их судьба? Кем они станут?

И хочется верить… А точнее, я уверен, что никогда в них не будет предательства и нечистоты… Не могут авторы таких искренних и откровенных, коротких и прямых строк лукавить. Быть неискренними и нечестными. Их нельзя заставить любить против их воли, выражать не собственные мысли и чувства. Их можно только воспитать. И низкий поклон родителям, воспитателям и учителям, которые зародили в этих маленьких сердечках такую прямоту и подлинный патриотизм. Дай Бог ребятам вырасти и пройти свой земной путь, не расплескав и не растратив этой искренности и человечности. И дай им Бог передать ее своим детям и внукам.

Каждое новое поколение должно быть лучше предыдущего. И это правильно! И наши дети должны быть лучше, а главное, счастливее нас. Именно ради этого их деды и отцы штурмуют врага, совершают подвиги, погибают, не отступив назад.

И эти письма – та самая неразрывная связь и преемственность поколений.

На том стояла и стоять будет сущность русского человека! А потому никто и никогда нас не одолеет. Ибо мы знаем конкретно, за счастье кого и зачем мы бьемся и умираем, даже не будучи знакомы лично…

И у нас есть с ними незримая, зримая и вполне осязаемая связь. Связь на всю жизнь… Длинную или не очень. Тут уж кому как повезет…

Примечания

1

СЛР (мед.) – сердечно-легочная реанимация.

2

Мультикам – вид камуфляжа с универсальным рисунком для любой местности. – Здесь и далее примеч. автора.

3

САР – Сирийская Арабская Республика.

4

ПВО – противовоздушная оборона.

5

РЭБ – радиоэлектронная борьба.

6

«Орланы» и «Залы» – боевые многофункциональные беспилотные комплексы, стоящие на вооружении армии России.

7

МБК – многофункциональный беспилотный комплекс.

8

ССО – Силы специальных операций.

9

ЛБС – линия боевого соприкосновения.

10

«Калибр» – семейство советских и российских крылатых ракет.

11

ББАК – боевой беспилотный авиационный комплекс.

12

«Птичка» – здесь: беспилотник.

13

«По серому» – здесь: время перехода светового дня в ночь и наоборот.

14

БПЛА – беспилотный летательный аппарат.

15

HIMARS – американская реактивная система залпового огня на колесном шасси.

16

РЭР – радиоэлектронная разведка.

17

«Град» – реактивная система залпового огня.

18

РСЗО – реактивная система залпового огня.

19

«Таблетка» – здесь: санитарный автомобиль «УАЗ»-фургон.

20

«Передок» – здесь: передовая.

21

«Ксюха» – здесь: укороченный автомат Калашникова АКС-74У.

22

«Банка» – разновидность дульного тормоза-компенсатора (ТДК), предназначенная для компенсации вращательного момента стрелкового оружия, снижения уровня шума выстрела и уменьшения видимости выброса пламени при выстреле. Используется в основном с целью маскировки огневой позиции при ведении стрелкового боя.

23

КП – командный пункт.

24

ВКП – выносной командный пункт.

25

НП – наблюдательный пункт.

26

«Спецура» – здесь: специальная полевая одежда бойца.

27

ВНП – выносной наблюдательный пост.

28

Ухилянты (укр.) – уклонисты.

29

Да все ушли туда. Укрыться от солнца. А я перенес оружие сюда и жду вас (укр.).

30

Они совсем хотели уже уходить. Потому что решили, что вы уже не вернетесь (укр.).

31

Джамбо (англ. jumbo) – приветственный жест в виде оттопыренных большого пальца и мизинца и прижатых к ладони указательного, среднего и безымянного пальцев. Кисть при этом обращена пальцами вверх и тыльной стороной к объекту приветствия. Изначально появился в странах Африки и на Гавайях, где его до сих пор используют в качестве приветствия, доброго пожелания или напутствия. Жест получил распространение среди наемников и военных разных стран, в том числе российских, которые показывают его в качестве знака приветствия между собой или международного жеста демонстрации своих мирных намерений: «Не стреляй! В ответ стрелять не буду».

32

ФАБ – фугасная авиационная бомба.

33

БК – боевой комплект.

34

«Трехсотый» – раненый боец.

35

Коробочка – легкобронированная техника – БМП, БМД, БТР, БРДМ и т. д.

36

«Мотолыга» – (МТ-ЛБ) легкий бронированный многоцелевой транспортер-тягач.

37

ИПП – индивидуальный перевязочный пакет.

38

БМД – боевая машина десанта.

39

«Сброс» – бомбометание с БПЛА.

40

Дрон-камикадзе – БПЛА, предназначенный для поражения целей путем самоподрыва.

41

«Тепляк» (тепловизор) – устройство для наблюдения за распределением температуры исследуемой поверхности.

42

Маршалла хаттар (чечено-игуш.) – традиционное чечено-ингушское приветствие, часть речевого этикета.

43

Маршалла ду шу дега (чечено-игуш.) – здравствуйте.

Content

Иван Карпенков
Будни фронтового автобуса

Автобус

Фартовый

Урема

Нана

Письма Ангелов (Вместо заключения)

Примечания